Czytaj książkę: «Сладкая боль»

Тишина после

Ноябрь в этом городе всегда пахнет мокрым асфальтом и чужим табаком. Вероника стоит у окна и смотрит вниз, на пятый этаж, где под фонарями медленно тянется пробка. Снег идёт второй день, серый, тяжёлый, он не ложится, а тает на лету, оставляя на машинах грязные разводы. Дворники работают с перебоями, свет в окнах напротив горит вполсилы, кто-то на четвёртом этаже до сих пор не снял жёлтую лампу с прошлой зимы. Вероника знает этот дом до трещин. Она живёт здесь шесть лет, четыре из них с Артёмом, полтора одна.

Полтора года. Она до сих пор считает месяцами, как будто внутри у неё идёт отдельный календарь, который никто не удосужился остановить.

На кухне остывает чай. Она заварила его утром, потом забыла, потом вспомнила, потом снова забыла. Кружка стоит на столе, рядом лежит ложка, которой она не размешала сахар. Сахар до сих пор горкой на дне. Она видит это краем глаза каждый раз, когда проходит мимо, и каждый раз думает, что надо бы вылить, но не выливает. Есть вещи, которые легче оставить как есть.

В коридоре на полке стоят книги Артёма. Три года назад он купил их на распродаже в подвале на Лиговском, притащил домой две сумки, сказал, что это его личная библиотека, что теперь он будет читать по вечерам, что хватит тупить в телефон. Он не прочитал ни одну. Книги так и стоят корешками наружу, ровно, как он их поставил. Вероника не переставляла. Не потому что не могла. Просто не видела смысла. Если сдвинуть одну, придётся сдвинуть всё.

Она отходит от окна. Пол холодный, она босиком, но ей нормально. В квартире тихо, только где-то в трубах гудит вода, да сосед сверху иногда роняет что-то тяжёлое, и тогда люстра в зале вздрагивает. Вероника садится на диван, поджимает ноги, берёт телефон. Ничего. Два сообщения от коллеги из филармонии, одно от матери, реклама доставки. Она не отвечает. Кладёт телефон экраном вниз. Смотрит на стену.

На стене висит фотография. Они с Артёмом на море, год до смерти. Он обнимает её за плечи, она смеётся, ветер растрёпал волосы, солнце бьёт в объектив так, что часть кадра засвечена. Она не помнит, кто их снимал. Не помнит, какой это был город. Помнит только, что вода была холодная, а Артём всё равно затащил её в море, и она кричала, и он смеялся, и потом они ели что-то жирное и дешёвое на набережной, и он украл у неё одну креветку, и она делала вид, что злится.

Она отворачивается от фотографии. Встаёт. Идёт на кухню. Берёт кружку. Смотрит на чай. Чай давно стал цвета мокрого картона, поверху плавает плёнка. Она выливает его в раковину, споласкивает кружку, ставит на сушилку. Это маленькая победа. Она не знает, зачем ей эта победа, но она есть.

Звонок в дверь.

Вероника замирает. У них в подъезде не звонят без предупреждения. Соседи здороваются на лестнице, но в двери не стучат. Курьеры звонят, но она ничего не заказывала. Она смотрит на дверь, как будто та может ответить. Звонок повторяется, короче, настойчивее.

Она идёт по коридору. Не включает свет. Смотрит в глазок.

Мужчина. Чёрное пальто. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. Стоит ровно, не переминается, не заглядывает в телефон. Лицо знакомое. Она видела его раньше, но не может сразу вспомнить где. Потом вспоминает. Похороны. Ноябрь, два года назад. Он стоял у ограды, ни с кем не разговаривал, курил, смотрел в землю. Мать Артёма тогда сказала: «Это Дима, старший». И больше ничего. Дима. Старший брат. Тот, о котором Артём говорил редко, всегда с паузой, всегда как будто нехотя.

Вероника отпирает.

Она не знает почему. Может, потому что устала сидеть в тишине. Может, потому что в этом пальто, в этих мокрых волосах есть что-то, что не вяжется с пустой квартирой и остывшим чаем.

Дверь открывается. Он смотрит на неё сверху вниз, спокойно, без улыбки. Вблизи он старше, чем на похоронах. Или она просто не разглядела тогда. У него тяжёлая челюсть, тёмные глаза, шрам на брови, старый, белый. Пальто расстёгнуто, под ним свитер, серый, вязка крупная. Руки в карманах.

