Czytaj książkę: «Голоса времени»

J. G. Ballard

THE COMPLETE SHORT STORIES

volume I

Copyright © 2001 by J. G. Ballard.

All rights reserved

© С. Самуйлов, перевод на русский язык, 2026

© Г. Соловьева, перевод на русский язык, 2026

© О. Макеева, перевод на русский язык, 2026

© Г. Шокин, перевод на русский язык, 2026

© А. Бурцев, перевод на русский язык, 2026

© М. Пчелинцев, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Введение

Рассказы – мелочь в казне беллетристики, недостойная внимания при наличии такого богатства, как романы, переоцененная валюта, зачастую оборачивающаяся фальшивкой. В своих лучших проявлениях – у Борхеса, Рэя Брэдбери и Эдгара Аллана По – рассказ отчеканен из драгоценного, отливающего золотом металла, блеск которого навсегда останется в глубине кошелька вашего воображения.

Я всегда ценил и ценю рассказы. Мне нравится такое их свойство, как фотографичность, способность сфокусироваться на одном предмете, одной теме. Они полезны тем, что позволяют опробовать идеи, развиваемые затем в романах. Наметки почти всех моих романов появились вначале в рассказах – читатели «Хрустального мира», «Автокатастрофы» и «Империи Солнца» найдут в этом сборнике семена, из которых они выросли.

Во времена, когда я только начал писать, пятьдесят лет назад, рассказы пользовались огромной популярностью, и некоторые газеты каждый день публиковали новый рассказ. К сожалению, на мой взгляд, сегодня люди утратили умение читать рассказы, что, возможно, является реакцией на несуразные, затянутые телевизионные сериалы.

Молодые писатели, включая меня самого, всегда рассматривали свои первые романы как своего рода тест на зрелость, но многие публикуемые сегодня романы выглядели бы лучше, будь они переработаны в рассказы. Любопытно, что при наличии большого числа отличных рассказов отличных романов крайне мало.

Рассказ тем не менее выживает, особенно в научной фантастике, которая максимально использует свою близость к народной сказке и притче. Многие из рассказов в этом сборнике впервые печатались в научно-фантастических журналах, хотя тогдашние читатели громко жаловались, что они не имеют к научной фантастике никакого отношения.

Но меня больше интересовало реальное будущее, приближение которого я видел, и меньше – будущее изобретенное, которое предпочитает научная фантастика. Что и говорить, будущее – территория опасная и предельно заминированная, оно имеет склонность оборачиваться и кусать вас за лодыжки, когда вы просто делаете шаг вперед. Недавно один корреспондент указал мне на то, что сочиняющие поэзию компьютеры в «Алых Песках» работают на лампах, и спросил, почему в будущем у людей нет персональных компьютеров и пейджеров?

Я смог лишь ответить, что «Алые Пески» помещены вовсе не в будущее, а в некое воображаемое настоящее. Это относится ко всем рассказам в сборнике и почти ко всему прочему, что я написал. Что же касается парового компьютера и ветряного телевизора…

Это уже идея для рассказа.

Дж. Г. Баллард

2001

Author’s Note. Первая публикация в авторском сборнике рассказов The Complete Stories of J. G. Ballard, 2001.

Перевод С. Самуйлова

Предисловие к сборнику «Алые Пески»

«Алые Пески» – мое представление о том, каким будет будущее. Странный парадокс: почти вся научная фантастика, какие бы далекие времена и места она ни описывала, на самом деле – о настоящем. Очень немногие пытались вообразить уникальное, замкнутое в себе будущее, в котором нет предостережений для нас. Быть может, именно из-за этого предостерегающего тона научная фантастика так часто рисует будущее неправдоподобно мрачным. Даже небеса его подобны аду обычных людей.

Алые Пески, напротив, представляют собой место, где я бы с удовольствием поселился. Когда-то я описал этот залитый светом пустынный курорт как экзотический пригород собственного сознания, и нечто в слове «пригород» – произнесенном тогда с пренебрежением – убеждает меня теперь, что я напал на верный след в погоне за послезавтрашним днем. Когда сельская местность скрывается под соусом химикатов, а города представляют собой не более чем изящное оформление дорожных развязок, пригороды, наконец, вступают в свои права. Их небеса шире, воздух щедрее, и часы там не так спешат.

Алым Пескам досталось больше законной доли снов и иллюзий, страхов и фантазий, но в этой рамке они не столь ограничены. Кроме того, мне нравится думать, что она делает честь таким полузабытым добродетелям, как лоск, пыл и своеобразие.

Где расположены Алые Пески? Полагаю, их духовный дом лежит где-то между Аризоной и пляжем Ипанема, но в последние годы я с радостью видел, как они прорываются и в других местах: прежде всего, на тех трех тысячах миль сплошного города, протянувшегося от Гибралтара до берега Глифады вдоль северного побережья Средиземноморья, где Европа каждое лето лежит ничком, подставляя спину солнцу. Эта позиция, разумеется, фирменный знак Алых Песков. Дело не только в том, что никому не приходится работать, но и в том, что работа, по большому счету, есть игра, а игра в конечном счете – работа.

Первый из этих рассказов – «Прима Белладонна» – был и первым из моих опубликованных рассказов, семнадцать лет назад. Образ пустынного курорта с тех пор оставался на удивление постоянным. Я с оптимизмом ожидаю, когда он материализуется вокруг меня.

Дж. Г. Баллард

1975

Preface. Первая публикация в авторском сборнике рассказов Vermillion Sands, 1975.

Перевод Г. Соловьевой

Прима Белладонна

Из цикла «Алые Пески»

С Джейн Кирацилидис жизнь свела нас в пору Застоя, когда мир окатила волна лени, летаргии и блаженной апатии, свойственной жаркому лету, которое растянулось на целое незабвенное десятилетие. Полагаю, именно время во многом повлияло на то, что произошло между нами. Сейчас мне с трудом верится в то, что я некогда был способен вести себя настолько глупо и безрассудно – но, с другой стороны, возможно, всему виной влияние Джейн.

Говорили о ней разное, но все единодушно сходились в одном: она была красавицей, пускай и смешанных кровей. Сплетни Алых Песков быстро окрестили ее «мутанткой» из-за безупречной кожи, отливавшей червонным золотом, и глаз, формой походивших на скарабеев. Но эти мелочи не отпугивали ни меня, ни моих приятелей, Тони Майлза и Гарри Дивайна, – которые, к слову, с тех пор оценивают своих жен довольно критически.

Тем летом мы коротали время сидя в тени на просторном балконе моей квартиры, расположенной неподалеку от Бич-Драйв, потягивали пиво на первом этаже моего цветочно-музыкального магазина и развлекались игрой в японские шашки го под долгие пустопорожние разговоры. Кроме меня, никто из нас не имел серьезной работы. Гарри считался архитектором, Тони Майлз иногда продавал туристам керамику, а я обычно каждое утро проводил пару часов в магазине, оформляя иностранные заказы и попивая пиво.

В одно особенно жаркое утро, едва я упаковал нежную мимозу-сопрано, заказанную Гамбургским хоровым обществом, с балкона позвонили.

– Магазин музыкальной флоры Паркера? – спросил голос Гарри. – Ты там, похоже, совсем заработался. Иди наверх, мы с Тони хотим кое-что тебе показать.

Поднявшись, я увидел, что оба они скалятся, как псы на мозговую кость.

– Ну, где это ваше «кое-что»? – полюбопытствовал я.

Тони слегка приподнял голову.

– Вон… – Он едва заметно кивнул на гостиницу напротив и предупредил: – Только осторожнее, дырку не прогляди.

Я не спеша уселся в свое кресло и обвел дом взглядом.

– На пятом этаже, – процедил Гарри, почти не размыкая губ. – Прямо напротив, слева от балкона. Ну как, стоит посмотреть?

– Фантастика… – отвечал я, внимательно разглядывая ее. – Любопытно, на что она еще способна?

Гарри и Тони благодарно вздохнули в унисон.

– Как тебе? – спросил Тони.

– Явно не мой типаж, вам и карты в руки. Идите к ней оба, поставьте в известность, что она без вас жить не сможет.

Гарри издал тяжелый вздох.

– Разве тебе не очевидно, что она – поэтическая, роковая, точно вышедшая из древнего моря конца времен? Возможно, она – ангел…

По комнате, двигая стулья, прохаживалась женщина. За исключением огромной шляпы с металлическим отливом, на ней ничего не было. Даже в тени комнаты ее бедра, формой напоминающие лиру, отливали золотом. Она выглядела живым созвездием.

Никогда еще Алые Пески не видали ничего подобного.

– К ней нужен тонкий подход, – продолжал Гарри, разглядывая свою банку с пивом, – робкий, почти что мистический. Натиск и хватка тут не помогут.

Женщина нагнулась открыть чемодан, демонстрируя внутреннюю сторону бедер столь бесстыдно, что даже широкие поля шляпы словно бы смущенно затрепетали поверх ее лица. Потом она вышла на свой балкон – и, конечно, заметила, что мы за ней следим. Вернувшись к себе, она задернула шторы.

Мы откинулись на спинки стульев и задумчиво посмотрели друг на друга, словно триумвиры, решающие, как поделить империю, стараясь не говорить лишнего, одним глазком высматривающие возможность схитрить.

Пение послышалось пять минут спустя.

Поначалу я решил, что нарушился баланс щелочной среды у трио азалий, но частоты показались мне чересчур высокими. Звук, тонкое тремоло, идущее невесть откуда, напрочь выбивался за пороги восприятия и сверлил затылок.

Гарри с Тони мрачно воззрились на меня.

– Твой цветник всполошился, – заметил Тони. – Утихомирь сходи, что ли.

– Это не цветы, – ответил я. – Они так не могут.

Звук становился все громче, затылок отзывался на него явственным треском. Я уже собирался спуститься в магазин, но тут Гарри и Тони вдруг повскакивали с кресел и вжались в стену.

– Господи, Стив! Ты погляди! – завопил Тони, с ужасом тыча в сторону столика, в который я уперся рукой. Я и глазом не успел моргнуть, как он поднял кресло и обрушил его на стеклянную столешницу.

Поднявшись, я выгреб из волос осколки.

– Ты что, перегрелся, черт бы тебя взял?!

Тони внимательно изучал то, что минуту назад было столом. Гарри, приблизившись, осторожно взял меня за руку.

– Он был совсем рядом. Как ты, в порядке?

– Смылся, – мрачно сказал Тони. Столь же тщательно он изучил пол балкона, затем свесился через перила и посмотрел вниз.

– Так что же тебе примерещилось? – спросил я.

Гарри уставился на меня в упор.

– Ты что, не видел? Он был дюймах в трех от тебя… королевский скорпион величиной с омара. – Он утомленно опустился на ящик из-под пива. – Даже цветы испугались. Звук совсем прекратился – слышишь?

Когда они ушли, я прибрался и выпил еще пива. Я мог поклясться, что никакого скорпиона на столе не было.

