Czytaj książkę: «Контрабанда»
Глава 1. Шалопай
Черти в подъезде
…Расходились поздно ночью. Фадя жил в этом же подъезде, и ему оставалось лишь подняться на второй этаж. Темный ушел раньше всех к своей зазнобе Ирке Полищук, она жила на другой – восточной стороне северного пригорода.
Перельцвейг, выйдя с Клиновым из подвала, участливо спросил:
– Федь, что-то тебя качает, ты к себе-то доберешься?
– Не знаю, Боб, а вообще-то, не хочется мне туда, – язык шалопая заплетался, его вело из стороны в сторону.
– Давай потихоньку двигай, тут тебе еще десять шагов. Все, пока, – и, похлопав приятеля по плечу, скрылся в своем подъезде.
Во всей вселенной Клинов остался один, огромному и чужому миру был безразличен ученик электрослесаря.
«Никому я не нужен, и от меня нет никакого проку. Все меня бросили, и дома я не нужен. Хотя нет, врешь, Клинов, Арина точно ждет и не спит. Сволочь я, сволочь», – в его памяти громоздились разбитые электрички, Лианозовский цех и зубило, потом выплыл Южанин в шинели без фуражки…
Перед самым подъездом его повело в сторону. Сделав усилие, он громко чертыхнулся, навел резкость, чтобы перестало двоиться, еще раз помянул черта и ухватился за ручку парадной двери.
Тяжело войдя в тускло освещенный подъезд, шалопай снова пошатнулся, но равновесие удержал.
Дом спал.
Он сделал шаг, его опять качнуло, он схватился за батарею отопления, оторвал взгляд от ступенек и не поверил своим глазам: на перилах с правой стороны друг за дружкой сидели четыре бурых черта с умильными рожами, маленькими ушками торчком и длинными хвостами до ступенек.
Отшатнувшись к стене, он закрыл глаза, полагая, что видение исчезнет, но черти по-прежнему сидели на перилах, только теперь, повернув рожи, все четверо смотрели на Клинова. Его же до мороза по коже, до жути поразили совершенно беззлобные, даже, казалось, доброжелательные морды чертей…
Перебирая руками по стене и не отрываясь от видения, которое не исчезало, шалопай медленно поднимался по ступеням, а поганые рожи провожали его до тех пор, пока не исчезли из поля зрения...
Дом в Северном пригороде
Второй месяц Клиновы жили в Северном пригороде. Четырехэтажный дом, стоящий покоем, не потревожив чьих-либо интересов, очень удачно вписался в дачный пейзаж северного пригорода.
Инициаторы строительства дома – Георгий Клинов и Григорий Беридзе – не сомневались, что лет через десять-пятнадцать здесь, в этом уютном местечке, от которого до столицы рукой подать, будет построено много больших домов, откроют магазины, появится метро и даже православная церковь.
Они не только не ошиблись, но и представить себе не могли, как далеко в своем развитии шагнет заштатный пригород, став частью столицы, полноправным участником и потребителем. Пока же добротный дом в свои три подъезда понемногу начал принимать постояльцев.
Первыми поселенцами стали Клиновы и Беридзе.
Поскольку Григорий занимал одну из трех руководящих позиций в Тресте, он, жена Валентина и ее шестнадцатилетний сын Федор Руцкок, приблатненный парень, получили стометровую квартиру на третьем этаже среднего подъезда. Паренек работал учеником токаря, вечерами посещал вечернюю школу, которую терпел только потому, что этого требовала мать.
Ниже этажом, в такой же квартире, с женой Ариной, преподавателем китайского языка, поселился Георгий, черноглазая трехлетняя дочка Этелла и ученик десятого класса Федор.
«Это пока он просто юноша, – рассуждал А-Клинов, – что взять с недоросля, но в основе его генетического кода есть все, что необходимо командору; то, что он станет командором, – сомнений нет, другое дело – путь из шалопаев в командоры трудный и долгий, ждут его утраты и обретения, однако результат того стоит».
Юноше еще полгода предстояло ездить в школу, сначала на электричке, потом еще одну остановку на метро.
Федоры облюбовали лестничную площадку у окна между вторым и третьим этажами. Курили «Приму», кляли домашний террор, делились текущими событиями, обменивались взглядами на женскую доступность и коварство.
Рядом с квартирой Руцкока поселилась Майя – полненькая восьмиклассница с шикарными русыми косами. Отец школьницы Саша Литвин – второе руководящее лицо Треста – считался первым преферансистом в узком кругу трестовских игроков. Его элегантная жена Марина служила в центральном аппарате горного ведомства и пользовалась привилегиями аристократической дамы.
В силу романтического возраста Клинов и Майя заметили друг друга, при этом он испытал противоречивые чувства: девочка понравилась, но она никак не для него, он был уверен, что не понравился ей.
– Как тебе Майка, твоя соседка? – как бы между прочим спросил Клинов.
Приятели, как обычно, курили на лестничной площадке.
– Толстовата, – ухмыльнулся Руцкок, – но вообще кадр в порядке, – и добавил: – А тебе, брат, я смотрю, она понравилась, да?
– Да нет, это я так, безо всяких, – Клинов густо покраснел.
– Да не тушуйся ты, если что, организуем тебе эту девочку.
– А ты, я вижу, мастер по этой части.
– Мастер, не мастер, а на Красной Горке живет Ритка, так у меня с нею все в ажуре.
– В каком смысле «в ажуре»?
– В том, в каком тебе нравится Майка. – Руцкок затянулся, похлопал ладонью по кулаку и с каким-то превосходством прибавил: – Дает, когда приезжаю к ней!
Странным человеком казался Руцкок. Когда над ним поселилась семья Федюкиных, в которой был мальчик и довольно-таки интересная сестра, Руцкок, можно сказать, загорелся ею.
Федотиха, как звал ее про себя Клинов, казалась ему взбалмошной девчонкой и очень смахивала на манерную Кутузову, которая портила ему жизнь в школе. А приятель тем не менее как-то, когда Татьяна поднималась домой, вдруг сказал:
– Что-то в ней есть!
– Ну и что в ней такого есть?
– Пока не знаю, посмотрим.
Вячеслав Анисимович, отец Татьяны, служивший начальником бюро бурения шахтных стволов Треста, избегал застолий с руководством, а в преферанс его не приглашали. Ко всему прочему, он не курил, а какой же преферанс, если игрок на прикупе не выпивает и не курит. Да и вообще, слыл он в Тресте человеком некомпанейским, хотя свое дело – бурение – знал досконально.
На перепутье
Выпускной вечер с вручением аттестатов зрелости, прощанием со школой, классом, мечтами о прекрасном будущем – все эти волнующие моменты и события состоялись без Клинова: за сочинение на выпускном экзамене он получил двойку. Такого убийственного поражения самолюбия у него еще не было.
– Аттестат об окончании средней школы получишь осенью, – отводя глаза в сторону, объясняла Елена Владимировна, классный руководитель 10-го «В». – Тебе надо будет прийти в школу 25 августа, в учительской буду я или Василиса Никаноровна, получишь три темы на выбор и напишешь сочинение.
– Понял, – Клинов демонстрировал полнейшее равнодушие.
– Только хочу тебя попросить, Федор, – доверительно понизив голос, сказала Елена, – выбери тему попроще, знакомую, и не пиши так много, как на выпускном экзамене.
– Ладно, не буду, – Клинов всем своим видом показывал, что его тяготит разговор.
Тем временем одноклассники сидели за учебниками и пособиями, готовились к поступлению. Самым популярным считался университет на Ленинских горах.
Грустью и сожалением в душе Клинова отложилась случайная встреча с Иванкиной. Он покупал билет в метро на станции «Ботанический сад», а Татьяна как раз сходила с эскалатора. Разминуться было нельзя, хотя Федору не хотелось с нею встречаться. Они увиделись и отошли в сторону. Татьяна готовилась к экзаменам на биофак Университета имени Ломоносова.
С тех пор как Федор увлекся Кутузовой, они будто стали незнакомы. Татьяна изменой была уязвлена и расстроена, даже плакала, ее душила не столько сама измена, сколько откровенное безразличие к ней Клинова. Кашенцев журил приятеля, но тот как с цепи сорвался.
– Как поживаешь, изменник? – совершенно без зла, легко, даже с некоторой долей превосходства заговорила Татьяна.
Со временем ей стала понятна натура Федора – слабая, неустановившаяся, часто неумная, хотя по-детски искренняя. Она знала, что никакого продолжения у него с Кутузовой не случилось, собственной обиды уже не было, и она просто жалела непутевого юношу.
– Да ничего хорошего, Тань, ты же знаешь про мои проблемы. – Клинов новыми глазами смотрел на симпатичную девушку: стройную, в хорошем настроении; он видел, что она свободна от него, и это слегка огорчило.
– Я уверена, ты преодолеешь эту черную полосу. Не вешай носа, и пока!
– Желаю тебе удачи, Татьяна, в университете!
Лето прошло скучно, Клинов слонялся в своей комнате из угла в угол, иногда брал гитару, повторял гаммы, выходил на улицу, в парк. Ничего не хотелось, тем более видеться с одноклассниками.
Познакомился с парнями, поселившимися в его доме. Леха Буров жил в третьем подъезде, Боб Перельцвейг – в том же подъезде, только на первом этаже. В первом подъезде на втором этаже жил Фадин Виталик с младшим братом Колей.
В августе, 25-го числа, Клинов запасся шпаргалками, пришел в школу, из трех тем сочинений, предложенных учительницей, выбрал знакомую, получил чистые листы и расположился за партой. Василиса развернула газету «Правда» таким образом, чтобы ее не было видно. Клинов, не таясь, достал похожее сочинение и принялся за работу.
– Я закончил, – убирая шпаргалку, сообщил он газете.
Газета тут же была сложена.
– Хорошо, сдавай работу.
Клинов положил перед учительницей три листка и вопросительно посмотрел на экзаменатора.
– Присядь.
Она, не торопясь, прочитала сочинение, что-то исправила, сложила в сумку и встала.
– Все нормально, за аттестатом зрелости придешь через неделю.
Дома все вертелось вокруг Этеллы. Клинов старался бывать там как можно реже, обычно запирался в своей комнате, старательно избегал Южанина. С матерью был предельно лаконичен, хотя она была единственным человеком, принимавшим в нем участие и терпеливо сносившим его грубости.
Боб Перельцвейг осваивал профессию чертежника, Темный работал учеником токаря, Виталик слесарил в «Промвентиляции», Леха уже учился в автодорожном институте.
Не мой он сын
Теплым сентябрьским вечером отец Клинова – Георгий по прозвищу Южанин и закадычный приятель - Саша Трофименко устроились на новенькой веранде, еще пахнущей свежей сосновой доской, с отменной закуской, чтобы обмыть недавно построенную Сашину дачу в Переделкино. Их жены - Галина и мать Федора - Арина немного посидели с мужьями, пригубили имеретинского вина и ушли прогуляться по поселку.
Лето было на исходе. В преддверии осени уже слышались густые запахи отцветающей зелени, во всем чувствовалась безмятежность и покой. Никто не мешал закадычным друзьям.
– Пристроил бы моего оболтуса к своим монтажникам, а, Саш?
В середине сороковых годов друзья уехали на строительство тоннеля под Амуром. Георгия взяли горным мастером, Саша возглавил бригаду электромонтажников.
Теперь у Александра Егоровича было достаточно возможностей для личного строительства, он запросто мог бы возвести не просто дом, а имение не хуже дворянского поместья. Тем не менее обмывали стандартный домик, не шире и не выше, чем это разрешалось.
Георгий тоже мог бы построить – если не дворянское поместье, то двухэтажный коттедж наверняка.
Арине очень хотелось лето проводить на собственной даче, но на все ее просьбы и увещевания Георгий твердил одно и то же: «Хочу спать спокойно!»
Впрочем, как предположил Федор, не нужна ему дача: ему принадлежит третья часть двухэтажного особняка в центре города, который являлся древней столицей Колхидского царства, куда направлялись аргонавты к царю Айэту за золотым руном.
Южанин разлил водку по рюмкам, посмотрел на приятеля:
– Так как? Возьмешь?
– А почему бы не взять? Только ты мне, Жорик, скажи: что ты так гнобишь его? Это видно невооруженным глазом. Мне парень симпатичен, разве что несколько замкнут, так он еще юноша, нецелованный, наверное, и девок еще не пробовал. А, Жорик?
– Давай, Саша, выпьем, а потом я тебе скажу как есть.
Приятели чокнулись, посмаковали, перехватились малосольным огурчиком.
– Понимаешь… – Георгий задумался. – Сразу хочу предупредить, чтобы ты никому – ни Гале, ни Маргарите – ни в коем случае. Договорились?
– Какие могут быть возражения, Жора? Ты же меня знаешь больше двадцати лет, я тебя хоть раз подводил?
– Не было такого. – Георгий разлил водку. – Давай еще по одной. – Они выпили, помолчали, и Южанин заговорил:
– То, что я тебе скажу, меня мучает давно. Как погляжу на него, так прямо что-то темное во мне просыпается. А все потому, что не проходит подозрение, что не мой он сын.
– Никогда бы не подумал, – Трофименко не знал, что говорят в таких случаях, он растерялся, удивился. Попытаться разубедить или посочувствовать – вряд ли уместно, оставалось молчать.
Георгий помрачнел, жалел, что разоткровенничался: что толку от того, что он поведал товарищу сокровенную тайну? Ничего не изменится.
– Ладно, считай, ничего я тебе не говорил. Так как, пристроишь или мне поискать в других местах?
– Конечно, устрою, пусть приезжает в Лианозово завтра. Там в одном из цехов наш трест ведет электромонтажные работы. Начнет учеником электрослесаря, а дальше будет зависеть от него самого. Я же прослежу и, где надо, помогу.
Невыспавшийся, мрачный и голодный Клинов, как всегда, опаздывал и торопился на станцию, где с трудом втиснулся в переполненную электричку.
В полутемном тамбуре среди дремлющих слесарей, токарей, швей-мотористок и продавцов до Москвы ехать двадцать минут. С Северного на Савеловский вокзал – автобусом, и снова тамбур, набитый пролетариатом, и еще двадцать пять минут до Лианозово.
Бригада, в которую его взяли учеником, начинала в восемь утра. Ученику велели бить штробу в стене. Он с тупым упорством и отвращением колотил молотком по зубилу, бетонная стена поддавалась плохо, едкая пыль щипала глаза. Молоток соскользнул, и болезненный удар пришелся по руке.
«Да провались этот цех вместе с заводом, с Трофименко, пошли они все к ebeni feni!»
Один день, отработанный на заводе, Клинов считал за два. Ему меняли задания, приставляли к лучшим мастерам, но все усилия были напрасны. Бригадир из Калуги, суровый, но справедливый мужик, подсказывал, пробовал с ним найти общий язык, но встретил глухое нежелание разговаривать.
Слесари из бригады открыто говорили, что от новичка нет пользы, а когда закрывали наряды, то возмущались, что ему платят, как и всем. Но и у новичка терпение было на пределе.
«Все, сегодня последний день, только бы получить зарплату – и адью!» Наскоро проглотив в обед бутерброд с докторской колбасой и пакетом кефира, он подошел к бригадиру.
– Николай Сергеевич, могу ли я получить зарплату за октябрь?
– Можешь, конечно, только зарплата у нас будет на следующей неделе.
– Да я нашел другую работу, мне бы сегодня получить расчет, и я больше не буду у вас обузой.
– Что за работа? – с облегчением спросил бригадир.
– Нормальная работа, Николай Сергеевич, недалеко от дома. Так как можно получить расчет?
– Слушай, а Александр Егорович знает, что ты уходишь?
– Пока нет, но в воскресенье узнает.
Предопределенность
Клинов не был фаталистом, но в приметы верил, поэтому перестал садиться в первые три вагона электрички.
Судьбе было угодно не подвергать юношу опасности; очевидно, у попечителя и хранителя Клинова имелись на него какие-то далеко идущие планы.
Расставшись с постылым цехом навсегда, с зарплатой под расчет, не торопясь, смакуя предстоящий выходной, Клинов возвращался домой.
В Лианозове ему пришлось пропустить несколько битком набитых автобусов, однако его это не только не огорчило, а, наоборот, даже порадовало: «Фадя из своей Промвентиляции появится не раньше шести вечера, Темный тоже освободится примерно в это же время, так что где-нибудь часиков в семь-восемь, не раньше, все и соберемся. А что на свою электричку опоздаю, так это ерунда – сегодня же суббота».
Настроение было отличное, предстоящее объяснение с Южанином не беспокоило.
На Северном вокзале стоял тревожный гул. Электрички не ходили. Скопилась огромная толпа пассажиров, а народ продолжал прибывать. Из невольно подслушанного разговора Клинов узнал, что в первых трех вагонах электрички, шедшей из Москвы, держась за поручни распашных дверей, гроздьями висели люди. В это же время на вокзал под посадку в Москву шла пустая электричка. Поезда встретились на перегоне, и всех людей, висевших гроздьями, как бритвой срезало насмерть.
Оказывается, после неоконченного ремонта рельсы параллельных путей сдвинулись настолько близко, что между встречными поездами практически не было просвета, там всех и срезало. В тот трагический день погибли и были покалечены от пятнадцати до двадцати пяти человек, в основном молодых парней.
И тут страшная мысль рассекла сознание: «А приехал бы я на Северный вокзал вовремя…» Клинов остановился, его передернуло морозом, и только теперь по-настоящему осенило, что невидимая рука отвела от него гибель в железнодорожной катастрофе: как и все, Федя часто вис, держась за поручни в распашных дверях электрички.
…Не неведомая рука отвела от него гибель, а его попечитель и хранитель – А-Клинов, неустанно и повсеместно сопутствующий ему при всех обстоятельствах, возникающих в жизни пока еще непутевого шалопая…
Опустошенный и отрешенный Клинов появился в желтом доме Ссеверного пригорода только в шесть: пришлось пропустить несколько переполненных электричек, первые вагоны которых были практически пустыми. Не заходя домой, он прямиком направился в подвал первого подъезда, где ребята частенько коротали время.
– Что так долго? – Фадин резал на газете колбасу. – Мы уж в пинг-понг сгоняли, а тебя все нет.
– Вы что, ничего не слышали?
– Слышали, – Темный мятой газетой протирал стакан, – что наши танки утюжат Будапешт, венграм накостыляли так, что долго не забудут. А что еще мы не слышали?
– Сегодня еду я с работы, – лицо Клинова казалось осунувшимся, – приезжаю на Северный вокзал, а там тьма народу: электрички не отправляются и не прибывают, а из репродукторов одно и то же: «Дайте дорогу носильщикам…»
– Так, может быть, они какой-нибудь секретный груз доставляли? – Перельцвейг, как всегда, попытался иронизировать.
– Ты прав, Боб, они точно доставляли груз, и этим грузом были погибшие парни и мужики. Произошло все из-за ремонтных работ: расстояния между путями почти не осталось. Всех, кто висел в дверях, срезало встречной электричкой.
Все притихли.
– Ну, дела, – Перельцвейг посерьезнел. – Я ведь тоже иногда аж две остановки еду, держась за поручни.
– А я… – Фадин отложил колбасу и стоял, раскрыв рот. – И я, бывает, тоже еду висяком.
– Знаете, мужики, вам повезло, – Темный поставил стакан, налил водку. – Тезка, давай бери, помяни погибших и поблагодари Бога, что можешь сейчас выпить с нами.
– Помяну, конечно, мир их праху. – Клинов выпил, крякнул, вытерся рукавом. – Решил я послать этот почтовый ящик куда подальше.
– Смотри, как бы предок тебя не послал куда-нибудь еще дальше, – Перельцвейг хорошо знал крутой нрав Южанина.
– Ну, уйдешь, а куда подашься? – Фадин из всех был самым сердобольным и по себе знал, как достается приятелю дома.
– Тут вот рядом с нами начинают дом строить, вот туда и пойду, хотя бы ездить по два часа не буду.
– Это надо обмыть, чтобы все у тебя получилось путем, – Темный перевернул бутылку. – Водки-то больше нет. Фадя, твоя очередь, жми за водкой да бери сразу два пузыря.
– Держи деньги, сегодня я банкую, – Клинов отдал Виталику сто рублей. – Купи еще колбасы и «Приму».
– «Приму» не надо, у меня есть «Честерфилд», а если что, то могу предложить «Кемел».
– Что-то ты раздобрился, а, Темный, с чего бы это?
– У тезки событие: живой остался, работу меняет. А ты что подначиваешь, Боб, схлопотать хочешь?
– Ну, ну, парни, кочумай, – Фадя загородил крутым плечом щупленького Перельцвейга. – А ты, Темный, не хвалился бы сигаретами, подумаешь, «Честерфилд», нам и с «Примой» хорошо!
Расходились поздно ночью. Фадя жил в этом же подъезде, и ему оставалось лишь подняться на второй этаж. Темный ушел раньше всех к своей зазнобе Ирке Полищук, она жила на другой – восточной – стороне северного пригорода.
Перельцвейг, выйдя с Клиновым из подвала, участливо спросил:
– Федь, что-то тебя качает, ты к себе-то доберешься?
– Не знаю, Боб, а вообще-то, не хочется мне туда, – язык шалопая заплетался, его вело из стороны в сторону.
– Давай потихоньку двигай, тут тебе еще десять шагов. Все, пока, – и, похлопав приятеля по плечу, скрылся в своем подъезде.
Во всей вселенной Клинов остался один, огромному и чужому миру был безразличен ученик электрослесаря.
«Никому я не нужен, и от меня нет никакого проку. Все меня бросили, и дома я не нужен. Хотя нет, врешь, Клинов, Арина точно ждет и не спит. Сволочь я, сволочь», – в его памяти громоздились разбитые электрички, Лианозовский цех и зубило, потом выплыл Южанин в шинели без фуражки…
Перед самым подъездом его повело в сторону. Сделав усилие, он громко чертыхнулся, навел резкость, чтобы перестало двоиться, еще раз помянул черта и ухватился за ручку парадной двери.
Тяжело войдя в тускло освещенный подъезд, шалопай снова пошатнулся, но равновесие удержал.
Дом спал.
Приобщение к труду
Недалеко от четырехэтажного желтого дома, стоящего покоем в cеверном пригороде, начиналось строительство жилого дома.
«Ничего лучше и придумать нельзя, – решил Клинов, – как только устроиться на стройку кем угодно. Оставался один неясный вопрос: как туда попасть? Обращаться к родителям – последнее дело, опять куда-нибудь зашлют, хватит с меня Лианозова».
Сила подлинно настойчивой мысли, засевшей в волевом отделе мыслительного аппарата шалопая, излучала сигнал неизвестной пока природы такой мощности, что суть передаваемой информации не могла не быть принятой теми людьми, от которых зависело решение.
В субботу, когда шалопай доедал бутерброд, на кухню зашла Арина.
– Доброе утро, сынок. Ты знаешь, в нашем доме живет Иван Игнатьевич, он строил Останкинскую башню.
– Ну и что? – пробурчал грубиян.
– Он будет строить жилой дом рядом с нашим, – Арина давно и терпеливо сносила бестактность сына.
– А мне-то что? Строил башню, теперь дом, – но уже на слове «дом» тональность изменилась. – Я его вообще не знаю.
