Czytaj książkę: «Раз. Два. Призраки идут»

Жрица из Саиса

В октябре 1843 года Генри Эндерсон, младший сын виконта Лэнгли, гостил в графстве Сомерсет у баронета сэра Артура Фрейзера. Общество собралось небольшое: хозяин усадьбы с супругой Оливией, её сестра Маргарет Бранвелл, лорд Чарльз Уинтроп, некий Фрэнсис Тиммонз и сам Генри. Дни стояли дождливые. Дороги развезло. О прогулках не могло быть и речи. Вечера приходилось коротать за беседами и картами.

К счастью, сэр Артур был личностью примечательной. Будучи коллекционером древностей, особенно увлекавшимся египтологией, он ездил в Каир, участвовал в раскопках в Луксоре и даже вывез оттуда несколько любопытных вещиц. А ещё заполучил в свою коллекцию настоящую египетскую мумию. Под комнату для диковинок в доме отвели длинный зал с высокими окнами, теперь уставленный витринами, статуэтками и прочими экспонатами. На постаменте возвышался саркофаг из позолоченного ливанского кедра.

На пятый вечер хозяин повёл гостей осматривать собрание. Дамы не пошли, ссылаясь на нежелание оказаться ночью во власти кошмаров. Мужчины же, оставив портвейн в гостиной, с удовольствием последовали за Фрейзером.

Зрелище оказалось увлекательным. Свет ламп выхватывал из темноты то ястребиный профиль Гора, то блеск алебастровых каноп, то скарабеев под стеклом.

У саркофага все остановились. Специально для гостей он был открыт. Крышка, на которой изображались сцены загробного суда, располагалась чуть дальше, у стены. Вместо неё на ящик установили стеклянную пластину. Внутри лежали мумифицированные останки, завернутые в погребальные ткани, украшенные иероглифами. Потемневшие от времени и бальзамических составов, они плотно облегали фигуру: узкие плечи, скрещённые на груди руки, ноги. На месте лица слои повторяли очертания черепа, но рассмотреть что-либо подробно было невозможно — повязка скрывала всё.

Сэр Артур считал кощунством званые вечера с разворачиванием древнеегипетских мумий — явление, с недавнего времени ставшее весьма популярным в Англии. Но даже он не мог устоять против искушения похвастать перед друзьями своим самым дорогим экспонатом.

— Асенат, — произнёс Фрейзер. — Жрица храма Нейт в Саисе. Это всё, что мне удалось узнать об этой женщине. В месте её захоронения имелась табличка, но символы на ней были полустерты. Вроде как жрица совершила какое-то святотатство. Её наказали по особому обряду: заживо завернули в погребальные ткани и оставили в запечатанном саркофаге. Через некоторое время его вскрыли и тело Асенат было бальзамировано. Но если верить надписям на табличке, душа жрицы не покинула останки. Она осталась внутри. И теперь каждую ночь, в час её смерти, мумия пробуждается.

Сэр Артур помолчал.

— И что же дальше? — спросил Чарльз Уинтроп.

— Дальше следовало предупреждение. Тот, кто проведёт ночь подле Асенат и станет свидетелем её пробуждения, умрёт до рассвета.

Повисла пауза. Фрэнсис Тиммонз рассмеялся, но смех вышел не вполне естественным.

— И вы верите в это, сэр Артур?

— Нет, конечно. Я много раз работал здесь по ночам, составлял каталог, зарисовывал иероглифы. Ничего не случалось. Как видите, я жив и вполне здоров.

— Стало быть, ваша жрица смирная особа, — заметил Чарльз.

— Или просто мёртвая, — добавил Генри. — Как и положено покойнице.

Он произнёс это безмятежно и весело. В тот вечер он был в превосходном расположении духа. Ему исполнилось двадцать четыре года, он был здоров, хорош собой, обеспечен и твёрдо верил в силу человеческого разума. Всё, что нельзя взвесить, измерить или вывести логически, он считал вздором, а рассказы о потустороннем, будь то призраки или мумии, вызывали у него искреннюю насмешку.