С балкона напротив за мной наблюдала та женщина, теперь уже – не совсем нагая, в халатике из легкой, переливчато мерцающей ионизированной ткани.

На следующее утро я узнал, кто она. Тони и Гарри с женами направились на пляж, вероятно обсуждая вчерашнее происшествие со скорпионом, я же работал в магазине, настраивая с помощью увиолевой лампы огромную Паукообразную Орхидею. Это сложное растение с нормальным диапазоном в двадцать четыре октавы, как и любой певчий цветок, без должного ухода впадало в невротические широтные реверберации, а такое дьявольски непросто выправить. Как самый старый цветок в ассортименте, она, разумеется, оказывала отрицательное влияние на прочие растения. Когда я по утрам открывал магазин, там стоял гвалт, словно в палате для буйных, но стоило чуть подкормить Паукообразную Орхидею и разобраться с кислотностью, как все другие растения улавливали ее сигналы и постепенно утихомиривались. На два такта, на три четверти, многоголосие – все приходило к гармонии.

В неволе по всему свету жило не более десятка настоящих Паукообразных Орхидей, прочие, как правило, либо не пели, либо прививались от двудольных растений, так что мне, честно говоря, очень с ней повезло. Этот магазин я купил за пять лет до знакомства с Джейн у Сэйерса, наполовину оглохшего. За день до отъезда он вывалил все растения с признаками вырождения в мусорный контейнер на заднем дворе. Опустошая баки с отбросами, я наткнулся на Паукообразную Орхидею – она пышно разрослась на субстрате из морских водорослей и губок.

Я так и не узнал, с чего вдруг Сэйерс решил ее выкинуть. До переезда в Алые Пески он служил куратором старой консерватории в Кью, где впервые вывели поющие растения. Там он работал под руководством самого Менделя. Именно Мендель – тогда он был начинающим ботаником двадцати пяти лет от роду – обнаружил в лесах Гайаны первую Паукообразную Орхидею. Она получила свое название, собственно, из-за того, что ее цветки опыляет гигантский паук, одновременно откладывая яйца в их мясистые почки. Привлекают его при этом, или, по настойчивому утверждению Менделя, гипнотизируют, звуковые колебания, испускаемые чашечкой цветка в период опыления. Первоначально Паукообразные Орхидеи излучали лишь несколько случайных частот, но, скрещивая их, а также искусственно пролонгируя стадии опыления, Менделю удалось вывести гибрид на полные двадцать четыре октавы.

Но в самый разгар главного труда жизни Мендель, совсем как Бетховен в свое время, совершенно оглох, потеряв возможность слышать растения. Правда, он наловчился понимать музыку цветка, лишь только глядя на него. Но, как ни странно, потеряв способность хоть что-то различать из звуков, Мендель напрочь отказался смотреть на открытую им орхидею.

И в то утро мне показалось, что я понял причину этого.

Орхидея неистовствовала. Сначала она отвергала подкормку, так что мне понадобилось промыть ее струей фторальдегида. Затем она стала испускать ультразвуковые колебания, что неизменно влекло за собой бесчисленные жалобы всех окрестных собачников. А под конец она попробовала разрушить свой резервуар резонансным ударом.

Шум в магазине стоял невообразимый, так что я чуть было не решил усыпить все растения, а потом разбудить по одному – сущий кошмар, если учесть, что у меня было восемьдесят резервуаров, – когда вся эта какофония вдруг стихла до едва слышного шелеста.

Я оглянулся и увидел, что в магазин явилась вчерашняя женщина с золотистой кожей.

– Доброе утро, – сказал я. – Похоже, вы пришлись им по вкусу.

Комплимент ей явно польстил, и она засмеялась.

– Здравствуйте. А что, они вели себя дурно?

Черный пляжный халат придавал более нежный и мягкий тон ее коже, но я не мог оторвать взгляда от ее глаз. Их густо затеняли широкие поля шляпы, и все-таки – они буквально сияли!

Покачивая своими фантастическими бедрами, она направилась к вазону с гибридными папоротниками и остановилась, не отрывая от них взгляда. Папоротники потянулись к ней, их голоса завели страстную мелодию.

– Разве они не прелестны? – негромко сказала она, поглаживая листья пальцами. – Им так нужна любовь. – Низкий тембр голоса, хрипловатый, похожий на шорох разворошенного прохладным бризом песка, превращал ее речь в музыку.

– Я только что прибыла в Алые Пески, – продолжала она, – и в моем номере мертвая тишина. Возможно, если бы я приобрела цветок, пусть даже один, я бы не чувствовала себя так одиноко.

Я не мог оторвать от нее взгляда.

– Разумеется, – ответил я сухо, с сугубо деловым видом. – Любите что-нибудь яркое? К примеру, этот болотный самфир с Суматры? Высокородное меццо-сопрано, он того же стручка, что и Прима Белладонна с Вагнеровского фестиваля в Байройте¹.

– Нет, – сказала она, – у него слишком равнодушный ко мне вид.

– Может быть, подойдет вот эта лютневая лилия из Луизианы? При умеренной подаче сернистого газа она исполняет прелестные мадригалы. Сейчас я покажу, как это делается.

Она меня не слушала. Сложив ладони, словно на молитве, шагнула к прилавку с Паукообразной Орхидеей.

– Как она прекрасна… – произнесла женщина. Взгляд ее был прикован к пышным усикам, желто-пурпурным, свисающим из чашечки испещренного алыми полосками цветка.

Я тоже подошел к прилавку и включил усилитель. Орхидея тут же ожила. Листья стали яркими и упругими, чашечка цветка набухла, лепестки туго натянулись. Орхидея издала несколько резких отрывистых звуков.

– Она прекрасная, но недобрая, – сказал я.

– Недобрая? – повторила женщина. – Нет, всего лишь гордая.

Подойдя поближе, она заглянула в огромную чашку цветка, дрожавшего от гнева. Орхидея затряслась еще сильнее, шипы на стебле угрожающе изогнулись.

– Осторожно, – предупредил я. – Она ощущает даже самые слабые звуковые колебания.

– Тише! – Женщина подняла ладонь. – Похоже, она хочет петь.

– Это лишь тональные обрывки, – объяснил я. – Настоящую музыку она не исполняет. Я ее использую исключительно как камертон для…

– Послушайте! – она схватила меня за руку и крепко сжала.

И тут голоса всех моих растений слились в единый хор, однако один голос, самый сильный, перекрывал их. Поначалу он был тонок и пронзителен, как флейта-пикколо, потом звук запульсировал, приобрел глубину и, наконец, вырос до мощного баритона, поведшего за собой весь хор.

Никогда прежде я не слышал пения Паукообразной Орхидеи и вот теперь внимательно прислушивался к ней. Внезапно я ощутил что-то вроде легкого солнечного ожога и, оглянувшись, увидел, как пристально смотрит на растение женщина. Кожа ее буквально раскалилась, а глаза полыхали. Орхидея тянулась к ней, чашечка цветка была вскинута, листья напоминали окровавленные клинки.

Я быстро обошел резервуар и включил подачу аргона. Орхидея заскулила, и в магазине снова поднялся чудовищный гам: общий диссонанс оборванных нот и голосов, срывающихся с верхних «до» и «ля». Но вскоре все успокоилось, и тишину нарушал только едва слышный шелест листьев. Женщина оперлась на край емкости, перевела дыхание, кожа ее потускнела, глаза угасли. Все еще тяжело дыша, она спросила:

– Зачем вы ее выключили?

– Извините, – ответил я, – но у меня здесь товара на десять тысяч долларов, а такая буря эмоций на дюжину тональностей вполне способна погубить иные цветы. Большинство моих растений не предназначено для исполнения опер.

Она следила, как из чашечки цветка сочится газ, как один за другим обвисают листья, бледнея на глазах.

– Сколько она стоит? – спросила женщина, расстегивая сумочку.

– Орхидея не продается, – ответил я. – По правде сказать, я сам в толк не возьму, как это она сумела взять такие октавы…

– Тысячи долларов хватит? – спросила она, не сводя с меня глаз.

– Нет, – повторил я. – Без нее я не смогу настраивать другие растения. И потом, – добавил я, силясь выдавить улыбку, – орхидея погибнет спустя десять минут после того, как ее вытащат из оранжереи. Да и все эти баллоны с трубопроводами будут странно выглядеть в вашем номере.

– О да, – согласилась она и неожиданно улыбнулась в ответ. – Я повела себя глупо.

Бросив последний взгляд на орхидею, женщина не торопясь направилась к секции с произведениями Чайковского, весьма популярными у туристов. Прочитала первую попавшуюся этикетку:

– «Патетическая симфония». Я ее возьму.

Я упаковал скабию, уложил в коробку буклет с инструкцией, по-прежнему не сводя с покупательницы взгляда.

– Не переживайте вы так, – засмеялась она. – Я никогда не слышала ничего подобного.

Я не переживал. Тридцать лет жизни в Алых Песках поневоле сужают кругозор.

– Надолго вы сюда? – полюбопытствовал я.

– Сегодня у меня первое выступление в клубе «Казино», – ответила она, добавив, что ее зовут Джейн Кирацилидис и она певица оригинального жанра. – Почему бы вам не прийти на мой концерт? – предложила она, и в глазах зажглись шаловливые искры. – Начало – в одиннадцать часов. Возможно, вам понравится.

На концерт я пришел. На следующий день Алые Пески уже полнились слухами. Джейн прогремела на всю округу. После концерта триста зрителей клятвенно заверяли друг друга, будто слышали все что угодно: от ангельских хоров под музыку небесных сфер до вульгарного свинга. Сам я относился к этому гораздо спокойнее, возможно, потому что мне приходилось слышать слишком много поющих растений. Однако теперь я знал, откуда взялся скорпион на моем балконе.

Тони Майлз услышал на концерте «Сент-Луи-блюз» в исполнении Софи Такер, а Гарри – Си-минорную мессу Баха-отца. Оба они заявились в магазин и, пока я занимался цветами, изливали на меня свои впечатления.

– Восхитительно! – кричал Тони. – Как это у нее получается? Можешь сказать?

– Гейдельбергская партитура! – исходил на восторг Гарри. – Подлинная, грандиозная… – Он презрительно глянул на цветы: – Ты не мог бы их заткнуть? Они дьявольски галдят.

Шум и вправду был страшный, и я, немного поразмыслив, понял причину. Паукообразная Орхидея совершенно разбушевалась. К тому времени, когда я сумел утихомирить ее, подав к корням соляной раствор, эта бестия успела загубить растений на триста с лишним долларов.

– Вчерашний концерт в «Казино» – сущие пустяки в сравнении с тем, что она устроила тут, – поведал я. – «Кольцо Нибелунгов» в аранжировке Стэна Кентона – и то это слабо сказано. Орхидея моя просто свихнулась! Бьюсь об заклад, она хотела убить ее.

Гарри смотрел, как судорожно сотрясаются листья орхидеи.

– Похоже, она настроена весьма воинственно. Но зачем ей убивать Джейн?