– Я с ним вчера разговорилась во дворе. Он рассказал, что назначен начальником строительного участка, набирает рабочих, вот я и подумала…
– Ну и чего ты подумала? – по привычке продолжая хамить, грубиян сообразил, куда клонит мать. Низкие тона в голосе смягчились. – Так он что, приглашает, что ли, меня, или как?
– Он просто сказал, что набирает рабочих, – Арина сдержалась от проявления заинтересованности и, как бы между прочим, повторила: – Набирает рабочих.
В тот же день, преодолев вздорное самолюбие, Клинов попросил переговорить о том, что хотел бы работать на строительстве. Арина позвонила Хирному.
– Добрый день, Иван Игнатьевич, это Арина вас беспокоит. Вчера вы сказали, что набираете рабочих, так вот, нельзя ли устроить к вам нашего Федора?
– Ну почему же не устроить, любезная Арина, не знаю, как вас по отчеству…
– Леонидовна, – вставила Арина. Голос Хирного с ярким малороссийским выговором был сама любезность:
– Пусть зайдет ко мне, я живу в сорок первой квартире, и мы с ним обо всем договоримся.
Строительство нового жилого дома, инициаторами которого являлись Георгий Клинов и Григорий Беридзе, затевал трест «Шахтспецстрой».
Новая работа пришлась Федору по душе. Недели две он бегал по стройплощадке разнорабочим, выполнял поручения прораба. Тот на планерке похвалил исполнительность парня, и с того дня, оставаясь разнорабочим, он стал помощником прораба.
Деньги ему платили пустяковые, но для Клинова главной являлась свобода передвижения, близость дома, ощущение независимости и незримой защиты. Дома его видели редко: приходил Федор поздно, доставал из холодильника котлеты и сразу шел к себе в комнату. Арина иногда спрашивала про работу, он лаконично отвечал, и так продолжалось почти полгода.
– Он у тебя что, так и будет разнорабочим бегать? – Георгий, только что вернувшийся из командировки, сидел на кухне и ждал ужин.
– Я сделала то, что смогла: поговорила с Хирным. Теперь мальчик при деле, во всяком случае, не как Вовка Калмыков, который вот уж месяц как вернулся из колонии, нигде не работает и наших ребят подбивает. – Арина разогревала котлеты, накрывала на стол, всячески стараясь угодить мужу, который явно был не в духе.
– Арина, знаешь что, сходи-ка в гараж за вином. Устал я что-то: командировка была тяжелой, два самолета, потом двести с лишним километров на вездеходе по казахским степям. А что касается Федора – надо бы подумать…
– Сейчас, сейчас, Жорик, я мигом.
Для Арины разговор с мужем послужил новым импульсом к устройству Федора. К этому времени из Военного института иностранных языков ГРУ она перевелась в Институт стран Азии и Африки к профессору Илье Ошанину, который работал над «Большим китайско-русским словарем» в четырех томах.
Работая над словарем, Арина в силу природной доброжелательности поддерживала связи с коллегами по кафедре китайского языка в военном институте.
Скажем прямо: была и романтическая история. Начальник восточного факультета полковник Сидихменов, родом из Хабаровска, окончивший тот же университет, что и Арина во Владивостоке, участник разгрома Квантунской армии Японии, настойчиво предлагал ей руку и сердце и, несмотря на категорический отказ, продолжал добиваться ее расположения и согласия.
Преодолев врожденную скромность, Арина решилась позвонить:
– Василий Яковлевич, это Арина Леонидовна. Решила Вас побеспокоить.
– Я очень рад Вас слышать, Арина! Как поживаете? – Звонок Арины был для полковника полной неожиданностью, и он сначала несколько растерялся.
– Жизнь моя, Василий Яковлевич, похожа на тысячи жизней в России: дом, дети, заботы. А как Вы?
– У меня тоже, как и у всех, с одной особенностью: часто вспоминаю Вас. Вот Вы сейчас позвонили – и все во мне всколыхнулось, захотелось увидеть Вас.
– Я бы с удовольствием приехала на кафедру повидать всех, с кем работала, у меня остались самые хорошие воспоминания, но так много всяких дел.
– Рассказывайте, Арина, Вы же не просто так позвонили.
– Вы правы, есть вопрос, в котором, я надеюсь, Вы могли бы посодействовать.
Арина рассказала про сына, что хотела бы устроить его на другую работу, чтобы там была дисциплина: все-таки такой возраст, когда нужен глаз да глаз.
Полковник расспросил про Федора, обещал подумать, попросил время, сказал, что есть некоторые соображения и что сам позвонит. Арина не сомневалась: раз полковник взялся, значит, сделает все, что от него зависит. Однако вскоре стремительно возникшие события вытеснили поиск новой работы для Федора.
Опухшие глаза Этеллы не открывались; ее лечили в Филатовской больнице, потом в Одессе. Зрение частично утратилось, и очки, которые сопровождали Этеллу всю жизнь, стали неотъемлемой частью ее облика.
Когда проблема с глазами сошла на нет и девочка стала привыкать к очкам (они ей даже нравились), неожиданно позвонил Сидихменов:
– Разрешите доложить, любезная Арина: Ваше поручение выполнено!
– Какое поручение? – опешила Арина, смутно припоминая разговор полугодичной давности, но, спохватившись, добавила: – Простите, Василий Яковлевич, дочь очень сильно болела, опасались потери зрения, буквально недавно стала поправляться.
– Понимаю, в таких ситуациях здоровье ребенка становится главным. Вашему сыну надо будет позвонить мне, и я расскажу, куда и к кому обратиться.
– Большое спасибо, Василий Яковлевич! Скажите, пожалуйста, что это за работа?
– А это, Ариночка, из той сферы, в которой действовал Ваш батюшка.
– Да что Вы, Василий Яковлевич, он же еще несмышленыш, куда ему такая работа?!
– Не пугайтесь, это гораздо проще. Организация находится в Москве, основной контингент – офицеры, так что дисциплина обеспечена. Более того, юноши могут только мечтать о такой работе. Одним словом, Арина, пусть действует, а там посмотрим. Да и я здесь, в случае чего, помогу.
– Не знаю, как и благодарить, Василий Яковлевич! Спасибо большое еще раз!
Декабрист
Будь вольнодумцем! Помни наш
зарок:
Святоша – узок, лицемер – жесток.
Звучит упрямо проповедь Хайяма:
Разбойничай, но сердцем будь
широк!
Ну кто ж из нас на палубе
большойНе падал, не блевал и не
ругался?
…В прекрасном настроении, по легкому морозцу, боксеры прогулялись по улице Горького до площади Маяковского, взяли две бутылки водки и двинули в центровую столовую на углу Садового кольца и улицы Горького, точно наискосок от памятника Владимиру Маяковскому.
Федор входил вторым, за ним Гусаров. Перед гардеробом одевались трое нетрезвых интеллигентов. Что-то неприятное выделяло их в тусклом прокуренном свете фойе: то ли голоса, то ли предмет разговора. Одним словом, они не понравились.
Расстегивая плащ-реглан, Клинов услышал рядом чмокающий звук и тут же увидел: один из троих, раскинув руки, завалился на одевающихся людей. Интеллигента нокаутировал Голиков. Без раздумий шалопай наотмашь треснул другого интеллигента. Рядом ругался и дрался Гусаров. Кто-то крикнул: «Милиция!»
Федор несся к Садовому кольцу. В вечерних огнях искрился легкий пушистый снежок, бежать мешал перелицованный костюм и бутылка в расстегнутом плаще. Споткнувшись о подножку, он упал, с размаху проехался животом по скользкому тротуару, перевернулся. Не отпуская костюма, увидел довольную рожу в милицейской шапке. «А бутылка-то не разбилась», – мелькнула приятная мысль.
Боксеров погрузили в милицейскую машину и привезли в Столешников переулок. В пятидесятом отделении милиции, в знаменитом «Полтиннике», куда доставляли фарцовщиков с «плешки», студенты разглядели, кого избили, а вернее – кому испортили лица.
Наутро был суд. Первым на прием к судье пошел Голиков. Клинов шел вторым. В маленькой комнате за письменным столом сидел пожилой человек с усталым лицом.
— Сколько получил, приятель?
— Пять суток.
— Тебе тоже пять суток, позови следующего, – судья махнул рукой и что-то записал.
Студентам дали по пять суток и заключили под стражу в камеру предварительного заключения «Полтинника»...
Военная разведка
В мастерскую влетел заполошенный Неволин:
– Пошли к Подчуфарову, – лейтенант был сильно взволнован.
– Зачем? – испугался Клинов.
– Бросай дела, там узнаешь.
Они бегом двинулись в конец длинного коридора к кабинету начальника. В углу кабинета, поникнув головой, маялся Ермаков, возле двери нервничал дежурный по гарнизону майор Чухиль. Огромный Подчуфаров был вне себя.
– Где передатчик, остолопы! – зарычал полковник. Неволин мотнул Клинову головой в сторону двери, как бы говоря: «Неси!» Клинов принес инструменты и остановился посреди кабинета, растерянно глядя по сторонам.
– Твоя работа? – орал багровый полковник. Клинов молча кивнул.
– Ломай! – приказал Неволин.
Федор присел на пол, разогнул алюминиевое шасси, пассатижами выдрал сопротивления и оторвал контур из медной проволоки. Подчуфаров еще метал грозные взгляды, но офицеры сосредоточились на демонтаже передатчика и даже несколько забылись.
Оказывается, передачу и передатчик, ничтоже сумняшеся, запеленговал капитан Ермаков и сразу доложил по подчиненности. Шифровка, пройдя по ведомственным линиям связи, попала к Подчуфарову после того, как новость уже перестала быть новостью; более того – стала известна там, наверху.
Для командира части экстраординарное событие вылилось в административные неприятности, а вольнонаемный старший фотолаборант сразу же прославился на весь гарнизон.
К занятиям на подготовительных курсах в Пищевом институте Клинов отнесся со всей серьезностью. Он отчетливо понимал, что с его неуравновешенностью и болезненной обидчивостью армию не выдержать, поэтому он должен поступить в высшее учебное заведение.
С каждым днем он все отчетливее представлял, что его жизнь будет совсем дрянь, если он не попадет в институт.
Какой? Да в любой, например, в Пищевой!
Арина, передав Феде телефон Сидихменова, сказала, что этот человек предложит работу, о которой многие юноши могут только мечтать, чем очень заинтриговала парня, и он позвонил.
– Здравствуйте, Василий Яковлевич, я Федор Клинов.
– Здравствуй, Федор Клинов, – по голосу командор понял, что человек снисходительно улыбается, – запиши, Федя, телефон, скажешь – от Сидихменова, понял?
– Понятно, Василий Яковлевич, спасибо большое.
– Действуй!
На работу в военную разведку Клинов оформлялся в самом центре Москвы. Вывесок не было, но со слов Сидихменова Федор знал, что это и есть здание ГРУ.
И воображение заиграло яркими красками. Военная разведка – да это просто фантастика, всем приятелям на зависть: он станет разведчиком, будет заброшен куда-то за границу.
Действительность была прозаичнее. Разве что неожиданным оказался внутренний порядок в ГРУ: в конце и начале двух коридоров, которые пришлось пройти с сопровождающим, стояли часовые. В остальном – обычная рутина: анкета, фотография, удостоверение. Необычной была должность, на которую его оформили: старший фотолаборант. Военная часть находилась в Лефортове.
И началась работа в военной разведке.
Обязанности новичка были настолько разнообразны и бессистемны, что назвать их одним словом было нельзя. Никакой фотолаборатории в части не было. Связь с фотоделом подтвердилась лишь однажды. Распорядитель работ майор Чухиль показал несколько ящиков с трофейными фотоаппаратами, молотком разбил объектив у одного и приказал сделать то же самое с остальными аппаратами, потом вырыть яму и все закопать.
Впрочем, одна обязанность носила постоянный характер. Каждое утро он шел к капитану Ермакову, получал задание и привозил к двери его комнаты необыкновенные чемоданы, которые мало кто видел, ну разве что в зарубежных фильмах: из светло-коричневой кожи с темным кожаным ободком и никелированными замками с секретом.
В чемоданах было что-то очень тяжелое, во всяком случае, как решил лаборант, там не смена рубашек. Вечером чемоданы снова стояли у двери, Клинов грузил их на тележку и отвозил в специальную комнату.
С тем чтобы парень понимал серьезность организации, не трепал языком о своей работе, в один из теплых погожих дней майор Чухиль, построив взвод солдат срочной службы, велел Клинову повторять за ним слова клятвы «держать язык за зубами». А в трудовой книжке появилась синяя печать: «Торжественное и клятвенное обещание дано». Печать красовалась на первой странице трудовой книжки.
Новичка представили двум молодым лейтенантам, почти ровесникам, и с того дня он стал принимать участие в проверке и подготовке к отправке специальной радиоаппаратуры и звукозаписывающей техники.
С Борисом Неволиным Клинов подружился сразу. Узнав, что Федор учится игре на гитаре, Неволин – ас не только в специальной аппаратуре, но и во всех тонкостях радиодела – предложил сделать электрогитару. Клинов уже слышал об электрогитарах, но как они устроены, не имел представления.
– Федя, приезжай ко мне в субботу, – лейтенанту авиации Неволину импонировал старший фотолаборант, ему также нравилась джазовая музыка, а особенно гитара, – будем делать электрогитару.
– Ура! – воскликнул Клинов. – А как будем делать? Ведь надо иметь какой-нибудь пример.
– Примера у меня нет, у тебя тоже, но голь на выдумки хитра, что-нибудь придумаем, – лейтенант потер небритый подбородок. – Ты вот что: нужен ящик для усилителя.
– У меня дома есть старый патефон Columbia, подойдет?
– В самый раз, главное, чтобы стенка ящика была толстой.
Однажды на перекуре Неволин затушил папиросу и, уходя, как бы между прочим, бросил взгляд на Клинова: тот смотрел пособие по математике для поступающих в институт.
– Послушай, Федор, а что, если тебе на вступительный экзамен взять радиостанцию, а кто-нибудь из твоих приятелей, да хотя бы и я, откуда-нибудь рядом примет от тебя вопросы и станет передавать тебе ответы?
Обалдев от неожиданного предложения, Клинов растерялся, но тут же загорелся: «Вот было бы здорово, так вообще я все экзамены могу на пять баллов сдать», – и так же быстро сник: «Нет, нереально: где такую радиостанцию взять?»
– А ты попроси Ермакова, – предложил, улыбаясь, Горшков, – только тебе придется нанять двоих носильщиков: один с питанием для радиостанции, другой с радиостанцией.
– Эх ты, Горшков-Какашкин, человек серьезен, а тебе бы только посмеяться.
– Знаешь, Клинов, идем в мастерскую, я сделаю для примера простой передатчик, и попробуешь, а там дальше решим, нужен ли будет носильщик.
С удивительной легкостью, не без гордости, у всех на виду Борис скрутил из толстой медной проволоки несколько витков, контур укрепил на алюминиевом шасси, припаял сопротивления, установил радиолампу, подключил питание от аккумуляторной батареи. Немного повозившись с наладкой, лейтенант пригласил народ на испытание.
Куда-то в неизвестность, на короткой, неучтенной волне, полетел счет: «Раз, раз, два, три, идет проверка передатчика на частоте…» Для убедительности Неволин поднес к медным виткам лампочку от карманного фонаря. Лампочка замерцала синхронно с голосом. Клинов тихо млел от восторга и представлял себя агентом разведки.
Утром следующего дня, когда еще только офицеры переодевались для спортивных занятий на территории части, изобретателей вызвал Подчуфаров.
– Не робей, – напутствовал Клинова Неволин, – полковник объявит тебе выговор, ты же нарушил дисциплину и торжественное клятвенное обещание, так положено в армии. Борис уже получил свое: «предупреждение о неполном служебном соответствии», более тяжелого наказания он избежал благодаря отцу – боевому летчику, Герою Советского Союза.
Забыв про обиды, Горшков, сочувствуя парню, положил руку на его худенькое плечо и сказал: – Ты, Федор, не смотри, что он такой важный и грозный, это он с виду такой, полковник поругает и отпустит.
По длинному коридору к кабинету Подчуфарова шалопай шел, кляня и ругая себя за глупость и легкомыслие. Так хорошо все начиналось, и вот сейчас всему конец. Он не сомневался, что выгонят, шел медленно, как если бы его вели на расстрел.
– Ну и что мне с тобою делать? – Подчуфаров расхаживал по кабинету, ворот гимнастерки был расстегнут, он укоризненно посматривал на виновника неприятнейшей истории, а Клинов как вошел, так и стоял у двери с поникшей головой, будто рассматривая свои ботинки.
Виновник молчал, не зная, что сказать.
Полковник сел за стол: – Нечего там стоять, как сирота. Если виноват, то так и скажи.
– Виноват, товарищ полковник, – не поднимая головы, Клинов продолжал стоять у двери.
– Сядь, – приказал полковник.
Федор бочком отошел от двери, вопросительно посмотрел на грозного начальника и осторожно присел на краешек стула возле его стола.
– Наделал ты делов, все уже наказаны, – Подчуфаров налил в стакан воду из пузатого графина, отпил. – Что с тобой делать – ума не приложу, – полковник помолчал, из пачки «Беломора» достал папиросу, прикурил от зажигалки.
— Тебя рекомендовал человек, который хорошо знает нашу работу, я и про твоего деда слышал, – полковник затушил папиросу, – выговор тебе будет объявлен, из зарплаты вычтут пятьдесят процентов, не обессудь, другого бы просто уволили.
О тебе положительно отзывается майор Чухиль, лейтенант Кокарев и даже лейтенант Горшков, – полковник улыбнулся, – какая у него двойная фамилия?
– Поработай, подумаем, как приравнять к службе в армии, порекомендуем в военное училище…
– Все, работай и помни, что я тебе сказал!
– Спасибо, Александр Николаевич.
Выбор
По правде сказать, Клинов не очень-то и рассчитывал использовать радиостанцию. Не хотел он и поступать в Пищевой институт. Преподаватели подготовительных курсов, они же принимали вступительные экзамены, настойчиво уговаривали парней идти к ним, недвусмысленно намекая, что поступление гарантировано.
Разговор с Подчуфаровым заставил Федора крепко задуматься. Военная карьера – это же на всю жизнь, но Подчуфаров говорил не о пехоте и не об артиллерии, а о таких вещах, которыми занимаются в военной разведке. Может быть, надо поговорить с Сидихменовым? Это же он, наверняка, просил меня не выгонять.
Для Клинова перспектива спецслужб представлялась сплошным туманом. Да и само по себе военное дело – это же всю жизнь быть в чьем-то подчинении – не соответствовало его натуре, и он мысленно решил отказаться от плана Подчуфарова, но не посвящать в свое решение других.
Каждый раз по дороге на подготовительные курсы, проезжая мимо авиационного института, Клинов втайне вздыхал: «Эх, не по Сеньке шапка, а здорово бы было учиться в Авиационном!»
Как-то сидели у Бекметовых. Братьев, в силу осетинских корней, для простоты звали Беками. Выпивали, но без фанатизма и без девочек, одним словом, экспромт.
Зашел разговор о вузах. Поступать собирались Клинов, Фадин и Андрюха Лобанов, которого, само собой, звали Лоб.
Оба Бека уже учились в Горном институте: старший, Виталий – умный, веселый, радушный, – ему оставалась защита дипломного проекта (через четыре года, работая в шахте в Болгарии, он погибнет в забое при странных обстоятельствах); младший – Вовка-Бек, сухой, спортивный, ироничный и себе на уме, – учился на втором курсе (через двадцать лет за строительство тоннелей БАМа получит высшую государственную награду, одному из тоннелей присвоят его имя, он возглавит «Главтоннельстрой» и построит знаменитый Лефортовский тоннель).
В том же Горном, тоже на втором курсе, занимался Боб Перельцвейг, балагур, весельчак и кладезь анекдотов. Питал Боб странную любовь к брюнеткам, но женился на блондинке. Десять лет он будет строить горную часть «Норильского никеля», привезет оттуда черную «Волгу» с черепом Агафьи в шляпе. При торможении глаза Агафьи в зеркале заднего вида автомобиля загорались трагическим огнем.
Тот, что жил в одной квартире с Беками, в комнате поменьше, но с балконом, – Вадим, сын второго человека в Мосбассе, отличался высокомерием и заносчивостью, за что частенько бывал бит. (Вадим построит одну линию московского метрополитена и вернется в горную школу, где всю жизнь с удовольствием будет преподавать сопромат и изобретать крепление подземных выработок).
Проблему поступления в институт обсуждали со знанием дела и интересом. Клинов с Темным не раз бывали на капустниках в Горном, им нравилась шумная компания, но Темному еще год учиться в вечерней школе, а днем работать токарем – точить болванки на заводе. (Через три года он будет валить лес в Приполярном Урале. Лагерная наука зоны пойдет ему впрок. Он окончит исторический факультет престижного института, прославится в студенческих отрядах, однако никогда не утратит блатных привычек и характерный взгляд, усвоенный в заключении).
Клинов не хотел поступать в Горный, потому что в этом случае получалось, что он пошел по стопам своего родителя – Южанина, а это никак не вписывалось в концепцию упрямца и гордеца.
Андрей Лобанов написал названия нескольких институтов, скатал бумажки в рулончики, высыпал в шапку и дал Клинову тянуть первым. Клинов вытащил МАИ. Это было удивительно.
Жребий больше никто не тянул. Лба устраивал Авиационный институт, потому что жил на Красной горке в Покровском-Стрешневе. Забегая вперед, необходимо сказать, что Фадин практического интереса к высшему образованию не проявил и продолжал работать в «Промвентиляции». Жизнь его сложилась неважно: сначала пришлось тянуть срок по делу, в котором он с Темным шел прицепом, потом были регулярные запои.
Первый вступительный экзамен в Авиационный институт Лоб провалил и, здраво оценив свои возможности, как в части способностей, так и в части средств на учебу, других попыток не делал. Всю жизнь благополучно трудился типографским мастером; бывало, пересекались они с Клиновым в бане – парился Андрюха мастерски и по пиву был спец.
Легкомысленная бумажка из шапки явилась неким указанием свыше: исчезли сомнения и неопределенность, словно их и не было вовсе. Появилась уверенность и спокойствие, а главное – состоялся выбор.
Прорыв
Все время с октября по май Клинов где-то внутри чувствовал: Авиационный – это его! За два года после школы в нем уже можно было заметить проявления уверенности в себе: пусть небольшой, но для сдачи экзаменов достаточный опыт.
«Итак, – Клинов приступил к мобилизации воли, – стеснительность и чувства – в сторону, холодный расчет и учет своих возможностей, сколько их есть у меня, – все в дело!»
За три дня до экзамена по русскому языку он выполнил колоссальную работу: отобрал и разместил по карманам сто десять сочинений.
Однако, когда абитуриенты расселись, стало ясно, что инквизиция в лице наблюдателей ко всем этим ухищрениям основательно подготовилась. Широко расставленные столы, большое расстояние между сидящими, несметное количество патрульных в принципе исключали даже намек на возможность куда-то заглянуть и что-нибудь списать.
Казалось бы, все пропало. Как ни странно, это открытие ничуть не огорчило претендента. Внимательно выслушав речь старшего в аудитории о темах сочинений и минимальном объеме, Клинов выделил два важных обстоятельства: план сочинения можно не писать, а текста должно быть не меньше полутора страниц.
