Czytaj książkę: «Американская модель Гитлера»

James Q. Whitman

Hitler's American model: the United States and the making of Nazi race law

© 2017 by Princeton University Press

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2024

Предисловие (Егор Яковлев)

Стоит заговорить о нацистской Германии, и многие задаются вопросом: как стали возможны чудовищные преступления Гитлера и его приспешников? Деление людей на высшую и низшую расу, бесчеловечная война на уничтожение против СССР, холокост, истребление советских военнопленных, сожжение деревень и геноцидальная блокада Ленинграда? Откуда такая звериная жестокость в цивилизованной просвещенной нации, давшей миру Шиллера и Гёте?

Изучение нацистских дискриминационных и истребительных практик показывает, однако, что эти практики, во-первых, не были уникальными, а во-вторых, не появились внезапно. Им предшествовал многолетний опыт подобных же преступлений в рамках колониальной политики. Поскольку ее жертвами было не белое население, западный мир долгое время слабо просматривал эту связь.

Однако в последние годы ситуация изменилась. Одно за другим стали выходить фундаментальные исследования, показывающие, что при завоевании жизненного пространства на Востоке элита Гитлера вдохновлялась покорением американского Запада и истреблением индейцев, а отчасти – британским колониальным господством в Индии. Предлагаемое исследование профессора Джеймса Уитмена – о том, что Соединенные Штаты дали еще один пример для формирования нацистской системы. Этот пример лежит в юридической плоскости.

Уитмен – один из самых авторитетных американских правоведов современности, профессор европейского и сравнительного права в Йельском университете, – провел глубокую работу по изучению генезиса печально знаменитых Нюрнбергских законов, принятых гитлеровскими властями в 1935 году. Эти законы, как известно, подвергли жестокой дискриминации еврейское население Германии, включая криминализацию браков между немцами и евреями. Основу для них заложила встреча ведущих юристов Германии, которая состоялась 5 июня 1934 года. Прочитав стенограмму зловещего совещания, Уитмен с огромным удивлением узнал, что на нем скрупулезно обсуждалось не что иное, как американские сегрегационные законы Джима Кроу, направленные против цветного населения. Правоведы Гитлера дотошно изучили этот образец и немало из него взяли.

Америка виделась нацистскому истеблишменту государством, обладавшим массой достоинств. Политическая модель к ним не принадлежала, но зато соратники Гитлера высоко ценили американский расизм. Книгу респектабельного расиста и личного друга президента Теодора Рузвельта Мэдисона Гранта «Закат белой расы» фюрер называл «своей Библией». Людоедский термин «унтерменш», который вызывает сегодня стойкие ассоциации с преступлениями нацизма, был придуман другим идеологом расовой теории из-за океана – Лотропом Стоддартом и первоначально звучал по-английски: underman.

Если нацисты и могли за что-то упрекнуть американцев, то за отсутствие радикальности и в законодательстве, и в правоприменении: хотя жизнь темнокожего населения в США и оказывалась тяжелой, она все же не была бесповоротно невыносимой. Гитлеровцы, которые не считали евреев за людей, были настроены гораздо жестче. Финальной целью адептов фюрера на данном этапе было вытеснить еврейство из своей страны и сделать ее расово однородной. Некоторые даже выражали надежду, что вскоре под влиянием успешной расовой политики Рейха Америка тоже перейдет от половинчатого к бескомпромиссному расизму, что включало в себя решение не только афроамериканского, но и еврейского вопроса.

Уитмен уделяет внимание одному из тех немецких юристов, которые видели в законах Джима Кроу передовое, прогрессивное законодательство. Речь о Генрихе Кригере, учившемся на юридическом факультете Университета Арканзаса в 1933–1934 годах. Его тексты оказали большое влияние на умонастроение юридического мира нацистской Германии. Кригер не видел в расовом праве ничего предосудительного, ссылаясь на то, что даже один из отцов-основателей США, Томас Джефферсон, говорил: «Две расы, наделенные одинаковыми свободами, не могут жить при одном правительстве».

Помимо сугубо научных достоинств в монографии Уитмена подкупает честность автора, который не стремится замолчать тему, возможно, неприятную для сегодняшнего американца. «Говорить об этом непросто, – пишет он. – Трудно преодолеть наше чувство, что, оказав влияние на нацизм, мы запятнали себя так, что от этого никогда не очистишься. Тем не менее доказательства есть, и мы не можем вычеркнуть их ни из немецкой, ни из американской истории».

С удовольствием представляю эту книгу российскому читателю и категорически рекомендую ее!

Егор Яковлев, директор научно-просветительского проекта «Цифровая история», автор спецкурса по истории нацистских преступлений в Институте истории СПбГУ

Замечание по переводам

Все переводы немецких текстов принадлежат автору, если не указано иное. Мною были приложены все усилия, чтобы переложить оригинальные тексты на литературный английский, не искажая их смысла. Читатели могут свериться с ключевыми фразами в оригинале на сайте http://press.princeton.edu/titles/10925.html.

Особую важность представляет один из немецких текстов: расшифровка стенограммы собрания 5 июня 1934 года, подробно обсуждаемого в главе 2. Данная расшифровка фигурирует в немецком многотомном издании, публикующем избранные материалы по истории немецкого уголовного права и уголовного судопроизводства: Jürgen Regge and Werner Schubert, ред., Quellen zur Reform des Straf und Strafprozeferechts (Berlin: De Gruyter, 1988-…). Соответствующий том (том 2:2, часть 2) содержит две версии этой расшифровки, одну полную и нередактированную, а другую – отредактированную после консультаций с участниками встречи. Данная серия книг доступна в основных американских юридических библиотеках. Поскольку расшифровка является стенографической записью, длившейся целый день встречи, она чересчур длинна, чтобы воспроизвести ее полностью.

Предисловие к изданию в мягкой обложке

Эта книга оказалась намного более соответствующей текущему моменту, чем я предполагал или хотел бы того. Доказательства этому я получил в преддверии дня выборов 2016 года. Как и большинство людей, я не предвидел их исхода и не мог представить, что темы, которые затронуты на ее страницах, вновь займут центральное место в американской политической жизни.

В последующие полтора года американский расизм вновь вышел из подполья, став частью национальной политики. Либеральные ценности и наши основные институты правосудия стали предметом непрекращающихся нападок. Те стороны американской жизни, что были столь привлекательны для нацистов семьдесят пять лет назад, теперь снова с нами. Есть все основания надеяться, что этот неприятный момент в американской истории рано или поздно закончится, но приходится признать, что в последующие десятилетия подобных моментов может стать больше. Поэтому необходимо задать себе вопрос о том, что делает Америку уязвимой перед подобными периодическими нарушениями стандартов приличия и главенства закона.