– Не в буквальном, понятное дело, смысле. Голос Джейн, вероятно, обладает обертонами, раздражающими чашечку цветка орхидеи. Остальные растения реагировали по-другому. Когда она к ним прикасалась, они ворковали, словно голуби.

Вдруг Гарри радостно охнул.

На улице ослепительно вспыхнул свет.

Я протянул Тони метлу:

– Вот, ловелас, держись за нее крепче. Мисс Кирацилидис умирает от желания с тобой познакомиться.

В магазин вошла Джейн, одетая в огненно-желтую юбку для коктейльных вечеринок и еще одну из своих шляпок. Я представил ее Гарри и Тони.

– Сегодня цветы молчат, – заметила она. – Что с ними стряслось?

– Чищу резервуары, – пояснил я. – Между прочим, мы все хотели поблагодарить вас за вчерашний концерт. А как вам понравились Алые Пески?

На лице ее появилась смущенная улыбка, и Джейн начала медленно прохаживаться по магазину. Как я и ожидал, она остановилась подле орхидеи и смерила ее долгим взором.

Я ждал, что она скажет, однако Гарри с Тони заговорили ее и поспешно увели наверх, в мою квартиру, где они с утра маялись дурью, сокращая запасы виски.

– Не желаете ли сегодня после концерта присоединиться к нашему обществу? – предложил Тони. – Мы собираемся на танцы во «Фламинго».

– Вы же оба женаты, – смутилась Джейн. – Вас не волнует собственная репутация?

– Так мы и жен возьмем с собой, – беззаботно ответствовал Гарри. – А ваше манто подержит Стив.

Потом мы сыграли в японские шашки. Джейн заявила, что раньше никогда в эту игру не играла, однако правила усвоила без труда. Когда она начала нас обыгрывать, я понял, что она жульничает. Конечно, не каждый день доводится сыграть в го с женщиной с золотой кожей и глазами-скарабеями, и все-таки меня это злило. Но Гарри и Тони, похоже, ничего не имели против.

– Она милашка, – сказал Гарри, когда Джейн ушла. – А игра все равно дурацкая. Так что кому на это не наплевать?

– Мне, – ответил я. – Она жульничает.

В ходе следующих трех-четырех дней магазин лихорадило: каждое утро Джейн являлась поглядеть на Паукообразную Орхидею, а для растения ее присутствие было совершенно невыносимо. И я ничего не мог поделать – орхидея была мне нужна для ежедневной поверки других цветков. Однако взамен правильных гамм Паукообразная Орхидея выдавала теперь лишь вой и скрипы. Меня тревожил не шум как таковой – на него пожаловалось не больше двух десятков человек, – но вред, причиняемый растениям. Исполнители музыки барокко стойко переносили испытание. У тех же, что были предназначены для современных композиций, вообще оказался иммунитет, но у пары дюжин романтиков полопались цветочные чашечки. На третий день с приезда Джейн я лишился всех исполнителей Бетховена и огромного количества Мендельсона и Шуберта.

Однако Джейн, похоже, не было дела до моих забот.

– Что с ними такое стряслось? – спросила она, разглядывая газовые баллончики и капельницы, кучей сваленные на полу.

– Наверное, вы пришлись им не по вкусу, – ответил я. – Точнее, Паукообразной Орхидее. Может, у мужчин ваш голос и пробуждает необычайные и чудесные видения, но орхидею он доводит до черной меланхолии.

Джейн захихикала.

– Чепуха! Отдайте ее мне, и я вас научу, как с ней обращаться.

– Вам весело с Гарри и Тони? – спросил я. Меня злило, что вместо того, чтобы ходить с ними на пляж, мне приходится чистить резервуары и готовить цветам лечащие растворы, к слову, совершенно бесполезные.

– Они такие забавные, – отвечала она. – Мы играем в японские шашки, я им пою. По-моему, и вы могли бы почаще вылезать отсюда.

Через пару недель мне пришлось капитулировать. Я решил законсервировать все свои цветы до отъезда Джейн из Алых Песков. Я понимал, что на восстановление ассортимента уйдет самое малое месяца три, но выбора не было.

В это время пришел заказ из Сантьяго на колоратурную травосмесь для садового хора. Она требовалась клиенту через три недели.

– Пожалуйста, извините меня, – сказала Джейн, узнав, что я не в состоянии выполнить заказ. – Вы, верно, думаете, что было бы гораздо лучше, если бы я никогда не появлялась здесь. – С какой-то затаенной мыслью она заглянула в один из темных резервуаров и предложила: – Я могла бы помочь вам в оркестровке.

– Благодарю вас, не надо, – со смехом ответил я. – С меня и так хватит.

– Но почему бы не попробовать? Мне совсем не трудно.

В ответ я только покачал головой.

Гарри с Тони заявили, что я не в своем уме.

– Диапазон у нее достаточно широк, – сказал Тони. – Ты же сам знаешь.

– Что ты имеешь против нее? – поинтересовался Гарри. – Все из-за того, что она жульничает в твои ненаглядные японские шашечки?

– Не в этом дело, – ответил я. – Ее диапазон бесчинств куда шире, чем вы полагаете…

Мы играли в номере Джейн. Она обставила каждого из нас на десяток долларов.

– Мне везет, – весьма самодовольно заявила она. – Кажется, я всегда на вершине колеса Фортуны. – Сияя золотой кожей, она тщательно пересчитала наличные и аккуратно сложила их в сумочку.

Вскоре я получил повторный заказ из Сантьяго.

Я отыскал Джейн в кафе, окруженную поклонниками.

– Вы еще не смирились? – спросила она с мимолетной улыбкой, адресованной этим мальчикам.

– Я не знаю, чего вы добиваетесь, – ответил я, – но попытаться можно.

Вдвоем мы вернулись в магазин. Я достал лоток с многолетними растениями. Джейн помогла мне наладить подачу газа и растворов.

– Начнем вот с этих, – сказал я. – Частоты от пятисот сорока трех до семисот восьмидесяти пяти. Вот партитура.

Джейн чистым голосом вывела гамму. Водосбор проявил поначалу легкую неуверенность; Джейн вернулась к нижнему регистру и снова спела гамму, ведя растение за собой. Вместе они прошли две октавы, потом растения запнулись, стройная последовательность тонов прервалась.

– Попробуйте на полтона выше, – посоветовал я, подкисляя раствор в баке.

Водосбор с энтузиазмом последовал за голосом Джейн. Его цветовые чашечки отзывались нежнейшими дискантовыми вариациями.

– Блестяще, – признал я.

Заказ мы выполнили всего за четыре часа.

– У вас получается даже лучше, чем у орхидеи, – расщедрился я на похвалу. – Приглашаю вас работать у меня. Ваши условия? Со своей стороны, могу предложить просторный прохладный резервуар и вдоволь хлора.

– Поосторожнее, – предупредила она. – Я ведь могу и согласиться. Может, настроим еще несколько растений, раз уж начали?

– Вы устали, – сказал я. – Лучше выпьем чего-нибудь.

– А можно я попробую с орхидеей? Такая задача не каждому по силам.

Она не сводила глаз с цветка. Я подумал, что они натворят, если оставить их наедине. Скорее всего, запоют друг друга до смерти.

– Нет, – сказал я. – Лучше завтра.

Мы поднялись на балкон, налили по стакану и проговорили до вечера. Она мало рассказывала о себе, однако мне удалось узнать, что ее отец работал горным инженером в Перу, а мать выступала в какой-то захудалой таверне в Лиме. Они постоянно переезжали, отец разрабатывал концессии, а мать, чтобы заработать на оплату жилья, пела в местных борделях.

– Разумеется, она там только пела, – добавила Джейн, – до того, как умер отец. – Соломинка в ее высоком стакане покрылась пузырьками. – Значит, вы считаете, будто на моих концертах каждый видит и слышит что-то свое? Между прочим, что видели вы?

– Боюсь, со мной у вас ничего не получилось, – ответил я. – Ничего я не видел. Только вас одну.

Она потупила взгляд.

– Иногда так бывает, – произнесла она. – Но теперь я этому рада.

До этой минуты я с горем пополам сохранял способность мыслить здраво. Но во мне вспыхнул жар ярче тысячи солнц…

Тони с Гарри явно расстроились, однако вели себя достойно.

– Не могу поверить, – с горечью произнес Гарри. – Просто не могу. Как это тебе удалось?

– Последовал мистическому пути Левой Руки, конечно же, – ответил я. – По велению древних морей и темнейших ключей.

– А она… как? – жадно полюбопытствовал Тони. – Опаляет как пламя или только слегка подогревает кости?..

Джейн пела в «Казино» каждую ночь с одиннадцати до трех. Все остальное время мы проводили вместе. По вечерам мы часто уезжали в Пустыню Ароматов и, сидя рядом на берегу, следили, как солнце скрывается за скалами и рифами, дышали тяжелым от приторного запаха роз воздухом, и покой овладевал нами. Когда же задувал прохладный бриз, мы кидались в воду, плавали, а после возвращались в город, обдавая улицы и веранды кафе смешанными ароматами жасмина и мускусных роз.

Иногда мы навещали какой-нибудь спокойный бар в Западной Лагуне и там ужинали. Сидя на песке, Джейн шутила с официантками и, к радости детей, сбегавшихся поглазеть на нее, подражала птичьим голосам.

Теперь я сознаю, сколь дурную славу нажил тогда в городе, но тогда был только рад предоставить местным старушенциям – рядом с Джейн Кирацилидис все они казались старушенциями – новую пищу для сплетен. Во время Застоя люди не склонны были ни о чем беспокоиться, вот и я не особо задумывался о нашей связи. Мы сидели вместе на балконе прохладными светлыми вечерами или в ночном сумраке, я чувствовал рядом с собой ее тепло – и вообще ни о чем не думал.

Как ни глупо это выглядит теперь, должен признаться, что единственным поводом для споров было то, что она жульничала в японские шашки.

– Джейн, ты понимаешь, что нечестным путем выиграла у меня уже больше пяти сотен долларов? И ты ведешь грязную игру до сих пор! Даже сейчас.

Она ехидно улыбнулась.

– Разве я жульничаю? Ладно уж, когда-нибудь я дам тебе выиграть.

– Зачем тебе это? – настаивал я.

– Так интереснее, – просто ответила она. – Иначе все это так скучно.

– Когда ты уедешь из Алых Песков?

Она удивленно взглянула на меня:

– Что это за вопрос такой? Ты что, гонишь меня? Я, может, и не собираюсь уезжать.

– Не шути со мной, Джейн. Ты родом из иного мира.

– Мой отец из Перу, – напомнила она.

– Но голос-то свой ты унаследовала не от отца. Любопытно было бы послушать пение твоей матери. Ее голос был лучше твоего?

– Она считала, что лучше. Однако отец нас обеих слышать не мог.

В тот вечер я видел Джейн в последний раз. Перед ее выступлением в «Казино» мы переоделись и с полчаса провели на балконе. Я слушал ее голос, заполнявший все вокруг переливчатыми звуками, как некая звуковая призма. И даже после ухода Джейн эта музыка оставалась со мной, слабым водоворотом крутясь вокруг ее пустого кресла.