— Стало быть, вы, Эндерсон, не боитесь проклятия? — подхватил Чарльз. — А я вот думаю, что ночью в этом зале довольно темно и неуютно. И не всякий решится здесь остаться.

— Вы намекаете на пари?

— Отчего бы и нет?

— Согласен. Я готов провести ночь в галерее, один, без слуг.

— Если продержитесь, я прощу вам карточный долг, — усмехнулся лорд Уинтроп.

Генри обернулся к баронету.

— Вы позволите?

Сэр Артур пожал плечами.

— Ради бога. Я распоряжусь принести сюда кресло.

Через полчаса всё было готово. Слуги принесли тяжёлое дубовое кресло с подлокотниками, поставили его в нескольких шагах от саркофага, лицом к постаменту. Рядом на столик поставили лампу. Генри принёс из своей комнаты томик Лукреция «О природе вещей» — он взял его с собой из Лондона именно для таких случаев, когда требовалось подчеркнуть торжество материализма. По пути он натолкнулся на мисс Бранвелл. Испуганная Маргарет, узнав о его намерении провести ночь рядом с мумией, попыталась отговорить молодого человека от затеи, но тот лишь посмеялся над страхами девушки, и, насвистывая, направился в зал.

Гости разошлись. Дверь за последним из посетителей комнаты с диковинками закрылась. Шаги стихли.

Эндерсон остался один.

Он удобно устроился в кресле, раскрыл книгу. Саркофаг стоял прямо перед ним. С места, где расположился гость, была видна только расписная стенка: кедровое дерево, покрытое золотистым лаком, иероглифы, фигуры богов с птичьими головами, ладья, плывущая по звёздному небу, скрещенные стрелы и щит.

Сама мумия лежала глубоко внутри; чтобы увидеть её, нужно было встать и подойти вплотную.

Первое время Эндерсон чувствовал себя превосходно. Он взялся за Лукреция, находя особое удовлетворение в том, как древний поэт объяснял устройство мира. Ни богов, ни духов, ни загробной жизни, есть только материя, вечная и бесконечная. Молодой человек читал и посмеивался над собой: ну что за мальчишество — сидеть ночью в галерее перед ящиком с древней мумией.

Пробило полночь. Часы в гостиной глухо отзвонили. Генри отложил книгу и решил провести первый осмотр. Не из страха — просто из методичности. Так военачальник проверяет посты, даже если уверен, что неприятель далеко.

Он встал, взял лампу и, приблизившись к саркофагу, заглянул внутрь.

Мумия лежала под стеклянной плитой совершенно неподвижно. Генри наклонился ниже, всматриваясь в очертания черепа под тканью. Ему показалось, что в складках бинтов, там, где должен быть рот, есть лёгкая впадина. Но он не помнил, была ли она раньше. Он выпрямился, усмехнулся своим наблюдениям и вернулся в кресло.

Прошло около часа. Лукреций наскучил. Генри сидел и смотрел на стенку саркофага, на богов, на ладью, плывущую в загробный мир и мысли его текли вполне мирно.

Потом он услышал звук. Тихий сухой треск. Генри прислушался. Но звук не повторился. Он выждал минуту, затем встал и снова подошёл к саркофагу. Осмотрел его со всех сторон. Осторожно коснулся поверхности. Опустился на корточки и заглянул в щель между постаментом и дном саркофага. Ничего. Молодой человек выпрямился и посмотрел на мумию. Она лежала точно так же, как час назад.

— Рассыхается дерево, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо.

Эндерсон вернулся в кресло. Книгу больше не открывал.

Прошло ещё какое-то время. Часы в гостиной снова отзвонили. Ветер за окнами усилился, и пламя лампы заплясало, отчего тени на стене за саркофагом пришли в движение, заплясали, точно древние танцовщицы.