Возникающие в связи с этим вопросы ничем не отличаются от тех, что стояли в начале 1930-х годов. Первое и самое главное: как могло случиться, что в Америке одновременно столько демократии и столько расизма? Думаю, ответ не вызывает затруднений, но при этом он крайне болезненный – так же, как и в начале XX века. Ошибочно говорить об американском расизме и американской демократии так, как будто это две никак не связанных и противостоящих друг другу составляющих американских традиций. Часто утверждается, будто американский расизм несовместим с ценностями американской демократии – в частности, будто расовое рабство было печальным пятном времен основания государства, несовместимым с истинными целями новой республики. Но, как точно отметил Эдмунд Морган в своей книге «Американское рабство, американская свобода»¹, демократия и расизм шли рука об руку в ранней американской истории по причинам, имеющим непосредственное отношение к связям между Америкой и нацистской Германией. Американская демократия основана на приверженности американскому равенству, но установить какие-либо нормы равенства в социуме крайне сложно. Трудно убедить людей в том, что все они равны. Как всем нам известно, главный способ добиться этого состоит в том, чтобы вынудить их выступить против общего расового врага – к примеру, объединить бедных и богатых белых против презренных черных. Джон К. Кэлхаун – о котором нацисты написали хвалебную биографию в 1935 году – описал в 1821 году базовую стратегию. По его словам, расовое рабство было необходимо, поскольку оно «лучше всего гарантирует равенство среди белых. Оно неизбежно уравнивает их, не только не способствуя неравенству, но даже не признавая возможности одному белому человеку иметь власть над другим»².

Нацистская политика тоже являлась политикой своеобразного эгалитаризма в стиле Кэлхауна – для тех, кого нацисты считали принадлежащими к «народу» (Volk), за счет тех, кто таковыми с их точки зрения не являлся. Изучая чудовищные американские законы в начале 1930-х годов, нацистские юристы сталкивались с политическим мировоззрением, не слишком отличавшимся от их собственного. Обе страны были родиной эгалитаризма, основанного на расовом неприятии. Поучительно вспомнить эту страницу германско-американской истории сегодня, в 2016 году, когда мы наблюдаем возрождение расовой ненависти среди избирателей.

Есть и другой смысл, в котором американская демократия шла рука об руку с некоторой неуверенностью в верховенстве закона в 1930-х годах. Речь идет о том, что нацистский судебный мясник Роланд Фрайслер восхвалял как «простой политический характер» американского законодательства его готовность игнорировать запросы науки и отвергать неотъемлемые принципы законности, такие как презумпция невиновности. Фрайслер воспринимал Соединенные Штаты как страну, где закон, освобожденный от пут юридических уловок, служит воле народа. Если народ решал, что некоторые расы считаются неполноценными, суды не видели в этом ничего крамольного. Чего-то подобного Фрайслер требовал также и от нацистской Германии. Естественно, нацисты не собирались представлять свою программу на крайне значимых для них выборах. Но радикалы, подобные Фрайслеру, были полны решимости навязать всем свою политическую волю без помех со стороны традиционных юридических или научных принципов, именно потому американский закон выглядел для них столь привлекательным.

После последних выборов я больше всего опасаюсь того, что Фрайслер был прав насчет «политического» характера американской демократии и что мы сейчас испытываем на себе все последствия этого. Белый дом недавно заявил, что выдвинутые против президента обвинения в сексуальных непристойностях не подлежат обсуждению, поскольку «народ этой страны поддержал на выборах президента Трампа, и… сам факт его прихода к власти стал ответом на данные голословные утверждения». Народ высказался, и обсуждать больше нечего. Подобный «политический» аргумент мало что значил бы в любой развитой демократии, отличной от нашей, и его успех является показателем слабости принципа верховенства закона. Когда мы становимся свидетелями того, как бездеятельный Конгресс отказывается предпринять какие-либо шаги в защиту наших институтов правосудия, мы в очередной раз наблюдаем «политический» характер американской системы правления, которой столь рьяно аплодировал Фрайслер. Мы должны хранить преданность демократии, но необходимо также настаивать на том, чтобы демократия действовала в рамках закона. Верховенство закона было отвергнуто в эпоху расцвета американского расового законодательства, и точно так же оно было отвергнуто в нацистской Германии, и мы должны трепетать, когда видим, как оно скрипит и шатается в 2018 году³.

Предисловие

Подобное законодательство вполне бы нас устроило, за единственным исключением. Там имеются в виду лишь цветные и полуцветные, в том числе метисы и мулаты; но евреи, также представляющие для нас интерес, не рассматриваются как цветные.

Роланд Фрайслер, 5 июня 1934 г.

5 июня 1934 года, примерно через полтора года после того, как Адольф Гитлер стал рейхсканцлером, ведущие юристы нацистской Германии собрались вместе, чтобы составить проект так называемых Нюрнбергских законов, печально известного антисемитского законодательства расового режима нацистов. На собрании председательствовал Франц Гюртнер, рейхсминистр юстиции, там же присутствовали официальные лица, которым в последующие годы предстояло сыграть центральную роль в преследовании евреев Германии. На заседании присутствовали Бернгардт Лезенер, один из основных создателей Нюрнбергских законов, и внушающий ужас Роланд Фрайслер, будущий председатель нацистского Народного суда – человек, чье имя стало олицетворением законодательной дикости XX века.

Собрание было крайне важным, и присутствовавший на нем стенографист вел подробную запись, которую сохранила усердная нацистская бюрократия, зафиксировав один из ключевых моментов создания нового расового режима. Расшифровка этой записи открывает перед нами удивительный факт, являющийся отправной точкой данного исследования: собрание включало в себя долгое и подробное обсуждение законодательства Соединенных Штатов. В начале министр юстиции Гюртнер выступил с коротким докладом на тему американского расового закона, тщательно подготовленным чиновниками министерства, а в процессе обсуждения участники встречи неоднократно возвращались к американским моделям расистского законодательства. Особенно удивительно то, что самые радикальные из присутствовавших нацистов являлись самыми страстными поклонниками тех уроков, которые преподнесли Германии американские подходы к решению многочисленных проблем. К тому же, как мы увидим далее, эта стенограмма не единственный документ, зафиксировавший интерес нацистов к американскому расовому законодательству. В конце 1920-х и начале 1930-х годов многие нацисты, включая самого Гитлера, проявляли серьезный интерес к расистскому законодательству Соединенных Штатов. Более того, в «Mein Kampf» Гитлер восхвалял Америку как ни больше ни меньше «единственное государство», добившееся прогресса в создании здорового расового порядка, подобного тому, который должны были установить Нюрнбергские законы.

Моя цель состоит в том, чтобы представить хронику забытой многими истории попыток нацистов найти вдохновение в американском расовом законодательстве в ходе создания Нюрнбергских законов и задать вопрос: что, собственно, это говорит нам о нацистской Германии, о современной истории расизма и особенно об Америке?

* * *

Преследование нацистами евреев и других народов, кульминацией которого стал холокост, считается всеми нами в высшей степени ужасающим преступлением XX века, и сама мысль о том, что нацистские политики могли каким-то образом вдохновляться американскими моделями, может показаться нам совершенно чудовищной, даже просто невероятной. Естественно, всем нам также известно, что в эпоху восхождения нацистов к власти в Америке процветал собственный расизм, особенно – в южных штатах с их законами Джима Кроу. В 1930-е годы нацистская Германия и американский Юг выглядели, по словам двух историков из южных штатов, «зеркальным отражением друг друга»⁴: и там, и там существовали не имеющие себе оправдания расистские режимы, непревзойденные в своей жестокости. В начале 1930-х годов евреев Германии преследовали, избивали и часто убивали как толпы, так и государство. В те же годы точно так же преследовали, избивали и убивали чернокожих американского Юга⁵.