Едва она ушла, меня почему-то неодолимо потянуло спать, и около полуночи, когда Джейн должна была выйти на сцену, я вышел, чтобы пройтись по набережной и выпить где-нибудь кофе. Едва спустившись вниз, я услышал в своем магазине музыку.

Поначалу я решил, что забыл выключить какой-нибудь усилитель, однако голос, несущийся из магазина, был мне слишком хорошо знаком.

Жалюзи на витринах были прочно заперты. Я обошел дом вдоль задней стены и вошел внутрь через коридор из гаражного двора.

Свет был выключен, однако магазин заполняло алмазное сияние, резервуары в витрине играли золотыми бликами, а на потолке плясали многоцветные сполохи.

Эту музыку я уже слышал. Но только в увертюре. Паукообразная Орхидея выросла чуть ли не втрое, высунулась из-под крышки резервуара, ее листья набухли и яростно дрожали.

Перед ней, запрокинув голову, стояла Джейн.

Почти ослепнув от сияния, я устремился к ней, рванул за руку, оттаскивая от орхидеи.

– Джейн! – вскричал я, перекрывая музыку. – Пошли отсюда!

Она отбросила мою руку, и в глубине ее глаз я увидел тень одержимости.

Пока я сидел на лестнице, потея от страха, подъехали Тони и Гарри.

– А где Джейн? – спросил Гарри. – Все ли с ней хорошо? Мы ждали ее в «Казино»… – Они оба повернулись в сторону музыки. – Что, черт возьми, происходит?

Тони подозрительно уставился на меня:

– Стив, что-нибудь случилось?

Гарри бросил букет, принесенный с собой, и направился к заднему входу.

– Гарри! – крикнул я ему вслед. – Вернись!

Тони схватил меня за плечо.

– Джейн еще там? – спросил я.

Я поймал их, когда они уже открывали дверь в магазин.

– Боже милостивый! – крикнул Гарри. – Отпусти меня, дурак! – Он попытался вырваться из моей хватки – так ошеломило его увиденное. – Стив, этот дрянной цветок вот-вот убьет ее, съест и не подавится!..

Но я захлопнул дверь – и припал к ней всем весом.

* * *

Больше я никогда не видел Джейн. Когда музыка смолкла, я зашел в пустой и темный магазин. Паукообразная Орхидея ужалась до своих обычных размеров. С клинков-листьев падали на пол алые капли.

На следующий день она умерла.

Куда делась Джейн, я не хочу знать, но вскоре после того случая Застой прекратился и началось освоение государственных программ повышенной важности. Система заработала, как встарь, и всем стало не до жалости к нескольким растоптанным цветочкам. Гарри как-то рассказывал, что Джейн якобы видели на пути к Ред-Бич, а недавно я слышал, что одна женщина, очень на нее похожая, примелькалась в ночных клубах по эту сторону от Пернамбуку.

Так что если кто-то из вас содержит цветочно-музыкальный магазин и располагает в ассортименте Паукообразной Орхидеей – берегитесь странной женщины с золотистой кожей и глазами-скарабеями. Вдруг она захочет сыграть с вами в японские шашки го? Очень жаль это говорить, но будьте готовы: она вас обжулит.

1956

Prima Belladonna. Первая публикация в журнале Science Fantasy, декабрь 1956.

Перевод О. Макеевой

Побег

Первым сбой заметил я. За ходом пьесы в тот момент никто из нас особенно пристально не наблюдал. Я растянулся с кроссвордом перед огнем, заботливо поворачивая мясо и раздумывая над вопросом номер 17 по вертикали: «О чем рассказали антикварные часы?» Хелен же подшивала старую нижнюю юбку и поднимала голову только тогда, когда экран занимал третий главный персонаж – крепкий юнец с тяжелым подбородком, 42-дюймовой шеей и басистым голосом. Пьеса «Мои сыновья, мои сыновья» – ночная мелодрама из тех, что Второй канал крутил по четвергам на протяжении всех зимних месяцев, – шла уже почти час. Сдвиг случился где-то в третьей сцене третьего акта, сразу после того, как старик-фермер узнает, что сыновья потеряли к нему всяческое уважение. Пьесу, должно быть, записали целиком на пленку, и получилось весьма забавно, когда за горестными стенаниями старика последовал эпизод пятнадцатиминутной давности, в котором старший сын колотит себя в грудь и взывает к высоким материям. Один инженер где-то только что остался без работы.

– Перепутали бобины, – сказал я Хелен. – Мы это уже видели.

– Неужели? – отозвалась она, поднимая голову. – Я не смотрела. Постучи по телевизору.

– Подожди. Сейчас они начнут извиняться.

Хелен уставилась на экран.

– А по-моему, мы этого не видели. Нет, точно не видели. Успокойся.

Я пожал плечами и вернулся к 17-му вопросу по вертикали, рассеянно выбирая между песочными и водяными часами. На экране тянулась все та же сцена: старик буйствовал над своей репой и в отчаянии призывал Мамочку. В студии, похоже, решили еще раз прокрутить эпизод до конца и сделать вид, что никто ничего не заметил. Тем не менее они уже отстали от собственного графика на пятнадцать минут.

Через десять минут все повторилось.

– Интересно, – протянул я, приподнимаясь. – Они что, ничего не заметили? Не уснули же там все!

– В чем дело? – спросила Хелен, отрываясь от корзинки с рукоделиями. – Что-то не так с телевизором?

– Думал, ты смотришь. Я уже говорил, мы видели этот эпизод раньше. Теперь они прокручивают его в третий раз.

– Да ничего подобного, – уперлась Хелен. – Я совершенно уверена. Ты, наверно, просто зачитался.

– Упаси Господь. – Я уже не отрывал глаз от экрана, ожидая появления смущенного, красного как рак ведущего, который, оторвавшись от сэндвича, пробормочет что-нибудь невнятно-извиняющееся. Не в моих привычках хвататься за телефон при малейшей неточности в метеопрогнозе, но я не сомневался, что в этот раз тысячи телезрителей посчитают своим долгом заблокировать студийный коммутатор на всю ночь. И для любого прыткого шутника с конкурирующей станции такой прокол станет настоящим подарком.

– Ты не против, если я переключусь на другую программу? – спросил я у Хелен. – Посмотрим, нет ли там чего-то еще.

– Не надо. Сейчас самая интересная часть. Ты только все испортишь.

– Дорогая, ты ведь все равно не смотришь. Обещаю, я только на секундочку перескочу и сразу же вернусь.

На Пятом канале компания из трех профессоров и какой-то хористки разглядывала римский горшок. Ведущий, этакий оксфордский дон с тихим, вкрадчивым голосом, умничал по поводу сусеков, которые надо бы поскрести. Профессора, похоже, пребывали в замешательстве, а вот девушка вроде бы точно знала, что именно попадает в горшок, но не осмеливалась озвучить свою мысль.

На Девятом канале в студии много смеялись и какая-то толстуха в шляпе-колесе принимала приз – спортивный автомобиль. Женщина нервно прятала лицо от телевизионной камеры и угрюмо поглядывала на машину. Ведущий открыл перед ней дверцу, и я уже ждал, попытается ли она забраться на сиденье, когда снова вмешалась Хелен:

– Гарри, не будь жадиной. Ты же просто развлекаешься.

Я переключился на Второй канал. Там шла все та же сцена, только теперь она приближалась к концу.

– А теперь смотри, – сказал я Хелен. Обычно до нее доходит только с третьего раза. – И отложи свое шитье, оно действует мне на нервы. Господи, я уже знаю все это наизусть!

– Ш-ш-ш! – отозвалась Хелен. – Ты можешь помолчать?

Я закурил сигарету и улегся поудобнее, ожидая дальнейшего развития событий. Крепко же им придется извиняться! Два холостых прогона по 100 фунтов стерлингов за минуту выльются в приличную кучу дублонов.

Сцена завершалась – старик уперся хмурым взглядом в собственные сапоги, надвигались сумерки и… мы вернулись к тому, откуда начинали.

– Фантастика! – сказал я, поднимаясь, чтобы смести снежок с экрана. – Невероятно.

– Вот уж не знала, что тебе такое по душе, – спокойно заметила Хелен. – А ведь раньше не нравилось. – Она взглянула мельком на экран и снова занялась своей юбкой.

Я посмотрел на нее настороженно. Миллион лет назад я бы, наверно, вырвался с завываниями из пещеры и бросился под ближайшего динозавра. Опасностей, окружающих неустрашимого супруга, с тех пор не убавилось.

– Дорогая, – терпеливо, стараясь сдержать раздражение и не сорваться на крик, объяснил я, – на случай, если ты не заметила, они уже в четвертый раз повторяют одну и ту же сцену.

– В четвертый раз? – недоверчиво повторила Хелен. – Они ее повторяют?

Я уже представлял студию, заполненную ведущими и техниками, потерявшими сознание у своих микрофонов и ламп и не замечающими, что автоматическая камера снова и снова запускает одну и ту же бобину. Жутковато, но маловероятно. Ведь кроме них есть еще критики, агенты, спонсоры и, что непростительно, сам драматург, которые взвешивают каждое слово и каждую минуту в своих собственных денежках. После завтрашних заголовков им всем будет что сказать.

– Сядь и перестань дергаться, – сказала Хелен. – Ты что, свою игрушку потерял?

Я пошарил вокруг подушек и провел ладонью по ковру под софой.

– Сигарета. Должно быть, бросил в камин. Не мог же я ее выронить.

Я повернулся к телевизору и переключился на викторину с призами, отметив время, 9:03, чтобы успеть вернуться на Второй канал в 9:15. Надо же услышать их объяснения.

– Тебе же вроде бы понравилась пьеса, – сказала Хелен. – Почему переключил?

Я бросил на нее взгляд, который в нашей квартире называется испепеляющим, и откинулся на спинку софы.

Перед камерами уже знакомая мне толстуха карабкалась по пирамиде вопросов на кулинарную тему. Публика вела себя сдержанно, но ажиотаж возрастал. В конце концов она, ответив на последний вопрос, сорвала джек-пот, и зрители разразились криками и затопали ногами как сумасшедшие. Ведущий провел победительницу через сцену к еще одной спортивной машине.

– У нее их скоро будет полная конюшня, – бросил я Хелен.

Толстуха всплеснула руками и, нервно улыбаясь от смущения, неловко подергала полы шляпы.

Жест показался мне смутно знакомым.

Я подскочил и переключился на Пятый канал. Участники викторины все так же сурово смотрели на римский горшок.

И тут я стал понимать, что происходит.

Повторялись все три программы.

– Хелен, – бросил я через плечо. – Не принесешь виски с содовой?

– А что случилось? Спину потянул?

– Быстро! Быстро! – Я пощелкал пальцами.

– Подожди минутку. – Она поднялась и вышла в буфетную.

Я посмотрел на часы – 9:12 – и переключил внимание на пьесу. Хелен вернулась в гостиную и поставила что-то на край столика.