Генри задумчиво смотрел на них. Это были просто тени от предметов, находившихся в зале. Но отчего ему вдруг почудилось, что тень от саркофага изменилась. Стала выше. И шире.

Он подался вперёд. Тени дрожали, извивались, и понять, чему принадлежит каждая из них, было невозможно. Тогда молодой человек встал — слишком поспешно,— и подошёл к саркофагу.

Мумия лежала в своем обиталище. Ни одна складка на погребальных тканях жрицы не сдвинулась. Та же впадина на месте рта. Неподвижная. Мертвая. Всего лишь бренные останки женщины, некогда ходившей по земле. Эндерсон поправил фитиль лампы, чтобы пламя стало ровнее, и вернулся в кресло.

— Дрожащий свет, — пробормотал он. — Только и всего.

Но странное дело, теперь Генри не сводил глаз с саркофага. Пытался вспомнить, как именно лежала мумия, когда он смотрел на неё в первый раз. Руки были скрещены на груди, он помнил точно. Но какая рука лежала поверх другой? Правая? Или всё-таки левая? Он не мог восстановить эту деталь в памяти. Помнил общую картину — силуэт, очертания, — но мельчайшие подробности ускользали.

Ему стало не по себе. Не от страха, скорее от досады. Как можно полагаться на собственный разум, если память не удерживает таких простых вещей?

Он резко встал и снова подошёл к саркофагу. На этот раз наклонился над стеклянной плитой так низко, что ощутил запах, исходящий от ящика — тончайший, сладковатый запах древних смол. Генри всмотрелся. Руки лежали правая поверх левой. Ничего не изменилось. Ведь всё так и было? Ну, разумеется. Смешно полагать, что мумия могла сменить позу.

Он выпрямился, отошёл и сел. Странно, от чего же так сильно колотится сердце? Эндерсон попытался успокоиться. Сделал глубокий вдох, затем вынул карманные часы, взглянул. Половина четвёртого. До рассвета оставалось около трёх часов.

Он закрыл глаза, но тут же открыл их снова. Нет, спать нельзя. Пока глаза открыты, он видит саркофаг. Пока он видит саркофаг, он знает, что тот стоит на месте и ничего не происходит. Но если закрыть глаза, кто знает, что может случиться за те секунды, пока он не смотрит? А может ли и в самом деле что-то произойти?

— Глупость, — сказал он громче, чем следовало. — Невероятная глупость.

И тут он услышал дыхание.

Тихий, ритмичный звук. Вдох. Выдох. Медленный, ровный.

Он замер. Прислушался. Звук продолжался.

Он задержал дыхание. Ему показалось или некто поступил аналогичным образом?

Тогда Эндерсон вскочил и в два шага оказался у саркофага. Поднёс лампу к стеклянной плите, напряженно глядя на то место, где под бинтами должен был находиться рот мумии. Бинты были неподвижны.

Генри резко выдохнул. Звук прекратился одновременно с его выдохом.

Какого дьявола? Это звук его собственного дыхания. Он стоял, прислушиваясь к тишине, и убеждал себя, что это единственно возможное объяснение.

Молодой человек вернулся в кресло. Бросил взгляд на окно — на улице было ещё темно. И зачем он согласился на это глупое пари. Но выйти отсюда — значило проиграть.

И тогда ему показалось, что саркофаг дрогнул. Огромный кедровый ящик качнулся на постаменте. Этого просто не могло быть, но Генри видел это. Видел краем глаза. А когда перевёл взгляд прямо — саркофаг уже стоял неподвижно.

Он протер глаза. Проклятое воображение. Рисует то, чего не может быть.

Генри хотел встать и снова подойти к саркофагу. Хотел проверить. Но ноги не слушались. Он сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел на расписную стенку с иероглифами.

И тогда он увидел. Или не увидел, а скорее почувствовал. Из саркофага поднялась тень. Не сама мумия — что-то чёрное, настоящий сгусток тьмы, гораздо темнее, чем ночь за окнами.

Призрак египетской жрицы.