Тем не менее трудно принять саму мысль, что американский закон мог оказать какое-либо непосредственное влияние на нацистскую программу расового преследования и угнетения. Какие бы сходства ни существовали между расистскими режимами 1930-х годов, сколь бы чудовищной ни была история американского расизма, мы привыкли считать нацизм кошмаром, не имеющим себе равных. Преступления нацистов воспринимаются нами как nefandum, самое дно того, что мы часто именуем «радикальным злом». Никому не хочется думать, что Америка хоть в какой-то мере вдохновляла Гитлера. В любом случае кажется невероятным, что нацисты испытывали потребность обращаться к какой-то другой стране за уроками расизма – и уж меньше всего к Соединенным Штатам, которые, каковы бы ни были их недостатки, являлись родиной великой конституционной традиции, основанной на свободе.

Практически никто не утверждал обратного – единственным примечательным исключением можно назвать прозорливый абзац в книге 2008 года «Империя Гитлера» Марка Мазовера⁶. Другие исследователи настаивали на том, что воспринимается большинством из нас как очевидная истина: естественно, никакого прямого американского влияния, по крайней мере значительного, на нацистский расовый закон не было. Какие бы ни имелись сходства, нацисты сами создали свое чудовищное творение, и Гитлер однозначно не мог ничему научиться у Америки. Человеком, привлекшим устойчивое внимание к данному вопросу, стал немецкий юрист по имени Андреас Ретмайер, который написал в 1995 году диссертацию о Нюрнбергских законах, включавшую в себя изучение многих нацистских ссылок на американский закон⁷. Исследовав имевшиеся у него данные, Ретмайер пришел к обескураживающему выводу: Америка являлась для нацистов «классическим примером» страны с расовым законодательством⁸. Тем не менее он усиленно настаивал на том, что мысль об американском влиянии на Нюрнбергские законы «не только необоснованна, но и попросту ошибочна». В качестве аргумента своей правоты он заявлял, что американцы рассматривали евреев как «белых», что было огромной ошибкой с нацистской точки зрения⁹.

К подобным выводам приходили и другие. «Немногие мимолетные упоминания нацистскими полемистами и „юристами“ законов Джима Кроу¹⁰ – пишет, к примеру, американский историк права Ричард Бернстайн, – являлись, насколько я могу понять, лишь попытками сослаться на сколь-нибудь значимые прецеденты собственных законов и правил с целью опровергнуть критику, а не реальными источниками юридического влияния»¹¹. «Сегрегационные законы штатов, – вторит ему Маркус Ханке из университета Зальцбурга, – не оказали никакого существенного влияния»¹². Совсем недавно, в своей книге 2012 года, Йенс-Уве Гюттель писал о «крайней незначительности американских законов о сегрегации» для политики нацистов. Нацисты, настаивает Гюттель, рассматривали Америку как безнадежно погрязшую в устаревшем либеральном мировоззрении¹³. И не было ничего, что можно назвать хоть каким-то влиянием с ее стороны. Все эти ученые прекрасно осознают, что нацистам было что сказать об американском законе, но они единодушны в одном: цель нацистов состояла лишь в том, чтобы заявить о наличии явных параллелей с их расистскими программами перед лицом международного осуждения¹⁴. Интерес нацистов состоял в том, чтобы насмехаться над Америкой, а не чему-то у нее учиться.

Однако при трезвом прочтении источники рисуют совершенно иную картину. Сколь бы чудовищным это ни могло показаться, реальность такова, что нацисты проявляли постоянный, значительный и порой даже излишний интерес к американскому примеру расового законодательства. Они определенно были заинтересованы в том, чтобы учиться у Америки. Собственно, как мы увидим далее, именно наиболее радикальные нацисты энергичнее всего настаивали на использовании американских моделей. Упоминания нацистами американского закона вовсе не редки и не мимолетны, а его обсуждение проходило в контексте принятия политических решений, не имевших ничего общего с международной пропагандой от имени режима. Что важнее, нацистских юристов привлекал далеко не только закон Джима Кроу. В начале 1930-х годов нацисты обращались ко многим американским законам, как федеральным, так и на уровне штатов. Для немцев Америка являлась не просто Югом – это была расистская Америка в намного более широком понимании. Кроме того, как это ни парадоксально, нацисты порой отвергали американский пример потому, что считали американскую практику слишком жестокой; для нацистов начала 1930-х годов, даже самых радикальных, американский расовый закон иногда выглядел чересчур расистским.

Следует подчеркнуть, что среди нацистов, агрессивно отвергавших либеральные и демократические ценности американского правительства, никогда не наблюдалось чего-то хотя бы отдаленно похожего на восхищение Америкой. Они никогда не были заинтересованы в том, чтобы просто воспроизвести Соединенные Штаты в Центральной Европе. И тем не менее нацистские юристы не без причины рассматривали Америку как мирового лидера в создании расистского законодательства. И хотя многое в нем они осуждали, они также видели многое, чему стоило подражать. Возможно даже, что Нюрнбергские законы сами по себе отражают непосредственное американское влияние.

* * *

Предположение, что нацисты черпали вдохновение из американских расовых законов, создавая собственную программу расовых преследований, наверняка может огорчить многих – никому не хочется пятнать себя какими-либо связями с преступлениями нацистского режима. Но на самом деле вряд ли это должно удивлять внимательных исследователей истории нацизма. В последние годы историки опубликовали много свидетельств того, что верховное руководство Германии интересовалось и даже восхищалось различными американскими практиками, программами и достижениями, особенно в первые годы существования нацистского режима, когда он еще не рассматривал Соединенные Штаты как явного идеологического противника.

В частности, нацисты обращались к американскому опыту по тем же относительно невинным причинам, что и все остальные. Соединенные Штаты – могущественное, богатое и созидательное общество, и даже самые заклятые их враги находили поводы восхищаться им. Особенно трудно стало противостоять очарованию Америки в течение столетия, начавшегося с 1918 года. Как отмечали немецкие расисты межвоенного периода, Соединенные Штаты вышли из Первой мировой войны «главной мировой державой»¹⁵. И вряд ли стоит удивляться, что нацисты, хотя и подвергали осмеянию либеральные и демократические ценности американского общества, но, как и прочие, искали, чему мог бы научить их этот глобальный двигатель прогресса. Как и всех, нацистов впечатляли энергия, с которой шло развитие американской промышленности, и живая атмосфера голливудской культуры (хотя их вкусы в ее отношении во многом характеризовались неприязнью к «негритянской» джазовой музыке)¹⁶. Гитлер, в частности, высказывал в «Mein Kampf» свое восхищение «массой изобретений», рожденных в Соединенных Штатах¹⁷. Во всем этом не было ничего необычного для нацистской Германии¹⁸.