Что значит опыт, господа! Собранная в кулак воля! Посудите сами! Он прочитал названия тем, предложенных абитуриентам на выбор, и глубоко задумался, чего, скажем прямо, за ним ранее не водилось.
«Какие-то витиеватые, заковыристые темы, – рассудил Клинов, – что-то есть в шпорах, но вытаскивать указатель из рукава, потом из соответствующего кармана тянуть гармошку-сочинение, а потом еще и списывать, и все это на глазах у инквизиции, решился бы только ненормальный».
Выбор пал на свободную тему: что-то общественно-патриотическое, смысл которого был какой-то неопределенный. Вот тут-то и пригодился пусть небольшой, но опыт в военной разведке. Текст сочинения занял ровно полторы страницы, сложноподчиненные предложения он разбил на простые, а причастные и деепричастные обороты удалил вообще. Немного застрял на слове «интеллигенция», а поразмыслив, тоже удалил.
И вот вам потрясающий результат обдуманных действий, а не спонтанных порывов! На первом экзамене – четыре балла! И представьте себе, за что. За сочинение! Такого успеха командор не мог даже предположить!
Дело в том, что за сочинение на аттестат зрелости Клинов получил пару. Легкомыслие, да и только. Ну да, любил Маяковского, но зачем же строчить сочинение на десять страниц? Неудивительно, что ошибок было столько, что ни о каком «трояке» не могло быть и речи. Хорошо хоть про «неуд» ему не сказали, а то б и другие экзамены с горя провалил. Кончилась та история пересдачей сочинения осенью.
Второй экзамен – математика – проходил в той же аудитории, с теми же наблюдателями. Но былого волнения Клинов не испытывал. В восьмом-десятом классах математику преподавала Тамара – вредная, крикливая тетка. Школьники ее не любили и боялись. Но Тамара так вела предмет, что Клинов был вынужден его знать.
Сев за стол, он выложил пособие по математике. Толстая книга мешала и давила на живот. Да и зачем взял? Ведь еще на сочинении стало ясно, что списать нельзя. Скажем прямо: пособие успокаивало.
Легко решив все примеры, Клинов подсказал ответы взволнованной девочке, сидевшей впереди, и уже собирался сдать работу, но вспомнил про книгу в столе.
Ему б плюнуть и оставить ее. Ан нет, решил забрать: чужое пособие, редкое, возвращать надо.
Рука шалопая уже скользнула под парту. Еще секунда – и пособие будет за поясом, но тут из засады возник наблюдатель и, радуясь трофею, завладел добычей. «Все! Пропал! Обидно, ведь не списывал. Но кто ж поверит?!» Опустошенный и безразличный, понурив голову, Клинов не знал, что делать.
Старший по аудитории пошептался с наблюдателем, что-то написал на Клиновских листках, отдал книгу и отпустил его с миром. По математике поставили три балла. Очевидно, три – за то, что обнаружили пособие.
На последних двух экзаменах конкурса уже не было. Отсев произошел на первых двух.
У шалопая было прекрасное настроение, он праздновал победу! Это были приятнейшие моменты, раньше он таких радостных чувств не испытывал. Теперь он не где-нибудь в Пищевом институте и не в Горном, а в Московском авиационном институте. «Нет армии, будущее – класс! Пять лет студенческой жизни! Добился!» – ликовал Клинов.
Радостные чувства переполняли студента. Удовлетворение сохранялось долго и даже усилилось, когда выдали студенческий билет и зачетную книжку. От запаха простых студенческих атрибутов кружилась голова. А когда в военкомате недоверчиво рассматривали справку Клинова из института, его лицо светилось неподдельной гордостью.
Студент в деревне
Клинова зачислили в группу производственников. Кто-то, как Клинов, честно работал или отслужил три года в армии. Были, конечно, блатные: эти потолкались в институтских лабораториях, хорошо знали обстановку и некоторых преподавателей.
Серьезные армейские ребята сразу взяли власть в свои руки. Один из них проявлял чудеса карьеризма еще в армии, где вступил в партию. В институт приходил в армейской форме, демонстрировал политическую зрелость – одним словом, типичная сука.
В начале октября первый курс третьего факультета, где готовили специалистов по вооружению самолетов, вывезли в дальнее Подмосковье, поместили в просторных домах нескольких колхозников и велели с утра выходить в поле собирать картошку.
Сырой холодный ветер с моросящим дождем, мокрая одежда. Картошка не уродилась, но и то, что все-таки выросло, кто-то уже выкопал. Так что убирать было почти нечего. Это понимал и грузный бригадир, и эта сука в армейском, ставший старшим по уборке от третьего факультета. Однако не возвращаться же назад? Только простые и бесхитростные, пока не пообтерлись первокурсники, возмущаются. Ну да бог с ними, пусть себе поговорят!
Между тем, надо же кормить трудовое студенчество. Вечером бригадир объявил, что для них зарезан бычок, картошка есть, а если чего еще надо, то за этим делом ехать нужно километров эдак пятнадцать, а может, и с гаком, аккурат через две деревни.
Тут-то Клинова и объявили возчиком и велели на всех студентов привезти молоко и, конечно, «еще чего», а именно водки, которую продавали в Бродах. Может быть, и не назначили бы, но утром все видели, как, постелив телогрейку на пасшегося неподалеку одра, Клинов перевалился на широченный лошадиный круп и даже немного проехал верхом. Какой-то шутник взял да пощекотал одру под хвостом.
Конь, хоть и старый, а все же немного проскакал. Федора от неожиданности скосило, держаться у одра было не за что, он тихо съехал по теплой лошадиной ноге на землю и лежал, обхватив копыто, а конь виновато прял ушами.
Вечером бригадир сказал, где взять телегу, упряжь, бидон, и пояснил, как ехать. Утром, тяготясь больной с похмелья головой, Клинов отправился запрягать лошадь.
Недалеко от конторы ему показали вчерашнего коня, понуро стоявшего под огромным навесом, и телегу. Оглобли, укрепленные на осях деревянных колес, обитых железом, лежали на земле, дуга и прочие принадлежности были тут же. Возчик вчера все снасти здесь же и оставил, чтобы на следующий день ехать снова, но так набрался, что его искали, но не нашли.
«Все на месте, бери да запрягай», – сказал бригадир и ушел.
Клинов привел на поводу покорного коня, сдал его задом между оглоблями, сбегал за дугой и стал пристраивать ее на лошадиной шее.
Одр стоял спокойно и лишь косил темным глазом на взволнованного студента, который никак не мог понять, как же держится эта кривая деревяшка. Если бы не мужики, курившие возле конторы, не было бы ни молока, ни водки. И неизвестно, как повернулась бы вся дальнейшая жизнь. «…допустим, не сумел запрячь коня, не поехал бы никуда, остался, копал бы картошку, был бы, как и все, глядишь – ничего бы и не случилось, потом институт потихоньку закончил, сидел бы в конструкторском бюро, создавал управляемые ракеты «воздух-воздух» и знать не знал бы никаких художников, пьющих на Маяковке…» Но мужики бросили курить, подошли и показали, и не только показали, но и принесли, надели и затянули на шее одра хомут. Дальше к хомуту – дугу, к дуге – оглобли, все скрепили ремешками из сыромятины. Мужики, добродушно матерясь, помогли с остальной лошадиной упряжью.
Клинов привязал к телеге тридцатилитровый алюминиевый бидон, положил рюкзак с пустыми бутылками и под одобрительные советы густым голосом протянул: «Ну, родимый, но-о-о-о-о-о, поехали!»
Дорога петляла по перелеску, потом полем, вдоль посадки. Лошадь шла неспешным шагом по знакомым ей местам, колеса дробно стучали по разбитому проселку, а телега на поворотах протяжно скрипела.
Чернели поля, да облетали с деревьев листья в посадках. Федор сидел на углу телеги, чуть натянув поводья, и от избытка чувств еле слышно напевал: «Степь да степь кругом…»
Небо потемнело, обдал легкий преддождевой ветерок, конь забеспокоился, слегка пернул и пошел быстрее. Подъезжали к деревне, где надо было получить молоко. Клинов торопился.
Бабы на ферме быстро налили молоко, бидон привязали покрепче.
— Дорога впереди кривая, – улыбалась ему девка-молочница и изо всех сил зыркала на Клинова.
— Девка что надо, – глядя на полную грудь, размечтался возница, – но ничего не выйдет, мимо денег, а жаль!
Собравшийся было дождь так и не начался, небо прояснилось, дорога пошла под горку, конь ожил, выпустил мощного «шептуна», пошел резвее, ожил и Клинов, повеселел, но ненадолго.
Дело в том, что конь стал пердеть чаще и гуще. Сначала пахучие ветры не очень беспокоили, но постепенно они набрали силу и стали столь густыми, что сидеть рядом с выхлопом стало просто невыносимо.
Клинов попустил поводья и отсел подальше. Но куда же дальше? Дальше не сядешь. Перебрался на другую сторону. На другой стороне плохо править, неудобно.
«Твою мать, как только они ездят тут! Это ж чем его кормят, что он пердит не переставая!» – сердился Клинов, а конь, будто слыша, продолжал пускать ветры.
Волна шла за волной, и только деревня отвлекла внимание. Деревня доброго слова не стоит. Можно сказать, что и нет ее. Всего домов пять, ну может, шесть. Значит, до водки еще километров пять-семь, а если учесть русский гак, то и все десять.
Дорога стала ровнее, конь пошел веселее, видно, впереди та самая деревня с водкой.
Деревня Броды не была районным центром, хотя тут когда-то была церковь; ее остатки стояли немым укором советской власти, которая не знала, что существовать ей осталось всего тридцать три года. А вот не крушила бы церкви, глядишь – и была бы подольше.
В центре деревни, рядом с разрушенной церковью, Клинов увидел чайную, тут же магазин. Несколько бутылок водки за двадцать один двадцать он сложил в рюкзак, пристроил на телеге к бидону и отправился подкрепиться в чайную.
В заведении общепита пахло кислыми щами. Клинов попросил сто граммов водки, селедку с луком, два пирожка с капустой и подсел к трем труженикам села. Завязался разговор. Захмелевший студент взял еще сто пятьдесят, его провожали, говорили, как ехать назад, чем вконец запутали.
Мужики ушли добавлять, а студент, лихо гикнув коню: «Ну, пошел, старый пердун», – дернул вожжи, и телега двинулась в обратный путь.
Мерно покачиваясь, скрипела и подстукивала телега. Хмель стал слабеть, а Клинов забеспокоился, потому что места были как будто не те.
«С другой стороны еду – вот и кажется». Но это не успокоило, а наоборот: «Этих мест не проезжал, – твердил внутренний голос, – а если и проезжал, то где ж тогда деревня, в которой брал молоко у грудастой девки?»
Одр, не обращая внимания на тревоги своего возницы, продолжал идти по инерции, вожжи лежали на телеге, и тут Клинов со страхом заметил, что уже наступили сумерки.
Похмельный ступор разрешился очень просто: телега на повороте опрокинулась, и все, что на ней было, вместе с Клиновым оказалось в большой луже посреди дороги.
Умный конь хотел объехать лужу, но взял вправо несколько больше, чем надо. Телега и опрокинулась. Протрезвевший шалопай сидел в луже, водил руками по дну и извлекал бутылки с водкой. Собравшись с силами, мокрый и грязный, он вернул телегу в прежнее положение, нукнул коню, и они двинулись дальше.
Стемнело. Скоро показались слабые огоньки какой-то деревни. Клинов у первой же избы остановился, постучал; вышел человек и сказал, что его давно ждут и ругают.
Первая сессия
После сельскохозяйственных работ группа сдружилась. Они еще только начинали студенческую жизнь, но уже понимали, как это здорово! Лекции, семинары, лабораторные работы были совершенно не похожи на школу. С ней вообще не было ничего общего.
Федор с удивлением и постоянными открытиями в межчеловеческих отношениях, в большинстве случаев приятных, впитывал новую, потрясающе интересную жизнь.
Более всего поражало уважительное, заинтересованное отношение преподавателей и, как бы в противовес, сволочизм нескольких руководящих студентов из группы. С ними сразу установилась дистанция.
Среди обязательных лекций и занятий на равных был и спорт. В отличие от общефизической подготовки в других институтах, в МАИ культивировалась спортивная специализация.
Неудивительно, что задира Клинов выбрал бокс, потому что еще на картошке сложились самые дружеские отношения с Голиковым и Гусаровым. Выяснилось, что тяга к знаниям у них примерно одинакова и не очень сильная; кроме того, все любили выпить и гульнуть.
Голиков боксировал в полутяжелом весе, имел первый разряд. Для того чтобы стать кандидатом в мастера, ему не хватало городских или областных соревнований.
Гусаров боксом интересовался не более чем Клинов. Его натура сполна отвечала фамилии: легкомыслен, весел, интересен, любит компании, поэтому с боксером Голиковым и бесшабашным командором ему легко и просто. В боксерскую секцию Гусаров подался исключительно из чувства солидарности с приятелями.
Троица боксеров – не разлей вода: их часто видят вместе, а на комсомольских собраниях критикуют за аполитичность и равнодушие к общественным мероприятиям.
Для Голикова бокс необходим как обязательный фактор не только для успешной учебы, бокс ему нужен еще и потому, что без него он не может. А Клинову с Гусаровым бокс – не более чем одно из занятий.
Однажды, во время одноминутного тренировочного боя, Клинов раскрылся и получил совсем не сильный прямой удар в челюсть. Перед глазами у бойца все поплыло, и он рухнул. Прямой удар в челюсть Федор запомнил на всю жизнь. Иллюзии по поводу преимущества левши окончательно рассеялись.
Шел к концу ноябрь. Приближалась первая зачетная сессия. Эйфория от студенческой свободы вытеснялась пониманием, что зачеты просто так не сдашь, а экзаменационная сессия – и того страшнее. В начертательной геометрии никак не давались следы на плоскости.
На коллоквиумах боксеры выглядели бледно. Им помогали, но помощь натыкалась на большие пробелы в знаниях и не давала результатов.
Мордобой
Второго декабря Федор получил перелицованный костюм из дорогой шерсти. Южанину он стал мал, но, как потом выяснилось, Клинову он не годился, потому что брюки в поясе были непомерно велики и к тому же коротки. А пиджак и вовсе был пособием, как не надо шить.
Улицы подморозило, сыпал первый радующий снежок. Дождавшись, когда наконец Гусаров выйдет с зачетом по химии, лихая троица с перелицованным костюмом (будь он неладен) выпила первые две бутылки водки в закусочной на площади Белорусского вокзала. Чтобы костюм хорошо носился, решили, что нужно взять еще пару пузырей.
В прекрасном настроении, по легкому морозцу, боксеры прогулялись по улице Горького до площади Маяковского, взяли две бутылки водки и двинули в центровую столовую на углу Садового кольца и улицы Горького, точно наискосок от памятника Владимиру Маяковскому.
Федор входил вторым, за ним Гусаров. Перед гардеробом одевались трое нетрезвых интеллигентов. Что-то неприятное выделяло их в тусклом прокуренном свете фойе: то ли голоса, то ли предмет разговора. Одним словом, они не понравились.
Расстегивая плащ-реглан, Клинов услышал рядом чмокающий звук и тут же увидел: один из троих, раскинув руки, завалился на одевающихся людей. Интеллигента нокаутировал Голиков. Без раздумий шалопай наотмашь треснул другого интеллигента. Рядом ругался и дрался Гусаров. Кто-то крикнул: «Милиция!»…
Студентам дали по пять суток и заключили под стражу в камеру предварительного заключения «Полтинника».
Наказание
Они были первыми по вступившему с первого декабря 1958 года указу Верховного Совета о мелком хулиганстве.
В камере с деревянным настилом встретили приветливо, внимательно выслушали историю, обсудили. Сокамерниками оказались в основном интеллигенты – народ неунывающий, интересный и разговорчивый. Только пожилой проектировщик пускал слезу и ныл про жену и начальство.
В КПЗ боксеры быстро освоились, о предстоящих проблемах знали, но виду не подавали. Клинов с Гусаровым в сопровождении дежурного ходили за обедами в кафе «Арфа» в Столешниковом переулке.
На работу не водили, работы появились позже. Пять дней пролетели быстро и интересно: читали Есенина, играли в «Буру», «Очко», «Дурака», «66», «Кинг», рассказывали байки из жизни.
Через пять дней появился Южанин, посадил хулигана в свой «Москвич», и они молча поехали в сторону дома. На Сретенке, перед светофором, истомленный мрачным предчувствием наказания, шалопай выскочил из машины и пустился бегом по Сретенскому бульвару в сторону Чистых прудов.
Уговоры в «Полтиннике» не помогли: в институт бумага пришла еще до того, как подельники очутились на свободе. В главном корпусе МАИ красовался рукописный плакат с осуждением боксеров, опозоривших дракой в пьяном виде звание советского студента.
В середине декабря дело рассмотрел комитет комсомола факультета, потом института. Выступил тот самый «сучара» из группы. Клинова и Гусарова исключили из комсомола. Голиков комсомольцем не был.
Теплилась наивная надежда остаться в институте. Поехали к избитым интеллигентам просить прощения. Те оказались художниками, а один из них – даже народный, Закитаев. Он-то и открыл дверь. Бойцы оторопели. Говорить было не о чем. Оба глаза у человека в халате были будто покрашены темной краской, начинающей отдавать в синий и красный цвета.
Закитаев молодцов узнал, понял, молча, выслушал. Голиков промямлил про институт, да тут же пожалел. Ничего не сказав, художник закрыл дверь. На этом Авиационный институт закончился, практически не начавшись. Впереди армия, которую Клинов боялся, как боятся тюрьмы.
В институт идти не надо. Гнетущая неясность и безнадежность. Приятели заняты своими делами. Нет любимой девушки, на грудь которой можно склонить беспутную голову.
Первая ссылка
Ничто не может вышибить из седла
…Подземный слесарь работой не перегружен. Спустился в забой, поставил скрутку на воздушный шланг к перфоратору, заменил катушку в пускателе или отрегулировал компрессор, и гуляй, Вася! Ну, конечно: сбегай, принеси, отнеси, подай, подержи, отключи, подключи. Клинов приветлив и безотказен. Надо так надо...
Тоска и уныние
Клинов даже мимолетно не хотел представлять себя солдатом в кирзовых сапогах, с автоматом, под командой ефрейтора с жесткими складками на толстом затылке.
Квартира Руцкока – этажом выше. Постучав по батарее, они встречаются возле окна между вторым и третьим этажами, подолгу курят, молчат, глядят на пустой холодный двор, снова и снова ведут разговоры о своих делах. Клинов больше молчит, он подавлен, хотя виду не подает.
Руцкок ловко прикурил сигарету и, слегка склонив голову от поднимающейся струйки дыма, не вынимая сигареты, спросил: «Тезка, что делать-то будем на Новый год?»
– Мои предки, – отбросив тяжелые и бесполезные размышления, сказал он, – уезжают к друзьям, сестру забирает нянька, хата будет свободна – это раз, сегодня прикормил нашу почтальоншу – это два. Ищи себе «кадра» – вот тебе и Новый год!
Темный, загадочно улыбаясь, поглядел на Клинова.
– Значит, говоришь, кадр у тебя есть, – он снисходительно похлопал приятеля по плечу и уже, не скрываясь, рассмеялся. – Знаешь, брат, пока ты Лидку кадрил, она мой диван уже опробовала.
Шалопай сник. И тут не везет. И здесь непруха. Сплошная чехарда неприятностей: институт, армия, дома – петля, хоть вешайся! По дамскому делу у приятеля нет отказов. С блатными повадками, с соболиными глазами, внимательно глядящими на вас из-под густых бровей, что и говорить: «Темный хорош собой!». Он знает о своей неотразимости, знает и пользуется тем, что девки млеют от него.
Сейчас момент, когда как нельзя лучше можно проявить великодушие. Руцкоку это ничего не стоит – он тешит самолюбие:
– Знаешь, тезка, а мы с тобой ее поделим!
– Как поделим? – удивился Клинов.
– Да так, – Темный усмехнулся, – сначала я, потом ты!
Медленно тянутся тусклые декабрьские дни. Несколько раз звонил Гусаров. Он в таком же унынии. Ему, как и Клинову, грозит армия. А Голикову все нипочем. Его берут в какой-то институт, даже зная, за что он вылетел из МАИ.
При всей остроте безысходности Федор все-таки чувствовал, что какой-то выход есть. «В конце концов, неужели я настолько слаб и безволен, что не смогу отслужить в армии? Да, может быть, после армии жизнь моя сложится так хорошо, что сейчас я и представить себе не могу. Не урод же, да и не дурак вроде. Не может быть, чтобы пропал!»
На этапе
Вечером Южанин позвал сына – очень даже доброжелательно и приветливо:
– Федор, поедешь работать в Шураб, там организован прорабский участок Белгородского управления треста «Шахтспецстрой». Проходка уже начата. Пойдешь подземным слесарем, понял?
– Понял, – переспросить, что да как, он не решился.
Клинов такого не ожидал, молчал, не зная, что сказать, да и какие тут возражения? Поворот совершенно неожиданный.
Мигом, одним махом все решается. Нет армии, нет родительского контроля. А там, после, он поступит в какой-нибудь вуз или еще что-нибудь придумает. Ему и думать не хотелось о том, как будет потом. Все образуется!
– А когда ехать надо?
– Неделя тебе на приготовления: купи билет, сложи вещи – и в путь. Имей в виду: это не хуже, но и не лучше армии!
Быстро полетели дни, образовались неотложные дела – мелочи, конечно, но которые надо успеть до отъезда. Это «до отъезда» стало своеобразным рефреном, не оставлявшим его до самой поездки.
«А если не вернусь? – витала захватывающая мысль. – А что? Здесь меня мало что держит, дома уже точно не сложилось – какой-то чужой, ненужный, а там…»
А там шалопай затруднялся представить себя, а то, что представить удавалось, ограничивалось почему-то шахтерским пейзажем и белозубой улыбкой запорошенного угольной пылью шахтера с отбойным молотком на плече.
Двенадцатого января 1959 года поездом Клинов отбыл в первую ссылку. Так началась самостоятельная жизнь. Его не провожали и не давали напутствий. Когда на прощанье курили с Темным, то как бы между прочим скупо вспомнили одну на двоих Лидку в новогоднюю ночь.
Клинов не мог, конечно, признаться, тем более приятелю, что Лидка для него – первая в его жизни женщина.
…Она нашла его в другой комнате, раздела, привела в надлежащее положение девственный инструмент, быстро подлегла под безвольное, скованное трепетным ожиданием тело. Все, что должно сойтись, сошлось ловко и мягко, Клинов содрогнулся, ойкнул.
«Ну вот и все, – шептала почтальонша, – успокойся, миленький, теперь у тебя будет все хорошо».
Три с лишним дня пути были неинтересными, за исключением разве что переписи населения, которая, оказывается, проводилась впервые после Великой Отечественной войны.
А вот и его станция – Мельниково. Полустанок. Отсюда перекладными он отправится в Шураб.
Ссыльный попытался мысленно найти точку своей дислокации на виртуальной карте Союза, но кроме глобуса с океанами да еще Волги с Уральскими горами увидеть ничего не смог.
Он посмотрел вперед, потом назад, вдоль навсегда покидающего его поезда, и обнаружил, что, кроме него, никто больше не сошел в этом чужом и диком краю.