Тень поднялась над саркофагом, раскинулась в стороны, точно обретя огромные крылья, и двинулась к нему, становясь всё больше. Жуткая, неумолимая.

Генри хотел закричать, но горло сдавило. Он ощутил острую боль, а потом грудь словно окатило кипятком. Эндерсон схватился рукой за ворот рубашки, душивший подобно петле.

— Асе-на-т! — прохрипел он, запрокинув голову.

Тень накрыла его.

Утром сэр Артур спустился в галерею. В окнах стоял серый октябрьский рассвет. Лампа на столике давно погасла.

Генри сидел в кресле. Голова его была запрокинута, глаза открыты и неподвижны. Лицо — серое, как пепел — застыло в выражении такого ужаса, что баронет невольно отшатнулся. Рот был приоткрыт, словно покойный пытался закричать, но крик застрял в горле.

Хозяин усадьбы бросился к креслу, окликнул своего гостя — ответа не последовало. Он пощупал пульс, его не было. Рука была холодной.

Прибывший врач констатировал смерть от сердечной недостаточности. Чарльз Уинтроп, бледный и притихший, уничтожил долговую расписку. Маргарет Бранвелл плакала у себя в комнате. Фрэнсис Тиммонз молча курил на террасе, глядя на мокрый сад.

После жуткого происшествия сэр Артур долго не мог заставить себя зайти в зал, где хранилась его коллекция. А когда, наконец, вошел, то первым делом проверил саркофаг. Мумия лежала в той же позе, что и прежде. Он горько усмехнулся собственной глупости. С чего вдруг ему в голову пришла мысль о том, что причина случившегося с Генри — главный экспонат его коллекции. Такое, к сожалению, случалось, когда молодой и, казалось бы, вполне полный сил человек неожиданно умирал.

Уже выходя, баронет бросил взгляд на саркофаг, ему показалось, что стеклянная плита была немного сдвинута. Он вернулся и пригляделся. Так и есть. Тонкая щель. Неужели несчастный Генри пытался открыть ящик? Да зачем ему? Должно быть, кто-то из слуг случайно сдвинул стекло. А ведь оно довольно тяжелое. Фрейзер осторожно вернул его на место.

Может быть, не стоило пугать гостей историей казни Асенат, тем более баронет подозревал, что она не вполне соответствует истине и была придумана местными торговцами в Каире, у которых он приобрёл эту мумию вместе с саркофагом. Признаться, сам он не видел пресловутой таблички и сомневался в её существовании. Но он всегда мечтал заполучить что-нибудь подобное себе в коллекцию.

Хотя какая теперь разница. Эндерсона подвело сердце. Боги и жрецы Древнего Египта здесь совершенно ни при чём.

Требуется няня

Туман, поднимавшийся от Темзы, заполнял улицу, на которую выходили окна старинного особняка Мортимеров. Клубящаяся белесая взвесь с упорством живого существа, пыталась просочиться внутрь сквозь щели в старых рамах.

Элис Милс, молоденькая нянька, семнадцати лет от роду, стояла у окна детской, кутаясь в теплую шаль, и думала о том, что Глум-Хаус не зря носит своё имя. Оно шло ему, как надгробная плита могиле.

Всегда зашторенные окна, смотрели на прохожих с тем выражением, с каким дряхлый старик взирает на играющую детвору: не зло, но и безо всякого добродушия. Казалось, дом уже не ждал от жизни ничего хорошего: ни гостей, ни писем, ни лучей весеннего солнца.

Глум-Хаус напоминал заболоченный пруд, где всё живое давно уступило место илистому безмолвию. Он казался пустым и заброшенным, хотя в угрюмом жилище обитали люди, но в их присутствии не было того тепла, какое свойственно существам из плоти и крови. Они были здесь, тела их ещё двигались, но души уже выцвели, будто старая ткань, которую извлекли на свет из сундука.