Историки, однако, показали, что в Америке также имелось нечто, оказавшееся более привлекательным для нацистских взглядов и целей. В числе прочего это касалось американской политики начала 1930-х годов. Давно известен странный факт, что нацисты часто превозносили Франклина Рузвельта и его правительство «Нового курса» в начале 1930-х. Нацистская пресса очень благосклонно относилась к Рузвельту, по крайней мере до 1936 или 1937 года, как к человеку, который получил «диктаторскую власть» и взялся за «смелые эксперименты в духе фюрера»¹⁹. Подобные высказывания звучали и в адрес того, что иногда в 1930-х годах называлось «фашистским Новым курсом»²⁰. Глянцевый «Берлинский иллюстрированный журнал», отобранный у издателя-еврея и преобразованный в некое подобие нацистского журнала «Life», публиковал героические фоторазвороты о Рузвельте²¹, в то время как нацистские газеты, такие как «Воля и власть», информационный бюллетень гитлеровского Союза молодежи, описывали его как «революционера», который мог потерпеть неудачу лишь вследствие отсутствия «дисциплинированной партийной армии, как у нашего фюрера»²². Тем временем Рузвельт, со своей стороны, несмотря на его явное беспокойство по поводу преследования немецких евреев и жесткие высказывания о «диктаторах», осмотрительно воздерживался от выделения Гитлера из всех прочих руководителей государств до 1937 или даже 1939 года²³. Между двумя правительствами в начале 1930-х годов определенно не существовало тесных дружеских связей, но американо-германские отношения еще не омрачила атмосфера безоговорочной вражды. В этой связи стоит подчеркнуть, как недавно отметил политолог Айра Кацнельсон, что «Новый курс» во многом зависел от политической поддержки сторонников сегрегации на Юге²⁴. Отношения между демократами северных и южных штатов были особенно теплыми в начале 1930-х, в период, когда, как мы увидим далее, нацистские эксперты особенно надеялись, что им удастся «протянуть руку дружбы» Соединенным Штатам на общей почве идеи о превосходстве белой расы²⁵.

Естественно, можно во многом преуменьшать значимость благоприятного отношения к «Новому курсу» Америки со стороны нацистской Германии. Вряд ли кто-то станет предполагать, что пример Рузвельта вдохновил Гитлера на то, чтобы стать диктатором; и в любом случае реальность такова, что американский президент был убежденным демократом, сохранившим американское конституционное правление в период, когда оно испытывало чудовищное давление²⁶. Если даже Соединенные Штаты и Германия, оказавшись перед лицом жестоких вызовов Великой депрессии, вынуждены были прибегнуть к похожим «смелым экспериментам», это вовсе не делает их близкими по духу²⁷. И как бы ни относились нацисты к расизму в южных штатах, сами белые жители Юга в большинстве своем не поддерживали Гитлера²⁸. Если даже нацисты и рассматривали Америку «Нового курса» как потенциального товарища по оружию, это вовсе не говорит нам о том, какого рода страной была Америка на самом деле.

Но – и здесь последние исследования германо-американских отношений внушают куда большее беспокойство – историки также обнаружили следы американского влияния на ряд однозначно преступных нацистских программ, в частности на нацистскую евгенику и смертоносные нацистские деяния в Восточной Европе.

Начнем с евгеники. Безжалостная евгеническая программа, целью которой являлось построение «здорового» общества, свободного от наследственных дефектов, стала краеугольным камнем нацистских амбиций в 1930-е годы. Вскоре после прихода к власти режим принял «Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными дефектами», а к концу десятилетия уже вовсю работала программа систематической эвтаназии, включавшая использование газа и ставшая прообразом холокоста²⁹. Теперь мы знаем, что в основе этого кошмара лежала долгая совместная деятельность с американским евгеническим движением. В своей книге 1994 года «Нацистская общность: евгеника, американский расизм и немецкий национал-социализм» историк Стефан Кюль сенсационным образом продемонстрировал наличие активного общения между американскими и нацистскими евгениками до конца 1930-х, причем нацисты даже рассматривали Соединенные Штаты как «пример»³⁰. В межвоенный период Соединенные Штаты были мировым лидером не только в конвейерном промышленном производстве и популярной культуре, но также и в «научной» евгенике во главе с такими фигурами, как историк Лотроп Стоддард и юрист Мэдисон Грант, автор расистского бестселлера 1916 года «Поход великой расы, или Расовый базис европейской истории». Они продвигали идею стерилизации умственно дефективных и недопуска в страну генетически неполноценных иммигрантов. Их доктрина просочилась в иммиграционное законодательство не только Соединенных Штатов, но и в других англоговорящих странах: Британия, Австралия, Канада и Новая Зеландия начали обследовать иммигрантов на предмет здоровой наследственности³¹. Кюль показал, что влияние американской евгеники сильно ощущалось и в нацистской Германии, где многие цитировали труды Гранта, Стоддарда и других американских евгеников.

Естественно, опять-таки можно попытаться преуменьшить значимость евгеники. Американские ученые, работавшие в этой области (какое бы отвращение они ни вызывали), не поддерживали массовую эвтаназию. И когда нацисты в самом конце 1930-х взяли курс на наиболее радикальные смертоносные меры, их непосредственная связь с американской евгеникой практически прекратилась. В любом случае эта наука, в свое время считавшаяся многими вполне уважаемой дисциплиной, была международным движением, влияние которого простиралось далеко за пределы как Соединенных Штатов, так и нацистской Германии. Мировую историю генетики вообще и евгеники в частности невозможно воспринимать как нечто исключительно германо-американское. Но интерес нацистов к американскому примеру не заканчивается евгеникой начала 1930-х; историки проследили также его продолжение в кошмарные годы холокоста начала 1940-х.

Ряд свидетельств, внушающих больше всего беспокойства, относится именно к этому периоду. Историки показали, что нацистская экспансия на восток сопровождалась ссылками на американское завоевание Запада с его войнами против американских индейцев. Эта история, в противоположность истории с евгеникой, в намного большей степени касается исключительно Германии и Америки. Нацисты были поглощены стремлением расширить Lebensraum, «жизненное пространство», для Германии за счет захвата территорий на Востоке, и «для поколений германских империалистов, как и для самого Гитлера, примером для подражания являлись Соединенные Штаты Америки»³². С точки зрения нацистов, Соединенные Штаты стояли в одном ряду с Британией как «представители белой расы и строители великой империи»³³: и те и другие были «нордическими» государствами, предпринявшими эпическую программу завоеваний.

Действительно, еще в 1928 году Гитлер с восхищением разглагольствовал о том, как американцы «перестреляли миллионы краснокожих, сократив их численность до нескольких сотен тысяч, и теперь держат эти скромные остатки под наблюдением в клетке»³⁴, а в период геноцида начала 1940-х нацистские лидеры неоднократно ссылались на американское завоевание Запада, говоря о собственных смертоносных завоеваниях на востоке³⁵. Историки собрали немало цитат Гитлера и прочих, в которых завоевания Германии и ее программа по истреблению людей сравнивались с американским обретением Запада. Среди них есть те, от которых пробирает дрожь, но ряд историков пытаются усомниться в их значимости³⁶. Однако большинство ученых считают данные свидетельства слишком весомыми, чтобы их отвергнуть. «Политика расширения Соединенных Штатов на Запад, – как, к примеру, убедительно заключает Норман Рич, – вследствие которой белые безжалостно истребляли „низшее“ туземное население, послужила для Гитлера моделью всей его концепции Lebensraum»³⁷.