Поезд ушел, а шалопай все стоял, один с гитарой и фибровым чемоданчиком, постепенно постигая собственную наивность и легкомыслие.
Вдали, в серо-синем мареве, виднелись силуэты гор. Клинов с поражающей ясностью понял, что в манящей новизне есть нечто жуткое и пугающее, что занесло его черт знает куда.
Не по себе стало парню: вот он стоит один, упрямый и несчастный, и никто не знает, как теперь повернется его жизнь.
Каторжанин
Только к вечеру автобусом до Ленинабада, затем другим через Коканд до Исфары и, наконец, третьим автобусом, без стекол, вверх по горной дороге-серпантину Федор добрался до Шураба.
Деревянный барак, недавно переустроенный из детской колонии в общежитие Шахтспецстроя, он нашел на окраине шахтерского поселка, населенного в основном русскими.
В большой комнате с четырьмя кроватями за дощатым столом сидели трое парней, пили водку и играли в карты.
– Занимай кровать у окна, – не глядя на новичка, сказал белобрысый парень, – и давай к нам, водку пьешь?
– Пью. Я – Федор, – ответил Клинов, обращаясь к белобрысому. Сунул чемодан под кровать и подсел к столу.
– Суханов Виктор, – не бросая карт, представился белобрысый.
– Федя, – разливая водку по стаканам, спросил худенький паренек:
– Играть будешь?
– Во что играете?
– В буру, – включился в разговор, по-видимому, старший. Он посмотрел на Федора: – Слышал, что тебя на перевоспитание к нам прислали.
– Вроде того.
– А что натворил-то?
– Отстань от парня, – не глядя на старшего, заметил Суханов, – ты что ли будешь перевоспитывать?
– Во-во, – поддержал Виктора худенький, – человек только что с дороги. Давай, Федя, выпьем за знакомство, а Сталиноговского, который тебя будет перевоспитывать, – он по-приятельски посмотрел на старшего, – звать тоже Виктор.
На следующий день ссыльного оформили подземным электрослесарем, выдали спецовку, каску, инструмент и велели приходить на работу к восьми утра.
Механик проходки Костя Клименков определил Клинова к спокойному добродушному бригадиру слесарей Матушкину. Виктору Ивановичу шел пятый десяток, работу свою он знал досконально, при этом обстоятельно и даже с какой-то заинтересованностью обучал новичка.
Свою первую получку – аванс – Клинов положил за пазуху: так ему было приятнее, он кожей чувствовал деньги, причем столько, сколько никогда не получал до того. В барак Федор возвращался вместе с Сухановым.
– Первую получку, Федя, полагается обмыть.
– Я порядки знаю, сейчас прикупим чего-нибудь закусить и обмоем.
Сегодня у Сашки Грунина и у Сталиноговского выходной.
– Тогда куплю две бутылки.
Здесь, в отрогах Туркестанского хребта, добывался уголь для местных нужд. В старой шахте было душно и жарко. Для улучшения проветривания выработок и строили новый шахтный ствол.
Сооружение достаточно простое. Вертикальный ствол диаметром семь метров, глубиной пятьсот семьдесят метров. Стенки ствола закреплены бетоном. За бетоном – крепкие породы, а здесь, в горах, они имеют склонность к неожиданным горным ударам.
Подземный слесарь работой не перегружен. Спустился в забой, поставил скрутку на воздушный шланг к перфоратору, заменил катушку в пускателе или отрегулировал компрессор, и гуляй, Вася! Ну, конечно: сбегай, принеси, отнеси, подай, подержи, отключи, подключи. Клинов приветлив и безотказен. Надо так надо.
Ночью приехал горный мастер, растолкал Клинова, привез на шахту, в кузницу. Кузнец раздувал горн, укладывал в огонь отработанные пики отбойных молотков. Он мог бы и один, но это будет совсем не то. Для таких дел, когда много отработанных тупых пик, нужен молотобоец. До утра Клинов махал молотом; были оттянуты, а потом закалены все пики.
Из своих тридцати двух лет восемь кузнец провел в лагерях. Посадили за стог сена, увезенный с колхозного поля для своей коровы. Кузнец строен и силен, спокоен и застенчив, почти никаких следов лагерных повадок.
Он чрезвычайно любознателен, зачарованно слушает Клинова про Москву, институт, рестораны, музыку, бардаки и девчонок. Он не скрывает восхищения. Шалопаю это нравится, а кузня нравится еще больше.
Проходчиками работают молодые и сильные ребята из Старого Оскола, киргизы из Оша, чеченцы и ингуши с Северного Кавказа. Шесть непрерывных часов на лопате, отбойном молотке или перфораторе. В забое – ни отдыха, ни перекура. Тяжеленными перфораторами бурят шпуры, закладывают взрывчатку, взрывают, грузят породу в кубовые бадьи.
За шесть часов проходят чуть больше метра. Работа сдельная. Между сменами замеряют, сколько прошли, при этом бывают острые разногласия. Детали таких конфликтов обсуждаются и потом, когда вместе пьют водку в общежитии.
Ребята с Северного Кавказа держатся в Шурабе особняком. Ценят дружбу и честность. Самолюбивы и обидчивы, просты, подозрительны и агрессивны. Узнав про южные корни Клинова, они часто звали его в свою компанию, но дальше этого не пошло. Все кавказцы имели за плечами различные сроки за бандитизм. Им не разрешалось жить даже в районных центрах, не говоря уж о городах.
В конце февраля в горах еще прохладно. А внизу, в Исфаре, уже набухли почки. Там со дня на день грянет весна. Здесь же, в русском Шурабе, как и в России. Только вот рядом горы и аулы.
Вольф Мессинг
В разгар лета Шураб с концертом посетил знаменитый гипнотизер Вольф Мессинг. На его выступление пришел весь поселок. На открытой сцене в ряд стояли десять обыкновенных стульев. В переполненном летнем театре с нетерпением ждали гастролера.
И вот на сцене появился высокий мужчина в летах с гривой седых волос до плеч. Он быстро подошел к авансцене и заговорил. Тяжелый и внушительный голос медленно покатился над сидящими и стоящими зрителями.
Артист рассказывал, что свои способности обнаружил совершенно случайно, когда еще молодым человеком ехал без билета в поезде. Контролер попросил предъявить билет и, как будто так и надо, прокомпостировал простую бумажку, которую дрожащей рукой протянул ему Мессинг.
«А теперь я попрошу вас написать записки: например, Хочу бросить курить или выпивать, держите их в правой руке, чтобы было видно. Смотрите на блестящий предмет, который я держу, и внимательно слушайте».
Мессинг поднял руку, и все увидели едва заметный, но ярко мерцающий отблесками металлический шарик.
«Раз, – раскатисто произнес Мессинг, – вы засыпаете, теплые волны растекаются по вашему телу, два – вам тепло…, приятно..., три...».
Клинов напряженно смотрел на мерцающий шарик и старался заснуть. Он, как и многие, написал, что хочет бросить курить. (Выпивка не считалась пороком). Однако сон никак не шел к нему. Между тем некоторые уже спали или засыпали.
Мессинг был в возрасте. Снизу, из партера, он казался могущественным и недоступным. Длинные вьющиеся волосы дополняли его царственный облик.
С комментариями типа «вам хорошо и тепло» и так далее он досчитал до тридцати. Это заняло минут двадцать. И тут Клинов увидел, что убаюканных чарующим голосом гипнотизера достаточно много.
Из-за кулис вышли ассистенты. Мессинг пошептал им поручения, указывая величественным жестом на аудиторию. Ассистенты отправились в зал, привели сомлевших людей на сцену и усадили на стулья.
И вот тут начался сеанс гипноза.
Маг, стоя так, чтобы были видны подопытные, начал свое представление.
«Вы едете в автобусе из Шураба в Исфару», – объявил Мессинг. Сомлевшие, с закрытыми глазами, пассажиры виртуального автобуса тут же затряслись и стали мелко подскакивать на неровностях дороги, а фактически – на стульях (удивительно, как только они не развалились от такой тряски).
Они, невольно взмахивая руками на крутых поворотах разбитой горной дороги и чуть не падая со своих стульев, раскачивались из стороны в сторону. Объявив, что автобус остановился в Исфаре, великий маг велел покинуть автобус.
Продолжая удивлять зрителей, Мессинг из числа спящих на стульях пригласил подойти к нему девушку. Сказал, что она на прогулке с любимым человеком в цветущем саду, светит солнце, они одни. Девушка немедленно закинула руки Мессингу на плечи, прижалась к нему и попыталась его поцеловать.
— Проснись, – приказал волшебник. Девица удивленно огляделась, отодвинулась, и было видно, как она приходит в себя.
— Спать, – снова раздался властный голос. Девица сникла, подошел ассистент и отвел ее к стулу.
Другому загипнотизированному молодому человеку Мессинг повелительным голосом объяснил, что в седьмом ряду, у человека, занимающего пятое место, находится его пиджак.
Парень медленно, но решительно отправился к седьмому ряду, безошибочно подошел к пятому месту и попытался забрать пиджак. Хозяин пиджака с удивлением и смущением отдавать его не хотел и сопротивлялся, загипнотизированный упорствовал. Маг велел проснуться, затем приказал спать, и так несколько раз.
Мессинг уехал, но его еще долго вспоминали, пробовали повторить номера, но ничего не получалось.
Возвращение
Осенью Шурабский участок Белгородского управления треста «Шахтспецстрой» провожал Клинова в Москву.
Теперь это был другой человек – веселый и уверенный, без привычных страхов. Он уже начал понимать, что жизнь все-таки приятная штука, интересная и неожиданная.
Из Исфары Клинов летел на четырехместном одномоторном Як-12. Самолет шел на высоте пятисот метров. Горы с обеих сторон, а в некоторых местах они выше высоты полета. От плавного раскачивания из стороны в сторону приятно захватывало дух; на воздушных ямах пожилая таджичка вскрикивала и хватала летчика за руку.
Летчик, белобрысый ровесник Клинова, спокойно смотрел то в карту на коленях, то вниз, в ущелье, потом карту убрал и повел самолет вдоль ущелья и еле заметного ручья.
Через час полета они приземлились в Коканде, и Клинов пересел на Ан-2, на котором долетел до Ташкента, а оттуда до Москвы – на Ту-104.
Тульская одиссея
В жизни каждого человека должен
быть хотя бы один Ливень
…В полумраке комнаты было темно и уютно. Ночью снова пошел дождь. Тихо и нежно он сыпал капли на жесть подоконника. Струйки собирались в одинокий, журчащий под окном ручеек. Клинов умиротворенно слушал его, вглядываясь в яркие сполохи за темным окном.
Куда-то бесконечно далеко уходили протяжные раскаты грома. Тонкая фигурка, чуть слышно дыша, безмятежно спала рядом. Ее ладошка была в его руке...
После ссылки
Клинов отоспался, медленно, с наслаждением вымылся в ванне, ходил по квартире, не узнавая старые вещи, беспричинно радовался, поражался новым впечатлениям и ощущениям. В холодильнике обнаружилась кастрюля с борщом, нашел половник и, не разогревая, попробовал: «Да, это что-то необыкновенное!»
В Шурабе все было просто и сурово: отпахал смену, вымылся в бане, пришел в свой барак, а там или уже пьют, и тогда он тоже со всеми вместе, или играют в карты.
Здесь же, казалось бы, в своем доме, а точнее – в доме родителей, в безупречной чистоте и комфорте, где у него своя, отдельная комната, Федор испытывал неясное чувство гостя. Впрочем, как бы то ни было, вернуться в Шураб ему не хотелось, хотя жизнь в отрогах Туркестанского хребта вспоминалась с тайным чувством гордости.
— Ну что ж, – доставая из шкафа чистую рубашку и белые джинсы, купленные у Темного, размышлял Клинов, – надо, пожалуй, позвонить Перельцвейгу. Интересно, кончился ли у него академический отпуск.
— Здорово, Боб!
— Здорово… ух ты, ничего себе, ты откуда звонишь?
— Откуда, откуда, из соседнего подъезда.
— Так ты приехал, что ли?
— Ну да, вчера прилетел из Ташкента. Ты-то тут как? Все в академическом отпуске или уже нет?
— Отпуск кончился. Вчера вернулся из Белгорода, там меня предок устроил поработать «принеси, подай, сбегай, отнеси»; работа «не бей лежачего», но кое-что заработал, сейчас восстанавливаюсь на втором курсе Горного института.
— Так не мешало бы отметить, у меня тоже образовались кое-какие проходческо-слесарные сбережения.
— Отлично, Клин, рад, что ты вернулся.
— А что, Боб, были сомнения?
— Были или не были – неважно, надо собраться. Сейчас я узнаю, вернулись ли Беки с Понедельником, загуляем у них.
— Хорошо, а я тем временем звякну Темному.
— Слушай, Федь, а ты что, ничего не знаешь?
— Чего я не знаю?
— Темный с Фадей срок схлопотали, – Перельцвейг понизил голос, – скоро будет полгода.
— Ни фига себе! – Клинов был ошеломлен, хотя где-то подспудно не раз его тяготила и раздражала хулиганская бравада приятелей. – Что же мне не сообщили?
— Ну, что тебя расстраивать, помочь ты не мог бы все равно.
Вечером Клинов купил две бутылки водки «Московская особая», полкило любительской колбасы и неспешно поднимался на третий этаж к Бекам и Понедельнику.
На втором этаже, в приоткрытой двери Клиновской квартиры, очевидно ожидая его, стояла мать. Она приветливо улыбалась: «Сынок, ты бы посидел с нами», – не то спросила, не то попросила. В голосе слышалось искреннее желание и даже заискивание: «Отец вчера приготовил сациви, есть вино».
Клинову стало жалко мать, но тут же всплыли постоянные назидания, тяжелое молчание Южанина, и он, остановившись и стараясь сдержать привычную грубость, сказал: «Я уже обещал ребятам, они тоже меня ждут».
Арина погрустнела: семейный ужин не состоится, Георгий молча выпьет, посмотрит футбол и ляжет спать.
«Как же они похожи: что отец, что сын, – безнадежно думала хранительница очага, закрывая дверь, – одна отрада: маленькая Этелла».
Братья Бекметовы и Понедельник вернулись в Северный пригород почти одновременно. Старший – Виталий – был на преддипломной практике, жил у родителей на Бобрик-горе; отец устроил его стажером к начальнику смены горнокапитальных работ на шахте.
Младший Вовка и Вадик Понедельник целый месяц провели на геодезической практике в Ашукинской, что недалеко от Загорска, и не столько с теодолитом и нивелирной рейкой, сколько на природе, у реки, вечером же – у костра с песнями.
Лехе Бурову, замкнутому долговязому парню-молчуну, на практике повезло меньше и было не так интересно: приучался к ремонту грузовиков на автобазе.
Руцкок отсидел полгода, отчим устроил его на электродный завод учеником токаря, а вечерами теперь он учился в вечерней школе и вместе с Федяевым находился под надзором милиции.
Оказывается, как позже рассказал Боб Перельцвейг, Темный и Фадя пили пиво в парке, сцепились со спартаковской шпаной, Темный в драке кого-то порезал – с финкой-то он не расстается, – вот они с Фадей и загремели.
Тульский Горный
С сыном Южанин всегда был строг и требователен и только в крайних ситуа С сыном Южанин всегда был строг и требователен и только в крайних ситуациях входил в положение, включал связи и вытаскивал его из передряг, которые тот будто притягивал к себе. Надо было устраивать беспутного парня: авось что и выйдет из него!
В Министерстве высшего образования Клинов долго ждал отца. Наконец тот появился. Ему удалось сначала получить протокол вступительных экзаменов Клинова в Московский авиационный институт, а позже – договориться о приеме шалопая в Тульский горный институт.
Такая вот узенькая беленькая бумажка с рукописным текстом о том, что такой-то зачислен на первый курс института. Всего-то – написать да печать поставить, а ведь жизнь без нее пошла бы по совершенно другому направлению, и вряд ли она принесла бы ту радость, которую сейчас испытывал Клинов.
Справку он сам принес в военкомат, хотя этого можно было бы и не делать: информация и так пошла бы по официальным каналам. Лейтенант посопел, дал десять конвертов с повестками и велел разнести по адресам. Клинов с нескрываемым удовольствием, смакуя каждый раз, когда вручал повестку, обошел призывников.
Студенческое братство
Пятиэтажное здание общежития в виде буквы «П» располагалось на окраине Тулы, на Гражданском проспекте, недалеко от автовокзала, в десяти минутах от Горного института. На третьем этаже помещалась прекрасная часть студенчества, на остальных жила остальная часть.
В комнате четыре кровати с панцирной сеткой, стенные шкафы из фанеры, в середине общий стол. Привычная, суровая и аскетичная обстановка была хорошо знакома Клинову. Кроме семиструнной гитары со звукоснимателем, он привез самодельный усилитель, сделанный с лейтенантом Неволиным в военной разведке.
Семинары, коллоквиумы, лабораторные занятия Клинов посещал нечасто, а на лекциях вообще не бывал.
К середине осени Клинов освоился в Горном институте и стал своим человеком в Туле. В столовой возле общежития он заложил студенческий билет, в институтской столовой – зачетную книжку; таким образом, питание, пусть скудное, было обеспечено, а чтобы не занимать денег на водку, в магазине на углу Коммунаров, у Людмилы, в качестве залога лежал его паспорт.
Ливень
В субботу он снова не поехал в Москву – не хотел, да и не ждут его дома. Пятилетняя сестра Этелла, появления которой Южанин ждал четырнадцать лет, совершенно вытеснила внимание к сыну. Очаровательная девочка больше всего тянется к отцу, а тот души в ней не чает. Вписалась в это благополучие и дородная служанка Жанна из Симферополя. Она хорошо чувствует обстановку, тонко угождает хозяйке и откровенно льстит главе семейства.
А у шалопая в Туле – своя и, скажем прямо, наиприятнейшая среда. В сто пятьдесят третьей комнате на пятом этаже общежития Клинов – свой человек.
По негласному правилу и режиму наибольшего благоприятствования коменданта по прозвищу Кембел, изрядно пьющего старика, сто пятьдесят третья комната предоставлялась только тем, кто каким-то образом завоевал его расположение. Во всем огромном здании на Гражданском проспекте балкон был только в этой комнате.
Из постоянных жильцов вместе с Клиновым ее занимают хрупкий Юлик из Харькова, волжский детина Иван из Саратова и, конечно, закадычный Федин друг – сирота из старообрядцев Вовка Клейменов.
Вся разношерстная компания пользуется безграничным доверием коменданта. Не раз и не два в дни стипендий он их прикрывал от всевидящего ока неумолимого студсовета, да и они, а в особенности Клейменов, случалось, выручали коменданта. Частенько он захаживал к ним, чтобы выпить без огласки по маленькой.
В иные дни, а чаще к ночи, когда звучали песни под гитару, не все могли разместиться в сто пятьдесят третьей комнате. И тогда располагались на балконе, а то и в коридоре, прямо под дверьми.
Гости и хозяева выпивали, курили, играли в карты, приходили и по делу: занять лекции или подготовить курсовой проект. Здесь всегда царила атмосфера доброжелательности, демократии и справедливости.
В сто пятьдесят третьей любили всякого рода розыгрыши и с удовольствием участвовали в разных затеях. Как-то, играя в карты, завели разговор о силе убеждения. Приводились разные примеры.
Клинов, глядя на застенчивого Вальдмана, заявил, что ему надо два часа на то, чтобы соблазнить девицу, и что он готов это продемонстрировать: «Пусть все уйдут, а Юлик залезет в шкаф и слушает, как девок охмурять».
Клейменова отправили на третий этаж, как раз к той особе, что очень нравилась Вальдману.
С присущей ему серьезной убедительностью Клейменов поведал первокурснице, что сейчас в сто пятьдесят третьей комнате знакомый аспирант дает консультации по начертательной геометрии и что ей повезло: другого такого случая не будет.
Надо сказать, что начерталка мало кому давалась, в том числе и Клинову. Полненькая, с наивными широко открытыми голубыми глазами, эдакая куколка, обрадовалась и засобиралась. Клейменов проводил девицу к Клинову, на полном серьезе представил их друг другу и ушел.
Юлик, сидящий в шкафу, вскоре понял всю абсурдность своего положения. Долго ему не просидеть: встроенные фанерные шкафы, по два на обе стороны комнаты, были небольшие, и ноги затекли мгновенно. В таком шкафу можно только стоять или, в крайнем случае, слегка согнув и уперев колени в стенку, менять позы. Впрочем, как потом выяснилось, это мало что давало.
Девицу несколько смутил возраст аспиранта, а главное – какой-то легкомысленный и потертый вельветовый пиджак. Кроме того, ей показалось, что она где-то уже встречала этого аспиранта.
Клинов уловил смятение зардевшейся девицы, понес чепуху про начертательную геометрию, сумасбродство преподавателей, следы на плоскости; при этом он как бы невзначай касался ее плеча, а иногда склонялся к ней значительно ближе, чем нужно. Вряд ли девица понимала что-то из того, что он ей объяснял. Да и сам он не очень понимал. Игра в сближения и касания нравилась обоим.
Так начерталка незаметно отошла на второй план, и пошла светская институтская тема: вспомнили сбор картошки, колхоз, из которого недавно приехали. Время бежало быстро и незаметно.
Как и было условлено, через два часа народ стал возвращаться. Вальдман изнывал в шкафу, однако о том, чтобы выйти, не могло быть и речи.
Слух, что Клинов за два часа уговорит девицу раздеться, распространился по всем этажам, и в сто пятьдесят третью потянулись любопытные. Девица не ожидала такого внимания, раскраснелась, растерянно улыбалась, отвечала невпопад и все порывалась уйти, но ее отвлекали и ненавязчиво просили посидеть еще.
Те, кто знал интригу, многозначительно поглядывали на шкаф и на ничего не подозревающую девицу. В самый разгар эксперимента заявился ничего не знавший про затею Рыжий. Зачем-то, а может быть машинально, он открыл шкаф и замер. Из шкафа, скованный неудобной позой, мокрый от волнения, Юлик делал страшные глаза.
Рыжий надолго замолчал, все смотрел то на куколку, то на Вальдмана, закрыл шкаф и рухнул на кровать, зайдясь неудержимым хохотом. Все были в восторге!
За окном дразнил теплый июнь. Оставался один экзамен до того, как сессия превратится в историю. Впереди безграничное лето и свобода.
В школах начинались выпускные вечера. Как всегда, требовались оркестры. Клинов уже имел прицел на две школы в Заречье. На таких вечерах играть надо было с десяти вечера и до шести утра. Платят хорошо – пятнадцать рублей на брата.
Электрогитара, труба, ударник, аккордеон, иногда контрабас. На четверых – шестьдесят рублей – классно! До утра дотягивала одна-две пары, заснувшие где-нибудь в спортзале друг у друга на плече. Поэтому лабухи уходили раньше. Они понимали, что все равно деньги сразу не дадут: некому!
С подписанным трудовым соглашением о музыкальном сопровождении выпускного вечера Клинов беззаботно шагал из Заречья. Он уже подходил к главной улице Тулы – улице Коммунаров, как закапал дождь. Он прибавил шагу, но дождь даже не думал прекращаться.
Шалопай бросился бежать и, не найдя ничего лучше, укрылся в телефонной будке, как раз напротив трамвайной остановки.