Мистер Мортимер, робкая тень, прятался от горя в своём кабинете с болезненным постоянством приводя в порядок без того безупречные счета и перекладывая с места на место разного рода документы. Миссис Мортимер запиралась в гостиной на целые дни, и никто в доме не знал, что она там делает. Но зловещее безмолвие за запертой дверью пугало сильнее, чем рыдания или иные проявления скорби.

В пустых коридорах дома всегда было тихо до звона в ушах, и тишина это имела странное свойство накапливаться, она сгущалась к вечеру, точно её настаивали, как настаивают крепкий чай. И всякий, кто переступал порог дома, что случалось крайне редко, чувствовал, как она обволакивает его, вынуждая понижать собственный голос.

Элис работала здесь уже полгода и до сих пор не могла понять, зачем её наняли. Детей в доме не было. Единственный наследник Мортимеров, мальчик по имени Виктор, умер за два года до её появления: по недосмотру няни ребенок, бывший с ней на прогулке в Гайд-парке, поскользнулся на камнях и упал в Серпентайн. Была осень, и хотя няня успела вытащить его, побывав в холодной воде, Виктор тяжело заболел. Несмотря на усилия семейного врача, он сгорел от лихорадки. Здесь же, в этой самой детской. Трагедия богатой семьи, про которую челядь если и говорит, то шепотом. В особняке Мортимеров печальное событие обходили скорбным молчанием.

С того времени детская стояла нетронутой: игрушки на полках, кроватка заправлена, на подоконнике – оловянные солдатики, выстроенные для битвы, которая так и не состоялась.

Новая няня должна была «присматривать за комнатами». Бессмысленная должность, но не для отчаяния родителей, так и не сумевших смириться с горькой утратой. У Элис были предшественницы. Она узнала об этом ещё до того, как переступила порог Глум-Хауса. От хозяйки кондитерской лавки. Тогда девушка служила в доме Локвудов, где была и горничной, и кухаркой, и нянькой. Миссис Грейди знала о вакансиях в домах своих клиентов и любила посплетничать. Она и рассказала ей о Мортимерах, но предупредила, что у дома дурная слава. По слухам, няньки в Глум-Хаусе долго не задерживались. Самую первую, что не уследила за ребёнком, уволили с позором. О её дальнейшей судьбе никто не знал. Следующая уволилась через три недели после начала службы. Сказала, что в доме жутко как в склепе. Вторая протянула три месяца – и тоже ушла. Точнее сбежала. Среди ночи, ни с кем не простившись. Даже не требуя жалованья. Третья оказалась крепче, прослужила почти полгода, а потом неожиданно исчезла – просто не вышла к завтраку, и никто её больше не видел. Но Элис решила попробовать. Жизнь у Локвудов сделалась невыносимой. Хозяйка придиралась по малейшему поводу, но при этом была прижимиста, считая, что возможность служить в их доме уже сама по себе награда для прислуги. Так, волею обстоятельств Элис оказалась в Глум-Хаусе.

Она протирала пыль в детской, проветривала помещения, следила, чтобы не заводилась плесень. Не работа, а мечта для девушки из бедной семьи: хозяева рекомендаций не потребовали, платили исправно, кормили сытно, не притесняли, даже выделили отдельную спальню, смежную с детской.

Двери между ними никогда не закрывались. На этом миссис Мортимер настаивала особо, и правило следовало соблюдать неукоснительно. «На случай, если Виктору захочется поиграть», – сказала она ещё в первый день, и Элис тогда ещё не осознала, тревожно ей или просто грустно от этих слов. Хозяйка говорила о сыне в настоящем времени, и взгляд у неё был такой, будто она смотрит сквозь собеседника. И от этого девушке было слегка не по себе.

В остальном своей властью миссис Мортимер не злоупотребляла. Но каждый вечер она появлялась в детской – всегда в глубоком трауре, с застывшим лицом, напоминая скорбную кладбищенскую скульптуру. Молча заходила в комнату сына и ставила на столике у его кровати стакан тёплого молока.