Все это подтверждает существенный интерес нацистов к тому примеру, какой могли им дать Соединенные Штаты. И все же говорить об этом следует с осторожностью. Определенно не стоит называть США «моделью» для нацистской Германии без тщательной всесторонней оценки. Слишком противоречивым было отношение нацистов к Америке, и для нацистских программ более чем хватало источников местного происхождения. Америка, со своей стороны, как мы увидим далее, воплотила слишком многое из того, что нацисты больше всего ненавидели. Даже если они находили в Америке прецеденты, параллели и вдохновение, они тем не менее придерживались своего собственного пути. И все же, как безошибочно показывает данное исследование, нацисты действительно находили прецеденты, параллели и вдохновение в Соединенных Штатах.

* * *

На фоне всего вышесказанного я прошу читателя взвешенно отнестись к свидетельствам, представленным в данной книге. В начале 1930-х годов, когда нацисты составляли наброски программы расового превосходства, воплотившейся в Нюрнбергских законах, они проявляли немалый интерес не только к тому, как Генри Форд обеспечивал народные массы автомобилями, не только к тому, как Голливуд создавал собственный массовый рынок, не только к американской евгенике и не только к американской экспансии на Запад, но также и к урокам, которые можно было извлечь из американского расового законодательства и юриспруденции.

Ученым не удавалось написать эту историю по двум причинам: они искали не в том месте и использовали неверные средства интерпретации фактов. В первую очередь они искали не в том месте. Такие историки, как Гюттель и Ханке, ставили вопрос в чисто американском понимании. С точки зрения американцев, вопрос состоит в том, оказали ли влияние на нацистов законы Джима Кроу, а под законами Джима Кроу они подразумевают сегрегацию в том виде, в котором она практиковалась на Юге и с которой велась борьба в эпоху американского движения за гражданские права с начала 1950-х до середины 1960-х, – сегрегацию в области образования, общественного транспорта, предоставления жилья и тому подобного. Пытаясь найти признаки влияния американского закона о сегрегации на нацистов, Гюттель и Ханке приходят к выводу, что таковых практически не имелось. Как мы увидим далее, данный вывод чересчур поспешен. Нацисты знали об американской сегрегации и интересовались ею, и ясно, что некоторых из них интересовала возможность перенести законы Джима Кроу в Германию. Как мы далее увидим, в важных программных нацистских текстах неоднократно упоминался пример сегрегации по законам Джима Кроу, и от ведущих нацистских юристов исходили серьезные предложения ввести нечто подобное и в Германии³⁸. Но принципиальная проблема с выводами Гюттеля и Ханке состоит в том, что они отвечают не на тот вопрос. Сегрегация в данном случае – далеко не главное.

Да, сегрегация в стиле американского Юга не так уж много значила для нацистского режима – по той простой причине, что она вовсе не была главным пунктом нацистской программы. В Нюрнбергских законах о сегрегации ничего не говорилось. Их суть, главным образом заботившая нацистский режим начала 1930-х годов, заключалась в двух совершенно других вопросах: во-первых, гражданства, а во-вторых – секса и продолжения рода. Нацисты были преданы идее, что «каждое государство имеет право поддерживать чистоту крови своего населения»³⁹, защищая его от расового загрязнения. С этой целью они были полны решимости установить режим предоставления гражданства, жестко основанный на расовых категориях. И с еще большей решимостью они намеревались предотвратить смешанные браки между евреями и «арийцами», а также объявить преступлением внебрачный секс между членами двух этих групп⁴⁰.

И в том, и в другом отношении американский закон являлся для нацистов прецедентом и авторитетным источником, причем речь шла далеко не только о законодательстве Юга. В 1930-х годах Соединенные Штаты, как часто отмечали нацисты, находились на переднем крае расового законотворчества. Американское законодательство об иммиграции и натурализации в виде ряда законов, кульминацией которых стал Акт об иммиграции 1924 года, обусловливало въезд в США таблицами о «национальном происхождении», основанными на расе. Именно основанное на расе американское иммиграционное законодательство восхвалял Гитлер в «Mein Kampf», что, как ни странно, отрицается американскими правоведами. Точно так же неоднократно и велеречиво поступали после него ведущие нацистские мыслители в области права. Соединенные Штаты также находились на переднем крае создания разновидностей де-юре и де-факто гражданства второго сорта для чернокожих, филиппинцев, китайцев и других, что тоже представляло немалый интерес для нацистов, занимавшихся созданием своих разновидностей гражданства второго сорта для евреев Германии. Что касается расового смешения, то США в этом смысле также находились на переднем крае в плане неравенства людей. Некоторые принципы Америки стали путеводной звездой для создания законов с различными режимами строгости: например, о запрете межрасовых браков в тридцати штатах, многие из которых не относились к Югу; они также стали предметом тщательного изучения, каталогизации и обсуждения для нацистских юристов. Иных существовавших в мире моделей законодательства о запрете расового смешения нацисты найти не сумели, что подчеркнул министр юстиции Гюртнер 5 июня 1934 года на собрании, упомянутом в начале. В отношении законов об иммиграции, гражданстве второго сорта и расовом смешении Америка начала 1930-х действительно являлась «классическим примером» страны с развитым и жестким расовым законодательством, и нацистские юристы неоднократно ссылались на американские модели и прецеденты в процессе разработки того, что впоследствии стало Нюрнбергскими законами, а также их дальнейшей интерпретации и применении. Вряд ли об этом можно говорить как о чем-то «крайне незначительном».

Ученые, отвергающие возможность американского влияния на нацистское законотворчество, также прибегали к неверным толкованиям. Наша литература исходила из примитивного допущения, что о «влиянии» можно говорить лишь в том случае, если имеет место прямое и неизмененное, даже буквальное, подражание. На подобном допущении основано уверенное заявление Ретмайера, что американское расовое законодательство не могло оказать влияния на нацистов, поскольку американские законы не имели своей конкретной целью евреев. Точно такое же допущение мы находим у Ханке, который утверждает, что нацистское законодательство было иным, поскольку немецкие законы начала 1930-х «являлись всего лишь одной ступенькой лестницы, ведущей к газовым камерам»⁴¹. В отличие от американских законов о сегрегации, которые попросту применяли принцип «разделенные, но равные», немецкие законы являлись частью программы истребления. Проблема данного аргумента, который высказывает далеко не только один Ханке⁴², отчасти состоит в ошибочности его исторических предпосылок: неверно утверждать, будто разработчики Нюрнбергских законов уже в 1935 году ставили своей целью уничтожение евреев. Задача нацистской политики раннего периода состояла в том, чтобы отправить еврейское население в изгнание или по крайней мере изолировать его в границах Рейха, и по поводу методов достижения даже этой цели возникали серьезные конфликты.

Но, так или иначе, главная ошибка всех этих ученых состоит в предположении, что нельзя говорить о каком-либо «влиянии», поскольку нацистские законы не совпадали в полной мере с американскими. Как мы увидим далее, нацистские юристы использовали американское расовое законодательство, даже если в нем ничего не говорилось о евреях как таковых. В любом случае, когда в сравнительном праве речь идет о влиянии, редко имеется в виду буквальное подражание. Влияние – сложное сочетание перевода, творческой адаптации, избирательного заимствования и ссылок на авторитеты. Каждый, кто что-либо заимствует, вносит в предмет заимствования изменения и приспосабливает его к собственным нуждам, что верно как для нацизма, так и для любого другого режима, сколь бы порочен он ни был.