Дождь разошелся не на шутку и лил уже сплошным потоком. Протерев запотевшее стекло будки, он видел, как из подкатившего красно-желтого трамвая выскакивают пассажиры и врассыпную бросаются в разные стороны. Мужики ухают, дамы с сумочками над головами ласково ойкают. Под проливным дождем весело и шумно. Пожилая пара ткнулась в будку и ушла.
В этот момент Федор выделил из толпы легкое создание, беспомощно оглядывающееся по сторонам. Мокрое платье выразительно облепило тонкую фигурку.
Клинов, держа дверь открытой и весь превратившись в приглашение, махнул ей рукой, и девушка, не раздумывая, влетела в будку. Растерянно улыбаясь и тяжело дыша, она невольно прислонилась к нему. Дверь закрылась. Рука опустилась на тонкую талию. Теплые капли дождя стекали с мокрых волос к нему на рубашку.
Ливень тем временем отправился дальше, а в будке не сразу заметили, что дождь стих. Тренькнул трамвай, город преобразился и ожил.
Она, слегка отстраняясь, с удивлением взглянула на него: «Сейчас уйдет», – мелькнула мысль. Он убрал руку, но она не ушла. Клинов нерешительно прикоснулся к ее ладошке, ладошка ответила согласием.
Это была славная неповторимая телефонная будка.
Они долго бродили по тульским улицам, болтали ни о чем; вдвоем было легко, просто и хорошо.
Поздно вечером Федя забежал в общежитие, попросил ребят уйти из комнаты на первом этаже и сказал девушке, как надо пройти мимо вахтера, чтобы тот не заподозрил чужую.
В полумраке комнаты было темно и уютно. Ночью снова пошел дождь. Тихо и нежно он сыпал капли на жесть подоконника. Струйки собирались в одинокий, журчащий под окном ручеек. Клинов умиротворенно слушал его, вглядываясь в яркие сполохи за темным окном.
Куда-то бесконечно далеко уходили протяжные раскаты грома. Тонкая фигурка, чуть слышно дыша, безмятежно спала рядом. Ее ладошка была в его руке.
Ранним утром Федор спрыгнул из окна, принял на руки подругу, обнял напоследок. Она села в пустой трамвай и уехала.
Уехала навсегда.
Три дня Клинов вновь и вновь приходил на остановку, ждал у телефонной будки, но все оказалось впустую.
Ее не было. Она не приехала.
Тогда на красно-желтом, громыхающем трамвае он проехал до конечной остановки, обошел места, где они гуляли, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь, что могло бы помочь отыскать ее. Но все было напрасно.
В тот день они даже не познакомились. В памяти остался только летний ливень, легкое платье на тонкой фигурке да жаркая ночь.
Тома
В предпраздничные ноябрьские дни Клинов заполучил халтуру на оружейном заводе в Заречье. Лабали танцы. Шел классный чес, в охотку, с настроением. Сакс-тенор изводил и заводил не только поддавших оружейников, но и лабухов. Девки откровенно строили глазки музыкантам.
Клинов отметил хорошенькую курносую блондинку. Ее нарасхват приглашали, а она соглашалась как бы нехотя.
Роман оказался серьезнее, чем он предполагал в тот праздничный вечер. Федор это понял только через полгода, когда состоялись знакомства с друзьями и родственниками. Лавриневы, отец и сын, конструировали многозарядные охотничьи ружья в том же отделе, куда после школы поступила Тома, а мать и младший ее брат работали в цехе.
Клинова приняли вежливо и настороженно, поинтересовались, почему москвич учится в Туле. Он не скрывал правды, рассказал почти так, как это было, но без деталей. Пили чай с тульскими пряниками. Смотрины прошли легко и непринужденно.
Однажды, не предупреждая, шалопай с Томой появились в четырехэтажном доме в Северном пригороде.
Было ли их появление фурором или просто шоком для сурового Южанина и тихой Арины, мы сказать не можем. Как бы то ни было, утром Арина постучала к молодым в комнату и деликатно предложила Томе ванну.
Потом Клинов обнаружил на кухне сервированный на двоих стол. Федя приятно удивлялся, блондинка смущалась, о чем-то тихо переговорила с Ариной и вскоре вернулась к завтраку, запахнувшись в китайский халат.
Томка держалась молодцом, играла с Этеллой и вела светские беседы с Ариной. В воздухе витали свадебные дела и жилищные замыслы. Добрая, умная, веселая. Чего еще надо? Ан нет! Видно, что-то еще.
Вторая ссылка,
из чего следует, что одна уже была и что, как минимум, третьей не миновать...
В первой ссылке, в отрогах Туркестанского хребта, шалопай почувствовал вкус жизни, укрепил волю. Именно там смущавшийся по пустякам юноша возмужал; правда, слушая байки про успехи в амурных делах, по-прежнему краснел и потел. Нечем еще было похвастаться.
Знать бы ему тогда, что многие истории – не более чем плод мечтательного воображения.
Вторая ссылка, весьма прозаичная и непродолжительная, но полезная для становления личности не менее, чем остальные, проходила в деревне Липки, на сорок километров севернее Тулы, – одним словом, в знаменитом угольном бассейне.
Успешно преодолев первую сессию первого курса, Клинов на каникулы не поехал домой: чувствовал себя в родительском доме неуютно.
Он слонялся по полупустому общежитию, искал кого-нибудь из знакомых, но многие уехали домой, и раздосадованный студент уже было пожалел: «Чем тут одному, так уж лучше махнуть в Москву. Двинули бы с Бобом и Лехой по пиву на Серпуховку или еще куда-нибудь, потом с Темным завалились бы гульнуть к Бекам».
Представляя каникулы в Москве с приятелями, Клинов решительным шагом направился к себе в комнату, чтобы собраться и отправиться на вокзал. В комнате маялся Шатов – любитель неприглядных девчонок, преферансист и хронически неуспевающий студент.
Небольшого роста, широкий в плечах, Шатов выглядел значительно старше своих лет. Обходительность, приятный баритон и любезная убедительность позволяли ему, имея в каждую сессию по два «хвоста», третий год учиться на втором курсе.
— Плохие дела мои, Клинов, – мрачно объявил Виктор, глядя в подернутое морозом окно, – еле-еле уговорил декана; сказал, это в последний раз, он согласился. Один экзамен пересдам через неделю, два – до первого апреля.
— А стипендия? – поинтересовался Клинов, собираясь в дорогу.
— Какая там стипендия, – он с тоской поглядел на Клинова, – хорошо, что не отчисляют!
— Ну, раз все обошлось, это надо обмыть. Намерение ехать в столицу шалопай тут же отменил, достал и пересчитал деньги. – Добавляй, Вить, у меня не хватает, – но Шатов даже не шевельнулся.
— Слушай, Федь, денег у меня нет, но зато в нашем продовольственном магазине одна баба дает мне в долг.
— Баба-то, видно, страшная, – оживился Клинов, – все дает или только водку?
Шатов сделал вид, что его не задели клиновские двусмысленности: – Вот сходишь, возьмешь водку и спроси у нее сам!
— Не обижайся, Вить, все же знают, что ты, как бы это поточнее сказать... – Шатов прислушался, с любопытством глядел на насмешника, – ну, в общем, чтобы наверняка, ты клеишь таких, на которых никто внимания не обращает, и они сразу тебе дают все, что ты попросишь!
Шатов подумал, что так оно и есть, помолчал, затем поднялся, достал из стенного шкафа пальто: – Дай-ка мне деньги, я, пожалуй, сам к ней схожу, а за тобой закуска. Беру две бутылки, все равно после первой придется бежать за второй.
Он ушел, а Клинов отправился на третий – женский – этаж за закуской. Постучав в несколько дверей к знакомым и незнакомым, он уже было потерял надежду добыть закуску, как вдруг из самой дальней комнаты женский голос пригласил войти.
Плотная миловидная девушка в белом вязаном свитере, с массивной русой косой, выкладывала из сумок на подоконник банки с вареньем и промасленные свертки.
«Только что из дома, скорее всего, привезла сало, – глотая слюну, отметил шалопай, – я пришел в самый раз».
Присмотревшись к румяной с мороза студентке, он весело воскликнул: – Мне кажется, или я ошибся? Не вы ли совсем недавно опоздали к началу занятий?.. А?
Девчонка смутилась, отвернулась: – Да, было такое.
Известное дело: девчонки с вечера не могут наговориться, а с утра любят поспать, занятия же начинаются в полдевятого. На улице зима, стужа, темно. Тут не до завтрака. Успеть бы умыться, одеться, причесаться, портфель в руки – и бегом. Хорошо, что от общежития до института не так далеко, но все равно – бегом.
В то утро Катя оказалась в институте позже всех. Уже звенел звонок. Расстегиваясь на ходу, девушка скинула пальто дежурившим в раздевалке студентам и, не останавливаясь, с шерстяным платком на плечах побежала на лекцию.
А за нею шлейфом катились удивленные возгласы и странные усмешки, но ей и в голову не пришло, что это относится к ее персоне и что что-то неладное в ней самой.
Студенты уже расселись и ждали преподавателя. Опередив лектора, девушка влетела в аудиторию и, с трудом переводя дыхание, остановилась, ища, куда бы сесть.
И тут с аудиторией случилось что-то несусветное: студенты покатывались со смеху, показывая на нее, кричали, кто-то советовал сфотографироваться.
Русая Катина коса распустилась, платок свешивался с плеча до пола, а на девушке была лишь коротенькая комбинация телесного цвета с рюшками.
Пока Клинов вспоминал курьез с комбинацией, Катя справилась со смущением и вопросительно посмотрела на незнакомца. Немой вопрос был очевиден: мол, чего тебе надо?
– Да, мне бы перехватиться, – Клинов понял, что она его не помнит, но закуска была нужна, и он, стесняясь, сказал: – Я из сто пятьдесят третьей комнаты, у нас запасы кончились.
– А-а-а, – протянула девушка, – понятно, – и улыбнулась, – это пожалуйста, хочешь сало?
– Ну, если только немного, и хорошо бы хлеба.
Клинов получил сало и хлеб, отказался от варенья; тема исчерпалась, пора было уходить.
– Спасибо большое, – Клинов топтался в дверях и наконец решился, – меня зовут Федор, а тебя?
– Катя, – приветливо ответила девушка и закрыла за ним дверь.
– Вот тебе, Клинов, и закуска, и шикарная Катя. Он воодушевился, мысленно напел: «Скажите, девушки, подружке вашей…» и вернулся к себе в комнату, где его уже ждал Шатов с водкой.
Выпивка – необходимое и полезное мероприятие. Здесь и далее возмущения некоторой части общественности по поводу вреда или пользы выпивки безоговорочно опускаются ввиду их ханжеской направленности.
Приятели с удовольствием выпили первую бутылку. Сало оказалось что надо: мягкое, с красными прожилками, с чесночком. Обсудили учебные дела Шатова, плохие отношения Клинова с родителями и пришли к убеждению, что обе проблемы в обозримом будущем решения не имеют.
Шатов вспомнил нашумевший Куприяновский прыжок.
В тот день – день стипендии, когда не пьет только неправильный студент, пьяный Куприянов несся оленем по третьему этажу. Загоняли оленя опричники из студсовета. Силы оленя были на исходе, и он скрылся в женском туалете. Заходить туда опричники не решились и, стоя у двери, требовали, чтобы он сдался сам.
Куприянов молчал, надеясь отсидеться. Однако подоспело подкрепление в виде двух девиц-львиц из студсовета.
Не придумав ничего лучше, нарушитель сиганул из окна третьего этажа, слава богу, на газон.
Врач скорой помощи в окружении причитающих женщин перевернул бездыханное тело: у прыгуна половина лица была залита кровью. Толпа ахнула: «Убили!»
Куприянов приоткрыл левый глаз, потом другой – правый, окинул диким взором трагические лица, приподнялся, вскочил и дал деру. Только его и видели!
Ничего, обошлось, только на носу остался памятный шрам галочкой. Из института не выгнали и не отправили на шахту для перевоспитания.
Под вторую бутылку Клинов вспомнил не менее известную историю, когда на спор Вовка Клейменов поднялся по пожарной лестнице до третьего этажа общежития и перебрался на широкий карниз, идущий вдоль всего П-образного здания.
Раскинув руки, спиной прижимаясь к стене, самолюбивый гимнаст медленно дошел до середины здания и постучал к девушкам в окно. Дело было поздней осенью. Девки только что в обморок не упали, окно открыли, приняли молодца, и с тех пор у Вовки от них не было отбоя.
В бутылке оставалась водка. У Клинова просилась еще одна история про то, как ровно в двенадцать часов ночи на городском кладбище выпивал с Клейменовым, Дукартом и Вальдманом – Вальдгаузе.
Но не просто так. Они бывали здесь, знали территорию и поэтому договорились разойтись, а к двенадцати ночи подойти в известное место. Так и сделали.
Шалопай не спеша шел своим путем.
«Кладбище хоть и городское, да все равно кладбище, – размышлял Клинов, – сколько бы ни говорили, что это самое спокойное место в городе, в этот непростой час, когда просыпается всякая нечисть, все может быть…» И в тот же миг ему показалось, что сзади кто-то есть.
Клинов остановился, посмотрел назад – никого, никакого движения. «Померещилось, а все потому, что вспомнил про нечистую силу…»
В памяти всплыли четыре бурых черта на перилах в подъезде дома, что стоит покоем в Северном пригороде.
Но как только он сделал несколько шагов, как снова почувствовал чье-то присутствие. Остановился, вглядываясь в просвет между темными кустарниками узенькой аллеи.
От напряжения зарябило в глазах, а по спине пробежал легкий озноб: совсем рядом послышалось всхлипывание, и тут он явственно различил невесть откуда взявшееся белое пятно…
– Дукарт, гад, – осенило Федора, – если сейчас же не выйдешь, не пожалею бутылки, получишь в лоб.
– Ладно, ладно, выхожу, водку жалко!
Оказывается, Дукарт еще в общежитии втихаря запасся простыней и вместо того, чтобы пойти своей дорогой, двинулся за Клиновым: так ему было не страшно!
Тем временем Шатова стало клонить ко сну. Он прилег и моментально заснул.
Клинов допил водку, взял гитару и отправился к Кате, образ которой к этому времени приобрел романтический ореол: «Спою ей романс «Скажите, девушки…», это непременно произведет впечатление.
«А потом…»
«… О том, что будет потом, Клинов явно обольщался, но остатки здравого смысла уже были выпиты с последними каплями водки, и теперь все зависело от того, насколько благосклонна к нему судьба. Следует заметить, что его хранитель и попечитель – А-Клинов – все надеялся, что подопечный успокоится, образумится…»
К сожалению, и попечители могут ошибаться...
Час тому назад, когда Клинов удачно разжился салом и, скажем откровенно, произвел самое приятное впечатление на строгую Катю, она и предположить не могла, как безобразен и неприятен он в пьяном виде.
Речь гитариста была невнятной, лицо – красным и бессмысленным. Он качался, заваливался на девушку, пытался ее обнять. Его продолжало развозить. О, если бы шалопай увидел себя!
Как это ни прискорбно, но катастрофические моменты бывают у каждого в жизни. В таких ситуациях единственное верное решение – не сдаваться, а Клинов не выдержал.
Перепуганная и возмущенная Катя вызвала студсовет. Клинова подвергли традиционному наказанию: отправили работать в электромеханические мастерские шахты в Липках для перевоспитания.
Ссылка как ссылка, ничего нового – в одной он уже был.
В Липках шалопая взяла на постой крупная дородная тетка, показала небольшую опрятную комнату с видом на палисадник. Жила тетка одна, дети давно разъехались, муж погиб в шахте – был крепильщиком, в лаве и завалило.
Хозяйка была рада постояльцу. Вечером его ждала, готовила без изысков, но сытный ужин. Поев, Клинов каждый раз терпеливо слушал скорбную историю теткиной жизни: про войну, голод, энкавэдэшников, «не опоздать на работу», «отдадут под суд», о пьянстве мужа, семнадцати подпольных абортах да непутевых детях.
При всей безысходности жизни русской женщины Клинов ни разу не уловил нытья, брюзжания или озлобления. Она принимала судьбу как должное и неизбежное. Не знала она, что где-то лучше, знала только, что это ее крест и нести его ей по жизни, ни на кого не рассчитывая.
Бригаду слесарей, в которую определили Клинова, отправили в подшефный колхоз монтировать механизированную раздачу кормов в свинарнике.
Стояла холодная и снежная зима. В бортовую машину погрузили швеллеры, сварочный аппарат, кабели и инструмент.
Бригадир, который первым шагнул за дверь свинарника, тут же пулей оттуда вылетел. Густой, сшибающий с ног запах стоял плотной завесой.
Потом привыкли.
Клинов работал наравне со всеми. Его простота и легкость пришлись по нраву бригаде: работал не хуже других, а если надо, мог и за водкой сбегать. Бригадир собственноручно написал характеристику, главный инженер подписал, и в апреле шалопай вернулся из своей второй ссылки в становившийся родным Тульский горный институт.
Пасха студента
Вернувшись в Тулу, первую ночь шалопай провел среди друзей, но уже нелегально: в общежитии ему было отказано как продолжение воспитательной меры. На следующий день недалеко от Гражданского проспекта он нашел каморку за десять рублей в месяц.
В частном добротном доме коротали старость старик со старухой. Так и хочется продолжить словами классика: «старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу…», однако Никодимыч никогда промыслом рыбы не занимался, хотя на Волге работал мотористом буксира, а его жена, Прасковья Ивановна, служила в речном пароходстве и умела вязать.
Дом был устроен в двух уровнях. Верхний – парадный, имел выход на улицу, куда можно было спуститься по широкому крыльцу с перилами и навесом, однако главным входом пользовались лишь по большим праздникам.
Клинов обычно ходил через двор, холодные сени, где стояла бочка с квашеной капустой. Далее была кухня, из которой, поднимаясь по крутой лестнице, он попадал наверх. Хозяйка показала маленький закуток без окна. – Видимо, раньше здесь был чулан, – решил студент. В чулане помещалась кровать, стул и тумбочка.
Клинов был неприхотлив, хозяева его видели только к ночи, ему не мешали и вопросами не докучали.
Хозяин, которого из-за характерной бородки Федор мысленно называл шкипером, читал газеты, а хозяйка вязала внучатам рукавички и шапочки.
Однажды, уже в сумерках, проходя сени, Федя обратил внимание на бочку с капустой: на доске поверх бочки лежало что-то, прикрытое тряпкой. Недолго думая, он приподнял тряпку: там красовался большой шмат сала.
Надо сказать, что день тот выдался трудным и голодным, поэтому, поглядев на сало, Федя почувствовал, как потекли слюнки. Тем не менее он поднялся к себе в каморку и сразу же завалился спать. Однако через час сон как рукой сняло.
«Сало должно быть с чесночком, – мечтал шалопай, – его б к жареной картошке с лучком и квашеной капусткой из той же бочки. – Эх, была не была, не просить же ночью Прасковью: мол, не дали бы мне немножко сала с капустой. Позорище-то какое! Нет, клянчить – ни за что!»
Клинов еще немного полежал, прислушался: дом спал. Он поднялся, сунул ноги в тапочки, вынул новенькое лезвие для бритья, вырвал чистый лист из тетради и, крадучись, спустился вниз.
В доме по-прежнему было тихо. Вышел в холодные сени, зажег свет и отрезал тончайший кусочек сала, затем в свернутый кульком тетрадный лист зачерпнул горстью капусту, подождал, пока стечет рассол, и, весь дрожа от холода, вернулся в каморку.
Сало и капуста были просто восхитительны. И пусть нечасто, но и не раз он совершал ночные вылазки к бочке с капустой и салом.
Когда под первыми весенними лучами стали чернеть сугробы, а на Гражданском проспекте побежали талые ручьи, смывая зимнюю грязь и копоть, шкипер остановил вечно спешащего постояльца, который, как всегда, опаздывал.
— Федя, ты вот что: в воскресенье никуда не уходи.
— А что будет, Пантелей Никодимович? – удивился Клинов.
— Пасха будет, – дед говорил медленно, с расстановкой. – Приедут наши дети и внуки, и ты тоже приходи, разговеемся, посидим.
Клинова осенило: точно, Пасха, то-то шкипер с Прасковьей еле ноги тянут, они же глубоко верующие люди – постятся сорок дней!
— Хорошо, Никодимыч, обязательно приду!
В воскресенье Никодимыч с Прасковьей вернулись с крестного хода под утро, прикорнули немного, а вскоре стала собираться многочисленная родня, тут уж было не до сна. Дочери привезли много закуски, сыновья запаслись выпивкой, народ шумел, радовался, и было видно, что семья большая, дружная и веселая.
Опрятная и тихая обитель стариков оказалась во власти родни: пока женская половина хлопотала на кухне и устраивала стол, а степенные мужья курили «Беломор» и вспоминали детство, детвора с криками и смехом носилась по двум этажам старинного дома.
Дед с Прасковьей оказались весьма и весьма плодовитыми: не меньше дюжины малышей – поди разберись, где чей, но все эти девчонки и мальчишки принадлежали двоим сыновьям и двум дочерям шкипера и вязальщицы.
Клинов из чулана не выходил, лежал, не зажигая свет, хотелось курить и есть. Он слушал чужую жизнь, невольно сравнивал и находил, что в семье родителей не смог бы припомнить чего-либо подобного. Шум за дверью стал стихать, и тут к нему постучали.
— Заходите, – откликнулся студент и включил свет.
Вошел шкипер, он был в шевиотовом костюме и слегка навеселе.
— Христос воскресе!
— Воистину воскресе, – в тон деду ответил Клинов.
— Вставай, Федя, идем к нам, праздник ведь, а ты лежишь.
— Честно говоря, мне как-то неудобно, я никого не знаю, и меня никто не знает.
— А мы с Прасковьей? Неужто ты и нас не знаешь? – рассмеялся Никодимыч.
— Хорошо, я мигом!
Праздник был в самом разгаре. Пантелей Никодимович все больше молчал, поглядывал на внуков, что-то тихо говорил жене; та же, не скрывая своей радости от всего происходящего, смахивала платочком невольную слезу умиления.
Гости пили, закусывали, обсуждали заводские новости, а у детворы за отдельным столиком шла другая, только им понятная и интересная жизнь.
Пантелей Никодимович махнул рукой студенту: «Федя, иди, садись к нам. Прасковья Ивановна, надо бы покормить студента!»
— Это Федор, – постукивая по стакану вилкой, обратился к детям хозяин, – наш постоялец, студент из Горного института, прошу любить и жаловать. А ты, Федя, закусывай. Коля, налей студенту!
— Всенепременно, батя. Федор, тебе вина или водки?
— Можно водки, – скромничал шалопай, мысленно удивляясь такому вопросу.
— Всех поздравляю с праздником, – глядя на своих хозяев, объявил Клинов и залпом выпил.
— Вот это по-нашему, – поощрительно заметил Николай. Он, старший сын шкипера, очевидно, пользовался авторитетом, – надо бы повторить, ты как, не против?
— Да нет, – Клинов освоился, поднял рюмку, – за вас, Прасковья Ивановна, Пантелей Никодимович, за ваше здоровье. Мне у вас хорошо живется.
— А вот скажи, Федя, как тебе капустка с салом, понравилась? – спросил Никодимыч хитро, но доброжелательно.