Поначалу печальный ритуал трогал сердце Элис. Несчастная страдалица, думала она, не может смириться с утратой. Но чем дольше девушка жила в доме, тем труднее становилось находить объяснения тому, что происходило вокруг.

Поначалу это были мелочи. Игрушки, с которых она протирала пыль на полках, к утру оказывались сброшенными на пол. Мистер Барнаби, любимый медвежонок покойного мальчика, всякий раз находился в разных местах: на подоконнике, кровати, кресле. Элис убеждала себя, что это сквозняк. В старом доме дуло из всех щелей.

Но сквозняк не объяснял запах. Слабый, но уловимый – запах мокрой земли и… чего-то гнилостного. Так обычно пахнет из сырого подвала. Запах шёл из детской, хотя помещение проветривалось каждый день. Элис обнюхала все углы, выдвинула ящики комода, заглянула под кровать – ничего. Особенно сильно тянуло от дубового шкафа с вещами Виктора. Девушка перетрясла всю одежду, оставляла створки открытыми, но тяжелый дух никуда не исчез. А однажды покрывало на постели мальчика оказалось смятым, на подушке темнело сырое пятно, а вонь в комнате сделалась просто невыносимой. Элис сменила белье, вымыла пол, открыла все окна. Бесполезно. Запах вернулся к вечеру.

Она спрашивала совета у экономки. Спрашивала у дворецкого Бэнкса. Они пожимали плечами и бормотали что-то про старые трубы, сырость в фундаменте, а по возможности уклонялись от встреч с Элис, что было довольно легко. Свою работу прислуга выполняла быстро, бесшумно, незаметно. Главным правилом было, как можно реже попадаться на глаза владельцам дома. Из-за этого Глум-Хаус и впрямь казался обителью мрака.

Унылая, тягостная атмосфера и изоляция только усиливали тревогу девушки. Её стала мучить бессонница. Скрипы, вой ветра в трубах, хлопанье дверей. С этими звуками она бы могла примириться – особняк действительно был старым, требующим ремонта. Но им на смену пришли более пугающие, необъяснимые: тихий смех в темноте детской, когда Элис пыталась уснуть, легкое царапанье по стеклу, будто маленькими ноготками. Страх стал просачиваться в её душу. Пару раз, пересилив его, она заходила ночью в комнату покойного мальчика, но заставала лишь беспорядок, а на утро обнаруживала мокрые следы чьих-то маленьких ног. Эти отпечатки пугали её до жути, но говорить с кем-то об этом девушка не решалась, опасаясь, что окружающие решат, что она теряет рассудок.

А потом она невольно подслушала чужой разговор.

Это случилось пару недель назад. Элис после обеда поднималась по черной лестнице из цокольного этажа наверх, и остановилась между вторым и первым этажом, заслышав громкую беседу, которую поначалу приняла за ссору. У дверей кабинета хозяина говорили двое. Она не сразу узнала кто — в этом молчаливом доме сложно было научиться различать людей по голосам.

— Это зашло слишком далеко, Стронг! — Осторожно выглянув в пролет, девушка убедилась, что голос принадлежит мистеру Мортимеру. Элис видела его несколько раз, всегда мельком, когда он выходил из кабинета; высокий, сутулый, с вечно опущенными глазами. Сейчас он почти кричал, и в тишине особняка каждое слово разносилось как эхо. — Она опять сидела в гостиной. С этой проклятой доской. Сидела и разговаривала. С ним. С Виктором.

Пауза. И снова голос хозяина Глум-Хауса.

— Она постоянно запирается там. Зажигает свечи. Раньше проделывала то же самое в спальне Виктора, пугая несчастных нянек. На кой черт я вообще стал потакать её капризам и позволил нанимать всех этих девушек. Я думал, присутствие живого человека в детской успокоит её. Но стало только хуже. Она носит туда молоко. Каждый вечер. А случается, ускользает в детскую ночами, когда я сплю.

Элис замерла у перил.