Влияние проявляется не только посредством буквального заимствования. Оно проявляется также посредством вдохновения и примера, а Соединенные Штаты могли в изобилии дать их нацистским юристам в начале 1930-х годов, в эпоху создания Нюрнбергских законов.

* * *

Обо всем этом нелегко говорить. По многим причинам не так-то просто отстраненно взглянуть на вопрос о том, оказало ли на расистскую программу нацистов влияние то, что происходило при других западных режимах, и можно ли вообще проводить подобные параллели – точно так же, как непросто признать неразрывную связь нацизма со сменившими его послевоенными европейскими порядками. Никому не хочется, чтобы его воспринимали как носителя отличной от общепринятой точки зрения на преступления нацизма. Немцы, в частности, с неохотой вступают в дискуссии, которые могут носить привкус апологетики. Современная Германия покоится на моральном фундаменте, основанном на отказе не только от нацизма, но и от отрицания ответственности Германии за случившееся при Гитлере. По этой причине какие-либо ссылки на иностранное влияние по большей части остаются в Германии неприемлемыми. В свою очередь, никто из негерманцев не хочет, чтобы их страну хоть в какой-то мере обвиняли в причастности к зарождению нацизма. Трудно преодолеть ощущение, что, оказав влияние на развитие нацизма, мы покрыли себя несмываемым позором. Возможно, поэтому именно мы во всем западном мире в глубине души ощущаем потребность признать чудовищное преступление, не знающее себе равных, как современный кошмар, на фоне которого мы можем дать определение самим себе как своего рода «радикальному злу» или некоей темной звезде, служащей для нас отрицательным ориентиром, чтобы не потерять своих моральных координат.

Но, естественно, в истории не все получается столь легко. Нацизм не был просто кошмарным историческим этапом, никак не связанным с тем, что существовало до него и наступило после. Не был он и беспрецедентным расистским ужасом. Нацисты были не просто некими демонами, вырвавшимися из темных подземелий, чтобы уничтожить все хорошее и справедливое в традициях Запада, пока их не одолели силой оружия, восстановив истинные человеческие и прогрессивные ценности Европы. Ведь существовали многовековые традиции европейского правления, внутри которых они действовали. Имелась неразрывная связь между нацизмом и тем, что существовало до него и наступило после. Имелись примеры, из которых нацисты черпали вдохновение, и среди них особо выделялось американское расовое законодательство.

Из всего этого вовсе не следует, будто в 1930-е годы Америка являлась нацистской страной, сколь бы отталкивающими не выглядели ее законы начала и середины XX века. Естественно, расистские черты в американском законодательстве сосуществовали и соперничали с выдающимися проявлениями гуманизма и равенства. Естественно, думающие американцы ненавидели нацизм – хотя наверняка имелись и те, кому нравился Гитлер. Самым знаменитым юристом среди последних был не кто иной, как Роско Паунд, декан юридического факультета Гарварда, символ продвинутой американской юридической мысли, который не скрывал своих симпатий к Гитлеру в 1930-е годы⁴³. Нацистские юристы, со своей стороны, находили в Америке многое, к чему они относились с презрением.

Суть не в том, что американский и нацистский расовые режимы были одинаковы, но в том, что нацисты находили примеры и прецеденты в американском расовом законодательстве, которое они высоко ценили, в то же время осуждая во многом озадачивавшую их силу либеральных идей в стране, столь открыто и без каких-либо оправданий узаконившей расизм. Мы можем – и должны – отвергать бесхитростный антиамериканизм, который обвиняет Соединенные Штаты во всем мировом зле или сводит понимание Америки лишь к ее истории расизма⁴⁴. Но ничем не оправдано и нежелание ставить острые вопросы о нашей истории и об истории американского влияния на другие страны. Американское воздействие на остальной мир не ограничивается тем, что является для американцев предметом гордости за свою страну. Оно так же включает многие аспекты американского прошлого, о которых мы, возможно, предпочли бы забыть.

Мы не сможем понять историю национал-социалистской Германии и, что важнее, место Америки во всеобщей истории мирового расизма, пока не осознаем всех этих фактов. В начале 1930-х нацистские юристы были заняты созданием расового законодательства, поставившего во главу угла законы о запрете на расовое смешение, а также основанные на расизме законы об иммиграции, натурализации и второсортном гражданстве. Они искали подходящие зарубежные модели и нашли их в Соединенных Штатах Америки.

Глава 1. Создание нацистских флагов и нацистских граждан

Любопытно взглянуть на номер «New York Times» от 16 сентября 1935 года. В передовице за тот день сообщается об одном из самых мрачных моментов в истории современного расизма под набранным крупным шрифтом заголовком: «Рейх выбирает свастику как официальный символ государства. Ответ Гитлера на „оскорбление“»⁴⁵. Именно так «Times», как и большинство других американских газет, отреагировала на обнародование накануне наиболее печально известного примера расового законодательства межвоенной эпохи, нацистских Нюрнбергских законов. Лишь ниже газета добавила, уже не столь заметным шрифтом: «Приняты антисемитские законы. Неарийцы лишены гражданства и права на смешанный брак». То были меры, которые мы сегодня называем Нюрнбергскими законами, – меры, провозглашавшие полномасштабное создание в Германии расистского государства, что стало основной вехой на пути к холокосту. Почему в американских заголовках не упоминалось о них?

Ответ связан с политическим генезисом Нюрнбергских законов и свидетельствует о сложности и двойственности отношений между нацистской Германией и Америкой «Нового курса» начала 1930-х. В период страха и неуверенности 1933–1936 годов были моменты, когда взгляды нацистов на США характеризовались антиамериканскими настроениями, ненавистью к американским евреям и презрением к американским конституционным ценностям; но были и моменты, когда нацисты выражали надежду на будущие добрососедские отношения и веру в родство между Соединенными Штатами и Германией как странами, поставившими себе цель обеспечить превосходство «нордической расы».

Заголовки американской прессы от 16 сентября были связаны с ненавистью нацистов к американским евреям. Нюрнбергские законы действительно были представлены миру как ответ нацистской Германии на «оскорбление» флага со свастикой – и «оскорбление» это имело место в Нью-Йорке. Речь идет о так называемом инциденте с «Бременом» конца июля 1935 года, когда мятежники сорвали свастику с немецкого океанского лайнера «Бремен». Мятежников арестовали, но их освободил мировой судья, еврей по имени Луис Бродский. Именно в ответ на решение Бродского нацисты провозгласили первый из трех Нюрнбергских законов, закон о флаге Рейха, объявлявший свастику исключительным национальным символом Германии. Таким образом, можно сказать, что триумф свастики в Германии в определенной степени символизировал неприятие нацистами либеральных течений в американской жизни и места евреев в американском обществе.