От неожиданности Клинов густо покраснел и растерянно посмотрел на шкипера. Тот смотрел на него с лукавой улыбкой.
— Капуста понравилась, Пантелей Никодимыч, – справившись со смущением, сказал студент.
— Да нет, не эта, – не унимался дед, – а та, что в бочке.
Клинов заметил, что оба сына шкипера прислушиваются к их разговору, да и женская их половина навострила ушки. Все вопросительно смотрели на Никодимыча, ожидая объяснений.
— Что уж там, – шкипер поглядел на студента, – что было, то было, расскажу. Только ты, Федя, так и не ответил, понравилась капустка или нет.
— Понравилась, Пантелей Никодимыч, и сало тоже понравилось. Я и сам могу рассказать.
— Ну, расскажи!
И Клинов, уже справившись со смущением, рассказал, как под покровом ночи ходил за салом с капустой. От бесхитростного рассказа студента гости покатывались со смеху, восторгам не было предела.
Учебный процесс шел своим чередом и не мешал полнокровной студенческой жизни Клинова. Институт, лекции, семинары, курсовые занимали все больше времени и все больше создавали ощущение уверенности.
Он стал опытнее, на рожон не лез; на лекции, может, и не ходил, но нужные семинары и лабораторные посещал. Заметил он как-то, что в институте к нему стали заметно лучше относиться. Не будучи дураком, изменившимся положением пользовался с толком.
Можно было сказать, что он понемногу становился мудрее, однако до настоящей мудрости – ой, как далеко!
Тем временем в Северном пригороде
В Северном пригороде стало спокойнее. Арина и Южанин тоже начали привыкать и принимать сына таким, какой он есть. Худо-бедно учится в институте, пусть не в Москве, а в провинции, и девушку привозил, которая Арине показалась очень симпатичной и доброй; впрочем, глава семьи мнения своего так и не высказал – промолчал.
Этелла ходила в детский сад, занималась фигурным катанием. По хозяйству в доме хлопотала жаждущая своей семейной жизни Жанна, или, как прозвал ее Клинов, – Жоржетта, – уверенная в себе и себе на уме.
В Туле Федор сдружился с отцом Лехи Бурова – Сергеем Леонидовичем. Это был высокий интересный человек пятидесяти с лишним лет, из офицерской семьи с дворянскими корнями, с благородными, даже аристократическими манерами.
В силу непокорного характера и министерских козней завистников Бурову пришлось оставить престижную должность в топливном ведомстве и возглавить в Туле монтажный трест.
Неделю он работал в Тульском тресте, а на выходные дни Буров забирал Федора, и старый водитель гнал служебную черную «Волгу» в Москву по узкому Симферопольскому шоссе. Благо в Москве они жили в одном четырехэтажном доме, в том самом, что и по сей день стоит покоем в Северном пригороде.
У Сергея Леонидовича были крепкие горняцкие связи, которые очень помогли шалопаю не расстаться с вузом. Федору импонировала простота и доверительность их отношений: не было нравоучений или, наоборот, подыгрываний. За четыре часа от Тулы до Москвы, а в воскресенье вечером – обратно, о чем только они не переговорили.
Впоследствии, когда кроме дружеских возникли деловые контакты, Клинов не раз отмечал, что со старшим Буровым гораздо больше общего, нежели с младшим. Поначалу это удивляло, а потом стало понятно: разница в возрасте – не определяющее обстоятельство, главное – схожесть философии и жизненных установок.
Южанин, может быть, и рад был бы приезду студента, да только вот дома шалопая вовсе не видел. Федор стал автономен и самостоятелен, даже стипендию получает, живет где-то там, в общежитии, в Туле, правда, в последнее время почему-то снимает комнату. Что выросло, то выросло.
Извечный вопрос: «Откуда у него такие манеры, привычки, почему дома ни на кого не смотрит и все больше молчит, разве иногда попросит у матери, да и то сквозь зубы, деньги? А как разговаривает с родителями!? Уму непостижимо. Стал выпивать, а подчас очень неумеренно. Это же ужас! В кого это он такой?».
«В кого, в кого, известно в кого, в вас, родители. Выпивать – это точно в Южанина, хотя не только».
Выпивка – это составляющая национальной культуры, средство общения, стиль жизни, не только в бытовой, но и в общественной, политической, наконец, деловой жизни.
В гости – выпить, переговоры – выпить, в командировку – если там не выпил, то или больной, или что-то не задалось, а если без причины, или совсем не пьет, то это, кроме подозрения, ничего не вызывает, и такого стараются избегать, держаться подальше, потому что от такого всего можно ожидать.
Молодые люди в четырехэтажном доме, стоящем покоем в Северном пригороде, идут в ногу с развитием общества, даже опережают и вносят свой вклад в ускорение этого движения.
Посиделки устраивались обычно у Беков. Компания размещалась в большой комнате, а для утех отправлялись в маленькую.
Здесь все и происходило: субботние, переходящие в воскресные развлечения с девочками, конфликтами и потасовками. Гуляли громко, до глубокой ночи, а вернее до раннего утра; Клинов и Темный пели неприличные песни, гремели буги-вуги, записанные на рентгеновских пленках.
Нельзя сказать, что братья Бекметовы дружили с Вадимом Понедельником, скорее они просто жили в одной квартире, которую устроил его отец, возглавлявший крупнейший комбинат в оружейном городе. Общественный вес Понедельника-старшего в те времена был никак не меньше главы города или секретаря обкома партии.
Отец братьев Бекметовых возглавлял трест, подчинявшийся Понедельнику. Вадим усвоил свою привилегированность, держался высокомерно, не скрывал и даже подчеркивал превосходство и часто страдал от этого.
Младший Бекметов, именно он – Бек, был немало одарен: учился легко, хорошо играл в волейбол, имел разряд, рисовал, особенно удавались шаржи, обладал быстрым, проницательным и ироничным умом.
Природные способности позволяли ему, несмотря на внешнюю непривлекательность, иметь успех, особенно у неглупых женщин. Однако таких не так просто встретить, и потому с девушками у Бека были трудности – приходилось довольствоваться посредственностями.
В отличие от добродушного старшего брата, младший был чрезвычайно и даже болезненно самолюбив, обиды не забывал, подчас на всю жизнь.
Первое время в Туле шалопай испытывал чувство человека временного, вынужденного по известным причинам оставаться здесь, хотя и недалеко от Москвы, но все же в провинции.
«Вот пройдет год, закончу первый курс, и снова в Москву, в столицу, а пока надо перекантоваться, а потом в московский Горный институт».
Такое же настроение, по понятным причинам, было и в Шурабе. Каждый день он мысленно приближал время возвращения, а если учесть отдаленность, условия и контингент, то правильнее было бы сказать не «возвращение», а «освобождение». Разница с тюремным заключением была лишь в призрачной возможности в любое время покинуть эти столь отдаленные места.
Где-то через полгода московское высокомерие шалопая стало тускнеть, жизнь в Туле становилась многообразной и интересной, в Москве же – скука и назидание дома, а друзья-приятели заняты своими делами.
Глава 2. Хулиган
Третья ссылка
Жизнь расточай! За нею – полный
мрак,
Где ни вина, ни женщин, ни гуляк
Знай (но другим разбалтывать не
стоит!)
Осыпался и кончен красный мак!
Предвкушение
Вечером Тамара Кошаева училась в Горном институте, прилежно посещала семинары, внимательно слушала лекции, вовремя сдавала курсовые работы, а днем работала в пустяковом учреждении, о котором вспоминала с неохотой. Девушка была отлично сложена, грива огненно-рыжих волос была предметом гордости, и она хорошо пела.
Клинов и Янич тоже учились в Горном, правда, на очном отделении. Янича-пианиста, из-за недюжинной силы, звали Агрегатом, Клинов же был известен среди любителей самодельных электрогитар, но не как виртуозный исполнитель польки Соколовского, а как предприимчивый лабух, умеющий находить и договариваться о так называемых «халтурах», что в переводе означало играть популярные мелодии на праздничных вечерах в московских организациях.
Будущим горнякам приходилось бывать на некоторых занятиях, но настолько редко, что это совершенно их не обременяло. В остальном, они были вольные студенты, исповедующие классические нравы мирового студенчества.
Оба музыканта любили выпить, хорошеньких и незатейливых девчонок, жили недалеко друг от друга, вечно испытывали недостаток в деньгах, но никогда не унывали!
Как-то, кажется в конце апреля, играли лабухи вечер в «НИИ чего-то непонятного» по случаю майских праздников. Там-то Клинов и снял рыжую Томку. Легкомысленное знакомство закрепилось, и вот они вместе едут к Яничу в Хотьково.
У его родителей к этому времени был обустроен и обжит двухэтажный дачный дом на большом участке в Сходне. В Хотьково же тоже был участок, но брошенный беспризорный.
Между тем теплый май будоражит студенческую кровь.
Среди приличных дачных строений, непаханая яничева земля выделялась своей неприкаянностью. Впечатление усиливал полуразвалившийся сарай, кое-как сбитый из собранных на свалках досок, кусков фанеры и рубероида. Кривой сарай, одиноко стоящий на краю десяти соток, заросших бурьяном, был немым укором ухоженным участкам рачительных хозяев соседних дач.
Дело было к вечеру, накрапывал дождь. В сарае валялись старые лопаты, грабли, молотки и топоры без топорищ, да какое-то тряпье. В углу помещалась ржавая кровать с проваленной панцирной сеткой и древним затертым матрасом.
«Интересно, – размышляли лабухи и певица, – как мы тут все уляжемся?»
Возникала легкая интрижка.
Глядя в темноту сарая, Клинов предвкушал чувственные моменты, Янич жмурился, как кот от удовольствия и пикантности ситуации, двусмысленно похохатывал, отпуская пошлые шуточки.
Тома, как и всякая женщина, тяготела к авантюрам и тихо млела, не зная, во что все это выльется.
Тем временем, возле сарая у двери, развели незамысловатый огонь, в мятой кастрюле с отломанными ручками разогрели тушенку и, конечно, достали водку. Не хватало картошки. Агрегат отправился к соседям, принес миску картошки и сказал, что завтра за деньги соседи попросили вскопать огород.
Стемнело. Томка сварила картошку, смешала с тушенкой. Янич искал дрова, а Клинов разыгрывался на гитаре. Поели, выпили, некоторое время препирались, оставлять ли водку на завтра, в конце концов, остатки налили Агрегату.
Переглянувшись с командором и уловив нюансы момента, Янич исчез в глубине сарая, и, разложив тряпье, завалился спать. То ли на самом деле, то ли, чтобы дать понять, что спит, но буквально сразу раздался выразительный храп.
Ну и черт с ним, пусть слушает, – устраивая кровать, решил Клинов.
Он выглянул из сарая. Было тихо и темно, красные искры догорающего костра отлетали к соседям, дневная жизнь затихала, где-то брякала посуда и слышались приглушенные голоса.
Между тем уже начинали заливаться соловьи, правда, еще не очень, пока еще без страстной неистовости, пока еще только распевки. Вечерний воздух наполнялся неизъяснимым волнением и тревожным ожиданием.
«Томки все нет, а этот, там, в сарае, продолжает свои рулады, – нервничает Клинов, – вот ведь и не поймешь, то ли хочет, чтобы мы чувствовали себя одни, то ли ждать подвоха».
Куда же Рыжая запропастила? В такой темени, не потерялась бы!
– Где ты? – аукнул лабух в тишину. Ни ответа, ни привета…
«…только слышно на улице где-то одинокая бродит гармонь...»
Томка появилась незаметно, села рядом. Недаром Кошаева, – подумал Федя, – ну точно! Кошка! И никуда не запропастила, просто искала, где отлить, видит в темноте хорошо: она же кошка, – мелькало в пьяной голове.
Рыжая быстро и нежно прильнула к нему, забралась под рубашку, посмотрела в сторону сарая, – спит?
– Ага, – прошептал лабух, – где это ты была? – Дрожа от вечерней прохлады и жаркой певуньи, шелестел Федя.
– Тебя искала, а ты здесь, – она чуть слышно отвечала, жарко дышала, а ее теплые губы касались щеки, отчего сладко кружилась голова.
Янич храпел, что есть мочи, заглушая широким диапазоном своих октав ночных певцов любви, которые, надо сказать, уже набрали силу.
Сердце лабуха колотилось в бешеном темпе, в горле пересохло, он потянул певунью в темноту сарая, и они рухнули на кровать.
Кровать тоже рухнула. Глухо стукнул угол панцирной сетки, громыхая, по сараю покатилось, невесть откуда взявшееся ведро.
Федя в обнимку с Томкой скатились с кровати, а по сараю и далеко за его пределы в ночной хотьковский покой несся страстный хохот Агрегата.
Предчувствие
Голубоглазый блондин Леня Надеенский по прозвищу Эврибади, долговязый Виталик Васильев, обремененный женой и сыном Кирюхой, красавчик Циханович он же Стаканович и Клинов, прозвища к которому никак не приклеивались, шли в парк культуры имени Горького.
Летели теплые весенние дни. Сессия проходила легко и незаметно. До последнего экзамена оставалось целых четыре дня.
В парке несколько заведений, в каждом на видном месте: «приносить и распивать спиртные напитки запрещается». В закусочной «Лето» Стаканович, по которому сохло немало девок, сразу же отправился в подсобку, очаровал уборщицу и принес бутылку за четыре рубля. Выпили. Оживились.
Отправили Стакановича за второй. Выпили вторую. Стало хорошо. Завязался легкий приятный разговор о летних планах. Еще только середина дня. Постоянные клиенты начнут собираться часам к семи, а пока студенты да случайные люди.
После третьей бутылки компания стала распадаться. Виталик уехал к ревнивой жене, Циханович бегал в подсобку и все дольше там задерживался. А голубоглазый блондин заговорил на английском языке. Здесь, в этом невзрачном, заплеванном шалмане, куда гости из туманного Альбиона еще никогда не заходили, английская речь звучала, по меньшей мере, странно. Однако Эврибади ничто не смущало: он уверенно нес околесицу из иностранных слов, и было видно, что это ему доставляет удовольствие.
Водка, между тем, кончилась, скудную закуску съели, Федор курил пижонский «Дукат» и с пьяной настойчивостью уговаривал приятеля заткнуться.
Леню остановить было нельзя. Он вошел во вкус, говорил с выражением, иногда казалось, что это вовсе не чепуха, а вполне себе внятная речь. Как ни странно, публика благосклонно смотрела на пьяного блондина, а один посетитель принял его за англичанина.
Пожилой дядя из-за соседнего стола принес недопитую бутылку, Клинов не стал отказываться, выпили еще. Дядя крякнул и обратился к Лене на английском языке.
– You obviously speak some kind of dialect, don't you? (Вы, очевидно, говорите на каком-то диалекте, не так ли?)
Леня оглянулся вокруг, его маленькие глазки выразили неподдельное удивление, он замолчал, потому что в английском был слаб.
– Не знаю, что вы такое ему сказали, но я услышал слово диалект, – Федя затянулся, стряхнул пепел на пол, – так вот: приятель мой ирландец, побочный сын одного из руководителей Ирландской республиканской армии, будьте, пожалуйста, с ним поосторожней.
С этими словами, командор допил водку, поднялся, покачиваясь между столов, вышел из закусочной, и неуверенной походкой направился в Горный институт, который, к сожалению, был рядом.
Он медленно шел, прикидывая, что занятия на вечернем факультете только-только начались и, что пока суд да дело, удастся увидеть рыжую Томку и махнуть с ней куда-нибудь.
С Томкой он чувствовал себя легко, ей с Федей было интересно, весело и приятно: он играл на гитаре, она хорошо и чувственно пела старинные русские песни и романсы, да и наедине у них была полная гармония. Каждый невольно прикидывал друг друга в семейном качестве, и оба находил, что это могло бы быть совсем неплохо.
Но, надо заметить, что в те поры брак, в представлении Клинова, был равносилен тюрьме или плену.
Куда можно было бы махнуть, командор представлял плохо, а если по правде, то совсем не представлял. И уж совсем он не мог предположить, что идет сейчас в Горный институт для того, чтобы разрушить лишь недавно налаженную, ясную, с хорошей перспективой, жизнь!
Если Клинов не мог себе даже представить, какие потрясения его ждут в ближайшее время, то А-Клинов – его верный и преданный хранитель и попечитель - напротив, знал предстоящее и уже неоднократно подавал знаки. Но силы были неравные, и знаки не были приняты.
А-Клинов не мог противостоять своему подопечному. В этих обстоятельствах его влияние напрочь блокировалось. Он корил себя за попустительство, когда пили первую бутылку – «пусть мальчики немного развлекутся - вот и развлеклись! А ведь можно было увести после первой!
Он мучился своим бессилием, но было поздно. «Хотя бы снизить уровень опасности», - решил попечитель и собрался с силами.
Хранитель Клинова - ровесник человечества, но прошлым не перегружен, не отягощен. Каждый раз, когда его отправляли к новому подопечному, он ассоциировался с ним и все начиналось сначала. Прежний опыт купировался, сохранялся в нем и извлекался лишь при крайней необходимости.
Обычно, А-Клинов все решал сам и только в чрезвычайных обстоятельствах обращался за советом, что всегда было крайне нежелательным...
Приятно представляя рыжую певунью, Клинов поднимался из парка к институту задними дворами. Он прошел мимо столовой института Стали, через правую арку вышел на площадь Горного, постоял некоторое время, глядя на восьмерых непьющих шахтеров и, несмотря на протесты А-Клинова, решительно двинулся в здание альма-матер.
Танкист из ГРУ
Не торопясь, по мраморной лестнице, Федор поднялся на пятый этаж. Здесь, по его предположению, и надо было искать подругу.
Неожиданно его охватила тревожное чувство. Он с беспокойством и подозрением отметил странное отсутствие студентов в длинном широком коридоре, освещенном косыми лучами весеннего солнца. Тряхнул головой: «Пить надо меньше, приятель, или больше закусывать!»
Он приоткрыл дверь аудитории и, обращаясь к девице за первым столом, пьяным полушепотом спросил: «Скажите, пожалуйста, нет ли здесь Кошаевой Тамары?» Девица оглянулась, тихо повторила, и фамилия покатилась по рядам. Рыжей здесь не было.
Клинов извинился, закрыл дверь, осмелел и открыл дверь следующей аудитории, потом еще одной и еще...
Может быть, все и обошлось, не появись эти двое. Их не заметил командор. За ним с явным интересом, стоя у окна, уже некоторое время следили, сначала издалека, потом ближе и ближе, и вот уже они стоят буквально рядом, а Клинову хоть бы что.
Один из наблюдателей, средних лет, лысеющий, с благородными чертами лица, со свернутыми в трубу чертежами, другой - попроще, какой-то невзрачный и неинтересный.
Первый, благородный, Борис Чаплин, как потом, оказалось, являлся деканом вечернего факультета. Другой – невзрачный, так и остался неизвестным, потому что и в дальнейшем никак себя в этом неприятном деле не проявил.
Тот, что был с чертежами, вежливо взял Клинова под руку, отвел от двери аудитории и, слегка улыбаясь и явно давая понять, что не придает ситуации сколько-нибудь серьезного значения, вполне доброжелательно сказал, что не надо вот так прерывать занятия и лучше подождать перерыва.
А-Клинов был в отчаянии. Сейчас произойдет непоправимое! Он уже слышал грохот вагонов на железнодорожных путях, подземные изнурительные работы и даже пургу в горах. Все это будет очень скоро и ничего нельзя изменить. Поздно!
Командор же, как с цепи сорвался или с печки упал, может его мешком пыльным огрели, или он с дуба рухнул, грубо вырвал свою руку, и ни с того, ни с сего рявкнул: «Ты что хватаешь, советчик, сам знаю, чего делать. Будешь еще мне советовать!»
Благородный декан опешил, обиделся и немедленно вспомнил, что он администрация.
«Дать бы тебе в рожу! – мечтал Чаплин, соображая, что же делать с наглецом, – да он же пьяный, значит сдать в милицию, парень явно не студент, видно попал сюда по пьяному делу. – Ведем его в деканат, – бросил он второму наблюдателю.
Тот крепко ухватил Клинова за руку и потащил от аудитории по коридору. Чаплин шел сзади злой, с отвратительным настроением: «Дернул меня черт связаться с пьянью, да еще и этот на мою голову, приехал с какой-то ерундой, а отказать нельзя, приехал по рекомендации, – мрачно размышлял Чаплин.
Федор, быстро трезвея, шел молча, а мысль работала четко и ясно: «Здесь случайно, искал знакомую, но ошибся зданием - она из института Стали».
Мирные тезисы показались убедительными, но Клинова не успокаивали. «Не хватало, чтобы из вуза отчислили в третий раз»!
Наконец-то, достучался, - а то ведь, не ровен час, и все, что с таким трудом было преодолено в Авиационном, Шурабе, Туле, а про армию ты забыл, – напомнил α-Клинов, сейчас пошло бы кувырком. α-Клинов стал приходить в себя, но успокаиваться было рано: надо еще отсюда уйти!
В тесной, заваленной дипломными папками и рулонами с чертежами, комнате было душно. Декан вызвал милицию. Второй, невзрачный, приехавший по рекомендации, охранял дверь, так как считал, что задержанный мечтает сбежать. Клинов приуныл и затих. Его начало клонить ко сну.
– Ну и откуда ты? – по-приятельски спросил Чаплин.
– От верблюда, – нахамил Клинов. Чаплин сдержался и также вежливо произнес:
– Студент?
– Сам ты студент, – вопреки себе, грубил Клинов, – я на секретном складе танки делаю.
Заметим, что тут Клинов говорил в какой-то степени правду, хотя от выпитого в шалмане в его голове все перемешалось.
Он в самом деле три года тому назад, перед Авиационным институтом работал в военной разведке, должность называлась «старший фотолаборант», хотя не было никакой фотолаборатории.
Клинов таскал тяжелые, под импорт, чемоданы с радиоаппаратурой для резидентов за границей, проверял невероятные для его времени карманные магнитофоны и миниатюрную фурнитуру к ним, а также с огромным сожалением уничтожал трофейную фотоаппаратуру и осциллографы.
Танки в Главном разведывательном управлении министерства обороны, как ни странно, не делали.
– Ишь ты! На секретном складе танки, – развеселился Чаплин, – видно, сильно пьян, несет чушь, а вроде и не дурак!
Без стука, совершенно неожиданно вошли два милиционера, взяли нарушителя под руки и увели. Спесь с Клинова, как рукой сняло, он стал самим собой, а когда увидел мотоцикл с коляской и вовсе развеселился. Везли его в вытрезвитель номер один на Павелецкой.
– Мужики, тормозните у магазина.
– Это еще зачем? – спросил водитель.
– Да бутылку взять!
Клинов заскочил в магазин, взял без очереди бутылку водки и сунул милиционеру.
– Мужики, отпустите, подругу искал, она учится на вечернем, да привязался этот лысый, – просил студент. Тот, что был за рулем, оглядел Клинова и кивнул напарнику:
– Пусть идет!
На следующий день, подходя к Горной школе, Клинов с отвращением и страхом представлял встречу с Чаплиным и, уже поднимаясь по широкой мраморной лестнице, шел осторожно, оглядываясь по сторонам.
«Если я здесь не учусь, то, что тут делаю, куда иду, зачем? Придется изворачиваться, смотреть в сторону, мучительно краснеть, врать или признаваться».