— Мортимер, поймите, после смерти ребёнка женщины часто ищут утешения в том, что мужчине не придёт в голову... — ответил второй голос, низкий и спокойный, привыкший увещевать. Очевидно, доктор Стронг, навещавший миссис Мортимер последние несколько недель.

— В чём? В вызове духов?— перебил Мортимер. В его тоне прорезалась горечь. — Она платит медиумам. Этим шарлатанам! Она приносит в дом блюдца, доски, травы, свечи с какими-то символами. И ничего не слушает.

Снова пауза. Элис слышала, как внизу скрипнул паркет — кто-то прошелся туда-сюда, возможно, мистер Мортимер.

— Я настоятельно рекомендую вам отправиться в путешествие, — произнес доктор. — Сменить обстановку. На время. Уверен, вдали от дома миссис Мортимер станет лучше.

— Не думаю, что это поможет. Я пытался запретить. Бесполезно. Она сказала, что я убиваю её последнюю надежду. — Голос Мортимера дрогнул. — Вчера ночью я проснулся от того, что Хэрриет нет в спальне. Нашёл её в спальне Виктора. Всю в грязи, а это значит, что она выходила куда-то на улицу. Моя жена сидела в обнимку с любимым медведем сына и шептала что-то в темноту.

— Что именно? — тихо спросил Стронг.

Мортимер ответил не сразу. Элис задержала дыхание, боясь пошевелиться. Выдать своё присутствие. Молясь, чтобы никто из слуг не появился на лестнице.

— Она говорила: «Мистер Барнаби сказал, что ты скучаешь. Мистер Барнаби сказал, что тебе нужен новый друг, чтобы играть». — Он замолчал, потом добавил едва слышно: — Она обещала найти нашему сыну товарища. Вы понимаете, Стронг? Мне пришлось увести её силой. Какое счастье, что нянька, которую Хэрриет взяла вместо сбежавшей Мери, не застала нас. Иначе бы она уже покинула этот дом, как и предыдущие девушки. Подумать только, все они сбегали отсюда тайком, даже не требуя платы. Мой поверенный отыскал только одну и заплатил ей. Остальные как в воду канули. К счастью, в этот раз пока нянька дошла до детской, я успел вывести миссис Мортимер в коридор. Иначе скандала было бы не избежать. Слухи уже ходят.

— Вы боитесь за рассудок супруги?

— Я боюсь, — ответил Мортимер, и в голосе его не осталось ничего, кроме усталости, — что Виктор действительно здесь. Не просто в этом доме! В её голове! Я не знаю, как её остановить, не сломав окончательно. Я ведь тоже потерял сына. А теперь теряю и жену.

Элис услышала, как внизу скрипнула дверь и поспешно взбежала по ступенькам. Зашла в свою комнату и села на кровать. Значит это миссис Мортимер заходит сюда по ночам? Выходит, что все эти странные звуки, игрушки не на своих местах, её рук дело. Она не просто несчастная женщина. Она безумна. Вот откуда смущение дворецкого, неловкое молчание остальных слуг, взгляды в сторону. Неудивительно, что няньки сбегали из этого дома. Столкнувшись с хозяйкой ночью, они наверняка принимали её за призрак. Надо убираться отсюда. Покинуть Глум-Хаус. Прямо сейчас. Пусть она останется без рекомендаций – это лучше, чем жить рядом с сумасшедшей. Мало ли что взбредет той в голову в дальнейшем.

Но страх – странная вещь. Элис боялась оставаться в доме. Но еще сильнее боялась оказаться на улице. Без работы. Без крыши над головой. Без денег. Куда она пойдёт? Кто ещё возьмет её в услужение в богатый дом без рекомендаций? Эти мысли действовали на девушку отрезвляюще. К тому же она даже испытала некое облегчение, получив рациональное объяснение всем странностям, что её пугали. Лучше иметь дело с сумасшедшей, чем с призраком. Миссис Мортимер хотя бы живое существо. Элис уговаривала себя, что ничего не случится, что владельцы Глум-Хауса скоро уедут. Нужно немного подождать. Жутко, конечно, жить по соседству с такой хозяйкой, но нужно помнить, что она поступила в этот дом не от хорошей жизни, а от великой нужды, которая, как известно, заставляет человека соглашаться на то, что он никогда бы не совершил, будь его положение не таким плачевным.