Но два других Нюрнбергских закона, лишавшие немецких евреев права на гражданство и права на смешанный брак, именно те, которые мы сегодня помним как Нюрнбергские законы, носили иной характер. Они не были представлены миру как неприятие Америки. Собственно, когда Гитлер и Геринг провозгласили в Нюрнберге два новых антиеврейских закона, их речи были полны дружеских высказываний в адрес администрации Рузвельта и Соединенных Штатов. И неприятная правда, как мы увидим в этой и последующей главах, состоит в том, что две направленных против евреев меры, которые мы сегодня называем Нюрнбергскими законами, вовсе не носили признаков явного неприятия Германией всех американских ценностей и были созданы в атмосфере немалого интереса и уважения к примеру, каковым являлось американское расовое законодательство. Более того, германское законодательство было приближено к американскому в значительно большей степени, чем до этого.

Первый Нюрнбергский закон: о нью-йоркских евреях и нацистских флагах

Когда мы сегодня говорим о Нюрнбергских законах, мы (как и немцы эпохи нацизма)⁴⁶ ссылаемся лишь на второй и третий из них – «Закон о гражданстве»⁴⁷, переводивший евреев в категорию граждан второго сорта, и «Закон о крови»⁴⁸, объявлявший преступлением брак и сексуальные отношения между евреями и «арийцами». Тем не менее на «Партийном съезде свободы» в Нюрнберге 15 сентября 1935 года нацисты на самом деле провозгласили три закона, и, описывая политику Нюрнберга и место Америки в нацистских юридических взглядах начала 1930-х, логично начать с того, с чего начали американские газеты: с первого из них, Reichsflaggengesetz, или «Закона о флаге Рейха», поводом для которого стал инцидент с «Бременом». История «Закона о флаге» позволяет заглянуть в мутные потоки и встречные течения враждебности и осторожного дружелюбия, характеризовавшие отношение нацистов к Америке «Нового курса» в начале 1930-х.

Инцидент с «Бременом» случился в Нью-Йорке 26 июля 1935 года, жарким летом, запомнившимся дипломатическими стычками и вспышками уличного насилия, которые произошли между нью-йоркскими противниками Гитлера и сторонниками Германии⁴⁹. В тот вечер около тысячи бунтовщиков, охарактеризованных в полицейских отчетах как «сочувствующие коммунистам», штурмовали «Бремен», один из самых быстрых лайнеров в Атлантике и гордость немецкого кораблестроения⁵⁰. Пятерым демонстрантам удалось взобраться на борт, сорвать свастику и швырнуть ее в реку Гудзон.

Все пятеро были арестованы, но в итоге разразился дипломатический кризис, растянувшийся на несколько недель. Сразу же после случившегося Госдепартамент США попытался смягчить ситуацию, послав ноту, в которой выражалось сожаление в том, что «к национальному символу Германии не отнеслись с должным уважением»⁵¹. Сколь бы враждебными к Гитлеру ни были настроения на улицах Нью-Йорка, администрация Соединенных Штатов в данный исторический момент стремилась сохранить хорошие отношения с Третьим рейхом⁵². Тем не менее в течение всего конца лета в германской прессе кипели страсти. Кризис достиг своей кульминации 6 сентября, за неделю до церемонии открытия Нюрнбергского съезда, когда мировой судья Манхэттена по имени Луис Бродский распорядился освободить пятерых арестованных бунтовщиков, выступив с пламенной речью, осуждающей нацизм от имени американских свобод.

Луис Бродский, нью-йоркский еврей, давший толчок к принятию Нюрнбергских законов, стал одной из самых заметных фигур в истории международных дипломатических кризисов. Своей карьерой он был обязан как возможностям, так и препятствиям, которые создавала для евреев Америка начала XX века. Он окончил юридический факультет Нью-Йоркского университета в 1901 году, в возрасте всего лишь семнадцати лет⁵³, но в Америке начала ХХ века юристам-евреям нелегко было пробиться в престижные юридические конторы или национальный судейский корпус. Естественно, в США быть юристом-евреем было намного лучше, чем в нацистской Германии, но все равно непросто (что злорадно отмечалось в нацистской литературе начала 1930-х)⁵⁴, и Бродский избрал иной путь. Благодаря финансовой поддержке Таммани-холла, продажного политического сообщества нью-йоркских демократов, часто продвигавшего интересы этнических меньшинств, он получил должность мирового судьи в следственном изоляторе Нижнего Манхэттена, известного как «Гробница»⁵⁵.

Мировые судьи «Гробницы», занимавшие крайне низкое положение в судебной иерархии, отвечали за слушания об освобождении под залог, ночные суды и тому подобное⁵⁶, и от назначенцев Таммани часто исходил душок продажности (сам Бродский пережил обвинения в коррупции в 1931 году)⁵⁷. Тем не менее Бродский использовал свою скромную должность, чтобы делать громогласные заявления в защиту гражданских свобод, более подобающие судьям Верховного суда. Бродский, возможно, являлся бенефициаром политики Таммани-холла, но (как и другие представители Таммани)⁵⁸ был также страстным поборником американских конституционных прав. В 1931 году он снова дал повод для скандала, разрешив распространение порнографических романов⁵⁹. В апреле 1935 года он опять попал в заголовки газет, когда освободил двух стриптизерш, арестованных в одном из клубов Гринвич-виллидж, героически заявив в зале суда, что «нагота более не считается непристойной»⁶⁰. (В эту же ночь другой мировой судья без труда обвинил стриптизерш, арестованных в «Бурлеске Мински»⁶¹.) А когда в начале сентября перед ним предстали бунтовщики с «Бремена», Бродский воспользовался возможностью провозгласить американские ценности и осудить нацистов. Как он писал, «свастика являлась „черным пиратским флагом“, выступая за все то, чему противостояли Соединенные Штаты». Для него она была «бесстыдно развевающейся эмблемой, символизирующей все то, что противоречит американским идеалам данных Богом и неотчуждаемых прав всех народов на жизнь, свободу и стремление к счастью… [Нацизм представляет собой] мятеж против цивилизации – по сути, если прибегнуть к биологическим понятиям, атавистическим возвратом к социальным и политическим условиям раннего Средневековья, если не первобытного варварства»⁶². То были вдохновляющие и верные во всех отношениях слова, и да благословит Господь Луиса Бродского за то, что он их произнес. Сейчас трудно объяснить, в связи с чем мировой судья высказал подобное мнение, а также на каком законном основании были освобождены бунтовщики.

В любом случае Бродский был евреем, и его мнение стало своего рода красной тряпкой для нацистов. Администрация Рузвельта в очередной раз попыталась снять с себя ответственность за его поступок, вынудив губернатора Нью-Йорка Герберта Лемана объявить о превышении Бродским своих полномочий, а государственный секретарь Корделл Халл принес формальные извинения Рейху в тот же день, когда были провозглашены Нюрнбергские законы⁶³. Однако министр пропаганды Йозеф Геббельс уже принял решение использовать выступление Бродского в политических целях нацистов.