– Вот, держи. Ты в порядке?

Я думал, что уже готов ко всему, но этот сбой, очевидно, оказался неподъемным для меня сюрпризом. Я вдруг обнаружил, что лежу на софе, и первым делом потянулся за стаканом.

– Куда ты его поставила?

– Что поставила?

– Скотч. Ты принесла его пару минут назад и поставила на стол.

– Тебе, наверно, приснилось, – мягко сказала она и, подавшись вперед, продолжила смотреть пьесу.

Я отправился в буфетную, нашел бутылку и, наливая скотч в стакан, заметил, что часы над раковиной показывают 9:07. «Отстают на час», подумал я. Но на наручных часах было 9:05, а они всегда шли точно. Столько же, 9:05, показывали и еще одни часы, те, что стояли на каминной полке.

Но прежде чем начать беспокоиться всерьез, требовалось получить подтверждение.

Сосед сверху, Мьюливейни, открыл дверь сразу, как только я постучал.

– Привет, Бартли. Штопор?

– Нет, нет. Скажи мне время. У нас часы как будто спятили.

Он поднял руку.

– Почти десять минут.

– Десять минут десятого или одиннадцатого?

Мьюливейни снова посмотрел на часы.

– Десятого. А что случилось?

– Не знаю. Может, у меня уже… – начал я. И остановился.

Сосед с любопытством на меня посмотрел. В комнате, за спиной у него, прогремели аплодисменты, остановленные затем мягким, елейным голосом ведущего в студии.

– Эта программа давно идет? – спросил я.

– Минут двадцать уже. А ты разве не смотришь?

– Нет, – сказал я и небрежно добавил: – У тебя с телевизором ничего не случилось?

Он покачал головой:

– Нет, ничего. А что?

– Мой за собственным хвостом гоняется. Ладно, спасибо.

– О’кей. – Мьюливейни проводил меня взглядом и, закрывая дверь, пожал плечами.

Я вошел в коридор, поднял трубку телефона и набрал номер.

– Привет, Том. – Том Фарнольд работал в офисе за соседним столом. – Том, это Гарри. Что у нас со временем?

– Либералы вернулись, вот что у нас со временем.

– А если серьезно?

– Сейчас гляну. Двенадцать минут десятого. Кстати, ты нашел те пикули в сейфе?

– Да, нашел. Спасибо. Послушай, Том, у нас тут какая-то ерунда творится. Смотрели пьесу Диллера по Второму каналу, а потом…

– Я сам ее сейчас смотрю. Давай побыстрее.

– Да? Смотришь? И как ты объяснишь всю эту штуку с повторами? И то, что часы застревают между девятью и четвертью десятого?

Том рассмеялся.

– Вот уж не знаю. Может, тебе стоит выйти и хорошенько потрясти дом?

Размышляя, как объяснить происходящее, я потянулся за стаканом, который поставил на столик в коридоре, и… обнаружил, что снова лежу на софе, держу в руках газету с кроссвордом, смотрю на вопрос номер 17 по вертикали и думаю о старинных часах.

Я встряхнулся и посмотрел на Хелен. Она спокойно сидела со своей корзинкой. По телевизору шла слишком хорошо знакомая пьеса, и часы на каминной полке все еще показывали начало десятого.

Я вышел в коридор и снова, стараясь не паниковать, позвонил Тому. Непонятно как, некий отрезок времени попал в круговорот вместе со мной.

– Том, – быстро заговорил я, как только он снял трубку, – я не звонил тебе пять минут назад?

– А кто это?

– Гарри. Гарри Бартли. Извини, Том. – Я помолчал, мысленно перефразируя вопрос так, чтобы он звучал понятнее и вразумительнее. – Ты не звонил мне пять минут назад? У нас тут были кое-какие проблемы на линии.

– Нет, я не звонил. Кстати, ты забрал пикули, которые я оставил для тебя в сейфе?

– Да, спасибо, – ответил я, начиная паниковать. – Скажи, а ты пьесу смотришь?

– Да, смотрю. И пойду досматривать. Пока.

Я прошел в кухню, встал перед зеркалом и долго, пристально смотрел на себя. Из-за трещины на стекле одна половина лица опустилась на три дюйма относительно другой, но, кроме этого, никаких других признаков психоза я не заметил. Взгляд твердый, пульс ровный, семьдесят с небольшим, никакого нервного тика и липкого пота. Все вокруг выглядело слишком надежным и аутентичным, чтобы быть сном.

Я подождал с минуту, потом прошел в гостиную и сел. Хелен смотрела пьесу.

Я подался вперед и повернул ручку. Картинка погасла и исчезла.

– Гарри, я же смотрю! Не выключай.

Я встал и подошел к ней.

– Милая, послушай, пожалуйста, меня. Очень внимательно. Это важно.

Она нахмурилась, отложила шитье и взяла меня за руки.

– По какой-то причине, не знаю почему, мы оказались в некоей круговой временной ловушке. Ты этого не сознаешь, и никто этого не сознает.

Хелен посмотрела на меня изумленно.

– Гарри, – начала она, – о чем ты…

– Хелен! – Я взял ее за плечи. – Слушай! Последние два часа происходит повторение временного интервала продолжительностью примерно в 15 минут. Часы запнулись в промежутке от девяти до четверти десятого. Пьеса, которую ты смотришь…

– Гарри, дорогой… – Она посмотрела на меня и беспомощно улыбнулась. – Ты ведешь себя глупо. Включи снова, будь добр.

И я сдался.

Включив телевизор, я первым делом пробежал по всем каналам – посмотреть, не изменилось ли что.

Участники викторины по-прежнему сверлили глазами горшок, толстуха снова выиграла спортивный автомобиль, старик-фермер все так же разражался трагическими тирадами. На Первом канале два журналиста интервьюировали некоего ученого, появлявшегося в популярных образовательных программах.

– Какими будут последствия этих извержений густого газа, пока что сказать невозможно. В любом случае абсолютно никаких причин для беспокойства нет. Эти облака обладают массой, и, на мой взгляд, мы вполне можем ожидать множества необычных оптических эффектов вследствие гравитационного отклонения ими идущего от солнца света.

Он принялся играть набором цветных целлулоидных шариков, бегающих по концентрическим металлическим кольцам, и возиться с установленной у зеркала на столе волновой кюветой.

– Что вы можете сказать об отношениях между светом и временем? – спросил один из журналистов. – Если я правильно помню теорию относительности, они ведь довольно тесно связаны. Уверены, что нам не понадобится еще одна, дополнительная стрелка на часах?

Эксперт с умным видом улыбнулся.

– Полагаю, мы обойдемся без таких крайних мер. Время – штука сложная, но, я в этом уверен, наши часы не побегут вдруг назад или в сторону.

Я слушал его рассуждения до начала протестов со стороны Хелен, а потом переключил телевизор на пьесу и вышел в коридор. Этот идиот понятия не имел, о чем говорит. Лишь одно оставалось непонятным: почему только я один понимаю, что происходит. Может быть, мне удалось бы убедить в своей правоте Тома, но для начала его нужно было завлечь сюда.

Я снял трубку и посмотрел на часы.

9:13.

К тому времени как я попаду к Тому, начнется очередная смена. Не знаю почему, но вариант, при котором меня каждый раз бросало на софу, пусть даже и безболезненно, мне не нравился. Я положил трубку и вернулся в гостиную.

На этот раз сбой прошел более гладко, чем ожидалось. Я вообще ничего не ощутил, даже малейшего толчка. В голове сидела фраза: о былом.

На коленях лежала газета, раскрытая на странице с кроссвордом. Я пробежал глазами по вопросам.

Вопрос номер 17 по вертикали: о чем рассказали антикварные часы? Вероятно, я решал его подсознательно.

Я вспомнил, что намеревался позвонить Тому.

– Привет. Это Гарри.

– Ты забрал те пикули, что я оставил в сейфе?

– Да, большое спасибо. Том, ты не мог бы заглянуть вечерком? Извини, что прошу, но дело действительно неотложное.

– Конечно загляну. А в чем проблема?

– Расскажу, когда придешь. Так тебя можно ждать?

– Да. Выхожу прямо сейчас. Хелен в порядке?

– У нее все хорошо. Еще раз спасибо.

Я прошел в столовую, достал из шкафчика бутылку джина и два тоника. После таких новостей стаканчик точно лишним не будет.

А потом до меня дошло, что Том просто не успеет. От Эрлс-Корта до Мэйда-Вейл, где мы живем, ему надо никак не меньше получаса, так что дальше Марбл-Арк он, скорее всего, не доберется.

Я налил в стакан из практически бездонной бутылки скотча и попытался выработать план действий.

Шаг первый – найти кого-то, кто, как и я, в курсе происходящих скачков. Должны же где-то быть другие, попавшие в плен пятнадцатиминутной ловушки и отчаянно ищущие выхода. Для начала можно обзвонить всех, кого я знаю, а потом идти наугад, по списку из телефонной книги. Но что мы сможем, даже если найдем друг друга? Ничего. Остается только сидеть и ждать, пока это все кончится само собой. Но я, по крайней мере, буду знать, что не затягиваю свою же петлю. Рано или поздно эти волны – или как их назвать – истощатся, и мы сможем слезть с карусели.

А до тех пор я располагал нескончаемым запасом виски в стоящей на раковине полупустой бутылке. Впрочем, и тут была одна маленькая закавыка: напиться, как ни старайся, все равно не получится.

Я сидел, размышляя над разными доступными вариантами и способами получения надежного подтверждения происходящего, когда меня осенило.

Я достал телефонный справочник и посмотрел номер Кей-Би-Си ТВ, Девятого канала.

Трубку взяла какая-то девушка. Попререкавшись пару минут, я все же убедил ее соединить меня с одним из продюсеров.

– Алло! Скажите, кто-нибудь из студийной аудитории знает финальный вопрос в сегодняшней вечерней программе?

– Конечно нет.

– Понятно. А вот интересно, вы сами его знаете?

– Нет. Все сегодняшние вопросы известны только старшему продюсеру программы и мсье Филиппу Суассону из «Савой хоутелс лимитид». Это большой, тщательно охраняемый секрет.

– Спасибо. Если у вас под рукой есть листочек, я назову вам сейчас финальный вопрос. Перечислите полное меню коронационного банкета, проходившего в Гилдхолле в июле 1953 года.

На другом конце о чем-то пошептались, после чего в трубке прозвучал уже другой голос:

– С кем я говорю?

– С мистером Г. Р. Бартли. Мой адрес – 129б, Саттон-Корт-роуд…

Договорить я не успел, потому что оказался вдруг в гостиной. Только на этот раз уже не лежал, растянувшись, на софе, а стоял, прислонившись к каминной полке, и смотрел на газету.

Взгляд мой был направлен на кроссворд, и, еще не успев его отвести и переключиться на звонок в студию, я заметил нечто такое, отчего едва не свалился на решетку.

Ответ на вопрос номер 17 по вертикали был заполнен.