Этот Чаплин вовсе не дурак и сразу скумекает, что вчера задержал и сдал в милицию не танкиста со склада, а самого, что ни на есть студента из Горного. Ну, допустим не встречу сейчас, а сколько я так и буду скрываться? А если неожиданно наткнусь, что тогда? С другой стороны, осталось-то всего: сегодня день, да завтра, потом до осени все забудется»,- успокаивал себя Клинов».
Размышляя и озираясь, с тяжелым предчувствием, Клинов медленно шел, рассеянно здоровался, даже с кем-то перемолвился.
Он острейшим образом чувствовал неизбежность встречи, и она состоялась.
– Так-так, а что сегодня танки на вашем складе уже не выпускают? –Молодой человек, я ведь вас спрашиваю? – Чаплин крепко держал рукав Клиновской рубашки, вертел головой, ища помощников. Добровольцы нашлись тут же. Клинова повели снова в комнату вечернего деканата.
– Ну, началось, – мрачно думал багровый Клинов, – накрылся юг, теперь попрут из вуза, армия, дома - кранты, Томка побоку, а только, что все было классно, осталось сдать один экзамен, в августе шикарная геодезическая практика и клевый отдых в Ашукинской, где-то возле Загорска: река, природа, новые кадры».
Нахлынула тоска и безнадежность.
Чаплин навел справки в деканате горно-механического факультета, получил вполне положительные характеристики: переведен из тульского Горного, производственник, за работу на строительстве МКАД имел поощрения, в текущей сессии осталось сдать один экзамен, и внимательно посмотрел на понурого и жалкого танкиста с секретного склада.
Инцидент был исчерпан, нарушитель пойман, разоблачен, однако удовлетворения Чаплин не испытал. Наоборот, теперь ему было жалко парня, но вернуть ничего нельзя.
– Подожди в коридоре, – сказал Чаплин и снова позвонил в деканат горно-механического факультета Гетопанову:
– Слушай, Вить, что делать-то с танкистом? – Четвертый курс, сессию почти сдал, остался один экзамен, да и парень нормальный.
– Нормальный, говоришь, а ты знаешь, с какими делами его перевели из Тульского Горного? Его там два раза за драки и пьянки в общежитии отправляли работать на шахту, чтобы не отчислять. Правда, за него просили «Тулауголь» и знаменитый трест «Спецшахтопроходка».
Чаплин понял, что Гетопанов предлагает использовать тот же метод, что и туляки – отправить парня месяца на три-четыре на производство, а потом восстановить в институте, и согласился.
Чаплин являлся секретарем парткома – второе лицо после ректора, а в некоторых случаях – и первое. Да и просители, особенно «Тулауголь», важный фактор.
Участь Клинова была тут же решена. «Сдавай экзамен и на производство, в шахту, – сказал Гетопанов, опыт у тебя есть, привезешь характеристики, восстановим в ноябре».
Исправительные работы
Так Федор был отправлен в свою третью ссылку.
Исправительные работы студента не отягощали. Энергетик Дуганов, в чье подчинение попал ссыльный, оказался без комплексов, назиданиями не страдал, любил выпить, с Клиновым подружился, тем более, что тот от работы не отлынивал, а наоборот, старался и попусту не перечил.
В Железногорске, недалеко от Курска, Клинов с энергетиком около месяца монтировали подъемную машину для проходки шахтного ствола «КМА» (Курской магнитной аномалии)».
Когда закончили работы на КМА, Дуганов позвонил начальнику Управления в Белгород и попросил оставить студента в Железногорске, но не получилось.
– А мне все равно: любить или наслаждаться, родина требует в Днепрорудный – еду в Днепрорудный, – Клинов улыбнулся Дуганову и разлил по стаканам остатки вина. Пили сухое, непривычное ни студентам, ни шахтерам. Выбор в таких местах весьма скуден: или теплая водка, или Каберне, другого не завозят.
В Днепрорудном река и Каховское море, что для Федора, да еще под знаком Рыбы, просто удача.
Так, что не все так плохо, господа! Новое назначение куда-то дальше на юг в Запорожье, шалопай принял с внутренним удовлетворением.
***
Федор нашел контору треста «Спецшахтопроходки», отметился, прошел инструктаж по технике безопасности, получил спецовку и направление в общежитие.
Дело было к вечеру. В кузове попутной «Татры», по палящему зною и пыльной дороге он добрался до поселка.
Чешский самосвал уходил в сторону и Клинов, с гитарой, в синих коротких брючках дудочкой, легкой мятой рубашке с коротким рукавом и сандалиях на босу ногу, зашагал в свою третью ссылку, к четырем стоящим в ряд пятиэтажным домам. Это были первые дома-общежития молодого города Днепрорудный.
Здесь жили и одинокие, и семейные. Вода подавалась два часа утром и два вечером, поэтому с утра заполнялись все емкости. Общежитие, куда его направили, было женским, в других все было занято. Оказалось, что одна комната на первом этаже мужская. Здесь уже жил старый знакомый Виктор Ушаков и два парня, тоже с проходки шахтного ствола.
– Все хорошо, – засыпая на свободной койке, думал Клинов, – Черныш, все-таки согласился взять в проходчики, выдержу, – мелькала отлетающая мысль, и он забылся крепким шахтерским сном.
***
– Эй, гитарист, слышишь, давай просыпайся!
Клинов протер глаза. Было позднее утро. Над ним стоял Витя Ушаков – проходчик из третьего звена.
– Ты, кроме блатных песен, можешь сыграть что-нибудь приличное, а то музыкантов нет: только гармошка да ты.
– Не знаю, – сонно протянул Клинов, – когда-то учился, а что надо?
– К дню строителя готовим самодеятельность, ты, как, согласен?
– Вить, согласен-то я, согласен, только, слушай, как вы тут живете? Сегодня ночью здесь просто какое-то массовое шествие было.
Что верно, то верно. Их единственная мужская комната на первом этаже женского общежития уже не первый день служила проходной для ночных визитеров.
Дело в том, что Днепрорудненская власть в лице бывшего землемера из районного центра Белозерка, приняв на постой представительниц древнейшей профессии, кроме вахтера, повелела, чтобы каждую ночь в общежитие дежурил милиционер, «да, чтобы никаких мужиков, – понятно!»
Но, что поделать с неистребимым зовом крови, куда направить требование молодой плоти, которую не усмиряет ни проходка, ни тяжелая лопата? Что уж говорить о неистощимой женской силе? Она, пожалуй, посильней мужской будет.
Обычно к вечеру у распахнутых окон общежития, выходящих на дорогу со строящегося комбината, нет свободного места. Девки смеются и вертятся у окон, встречают и зазывают.
Одни ждут своих, другие - новеньких. На подоконниках стоят бутылки с вином, а на некоторых для убедительности ведра, мол, пей, сколько хочешь, только, заходи.
Днепрорудный оказался небольшим, только что основанным поселком, примерно в ста километрах от города Запорожье, на берегу Каховского моря, образованного из реки Днепр.
Здесь строился мощный Белозерский комбинат. Богатая железом руда залегает на глубине пятьсот метров. Чтобы добраться до нее надо, как говорят у горняков, «пройти» или «пробить» шахтные стволы диаметром семь метров. Через них туда, под землю, спустят машины и людей, и начнется добыча руды. На обогатительной фабрике из руды уберут лишнее, превратят в окатыши, и готово дело – из них уже металлурги получат металл.
Клинова определили в бригаду Черныша. С этим богатырем ему уже пришлось поработать в отрогах Туркестанского хребта, где он был в первой своей ссылке, но если там, в таджикском Шурабе, он прохлаждался подземным слесарем, то тут попросился в проходчики.
Черныш обрадовался Клинову, вспомнили Шураб, чайхану, план.
– Мне сказали, что ты ко мне в проходку, это точно?
– Ага, – Клинов уловил подтекст, – хочу попробовать, да и денег надо…
– Смотри, – Черныш не скрывал сомнения, – потянешь ли? Тут не те условия, что в Шурабе. В забое минусовая температура, сверху льет (заморозка плохо держит), шесть часов то на лопате, то на креплении, да в прорезиненной робе.
Черныш говорил без церемоний, со свойственной ему прямотой, Клинов стоял на своем.
– Ну, ладно, – примирительно сказал Черныш, – давай так: месяц, а потом посмотрим.
– Согласен.
Клинов понимал, что и месяц продержаться – ох, как хорошо.
В Днепрорудном проходку вели по предварительно замороженным породам, иначе подземные воды затопят ствол. Стенки ствола крепят чугунными тюбингами, за ними еще полметра бетона.
Проходчик
Тяжело перекинувшись через высокий борт бадьи, Клинов втиснулся между проходчиками.
– Какого хрена возишься! – проворчал звеньевой и махнул рукоятчице, – Ася, майнуй!
Девчонка в спецовке и каске просигналила машинисту подъемной машины, бадья осторожно приподнялась, под нею открылись ляды, своего рода двустворчатые ворота, только не вертикальные, а горизонтальные.
Через ляды, из глубины шахтного ствола, из его черной пасти, в вязкую духоту хлынул резкий холодный воздух и далекий гул работающих механизмов.
В жесткой прорезиненной робе, пересохшей с прошлой смены, Клинов с привычной жутью смотрел вниз на стремительно приближающуюся преисподнюю, а вообще-то забой, где, не прекращаясь ни на минуту, шла адская работа.
С того дня, когда Черныш согласился взять его в проходку, пошла третья неделя. Но уже во вторую неделю стало понятно, что если он и дотянет до месяца, то только из упрямства. Сказать, что тяжело – значит, ничего не сказать: после смены он еле тянет ноги: все оказалось труднее, чем обещал бригадир проходчиков.
За смену нужно углубить шахтный ствол не менее, чем на метр. Там, в забое на маленьком пятачке, диаметром восемь метров, семеро проходчиков под проливным ледяным дождем, вкалывают на отбойных молотках и совковых лопатах – грузят в пятикубовые бадьи взорванную породу.
Полная бадья уходит вверх на разгрузку, а другая, такая же, но пустая, уже на забое, теперь грузят ее. И так непрерывно в бешеном темпе.
Рукоятчица находится возле ляд, держит связь с забоем и машинистом подъемной машины. На забой она сигналит светом: три раза – бадья вниз, два – бадья вверх, один – стоп.
У звеньевого на забое в качестве сигнала тонкий металлический трос, привязанный к гонгу наверху. Сколько ударов гонга, столько же сигналов рукоятчица передаст машинисту подъемной машины.
Над забоем, буквально над головами летает пневматический погрузчик, подвешенный на канате, управляемый проходчиком. Он тоже грузит взорванную породу в бадью.
В сто децибел ревут погрузчик и отбойные молотки. Говорить невозможно – не слышно, объясняться – только знаками. Остановиться перекурить нельзя – негде, да и запрещено в забое.
Обычно в проходчики вертикальных стволов идут после армии, крепкие, уверенные в себе парни без вредных привычек, не старше тридцати пяти, физически сильные, выносливые, умеющие работать в команде, без претензий на интеллигентность, с желанием сразу и хорошо зарабатывать.
Федя с детства отличался деликатностью сложения, проще говоря – не отличался силой. Не раз принимался за тренировки, пробовал себя в борьбе, лыжах, даже боксе, пока не осенило, что укрепить можно дух, волю, выносливость, но реакцию в боксе или поднять сто килограмм, если не дано природой, натренировать нельзя.
Буквально с первого дня в проходке у него стала ныть связка между шеей и спиной, боль к концу смены становилась невыносимой. Надеялся, что со временем пройдет, но ошибся, каждый раз в забое боль возобновлялась с новой силой.
***
Сегодня он вышел в четвертую смену, с двенадцати до шести утра. Предстояло отработать шесть самых изнурительных ночных смен.
…Сегодня не следовало бы спускаться в забой, – попытался предупредить А-Клинов, – но куда там, упрямство подопечного заложено в его предшественниках, поэтому всякие события произойдут в эту теплую украинскую ночь.
Да и одинок пока шалопай в пространстве своего духовного мира, не наладился еще контакт с хранителем. Их взаимопонимание возникнет позже, когда придет время…
Бадья с проходчиками, мягко пружиня на подъемном канате, зависла в трех метрах над забоем, ожидая, когда звеньевой тремя ударами гонга сообщит наверх разрешение машинисту подъемной машины медленно опустить бадью на забой. А там, в грохочущем морозно-сыром мареве, в резком свете шахтного прожектора, уже замеряют, сколько пройдено предыдущей сменой.
Спорят за каждый сантиметр – работа-то сдельная. Наконец, после ожесточенных перепалок, звено, закончившее смену, погрузилось в бадью и уехало наверх.
Клинов с отвращением взял отбойный молоток, чтобы разбить негабарит. Сразу заныла связка на спине, вдобавок неожиданно возникла тяжесть в животе. Попробовал не наседать своим небольшим весом, но молоток вообще перестал слушаться и съезжал с мокрой породы. Оставив негабарит и взяв лопату, он подключился к проходчикам на погрузку бадьи.
Сверху, через крепь, непрестанно льет холодный густой дождь. Намокшая порода скользит под сапогами и тяжело берется лопатой.
Отмечая неладное в животе, Клинов перебирал в памяти, что сегодня ел, но, вроде все, как обычно.
«Ага, вот оно, что, вспомнил: вечером в столовой кто-то, относя тарелки на мойку, недовольно бросил: «Опять пропастина! Тогда он значения не придал, но в общежитие спросил Ушакова:
– Вить, что такое пропастина?
– Это то, что лучше не есть, потому что может сильно пробить на корпус, – улыбался приятель, – никак тебя пропастиной накормили? Пропастина – это испорченное, пропавшее мясо.
Объяснив про пропастину, Ушаков, обстоятельный и опытный проходчик, покровительствующий ссыльному, протянул телеграмму: «Федь, к тебе гости едут из Москвы, вот, держи».
Телеграмму отправлял Янич: «проездом, такого-то будем Запорожье», поезд такой-то, встречай».
– Ясно! Агрегат едет с Гришкой и Виконтом, – размышлял командор. Хорошо им – пьют, гуляют небось всю дорогу.
Как заведенный механизм, под ледяным проливным дождем Клинов заталкивает лопату в породу, тяжело несет вверх к бадье, стараясь не напрягать ноющую связку, но боль не утихает.
***
Между тем, тяжесть в животе идет волной, нарастает и с каждым разом становится все неприятнее. Клинов панически боялся момента, когда не сможет терпеть позывов, а они, неумолимо становились все сильнее.
«Все! Больше не могу, надо наверх, еще немного и не удержусь, а такого позора не пережить, но как: погрузка породы идет без остановки. Бадьи, не переставая, летают вверх – вниз, на счету каждая секунда, ни передышки, ни перекура.
Черныш узнает, выгонит, проходчики и так косо смотрят, мол, зачем взяли студента, одна морока с ним. Да и даст ли звеньевой сейчас бадью?»
И тут позыв пошел девятым валом, на мгновение потемнело в глазах, – надо сесть, не то упаду без сознания, – Федор привалился к стенке забоя, так, вроде отпускает...
Согнувшись, он пробрался к звеньевому.
– Лешь, – крикнул Федор звеньевому в ухо и показал на живот. Тот понял, остановил погрузку, проходчики подсадили больного в наполовину груженую бадью, звеньевой два раза дернул сигнальный трос, гонг наверху ответил, рукоятчица передала сигналы машинисту, и бадья с раненым улетела вверх.
От забоя до ляд бадья пронеслась за считанные мгновения.
Ася открыла ляды, машинист поднял бадью с Федором чуть выше уровня ляд и остановил подъемную машину, ожидая сигнала рукоятчицы.
Прыжок над бездной
Вот она – рукой подать, но Клинову на полок не выскочить – между бадьей и полком черная пасть ствола. И пока порожнюю бадью не примут в забое, машинист не может поднять другую бадью - с раненым. Только после этого Ася закроет ляды, машинист опустит бадью, и только тогда Клинов сможет выпрыгнуть на полок.
Из забоя сигнала нет, он, конечно, будет, но у командора нет времени ждать: темнеет в глазах. Он пытается снять тяжелую робу, но пряжки не поддаются. Он их – рвать, наконец, куртка и штаны сброшены.
Поднимай, мать твою, быстрей! – не своим голосом орал Клинов из бадьи.
Увидев искаженное белое, как мел, лицо Федора, Ася страшно испугалась, – а студент-то не в себе, что-то случилось, иначе, среди смены, в груженой бадье не стали бы поднимать одного проходчика.
Это несчастный случай! Но, пока снизу не просигналят, бадью выше поднять нельзя. Ася ничем не может помочь, ссыльный вне себя.
***
Теряя сознание, не имея больше сил терпеть, категорически отвергая, чтобы хоть один человек – эта рукоятчица Ася – стала свидетелем позора, Клинов взобрался на борт бадьи и совершил немыслимый прыжок над черной пропастью ствола. Пролетев полтора метра, он оказался на площадке копра и сломя голову рванул в спасительную темноту.
***
Предрассветная тишина. Начало четвертого часа ночи. На востоке чуть занималась заря, только в отдалении слышался глухой ритмичный гул компрессорной станции.
Успокоив измученный пропастиной живот, придерживая рукой белое солдатское белье, в сапогах, несуразный и дикий, Клинов вернулся к шахтному стволу.
Ася, не отходя от рукоятки, озабоченно глядела на бледного юношу.
– Что случилось? Ты совершенно бледный.
– Да, что-то живот схватило, думал аппендицит, – он сел на дощатый полок, прислонился к теплому ограждению и тотчас заснул.
Проснулся Клинов также быстро, как и заснул.
– Ась, я что спал, что ли?
– Да, спал, только сел и тут же отключился, а прошло всего минут двадцать.
Клинов натянул робу, прыгнул в бадью и через несколько минут вкалывал на лопате, как ни в чем не бывало.
Рассвет набирал силу.
Быстрее бы мне лечь часика на два соснуть, – прикидывал студент, –ехать до Запорожья сто километров, пока не знаю как и на чем ехать, но ничего, прорвусь, надо встретить, давно не виделись, посмотрят на меня – удивятся, все-таки проходчик, выпьем и может быть проеду с ними до следующей станции.
«Утро просто загляденье: небо чистое, воздух свежий, солнце яркое, что со мной было – будто и не было ничего! Жизнь - красота, сегодня гуляем, вот Алексей появился, спасибо надо ему сказать, вон и остальные подходят, сейчас появится вахтовая Татра – и едем в Днепрорудный»
Клинов нетерпеливо переминался с ноги на ногу, – мысленно торопя время.
– Как чувствуешь себя, студент, – Алексей похлопал его по плечу, – вид у тебя был не очень, что здорово скрутило?
– Я уж подумал, не аппендицит ли, говорят, при этом такое бывает, а тебе спасибо за помощь.
– Да брось ты, сейчас как, не болит? – звеньевой увидел Татру, – пошли.
– Постой, Лешь, – Клинов придержал его за руку и тотчас ощутил необычайную слабость, тело быстро тяжелело, солнце померкло, а командор, погрузившись в черную тьму, осел и мягко упал возле звеньевого.
…Что-то со мной не то…, не то…, не…, жутко пугающее чувство безнадежности, невыносимая муторность… Как странно гаснет солнечный свет, и нехорошо так, как никогда раньше, острая тоска, слабость…, и нет помощи, просто она уже не нужна….
И тут связь с миром утратилась окончательно…
На машине скорой помощи, в сопровождении дежурной медсестры, ссыльного доставили в Белозерскую больницу, построенную во время войны, как временный госпиталь.
Уставший, голодный и слабый, как осенняя муха, Клинов, попав в палату, немедленно заснул.
***
Янич, Гришка Тяпкин и Виконт весело ехали южным поездом к Азовскому морю. Еще в Москве они договорились вызвать Клинова в Запорожье и с ним выпить, пока поезд будет стоять на станции. «Командор парень заводной, уговорим и все вместе махнем на юг, - думали они.
Гонки с препятствием
– Молодой человек, вот сюда мочу, – медсестра тронула Клинова за плечо и показала маленькую баночку. А теперь повернись на бок, мне надо взять мазок на дизентерийный анализ.
– Какая еще дизентерия, какой мазок? – еще не совсем проснувшись, заворчал Клинов.
– Спусти кальсоны и повернись, – медсестра сердилась, – я сама знаю, какой!
– А знаешь, что? - Федор понизил голос до угрожающего шепота, – иди-ка ты, отсюда!
Перепугавшись, от столь непривычной грубости, медсестра быстро вышла и побежала к дежурному врачу.
Нельзя не посочувствовать парню, но только не надо жалостью унижать командора – он крепкий малый: адова работа в забое, от которой новичка бы оторопь взяла, прыжок из бадьи над бездной, потом снова в забой, а утром – на тебе – без сознания и, наконец, - дизентерийный барак.
– Сколько времени, мужики? – Клинов огляделся: в палате пять человек, кто сидит, кто ходит, все в халатах серого цвета.
– Двенадцатый час пошел, – рассматривая новичка, сказал парень на соседней койке. – Здесь, друг, время не имеет значения.
– Что так? – удивился Клинов.
– Дизентерийная палата, понял? Две недели карантин, а если дизентерии нет, то все равно две недели.
Клинов понял: «Есть, нет – неважно, главное – он попал на две недели. Ладно, бывало и хуже. Ясно одно: отсюда надо бежать, поэтому прикидываю план действий. В Запорожье московский поезд прибудет в двадцать один тридцать. Из Белозерки до Запорожья около ста километров. Беру с запасом: на попутных машинах - часа четыре – пять, ну, пусть шесть, сейчас половина двенадцатого. В Запорожье до вокзала – возьму еще час. Всего примерно семь часов. Да надо прибавить задержки и ожидания. Это еще час, всего восемь часов. Нормально! Должен успеть!»
– Чего задумался, шахтер? – соседу Клинова хотелось поговорить с новеньким.
– Думаю мотать мне надо отсюда, вот чего. Слышишь, парень, как тебя звать-то? – спросил Клинов.
– Меня, что ли?
– Тебя, тебя, – Клинов встал, посмотрел на любопытного соседа. Ты, не знаешь, где тут наши вещи держат?
– Иваном меня зовут, а зачем тебе вещи?
– Да у меня там документы.
– Документы, говоришь, – Иван смекнул, куда клонит новенький. В конце коридора кладовка, там кастелянша – баба Вера.
Придерживая кальсоны, Клинов отправился в кладовую. Улыбаясь и изо всех сил стараясь понравиться суровой кастелянше, он сказал:
– Баб Вер, мне бы взять свои документы.
– Яки такие документы? – заворчала та в ответ.
– У меня там телеграмма и студенческий билет.
– Так ты, хлопчик ще и студент?
Почему еще, Клинов не понял, но заметил, что кастелянша смягчилась.
– Нехай, студент, пишлы до твоих документив.
В маленькой каморке с тремя стеллажами, на которых аккуратно лежали стопки одежды, свои вещи Клинов увидел сразу, сгреб в охапку и двинулся к выходу.
– А ну, стой! Ах ты, брехун, а ще студент, а ну положь на место!
– Уйди с дороги, – с яростной убедительности, рявкнул Клинов и метнулся мимо кастелянши в палату.
– Сан Мич, Сан Мич, дизентерийный тикает! – не унималась баба Вера.
Клинов вбежал в палату: «Вань, подержи дверь, пока я переоденусь».