Фактически высказывание Бродского стало чем-то вроде пропагандистского подарка нацистам, дав им долгожданную возможность укрепить свою власть в Рейхе. Из-за своих слов Бродский оказался в самом эпицентре конфликта по поводу политического символизма в нацистской Германии. В сентябре 1935 года, перед Нюрнбергским «Съездом Свободы», захват Германии нацистами еще не был завершен в полной мере. В начальный период после прихода Гитлера к власти в январе 1933 года нацистская партия вынуждена была делить власть с другими представителями правого крыла, национал-консерваторами, в число которых входили такие могущественные фигуры, как президент Пауль фон Гинденбург и бывший канцлер Курт фон Шляйхер. Эти люди ненавидели демократические обычаи Веймарской республики и готовы были сотрудничать с нацистами, но в определенной степени дистанцировались от их программы. Именно национал-консерваторы совершили трагический просчет, поставив Гитлера на пост рейхсканцлера, будучи уверенными, что смогут им управлять. Как всем известно, последующие события быстро показали, что они ошибались: через несколько недель после вступления Гитлера в должность 30 января 1933 года нацисты основательно продвинулись на пути к полному господству посредством хорошо знакомой последовательности кошмаров, которыми было отмечено скатывание Германии в диктатуру: пожара Рейхстага 27 февраля, выборов 5 марта и, наконец, «Закона о полномочиях» от 24 марта, дававшего Гитлеру диктаторскую власть⁶⁴.

Тем не менее во время и после этих пугающих событий Гинденбург оставался президентом, и даже после его смерти в 1934 году национал-консерваторы сохраняли свою роль в правительстве Рейха. Более того, они получили официальное символическое признание своего права на долю власти в Германии: в то время как все остальные государства вывешивали только один флаг, германский Рейх вывешивал вместе два флага – флаг со свастикой, описанный в указе Гинденбурга как представляющий «могущественное возрождение германской нации», достигнутое нацизмом, а рядом с ним простой флаг с черной, белой и красной полосами, представлявший «прославленное прошлое германского Рейха», символической территории более традиционалистского правого крыла⁶⁵. Карл Шмитт восхвалял этот своеобразный двуликий национальный символизм как средство «церемониального отрицания Веймарской системы» без однозначного превосходства одной группы противников Веймара над другой. Пока оба флага развевались рядом, Германия еще не являлась нацистской в полной мере, но это позволяло нацистам завоевать лояльность многочисленных немецких консерваторов, особенно среди влиятельной бюрократии, не принуждая их во всем следовать радикальной нацистской программе⁶⁶.

К сентябрю 1935 года нацисты добились немалых успехов, избавляясь от национал-консерваторов – иногда действительно их убивая, как это случилось с Шляйхером, – но все еще были вынуждены делить с ними символическую сцену, над которой раздражающе развевались оба флага. Решение Бродского освободить бунтовщиков дало Геббельсу повод для ликвидации символа национал-консерваторов: «Судья Бродский в Нью-Йорке, – писал он в своем дневнике, – оскорбил германский государственный флаг. Наш ответ: в Нюрнберге соберется рейхстаг и объявит флаг со свастикой единственным нашим государственным флагом»⁶⁷. Нюрнберг стал символическим знаком прихода нацистской партии к единоличному правлению и, естественно, также поводом для закручивания гаек в отношении соплеменников Бродского, немецких евреев. «Партийный съезд Свободы» послужил также поводом для провозглашения двух антисемитских законов, которые активно готовились в течение двух лет.

Таким образом, Нюрнбергские законы были предложены миру как «ответ на оскорбление», нанесенное еврейским мировым судьей в полицейском суде Манхэттена. Однако важно подчеркнуть, что они не демонстрировали неприятия всего того, за что выступала Америка. Нью-йоркского еврея Луиса Бродского вполне можно было осудить и без осуждения Америки в целом. В конечном счете, как отмечал один немецкий автор в написанной в 1935 году книге с восхвалениями в адрес Рузвельта, Нью-Йорк имел крайне мало отношения к «Америке»: в этом городе собирались «представители разных рас», создавая «мешанину идей и народов», и в нем наблюдалось «огромное влияние евреев», превращавших организации наподобие Колумбийского университета в центры «радикализма».

Истинная же Америка, в противоположность Нью-Йорку, была англо-саксонской и протестантской⁶⁸. Немецкие расисты позволяли себе подобные издевательские высказывания в адрес «еврейского» Нью-Йорка в течение многих лет⁶⁹.

И действительно, когда собрался съезд, нацистское руководство старательно заявляло, что их враги – евреи, а не Соединенные Штаты. Выступая с речью по поводу новых законов, Гитлер специально прервался, чтобы похвалить администрацию Рузвельта за ее «полностью достойное и честное» отречение от Бродского⁷⁰. Как объяснил фюрер, цель Нюрнбергских законов состояла лишь в осуждении «еврейских элементов», где бы те ни были, и подтверждении «правильности» национал-социализма⁷¹. Геринг, формально представляя новые законы в своей речи, добавил, что Германия может лишь выразить сочувствие американскому народу, поскольку американцы, не имеющие собственных антисемитских законов, были «вынуждены стать свидетелями» проявления недостойного высокомерия со стороны «заносчивого еврея» Бродского⁷².

Естественно, ни одну нацистскую речь не следует воспринимать как некую истину. И тем не менее выступления Гитлера и Геринга в Нюрнберге с их деланными попытками выразить уважение к администрации Рузвельта и отвратительным стремлением поддержать американских антисемитов вполне соответствуют тому, что известно из многих других источников: в 1935 году отношение нацистов к США еще не стало однозначно враждебным, точно так же как Вашингтон не был готов отречься от сотрудничества с Гитлером. К примеру, по осторожным оценкам историка Филиппа Гассерта, лишь в начале 1936 года и особенно в 1937-м Соединенные Штаты «наконец утратили свою роль модели» для нацистской Германии⁷³.

Это вовсе не означает, что в отношениях между двумя странами в начале 1930-х царила полная гармония или что нацисты не видели никаких поводов для ненависти к США. Вне всякого сомнения, в американской прессе появлялось множество статей о творящемся в Германии, что явно не доставляло радости германскому руководству. Несомненно, нацисты презирали «американские идеалы данных Богом и неотчуждаемых прав всех народов на жизнь, свободу и стремление к счастью», о которых говорил Бродский. Тем не менее в первые годы нацистского правления в Германии сохранялось широко распространенное мнение, что США в душе являются родственным «нордическим» обществом, пусть даже сохраняющим приверженность устаревшим либеральным и демократическим идеям, которые могут пострадать от расового смешения.

В итоге можно испытать немалый шок, читая немецкие отчеты тех лет, посвященные Америке. Взять, к примеру, Альбрехта Вирта. Вирт в своей книге «Народы в мировой истории» 1934 года (всеобщей истории для читателей-нацистов с портретом Гитлера на титульном листе) так описывал Америку для своих немецких читателей на первых страницах: «Наиболее важным событием в истории государств второго тысячелетия – вплоть до [Первой мировой] войны – стало основание Соединенных Штатов Америки, давшее сильнейший толчок к борьбе арийцев за мировое господство»⁷⁴. Современным американцам есть что сказать по поводу основания, и далеко не всегда положительное. Все мы понимаем, как печально заметил Тэргуд Маршалл, что «американская конституция была несовершенной с самого начала, и потребовались несколько поправок, гражданская война и важные общественные преобразования, чтобы достичь… уважения к личным свободам и правам человека, которые мы сегодня воспринимаем как фундаментальные»⁷⁵; всем нам известно, что отцы-основатели верили в то, что считается теперь предосудительным, но это все же весьма далеко от описываемого нацистами исторического поворотного пункта в «борьбе арийцев за мировое господство».