Я взял газету и показал ее Хелен:

– 17-й по вертикали, ты заполнила?

– Нет. Я на кроссворды и не смотрю никогда.

Мое внимание привлекли часы на каминной полке, и я забыл и о студии, и о трюках с чужим временем.

9:03.

Карусель закруглялась. Прыжок назад случился раньше, чем я ожидал. Примерно на две минуты, где-то около 9:13.

Но дело не сводилось к сокращению интервала между повторами – сама арка, заворачиваясь внутрь, открывала поток бегущего под ней реального времени, в котором я, неведомо для себя здесь, отыскал ответ, поднялся, подошел к каминной полке и заполнил 17-й по вертикали.

Я опустился на софу и стал внимательно наблюдать за часами.

Хелен впервые за вечер листала журнал. Корзинка с рукоделиями переместилась на нижнюю полку книжного шкафа.

– Будешь смотреть? – спросила она. – Тут ничего особенно хорошего.

Я переключился на телевикторину. Три профессора и хористка все еще разыгрывали свой горшок.

На Первом канале ученый-эксперт сидел за столом со своими моделями.

– …причин для беспокойства нет. Эти облака обладают массой, и, на мой взгляд, мы вполне можем ожидать множества необычных оптических эффектов вследствие гравитационного отклонения…

Я выключил телевизор.

Следующий прыжок случился в 9:11. За этот промежуток я переместился от каминной полки на софу и закурил сигарету.

Часы показывали 9:04. Хелен открыла окна на веранде и смотрела на улицу.

Телевизор снова работал. Я вынул вилку из розетки и бросил в огонь сигарету; поскольку я не видел, как ее закурил, то и вкус от нее остался незнакомый, чужой.

– Гарри, как насчет прогуляться? – спросила Хелен. – В парке сейчас хорошо.

Каждый последующий скачок назад возвращал нас к новой исходной точке. Если мы сейчас выйдем и я пройду с ней до конца улицы, то после следующего сбоя мы оба снова окажемся в гостиной, но, возможно, решим отправиться в бар.

– Гарри?

– Извини, что?

– Ангел мой, ты уснул? Пойдем гулять? Тебе надо взбодриться.

– Хорошо. Бери пальто, одевайся.

– А тебе вот так холодно не будет?

Она ушла в спальню.

Я прошелся по комнате, убеждая себя, что не сплю. Тени, ощутимое присутствие стульев, все было слишком реально, слишком осязаемо для сна.

9:08. Чтобы надеть пальто, Хелен обычно хватает десяти минут.

И почти сразу же случился сбой.

9:06.

Я лежал на софе. Хелен склонилась над корзинкой и что-то в ней перебирала.

Ну хотя бы телевизор был выключен.

– У тебя при себе деньги есть? – спросила Хелен.

Я похлопал по карману.

– Да. Сколько тебе надо?

Она посмотрела на меня:

– А сколько ты обычно платишь за выпивку? Нам только по парочке пропустить…

– Так мы идем в паб?

– Дорогой, с тобой все в порядке? – Хелен подошла ко мне. – Выглядишь не очень хорошо. Воротничок не жмет?

– Хелен… – Я сел. – Мне нужно объяснить тебе кое-что. Хотя бы попытаться. Я не знаю, что происходит, но это имеет какое-то отношение к газовым выбросам солнца.

Хелен смотрела на меня с открытым ртом.

– Гарри, – заметно нервничая, спросила она, – что случилось?

– Со мной все в порядке, – уверил ее я. – Просто все происходит очень быстро, и времени у нас осталось не очень много.

Я постоянно посматривал на часы, и Хелен, следуя за моим взглядом, подошла к каминной полке и повернула их. Звякнул маятник.

– Нет, нет! – крикнул я и, схватив часы, отодвинул их к стене.

Мы отскочили к 9:07.

Хелен была в спальне. У меня осталась ровно одна минута.

– Дорогой, – окликнула она. – Гарри, так ты хочешь или нет?

Я был в гостиной, стоял у окна и что-то бормотал.

Я утратил связь с тем, что делаю там, в нормальном временном канале. Та Хелен, что разговаривала со мной сейчас, была всего лишь фантомом.

Я, а не Хелен или кто-то еще, катался на временной карусели.

Сбой.

9:07–9:15.

Хелен стояла у двери.

– …перейдем к… – бормотал я.

Хелен замерла. Осталось меньше минуты.

Я направился к ней, но не дошел и вылетел из эпизода, словно меня катапультировала вращающаяся дверь. Я лежал на софе, и ноющая боль пронзала меня от макушки до шеи, проходя через правое ухо.

Я посмотрел на часы. 9:45. Я слышал, как ходит по столовой Хелен. Я лежал, стараясь остановить кружащуюся вокруг меня комнату, и через несколько минут она вошла с подносом, на котором стояли два стакана.

– Как ты себя чувствуешь? – Она разводила алка-зельтцер.

Я подождал, пока напиток престанет шипеть. Выпил.

– Что случилось? Я упал?

– Не совсем. Ты смотрел пьесу. Мне показалось, что ты не очень хорошо выглядишь. Я предложила прогуляться, выпить. У тебя началось что-то вроде конвульсий.

Я медленно поднялся и потер шею.

– Господи, ну не приснилось же мне это все! Не может такого быть!

– И что это было?

– Какая-то безумная карусель. – Стоило заговорить, и боль сжала шею. Я подошел к телевизору. Включил. – Связно и не объяснишь. Время… – Я снова поморщился от укуса боли.

– Сядь и отдохни, – сказала Хелен. – Я сейчас подойду. Выпьешь что-нибудь?

– Да, спасибо. Скотча. И побольше.

Я повернулся к телевизору. Первый канал не работал. На Втором показывали кабаре, на Пятом – залитый светом стадион, на Девятом – варьете. Ни пьесы Диллера, ни викторины.

Хелен принесла скотч и села на софу рядом со мной.

– Все началось, когда мы смотрели пьесу, – объяснил я, потирая шею.

– Ш-ш-ш, не волнуйся. Успокойся. Расслабься.

Я склонил голову ей на плечо и под звуки варьете смотрел на потолок, вспоминая каждый поворот карусели. Возможно ли, что все это мне только приснилось?

– Я как-то об этом не задумывалась, – сказала минут через десять Хелен. – Они повторяют на бис. Господи.

– Кто? – спросил я, наблюдая за бликами света на ее лице.

– Акробаты. Какие-то там Братья. Один даже поскользнулся. Ты как себя чувствуешь?

– Хорошо. – Я повернул голову и посмотрел на экран.

Три или четыре акробата с могучими торсами и в облегающих трико исполняли простые стойки друг у друга на руках. Закончив это упражнение, они перешли к более сложному и стали бросать по кругу девушку в леопардовых трусиках. Зрители шумно аплодировали. Мне они даже понравились.

Потом двое перешли к тому, что можно было бы назвать демонстрацией динамического напряжения, – сомкнув ноги и шеи, похожие на пару кататонических быков, они долго упирались таким образом, пока один не был повергнут на пол.

– Зачем они снова это делают? – спросила Хелен. – Уже в третий раз.

– Нет, не думаю. Это все же другой акт. Некоторое отличие есть.

Главный силач задрожал от напряжения, гора мышц просела, и вся комбинация рассыпалась.

– В прошлый раз вот здесь они поскользнулись, – сказала Хелен.

– Нет, нет, – тут же возразил я. – Там они упирались головами. А здесь была горизонтальная растяжка.

– Ты же не смотрел, – сказала Хелен и подалась вперед. – Во что они играют? Все повторяется уже в третий раз.

По-моему, номер был совершенно новый, но спорить я не стал.

Я приподнялся и посмотрел на часы.

10:05.

– Дорогая. – Я обнял ее за плечи. – Держись покрепче.

– Ты о чем?

– Это карусель. И ты за рулем.

1956

Escapement. Первая публикация в журнале New Worlds, декабрь 1956.

Перевод С. Самуйлова

Концентрационный город

Обычный полуденный разговор на Миллионной улице:

– Вынужден вас огорчить, вы на Западном Миллионе. Вам нужен Восток, 9775335…

– Полтора доллара за кубофут? Беру!

– Садитесь на Западный экспресс, едете до Авеню-495. Там – на подъемник Красной линии, тысяча этажей вверх, к Плаза-терминал. Потом в южном направлении. То, что вам нужно, находится между Авеню-568 и 422-й Стрит…

– Там внизу, в округе КЕН, есть «пещера»! Тридцать уровней глубиной, пять блоков по двадцать…

– Вы гляньте – «Массовый побег арсонистов! Пожарные оцепили округ БЭЙ»…

– Отличный счетчик, ловит 0,005 процента моноксида. Всего-то триста долларов.

– Ты видел эти новые междугородники? Три тысячи уровней всего за десять минут!

– Девяносто центов за фут? Купите!

– …Говорите, идея пришла к вам во сне? – воззвал голос свыше. – Что ее вам точно никто не внушил?

– Никто, – сказал М. Настольная лампа всего в паре футов от его лица била по глазам грязно-желтым световым кулаком. Прикрыв веки, он стал ждать, пока сержант вновь подойдет к столу и постучит пальцами по краю столешницы, вынуждая его обратить на себя внимание.

– Вы обговаривали идею с друзьями?

– Только одну ее сторону. О возможности перелета.

– Но вы утверждаете, что вторая часть теории важнее. Зачем же скрыли ее от них?

М. замешкался. Где-то снаружи прогрохотал надземный поезд.

– Я боялся, что они не поймут, что я имею в виду.

– Хотите сказать, примут за сумасшедшего? – со смешком уточнил сержант.

М. поерзал. Табурет был слишком низкий – ножки от силы шестидюймовые, и от долгого сидения в неудобной позе у него все затекло. Оказывается, достаточно трех часов перекрестных допросов, чтобы само понятие «здравомыслие» отпало.

– Моя концепция отличалась абстрактностью. Словами ее толком не описать.

Сержант покачал головой, подходя к М. ближе:

– Ну наконец-то признал!.. Слушай, дабы прекратить эту бессмысленную отсидку, просто скажи мне, парень: ты все еще думаешь, что у твоих идей есть хоть какая-то основа?

– А разве нет? – тихо спросил, обратив лицо к сержанту, М.

– Мы зря теряем время. – Эти четыре слова, полные горечи и недовольства, сержант адресовал человеку, наблюдавшему за допросом из тени у окна. – Ему нужен психиатр. Вы увидели достаточно, не так ли, доктор?

Доктор разглядывал руки. Он не принимал участия в допросе, сам метод ему претил.

– Мне еще нужно кое-что уточнить, – произнес он. – Оставьте нас на полчаса.

Когда сержант ушел, доктор сел за стол и уставился в окно, прислушиваясь к песням ветра в вентиляционной шахте, выходившей на улицу перед участком. Несколько фонарей на фасаде еще горели, и в двухстах ярдах одинокий полисмен патрулировал железный пандус, бегущий над улицей. Каждый его шаг сопровождался гулким металлическим эхом в сумерках.