Она осталась. Но с каждым днём страх прорастал в ней всё глубже. Она стала бодрствовать ночью. Опасалась, что миссис Мортимер явится, когда она будет пребывать в состоянии беспомощности. Хозяйка больше не приносила молоко по вечерам. За последние несколько дней няня лишь однажды видела её, и жуткое впечатление от этой встречи не ослабло до сих пор. Накануне она пришла сюда и закрылась в детской, разговаривая сама с собой и напевая песни. Муж и камеристка силой увели женщину оттуда, а злосчастная Хэрриет радостно смеялась и твердила им, что скоро у сына появится компания для игр.

С того момента Элис старалась как можно реже заходить в детскую. Она оставляла свечу гореть на ночь, завешивала дверь в спальню покойного мальчика одеялом, избегая смотреть в сторону мистера Барнаби. Ей казалось, что игрушечный медведь следит за ней, что солдатики меняют позиции, пока она спит.

Но сегодня ей пришлось переступить порог страшной комнаты. Жуткий запах появился снова, а у шкафа она обнаружила зловонную лужу. Вероятно, миссис Мортимер ускользнула от своих стражей и успела заглянуть сюда, пока Элис спускалась вниз, чтобы выпить немного молока. Девушка вымыла полы, проветрила комнату и усадила упавшего Мистера Барнаби на кровать. Когда она в последний раз выглянула в окно, то сквозь разводы на стекле различила очертания голых деревьев – те тянули к дому скрюченные ветви, точно просили впустить их внутрь.

Дворецкий сказал, что через пару дней Мортимеры отбудут к родным. Куда-то на север Англии. Элис была рада. Пребывая в возбужденном состоянии, она не решалась уснуть, словно опасаясь, что стоит ей ослабить внимание и хозяева изменят решение. Вопреки запретам миссис Мортимер она затворила дверь в детскую. В конце концов, в случае чего всегда можно сослаться на сквозняк.

Девушка прилегла на кровать, не раздеваясь, как обычно оставила гореть свечу и приказала себе не смыкать глаз. Но организм её был слишком измотан и, в конце концов, она задремала.

Ночью Элис проснулась от ясного звука: тук-тук-тук. Не в её дверь. Но где-то рядом. Девушка с трудом поднялась – ледяной ужас сковывал ноги. Свеча не горела. Ощупью она нашарила её в темноте и зажгла дрожащими руками.

Странно. Дверь между её комнаткой и спальней Виктора была открыта. Как такое возможно, ведь она своими руками затворила её?

Стучали по стеклу окна в детской. Сердце бешено заколотилось. Кто мог быть там, в столь поздний час? Возможно, миссис Мортимер опять улизнула из-под надзора мужа. Какой ужас. А что если она набросится на неё из темноты.

Крадучись Элис подошла к двери в детскую, напряженно вглядываясь во тьму. Запах…. Тот самый пугающий запах. Земля. Гниль. Сырость.

Тень метнулась совсем рядом – маленькая, быстрая.

Не женщина. Не миссис Мортимер. Ребёнок!

Элис почувствовала, как волосы на её голове встали дыбом. Такой парализующий страх она испытала лишь однажды, когда в детстве чуть не угодила под колеса мчащегося по улице кэба.

– Виктор? – испуганно произнесла она и голос сорвался.

Ответом был смех. Не детский, беззаботный. А низкий, хриплый, булькающий. Как будто горло смеявшегося было забито грязью. И он шел не из комнаты Виктора. Он звучал прямо за спиной девушки. Из её собственной спальни.

Элис обернулась так резко, что уронила свечу и та вновь погасла.