В дверь уже стучался дежурный врач Александр Дмитриевич: Молодой человек, имейте ввиду, будет сообщено вашему руководству, а вы будете наказаны. Немедленно прекратите безобразие и откройте дверь!»
– Какой интеллигентный, – прыгая на одной ноге и никак не попадая в узкую брючину, веселился Клинов.
– Спасибо, Иван, и не поминай лихом!
Он вылез через окно, взял ноги в руки и помчался, что есть силы, прочь от карантинного барака.
Несмотря на вопиющие нарушения дизентерийной законности, обстоятельства всячески способствовали беглецу. Добравшись до главной дороги, Федя остановил грузовую машину. Водитель чуть старше Клинова, ехал в Запорожье.
Конечно, на «Волге» или «Победе» было бы гораздо быстрее и комфортнее. Но где ее взять? А если, хотя бы мельком, посмотреть на пассажира, станет очевидно – рассчитывать ему на легковой автомобиль - слишком самонадеянно.
На нем все та же мятая рубашка с запыленными узкими брючками, да сандалии на босу ногу. Для завершенности образа, следует добавить трехдневную щетину и густую лохматую гриву нестриженых волос.
– Все, приехали! – останавливая грузовик на окраине Запорожья, сказал водитель, – до вокзала доедешь на трамвае.
– Спасибо, друг, – Клинов пожал парню руку и двинулся к трамвайной остановке.
Он дождался трамвая, расположился у окошка, отвязался от кондуктора, да та сильно и не настаивала, чтобы он брал билет – видно же, откуда у такого деньги.
Трамвай прогромыхал всего ничего и остановился, а кондуктор объявила: «Громадяни, на линии зняли напругу, трамвай дальше нэ пидэ, прохання звільнити вагон».
Клинов свесился из трамвайного окна и увидел впереди вереницу трамваев: «Придется поверить в судьбу и неотвратимость наказания, а пока постараться успеть на вокзал, время остается немного».
– До вокзала не подбросишь? – обратился Клинов к таксисту, – на поезд опаздываю.
– Деньги-то у тебя есть? – с сомнением спросил бывалый водитель.
– У меня только рубль….
– Ладно, садись, на вокзале будем быстро, не успеешь оглянуться.
Не успел Клинов оглянуться, как автомобиль, чуть отъехав, тотчас остановился.
Водитель обошел машину, заглянул к Клинову: «Заднее правое спустило, но ты не расстраивайся, колесо я меняю за пять минут».
Как ни гнал Клинов эту мысль от себя, в голову настойчиво продолжала лезть строка из какого-то параграфа все про ту же неотвратимость наказания.
После такой череды препятствий самый, что ни на есть атеист, поверит и в нечистую силу, и в судьбу, и в неотвратимость наказания за самовольный побег из дизентерийного барака.
Колесо было заменено очень быстро, вполне возможно, что и за пять минут. На вокзале Клинов сразу обратился в амбразуру кассы.
– Скажите, пожалуйста, не опаздывает ли поезд, следующий из
Москвы?
– Нет! – прогремело из амбразуры, – не опаздывает!
До прихода московского поезда оставалось минут двадцать, и Федор, успокоившись, решил прогуляться по огромной и безлюдной привокзальной площади.
Не успел он отойти от кассы, как возле него, словно из-под земли, выросли два безликих человека, один из которых лаконично сказал: «Пройдемте!»
Оперативные сотрудники с нескрываемым подозрением проверили клиновский студенческий билет, внимательно, несколько раз прочитали телеграмму, осмотрели командора с ног до головы и нехотя отпустили.
Московский поезд медленно и торжественно въезжал на запорожский вокзал. Клинов считал вагоны, смотрел в окна, но своих друзей не видел.
И только, когда пассажиры высыпали на платформу, откуда-то издалека он услышал знакомые голоса: «Клинов, где ты, разбойник! Нетрезвая троица уже видела его и бежала навстречу.
В прицепном вагоне, без проводника, Федора приняли, как дорогого гостя, так как ждали его давно, всем вагоном.
Командор не запомнил, как сошел с поезда. Запомнился лишь момент, когда проснувшись, он обнаружил, что лежит на каменной скамейке, какого-то полустанка.
Вернувшись в Днепрорудный, Клинов первым делом, попросил Черныша перевести его из проходчиков в подземные электрослесаря.
«Ну, это ты правильно решил, – обрадовался бригадир, – тем более, что и в Шурабе ты слесарил, да и учишься ты на горного электромеханика».
Взаимное влечение
Железорудный комбинат, частью которого являются шахтные стволы, строился очень быстро. Это было связано с тем, что на поставку готовой продукции уже подписан контракт с бельгийцами.
Для ускорения строительства в Днепрорудный, недалеко от Новой Каховки, отправляли и кого надо и кого не надо. Так, из тех, кого не надо, сюда, вроде студента на исправление, и возможно, тоже для перевоспитания, пригнали несколько десятков девиц вольной и древней профессии.
Очень смекалистые были центральные власти в Москве, а уж в Питере тем более. Не зная, как справиться с естественной, скажем прямо, природной и неистребимой тягой мужчин и женщин к временной взаимности, девочек, несмотря на их протесты, грузили в автомобили, вывозили за сто первый километр, там выгружали. Машины возвращались, а вскоре возвращались и девочки. И все начиналось сначала.
Здесь нельзя не возмутиться однобокостью: за что же только девочек? А мальчиков, участвовавших в быстротечной близости, почему их-то не вывозили?
Такой круговорот особенно стал популярен во время московского фестиваля молодежи и студентов в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году.
В тот памятный год широкая натура третьего Рима доброжелательно дала жизнь новой прослойке человечества – северным неграм, которые и по сей день бороздят российские просторы.
Вольных бабочек обзывали тунеядцами, хотя они никак не жили чужим трудом. Напротив, как раз они-то жили своим, совсем не легким трудом.
На этот счет: труд ли это или удовольствие, человечество спорит давно, но и по сей день согласие не достигнуто.
В те благословенные времена слово проститутка употреблялось скорее в ругательном плане, нежели по прямому назначению. В обиходе, у студенчества, равно, как в офицерских кругах и правильной молодежи, не подпавших под влияние ханжеской морали, более употребительно было слово чувиха. За любовь она денег не брала, потому что в близость вступала из естественной потребности, а также из любопытства.
На этом историко-лингвистический экскурс, пожалуй, пора закрыть, во-первых, потому что надоел, а во-вторых, нас ждут интереснее события, к которым мы и возвращаемся.
Концерт на эшафоте
С утра, в день строителя, в ангаре для хранения оборудования, временно переустроенном под клуб, оживленно и сумбурно. Самодеятельные артисты ждут распоряжений.
«Сегодня в три часа на площади, где магазин, там сейчас заканчивают строить трибуну для выступлений и помост для концерта, состоится торжественная часть, – объявила распорядительница из штатных комсомольцев. Выступит начальник строительства. Он вручит грамоты отличникам соревнования. Концерт самодеятельности начнем сразу после вручения грамот. А сейчас – генеральная репетиция».
Клинов уже репетировал с певицей несколько песен. Она выбрала цыганские и украинские. И песни и манера петь, да и сама девица, несмотря на причины, по которым она оказалась в степном краю, импонировали гитаристу. Сближению способствовало и то обстоятельство, что жили они в одном общежитии, только на разных этажах.
В голове Клинова никак не укладывались взаимно исключающие, но одновременно находящиеся в Сабине черты характера. Поражала с одной стороны ее застенчивость и скромность, с другой – выслана ведь за проституцию.
Вздорными установками Клинов не страдал, нравственных вериг не носил, о прошлом не расспрашивал, чем, собственно, и приглянулся Сабине – этой питерской ночной бабочке.
Кроме порочной привлекательности, природа наделила ее страстным голосом – низким меццо-сопрано. И кто знает, не погасла ли в ночных полетах северной столицы эстрадная звезда?
Самодеятельное творчество, легкомысленное по сути, а тем более, здесь в ссылке, в этом временном для него крае, тем не менее, зацепило Клинова и он, тщательно скрывая, волновался и за себя и за меццо-сопрано: «Народ соберется вольный и независимый, не понравится – могут освистать».
– Пошли, покурим, – Клинов оставил гитару, взял Сабину за руку, достал Приму.
– Все будет нормально, – уверял командор, – голос у тебя то, что надо, тебе бы на эстраде петь.
– Я в школе пробовала и даже пела, но видно не судьба.
– А что так? – Клинова кольнуло тревожное предчувствие.
– Эх, как-нибудь потом расскажу. Пошли, прогоним песню еще раз.
…Сабина находилась на пороге сильных чувств. Разгорится страсть – не погасить. Но судьба не предусмотрела будущее у этой пары. Однако ничего здесь не поделать: слишком много тяжелого и даже неизлечимого привезла Сабина из родного Питера...
На площади, возле магазина, под палящим зноем, заканчивали сколачивать помост.
«Прямо-таки не помост, а эшафот, – обливаясь потом, волновался Федя»
Все это время маленькая, подрагивающая рука Сабины не отпускала горячую и влажную руку Клинова.
«Ну, вот, – командор ободряюще глянул на подружку, – нас вызывают, пошли».
С гитарой на ленте через плечо, находясь чуть сзади, Клинов, глядя на легкие завитки ее черных волос, самозабвенно аккомпанировал, восторгаясь меццо-сопрано. Он, словно понимал, а она будто знала и пела так, как можно спеть лишь один раз.
Командор не сомневался в успехе, он его чувствовал, но не представлял, что будут такие восторженные овации. После официальных и самодеятельных выступлений на берегу огромного водохранилища развернулось раздольное гулянье.
По водной глади, играющей бликами заходящего солнца, куда-то в степь, уносились голоса купающихся в теплых днепровских водах, и до глубокой ночи слышались песни.
Артисты, в одночасье ставшие народными любимцами, были в центре внимания. Они сидели недалеко от воды большим кругом, посередине тлел костер.
Сабина, изрядно выпившая, держала руку Клинова и, глядя в сторону, все повторяла:
– Ты только не уходи без меня.
– Хорошо, хорошо, – успокаивал трезвый, как стеклышко, командор, ему предстояло отработать смену и если звеньевой, не дай Бог, услышит алкоголь – позора не оберешься.
Что-то в настроении Сабины сильно беспокоило Клинова, и даже пугало. Смена с шести утра и ему давно надо было уйти, но удерживало это безотчетное гнетущее чувство.
В конце концов, оставив Сабину комсомольской руководительнице, которая, как впрочем, и все, была под градусом, Клинов с неясным и мрачным предчувствием ушел.
***
В вечерних сумерках Каховского водохранилища, все дальше уходя от костра и людей, Сабина долго брела вдоль берега. Следы ее босых ног на песке тут же слизывала мягкая днепровская вода.
Она остановилась и оглянулась: далеко, далеко, на горизонте, на разделе воды и чернеющего неба еще оставалась часть солнечного диска.
Сабина тихо вошла в воду и медленно поплыла к навсегда уходящему от нее багряному солнцу. Где-то там заканчивался самый красивый и последний ее день.
***
Было еще тепло, но по всему чувствовалось, что лето идет на убыль. Клинов втянулся в работу подземного слесаря, связка болеть перестала, да и новизны резко поубавилось.
«Ничего, немного осталось, – Клинов, признаться, уже начал скучать по Горному, приятелям, да и Верницкая вспоминалась, – видно не забыла, – считал командор».
Плато Расвумчорр
В середине октября Клинова, как человека, знающего монтаж подъемных машин, отправили в заполярный город Кировск, где находилось горно-химическое предприятие «Апатит». Из Днепрорудного вызвал его Дуганов.
«Хоть один человек будет свой», – успокоился Федор. Поздняя осень в заполярном городе Кольского полуострова холодная и пасмурная и совершенно не располагает к оптимизму.
Клинов нашел контору «Спецшахтопроходки», оформился, а точнее отметился, потому жить предстояло на плато Расвумчорр. А что это такое, как там на плато, живут, и кто там живет, он не знал, а расспрашивать было не у кого. Народ вокруг был суровый и неприветливый. «Специфика севера, – решил Клинов и вышел из конторы на улицу.
Мимо катили грузовики. В кузовах, лицом по ходу движения в серых стеганых ватниках и матерчатых шапках-ушанках, в несколько рядов сидели заключенные. Перед ними, прислонившись спиной к кабине водителя, в белом полушубке, с автоматом наперевес стоял охранник.
Жутковатая вереница лагерных машин, на фоне сумеречного времени, ошеломила Федора: «Тюрьма, лагерь, надзиратели, вышки, – все это здесь, рядом».
– Что, Клинов, мрачная картина?
– Ничего себе, – Клинов чуть не подпрыгнул, – Дуганов, это был он, какая встреча! Хорошо-то как, а я уж было засомневался: «А не махнуть ли мне отсюда сразу в родные пенаты!»
– А как же характеристика? – улыбался Дуганов.
– Теперь-то, что, раз ты здесь, значит, все будет нормально, а характеристику ты и напишешь.
– Напишу, обязательно напишу, - Дуганов тоже был рад встречи.
– А сейчас надо запастись водкой и едой. Нам с тобой и жить и работать в одном месте, на плато. Там, наверху, будет все рядом: подъемная машина, барак-столовая и барак, где спать. Режим жесткий: двенадцать часов работаем, двенадцать отдыхаем.
– Ну и сколько так вкалывать? – поинтересовался Клинов.
– Ты же знаешь, – успокоил Дуганов, – как в Железногорске, а при таком режиме, уложимся дней в десять.
Вахтовая «Татра» долго и медленно тянулась на подъем, и чем ближе становилось плато Расвумчорр, тем сильнее шел снег.
На плато снега было не меньше, чем полметра. Здесь он лежал давно. Если внизу, в Кировске, шел дождь и было довольно-таки холодно, то на Расвумчорре дул пронизывающий ледяной ветер. Между бараками натянуты канаты, держась за которые в метель, можно не потерявшись, добраться до любого из них.
Дуганов, приехавший тремя днями раньше, показал Клинову огромный барак, в котором размещались нары, устроенные в два этажа. Было их, по меньшей мере, штук пятнадцать.
– Так это ж, как в тюрьме, – Клинову стало не по себе.
– Ты угадал, – спокойно пояснял Дуганов. До того, как сюда пришла «Спецшахтопроходка», здесь жили и работали заключенные. Видел, наверное, внизу, как заключенные ездят на работу? Привыкнешь, – Дуганов показал их места в бараке. Клинов бросил на лежак второго яруса свой чемоданчик и продолжал молчать. Такого он никак не ожидал.
«Что, собственно, отличает меня от заключенного, – думал Клинов, – только то, что я передвигаюсь свободно. Фактически, и я без разрешения никуда двинуться не могу, следовательно, свобода-то моя весьма призрачная. А ведь я на самом деле в ссылке, и это безо всяких бравад.
Вот это да, – Клинов был сам не свой от новых открытий, – это уже не игра. Все по правде: жили одни заключенные, теперь будут жить другие.
«Пошли, поедим, – Дуганов достал бутылку водки, и они отправились в барак, где размещалась столовая, и она тоже осталась от заключенных.
Светлое время суток на плато продолжалось всего несколько часов и становилось все короче. Вскоре, работая по двенадцать часов, они уже делили время на две части: работа и сон. Машины, за исключением вахтовой «Татры», ходили на плато раз в неделю. На Расвумчорре, на этом горном острове, была только работа да ледяные ветра.
Монтаж на подъемной машине шел быстро, сказывался навык, полученный Клиновым в Железногорске. Напарники собирали электрическую часть и автоматику. Они рассчитывали, что удастся уложиться даже не в десять дней, а меньше. Привыкли и к баракам, и к канатам между ними, и не прекращающимся метелям.
Вечеринка на плато
Как-то, к концу смены Дуганов сказал:
– Закругляйся, студент, на сегодня все, хватит, заканчивай, – и ушел переодеваться.
– Что случилось? – удивился Клинов, сложил инструмент и направился в раздевалку.
– Сегодня гуляем. Здесь, на плато. Бреясь, Дуганов продолжал, – за складом стоят вагончики геологов. Будут девчонки из столовой. День рождения у одного геолога, бери с собой гитару.
Нет ничего лучше, вот так, экспромтом, вдруг сесть за накрытый, умелой женской рукой стол, находиться среди улыбающихся людей, многих из которых ты видишь первый раз…
Когда построят шахтный ствол, для которого Дуганов и Клинов монтировал подъемную машину, на плато, кроме скальных экскаваторов и стотонных самосвалов, никого не будет. Через ствол или, правильнее, рудоспуск, вниз будут спускать апатитовую руду, а глубина рудоспуска будет с каждым днем становиться все меньше и меньше.
Но это, заметим, сказано, исключительно для того, чтобы сделать небольшую разрядку, перед тем, как перейти к дню рождения в вечных снегах на высоте 1200 метров над уровнем моря.
По правде сказать, день рождения не более чем повод, потому что геолога, кроме его приятеля маркшейдера, никто и не знал. Впрочем, выпить хотели все и, не будь этого повода, нашелся бы другой.
Намеченное мероприятие имело некоторые особенности и, прежде всего, это высота, о которой уже было сказано.
Снег и метель также окажут определенное влияние на последующие события, но, пожалуй, самым рискованным обстоятельством явилось то, что участники праздника не знали друг друга.
Что же касается опасных происшествий, то ничего нового, кроме банального cherchez la femme, лучше сказать нельзя.
Геолог с маркшейдером пригласили столовских девушек с раздачи, те – подружек из кухни, тогда понадобились мужчины. Лучше всех смотрелись брюнет Дуганов, и гитарист Клинов. В конечном счете, образовалась разношерстная компания, которая и расположилась в одном из геологических вагончиков на отшибе плато.
Геологу отмечали двадцать семь лет, его поздравляли, выпивали, курили, знакомились. Клинов разыгрывался на гитаре, бойкая девица с раздачи, не отходила от Дуганова.
Вместительный, разделенный на несколько отделений, вагончик отапливался мощным электрическим обогревателем. Отключался он автоматически при тридцати градусах тепла, поэтому жара стояла невыносимая. Открывали дверь, но становилось холодно, ее закрывали, тогда девок мутило от духоты.
Развлекая блатными песнями пьяную компанию, Клинов, не выпуская сигареты из уголка рта, рассматривал девчонок, отмечая, что будь он трезвым, то вряд ли какая из них его заинтересовала. Но вот маленькая веселая обезьянка – маркшейдерская девица – явно ему симпатизировала. Она это ясно давала понять, и Клинов ее посыл принял.
К ночи Дуганов с раздатчицей ушел искать уединенное место. Привалившись к холодной стенке вагончика, спали два пьяных монтажника. За столом еще пили, а вот геолога не было. Геолог часто выходил из вагончика, курил, маркшейдер его возвращал, мрачнел, наливал себе водки, пил и не пьянел.
«Маркшейдер снова ушел за геологом, это хорошо, – отмечал пьяный командор». Мысль о мрачном маркшейдере, всвязи с веселой обезьянкой, беспокоила студента, а та продолжала строить ему глазки.
«Кто знает, что у этого, непьянеющего мужика на уме, как бы не нарваться и не схлопотать. И было бы из-за кого! Дуганова нет, нечего и мне тут оставаться, – Клинов сунул гитару в чехол, встал.
– Ты это куда?- всполошилась обезьянка, – а как же я, – она откровенно смотрела на Клинова.
– Куда, куда, нечего тут делать, видишь, народ-то почти весь разошелся.
Клинов уже надевал телогрейку, когда в вагончик, без шапки, ввалился маркшейдер. Зыркнув на обезьянку так, что студенту стало не по себе, он крикнул:
– Геолога не видали?
– Нет, не видали, – обезьянка поняла, что-то случилось, – здесь его нет.
Выскочив из вагончика с гитарой в расстегнутой телогрейке, Клинов
растерялся и остановился. Сильный ветер и слепящий снег сразу отрезвили.
Тотчас за ним с курткой в руке показалась девица: «Бежим отсюда, скорей! – обезьянку трясло от страха, – маркшейдер озверел».
***
Проснулся Клинов от двух выстрелов, прогремевших один за другим. «Дуплет, двенадцатый калибр, – безошибочно определил командор.
Стреляли буквально за стеной, а точнее в стенку вагончика. Он зажег спичку. Рядом, под тремя одеялами, на голом матрасе, тряслась обезумевшая обезьянка. Они находились в пустом, холодном вагончике, куда, видимо, ушли со дня рождения.
«Стреляет из охотничьего ружья, – быстро трезвея, соображал Клинов, – если перезарядит, значит у него есть патроны, а это плохо». Но выстрелов больше не последовало. Подождав, они осторожно вышли. Темно и тихо, без метели и ветра.
***
– Значит так, студент, – Дуганов ждал Клинова у входа в здание подъемной машины, – пришла машина со сменой и сейчас уходит вниз. Бери чемодан, лезь в «Татру» и жди меня в Кировске, там все расскажу.
Дуганов появился только к обеду. Клинов, мучаясь жаждой, терпеливо ждал его в конторе «Спецшахтопроходки».
– Ну, что там? – изнывая от любопытства, обеспокоенно спросил Клинов.
– Сейчас все успокоилось.
Дуганов, как всегда, невозмутимый, спокойно рассказал о событиях прошедшей ночи.
– Если ты не забыл, я первый ушел с раздатчицей. Хорошо, хоть она оказалась ничьей. А вот твоя девка, оказывается, давно дружит с маркшейдером, говорят у них серьезно. Видно, очень ты зацепил ее своей гитарой.
– Кто же тебе все это в таких подробностях рассказал? – Федя заметно нервничал. Он только теперь понял, какую опасность избежал. Поглядев на плечистого энергетика, такому никакой маркшейдер не опасен, Клинов замолк. Дуганов, глядя, как волнуется студент, откровенно посмеиваясь, продолжил: Плато ведь очень маленькое, да и Кировск невелик, тут только зеки и командировочные, всякий новенький на виду, а мне все рассказала моя, с раздачи.
Ну, так вот, геолог напился и ушел, а ты же помнишь, какая метель мела. Маркшейдер, закадычный друг геолога, охотник, когда выпьет, впадает в дурь, то есть может схватить, что под руку подвернется и, не раздумывая, по башке.
Увидел маркшейдер, что друга нет, и пошел его искать. Где искал, и как – неизвестно, только объявился он в столовой, на кухне. Кончилось все дракой. На кухне выпивали монтажники. Маркшейдер к ним ввалился, мол, где моя? Это та, с которой ты ушел, – пояснил Дуганов. Ему - соответственно, - «иди отсюда», - он – в драку. Его связали, оттащили и заперли.
– А, геолога нашли?
– Не знаю, – сказал Дуганов. Когда я уезжал, его искали. Говорят, что он и еще несколько человек уже не раз, на спор, спускались в Кировск с плато Расвумчорр своим ходом.
Да не волнуйся, ты так, найдут. Ты вот, что: «Как можно быстрей, отправляйся в Апатиты, покупай билет, твой шестнадцатый поезд «Арктика» до Москвы уходит часа в четыре дня».
– А ты мне характеристику напишешь?
– Так я и приехал для этого, – Дуганов снял полушубок и сел за конторский стол.
С легкостью на душе и мыслью о Верницкой Клинов смотрел из окна шестнадцатого поезда. Все позади, осталась лишь приятная грусть, да наивная мысль, что сюда он никогда больше не вернется.
Татьянин день