М. вытянул затекшие ноги, чтобы хоть немного вернуть в них кровь. Доктор же опустил глаза на лежащее перед ним заявление по делу.

Имя – Франц М.

Возраст – 20 полных лет

Род занятий – Студент

Адрес: – округ КНИ, уровень 549–7705–45, Западная 3599719-я улица, местн.

Обвиняется в: – бродяжничестве

– Расскажи мне об этом сне, – попросил доктор, складывая бумагу пополам.

– Думаю, вы все слышали, сэр, – ответил М.

– Мне не хватило подробностей.

– Их не так много, да я уже и не помню все. Я был подвешен в воздухе над плоским участком открытого пространства, что-то вроде пола огромной арены. Руки вытянуты вдоль боков. Смотрел вниз… будто бы плавал.

– «Будто бы»? – акцентировал доктор. – Так, может, все-таки плавал?

– Нет, – сказал М. – Уверен, что не плавал. Меня ничто не сковывало – и это самая важная часть. Ни вода, ни стены, ничто не ограждало, и ничего там не было, кроме пустоты. Вот и все, что я помню.

Доктор провел ногтем по сгибу на бумаге.

– И что дальше?

– Сон вдохновил меня на построение летательного аппарата. Один мой друг помог.

Доктор кивнул. Ленивым жестом он смял заявление по делу М., превратив его в безвредный бумажный комок.

– Не будь фантазером, Франц, – увещевал его Грегсон. Они стояли в очереди у стойки кафетерия химического факультета. – Это противоречит законам гидродинамики. Откуда возьмется поддерживающая сила?

– Представь себе обтянутую материей раму метра три в поперечнике, вроде жесткой турбинной лопасти. Или что-то вроде передвижной стенки со скобами для рук. Что будет, если, держась за скобы, прыгнуть с верхнего яруса стадиона «Колизей»?

– От тебя останется мокрое место.

– А если серьезно?

– При должном просторе, если предположить, что рама не развалится, ты сможешь соскользнуть вниз – как бумажный журавлик или самолетик.

– Вот именно. Правильно сказать – не «соскользнуть», а «спланировать». – Вдоль улицы на высоте тридцатого этажа с грохотом промчался городской экспресс. В кафетерии задребезжала посуда. Франц молчал, пока они не уселись за свободный столик. О еде он даже не думал.

– Теперь представь, что к этому крылу прикреплена двигательная установка, например вентилятор на батареях или ракета вроде тех, что разгоняют Суперэкспресс. Допустим, тяга уравновесит падение. Что тогда?

Грегсон задумчиво пожал плечами.

– Если тебе удастся управлять этой штукой, тогда она… как это слово?.. ты еще несколько раз его повторил?

– Тогда она полетит.

– В сущности, с точки зрения науки, Мэтисон, в вашей машине нет ничего хитрого. Элементарное практическое воплощение сопла Вентури², – рассуждал профессор физики Сангер по пути в библиотеку. – Но только какой в этом прок? Цирковая трапеция позволяет выполнить подобный трюк столь же успешно и с меньшим риском. Для начала представьте, какой огромный полигон нужен для испытаний. Не думаю, что Транспортное управление придет в восторг от таких масштабов вашей идеи.

– Я понимаю, что в условиях города от нее мало проку, но на большом открытом пространстве ей можно будет отыскать применение.

– Пусть так. Обратитесь, не мешкая, в дирекцию стадиона «Арена-гарден» на 347-м уровне. Там это может иметь успех.

– Боюсь только, что стадион окажется мал, – вежливо улыбнулся Франц. – Я имел в виду совершенно пустое пространство, свободное по всем трем измерениям.

– Свободное пространство? – Сангер удивленно поглядел на Франца. – Разве вы не слышите, как в самом слове скрыто внутреннее противоречие? Пространство – это доллары за кубофут… – Профессор задумчиво потер кончик носа. – Вы уже начали ее строить?

– Нет еще, – ответил Франц.

– В таком случае я советую оставить эту затею. Помните, Мэтисон, что наука призвана хранить, систематизировать и заново интерпретировать прошлые открытия, а не гоняться за бредовыми фантазиями, направленными в пустую перспективу.

Сангер по-дружески кивнул ему и нырнул в проем между стеллажей.

Грегсон ждал на ступеньках у входа в библиотеку.

– Ну как? – спросил он.

– Я предлагаю провести эксперимент сейчас, – ответил Франц. – Давай пропустим фармакологию. Сегодня текст № 5. Эти лекции Флеминга я уже наизусть знаю. Я попрошу у доктора МакДжи два пропуска на стадион.

Они вышли из библиотеки и зашагали по узкой, тускло освещенной аллее, огибавшей с тылов новый лабораторный корпус инженерно-строительного факультета. Архитектура и строительство – на эти две специальности приходилось почти три четверти всех студентов университета, тогда как в чистую науку шли какие-то жалкие два процента. Вот почему физическая и химическая библиотеки ютились в старых, неухоженных зданиях-бараках, где прежде размещался ликвидированный ныне философский факультет.

Аллея вывела их на университетский двор, и они начали подъем по железной лестнице на следующий уровень. На полпути полицейский из пожарной охраны наскоро проверил их детектором на окись углерода и, махнув рукой, пропустил наверх.

– А что думает по этому поводу Сангер? – спросил Грегсон, едва они вышли на 637-ю улицу и направились к остановке пригородных подъемников.

– Думать он не умеет, – ответил Франц. – Он даже не понял, о чем я говорю.

– Боюсь, я из одной с ним обоймы, – кисло усмехнулся Грегсон.

Франц купил в автомате билет и встал на посадочную платформу с указателем «вниз». Под трель звонков сверху неспешно опустилась платформа. Он обернулся и сказал:

– Потерпи до вечера – увидишь своими глазами.

У входа в «Колизей» дежурный отметил их пропуска.

– Студенты, значит? Проходите. А это у вас что? – Он указал на длинный сверток, транспортируемый ими в четыре руки.

– Прибор для измерения скорости потоков воздуха, – ответил Франц.

Дежурный пробурчал что-то вроде «франкенштейны юные», но турникет открыл.

В самом центре пустой арены Франц распаковал их ношу, и вдвоем товарищи быстро собрали модель. К узкому решетчатому фюзеляжу сверху прикреплялись лопастевидные широкие крылья, сделанные из картона на проволочном каркасе, и высоко задранный хвост.

Франц поднял модель над головой и запустил ее вверх. Она плавно пролетела метров шесть и опустилась на подстилку из опилок.

– Планирует вроде как устойчиво, – проговорил он, – теперь попробуем на буксире.

Франц вытащил из кармана моток лески и привязал один конец к носу модели. Когда молодые люди побежали, модель грациозно взмыла в воздух и полетела за ними метрах в трех над ареной.

– А теперь попробуем с ракетами, – сказал Франц. Он расправил крылья и хвост и вложил в проволочный кронштейн на крыле три пиротехнические ракеты.

Диаметр арены был сто двадцать метров, высота – семьдесят пять; они отнесли модель к самому дальнему краю, и Франц поджег фитиль. Модель медленно поднялась на полметра и заскользила вперед, покачивая крыльями и оставляя за собой ярко окрашенную струю дыма. Внезапно вспыхнуло яркое пламя. Модель круто взлетела к потолку, где на мгновенье зависла, затем стукнулась об осветительный плафон и рухнула вниз на опилки.

Подбежав к месту ее падения, Франц и Грегсон стали затаптывать тлеющие искорки.

– Невероятно! Эта штука летает! – кричал Грегсон.

Франц отпихнул ногой покоробленный фюзеляж.

– Кто в этом сомневался? – раздраженно буркнул он. – Но как сказал Сангер, какой в этом прок?

– Какой еще прок тебе нужен? Она летает! Разве этого мало?

– Мало. Мне нужен большой аппарат, способный поднять меня в воздух.

– Франц, остановись! Одумайся! Где ты будешь на нем летать?

– Почем я знаю? – огрызнулся тот. – Где-то же должны быть такие условия.

С другого конца стадиона к ним с огнетушителями бежали дежурный и два охранника.

– Слушай, ты спички спрятал? – торопливо спросил Франц. – Если нас примут за арсонистов – линчуют к чертям.

Три дня спустя Франц поднялся на подъемнике на сто пятьдесят уровней и зашел в окружную контору по продаже недвижимости.

– Большая «расчистка» есть в соседнем секторе, – сказал ему один из клерков. – Не знаю, подойдет ли она вам. Шестьдесят кварталов на двадцать уровней.

– А крупнее ничего нет?

– Крупнее?! – Клерк удивленно уставился на Франца. – Что вам, собственно, нужно? «Расчистка» или легкий приступ агорафобии?

Франц полистал карты, лежащие на стойке:

– Мне нужна длинная «расчистка». Пустырь длиной в двести или триста кварталов.

Клерк покачал головой и вернулся к своим занятиям.

– Разве вас не учили основам градостроительства? Город этого не выдержит. Сто кварталов – это предел.

Франц поблагодарил клерка и вышел.

За два часа он добрался южным экспрессом до соседнего сектора. На пересадочной станции он сошел и прошел пешком метров триста до конца уровня.

Это была обветшавшая, но еще оживленная торговая магистраль, пересекающая насквозь пятнадцатикилометровый Промышленный Лембик: по обеим сторонам первые этажи были заняты магазинами одежды и офисами. Внезапно улица оборвалась, перейдя в хаос покореженного металла и бетона. Вдоль края обрыва были установлены стальные перила. Франц заглянул в огромную пещеру километров пять длиной, полтора шириной и метров четыреста глубиной; тысячи инженеров и рабочих были заняты расчисткой сотовой структуры Города.

Глубоко внизу сновали бесчисленные грузовики и вагонетки, увозя строительный мусор и обломки; вверх поднимались клубы пыли, превращенные лучами прожекторов в некий светоносный газ. Очередная серия взрывов отрезала всю левую стену будто ножом – та рухнула вниз, обнажив пятнадцать уровней.

Францу и прежде доводилось видеть крупные «расчистки». Десять лет назад его родители погибли в печально знаменитом завале в округе КУА; три несущих пилона не выдержали нагрузки, и двести уровней рухнули вниз на три тысячи метров, раздавив полмиллиона жителей, словно мух, забравшихся в коробку. Однако сейчас его воображение было сковано и ошеломлено зрелищем этой бескрайней пустоты. Слева и справа от него над бездной, словно террасы, выступали уцелевшие перекрытия; они были густо облеплены людьми, в благоговейной тишине взиравшими вниз.

– Говорят, здесь будет парк, – с надеждой в голосе проговорил стоявший рядом с Францем старик. – Я даже разок слышал, будто им удастся вырастить настоящее дерево. Подумать только! Единственное живое дерево на весь округ…

Мужчина в поношенном свитере сплюнул вниз.

– Обещать-то горазды, а толку? По доллару за фут – вот вам и все светлое будущее.