Она молчит. Он тоже.

Потом он говорит:

Здравствуй, Вероника.

Голос низкий, ровный, без лишних нот. Она слышала его всего пару раз, на похоронах и на поминках, и тогда он говорил ещё тише.

Здравствуйте, отвечает она.

Пауза. Он вынимает одну руку из кармана, в ней папка, обычная, картонная, с завязками.

Я по документам. По квартире Артёма. Там осталось кое-что, надо оформить. Я не хотел по телефону.

Она смотрит на папку. Потом на него. Потом на его мокрые волосы.

Вы промокли. Заходите.

Он заходит. Снимает ботинки, аккуратно, не глядя, ставит их рядом с её кроссовками. Пальто вешает на крючок, на тот, где раньше висело пальто Артёма. Вероника замечает это, но ничего не говорит. В коридоре становится тесно. Он выше её на голову, плечи шире дверного проёма, кажется, и в квартире сразу меньше воздуха.

Он проходит в комнату. Не ждёт приглашения. Идёт медленно, смотрит по сторонам, но не как гость, а как человек, который проверяет, всё ли на месте. Останавливается у полки с книгами. Проводит пальцем по корешкам. Не берёт. Просто проводит.

Артём так и не прочитал их, говорит Вероника из коридора.

Знаю, говорит Дима. Он всегда покупал книги, чтобы они стояли.

Она не ожидала, что он это знает. Он поворачивается к фотографии на стене. Смотрит долго. Дольше, чем нужно. Вероника стоит в дверях, скрестив руки, и наблюдает за ним. Ей неловко, но она не понимает почему. Как будто он видит в этой квартире то, чего не видит она.

Он отходит от стены. Замечает её ноги. Босые, на холодном полу, пальцы поджаты.

У тебя пол холодный, говорит он.

Она пожимает плечами.

Нормально.

Надень носки.

Это звучит не как просьба. Она смотрит на него, прищурившись.

Вы мне не отец.

Он не отвечает. Просто стоит и смотрит. Спокойно, без раздражения. И в этом спокойствии есть что-то, от чего ей хочется сделать наоборот, но она не делает. Она идёт в спальню, достаёт носки из ящика, садится на кровать, натягивает их. Шерстяные, серые, растянутые. Она не помнит, откуда они. Может, Артёма. Может, её.

Когда она возвращается, Дима уже сидит на кухне. За столом. Папка перед ним, завязки развязаны. Он не открывает её. Ждёт её.

Она садится напротив. Между ними стол, на столе ничего, кроме солонки и вчерашней газеты, которую она не читала.

Что там? спрашивает она.

Бумаги. Доверенность, заявление, ещё пара мелочей. Квартира на тебе, но есть нюансы. Он был должен. Не мне.

Она смотрит на него.

Кому?

Какая разница. Я закрыл.

Он говорит это так, будто закрыл кран. Буднично. Она откидывается на спинку стула.

Когда?

Полтора года назад. Сразу после.

Она молчит. Смотрит в стол. Солонка стоит криво, она её выравнивает, потом снова криво, потом оставляет.

Вы были на похоронах, говорит она.

Был.

Вы не подошли.

Не хотел мешать.

Мешать чему?

Он не отвечает. Смотрит на неё. Взгляд тяжёлый, не отводит. Она первая отводит глаза. Встаёт, идёт к чайнику, наливает воду, ставит. Руки делают привычное, а внутри что-то сдвинулось, как будто кто-то толкнул мебель в темноте.

Он остаётся на месте. Не помогает. Не мешает. Просто есть.

Вы чай будете? спрашивает она.

Буду.

Она достаёт вторую кружку. Ту, которую не доставала полтора года. Синяя, с трещиной на ручке. Кружка Артёма. Она ставит её перед Димой. Он смотрит на кружку. Потом на неё. Ничего не говорит. Берёт.

Она заливает кипяток. Садится обратно. Они пьют молча. Чай горячий, она обжигает язык, но не показывает. Он держит кружку двумя руками, как будто ему холодно.

Почему вы приехали? спрашивает она.

Сказал же. Документы.

Документы можно было по почте.

Можно.

Он ставит кружку. Смотрит на неё. И в этом взгляде нет ничего, что можно было бы назвать объяснением. Просто смотрит.

Я хотел посмотреть, как ты, говорит он.

Она не ожидала. Ставит кружку. Смотрит в стол.