Какая-то женщина начала нервно всхлипывать. Двое стоявших рядом мужчин попытались увести ее, но она забилась в истерике, и пожарный инспектор оттащил ее прочь.

– Дурочка, – хмыкнул человек в поношенном свитере. – Должно быть, жила где-то здесь. Выставили ее на улицу и дали компенсацию девяносто центов за фут. Она еще не знает, что ей придется выкупать свой объем по доллару десять центов. Поговаривают, что только за право стоять здесь с нас будут сдирать по пять центов в час.

Франц простоял у перил около двух часов, потом купил у фотографа карточку с видом «расчистки» и пошел обратно.

Прежде чем вернуться в студенческое общежитие, он заглянул к Грегсонам. Те жили на 985-й авеню в районе Западных миллионных улиц в трехкомнатной квартирке на самом верхнем этаже. Франц частенько заходил сюда после гибели их родителей, но мать Грегсона все еще относилась к нему со смешанным чувством жалости и подозрительности. Она встретила его обычной приветливой улыбкой, но Франц заметил, как она бросила острый взгляд на сигнализатор пожарной опасности, висевший в передней.

Грегсон в своей комнате деловито вырезал из бумаги какие-то замысловатые фигуры и наклеивал их на шаткую конструкцию, отдаленно напоминавшую модель Франца.

– Привет, Франц! Ну, как она выглядит?

– Впечатляющее зрелище, и все же это всего-навсего «расчистка».

– Как думаешь, можно будет там испытать? – Грегсон указал на свою недостроенную модель.

– Вполне.

Франц сел на кровать, поднял валявшегося на полу бумажного журавлика и запустил его из окна. Журавлик заложил над улицей широкую ленивую дугу и канул в разверстую пасть вентиляционного колодца.

– А когда ты начнешь строить вторую модель? – спросил Грегсон.

– Никогда.

– Как же так? – удивился Грегсон. – Ты же подтвердил свою теорию.

– Я не этого добивался.

– Я тебя не понимаю, Франц. Что тебе нужно?

– Свободное пространство.

– Как это – свободное?

– Во всех смыслах. От стен и от денег.

Грегсон печально покачал головой и принялся вырезать очередную фигуру.

Франц встал:

– Послушай, возьмем, к примеру, твою комнату. Ее размеры – шесть на четыре, пять на три. Увеличим ее безгранично по всем направлениям. Что получится?

– «Расчистка».

– Безграничность!

– Бесполезная пустота.

– Почему?

– Потому что сама идея абсурдна.

– Что в ней абсурдного? – терпеливо переспросил Франц.

– То, что подобная штука существовать не может.

Франц в сердцах хлопнул себя по лбу:

– Кто тебе сказал, что не может?

– Никто, но в самой идее есть внутреннее противоречие. Это такая задачка на словах, пища для размышлений. Теоретически – да, интересно. Практически – та еще чушь. – Грегсон бросил ножницы на стол. – Да и потом, вообрази-ка, сколько будет стоить это твое «свободное пространство»?

Франц подошел к книжной полке, снял с нее увесистый том и раскрыл на содержании:

– Заглянем в атлас улиц округа КНИ. Округ охватывает тысячу уровней, объем – сто пятьдесят тысяч кубических километров, население – тридцать миллионов человек. Округ КНИ вместе с двумястами сорока девятью другими округами составляет 493-й сектор; ассоциация из тысячи пятисот соседних секторов образует 298-й союз. Он занимает округленно 4 × 1015 больших кубических километров.

Он взял паузу и посмотрел на Грегсона:

– Кстати, ты слышал об этом?

– Нет, а откуда ты…

Франц бросил атлас на стол.

– А теперь скажи, что находится за пределами 298-го союза?

– Другие союзы, надо думать. Не понимаю, что здесь такого сложного?

– А за другими союзами?

– Еще другие. Почему бы и нет?

– Бесконечно?

– Столько, сколько возможно.

– Наиполнейший атлас округа хранится в старой библиотеке департамента финансов, – сказал Франц. – Сегодня я там был. Он занимает целых три уровня и насчитывает миллионы томов. Заканчивается он 598-м союзом. О том, что дальше, никто и понятия не имеет. Почему?

– Ну и что с того? Куда ты клонишь?

Франц встал и направился к выходу:

– Пойдем-ка в биологический музей, я тебе кое-что покажу.

Их окружали птицы – сидели на нагромождениях камней, расхаживали по усыпанным песком дорожкам между искусственными прудиками.

– Археоптерикс, – прочитал вслух надпись Франц на одном из вольеров; бросил сквозь прутья пригоршню семечек, и птица, отощавшая и потрепанная, хрипло закаркала в благодарность. – Эти птахи до сих пор сохранили рудиментарные перья и мелкие кости в мягких тканях вокруг грудной клетки.

– Остатки крыльев?

– Так считает доктор МакДжи.

Они побродили по дорожкам между вольерами.

– И когда же, по его мнению, эти птицы умели летать?

– До Основания Города, – ответил Франц. – Три миллиона лет назад.

Выйдя из музея, они направились по 859-й авеню. Через несколько кварталов путь им преградила толпа; во всех окнах и на всех балконах выше эстакады надземки стояли зеваки, глазевшие, как пожарные вламываются в один из домов. Стальные переборки по обе стороны квартала были задраены, а массивные люки лестниц, ведущих на соседние уровни, закрыты. Оба вентиляционных колодца, приточный и вытяжной, были отключены, и воздух стал затхлым и спертым.

– Арсонисты, – прошептал Грегсон. – Зря мы не захватили противогазы.

– Не паникуй, – отозвался Франц, показывая на вездесущие сигнализаторы угарного газа, чьи стрелки примерзли к нулю. – Переждем в ресторанчике.

Протиснувшись в ресторан, они уселись у окна и заказали кофе. Кофе был холодным, как и остальные блюда. Все нагревательные приборы выпускались с ограничителями нагрева до тридцати Цельсия; сколько-нибудь горячую пищу подавали только в самых дорогих ресторанах и отелях. Шум на улице усилился: пожарным все никак не удавалось проникнуть на второй этаж, и они стали разгонять толпу, расчищая площадку перед домом. Электрическую лебедку, подогнанную заранее, начали прикручивать болтами к опорным штифтам под тротуаром. В стены дома вонзились мощные стальные крючья.

– Вот хозяева удивятся, когда вернутся домой, – хихикнул Грегсон.

Франц неотрывно смотрел на горящий дом. Это было крохотное ветхое строеньице, зажатое между большим мебельным магазином и новым супермаркетом. Старая вывеска на фасаде была закрашена, по-видимому, недавно – новые владельцы без особой надежды на успех пытались превратить нижний этаж в дешевый кафетерий. Пожарные уже успели разгромить его, и весь тротуар перед входом был усыпан битой посудой и раздавленными подошвами пирожками. Барабан лебедки начал вращаться, и толпа сразу же притихла. Канаты натянулись, передняя стена задрожала и пошла трещинами.

Из толпы раздался истеричный вопль.

– Смотри! Там, наверху! – Франц указал рукой на четвертый этаж, где в оконном проеме показались двое – мужчина и женщина, глядевшие вниз с унылой безнадежностью. Мужчина помог женщине выбраться на карниз; она проползла несколько футов и ухватилась за канализационную трубу. Из толпы в них полетели бутылки. Широкий разлом разрезал надвое фасад, пол ушел из-под ног мужчины, и он рухнул вниз. Следом лопнуло перекрытие, и дом рассыпался на куски.

Франц с Грегсоном вскочили на ноги, чуть не опрокинув столик.

Толпа ринулась вперед, смяв цепь полицейских. Когда осела пыль, на месте дома была лишь куча камней и покореженных балок. Из-под обломков было видно корчившееся изуродованное тело. Задыхаясь от пыли, мужчина медленно двигал свободной рукой, пытаясь освободиться. Ползущий крюк зацепил его и утянул под обломки; в толпе снова послышались крики.

Хозяин ресторанчика протиснулся между Францем и Грегсоном и выглянул из окна, не отрываясь от портативного детектора; стрелка прибора, как и на всех других сигнализаторах, твердо стояла на нуле. Дюжина водяных струй взвилась над руинами, и несколько минут спустя толпа начала таять.

Хозяин выключил детектор и, отступив от окна, ободряюще кивнул Францу:

– Арсонисты, дурное племя! Все кончено, ребята, не волнуйтесь.

– Но ведь ваш прибор стоял на нуле. – Франц указал на датчик. – Не было и намека на окись углерода. С чего же вы взяли, что это арсонисты?

– Не сомневайтесь, я-то знаю. – Хозяин хмыкнул. – Нам тут такие типы ни к чему.

Франц пожал плечами и снова сел:

– Поджог – тоже способ избавиться от неугодных соседей, не хуже любого другого.

Хозяин пристально посмотрел на него:

– Парень, у нас тут престижный квартал, доллар и пять центов за фут. – Он хмыкнул. – Потянет на доллар и шесть центов, когда все узнают, как мы блюдем нашу безопасность.

– Ты бы так не дразнил его, – протянул Грегсон, когда хозяин отбыл. – Если он и впрямь как-то в этом замешан…

Франц отмахнулся и опустил ложечку в чашку.

– Доктор МакДжи полагает, что пятнадцать процентов населения – потенциальные поджигатели. Он убежден, что их становится все больше и больше, что придет время, и весь Город погибнет в огне.

Он отодвинул чашку.

– Сколько у тебя денег?

– При себе?

– Всего.

– Долларов тридцать.

– Мне удалось наскрести пятнадцать, – сказал Франц. – Сорок пять долларов, на это можно протянуть недели три-четыре.

– Где?

– В Суперэкспрессе.

– В Суперэкспрессе? – Грегсон чуть не подавился. – Три или четыре недели! Ты что задумал?

– Есть лишь один способ узнать правду, – спокойно объяснил Франц. – Я больше не могу сидеть без дела и думать думу. Где-то должно существовать свободное пространство, и я буду ехать на Супере, пока не отыщу его. Ты одолжишь мне свои тридцать долларов?

– Но…

– Если за две недели я ничего не найду, пересяду на обратный поезд и вернусь.

– Но билет обойдется… – Грегсон замялся в поисках нужного слова, – в миллиарды. За сорок пять долларов ты не выедешь на Супере даже за пределы сектора!

– Деньги мне нужны только на кофе и бутерброды. Проезд не будет стоить ни цента. Ты же знаешь, как это делается…

Грегсон недоверчиво покачал головой:

– А разве для Супера этот фокус тоже годится?

– Конечно. Если у меня спросят, я отвечу, что возвращаюсь домой кружным путем. Ну как, спонсируешь эксперимент?

– Не знаю, Франц. – Грегсон растерянно мешал ложечкой кофе. – А существует ли свободное пространство?

– Это я и намерен выяснить, – ответил Франц. – Считай, это моя первая практика по физике.

Стоимость проезда на транспорте зависела от расстояния между начальной и конечной станциями и определялась по формуле: а = Öb² + с² + а². Оставаясь в пределах транспортной системы, пассажир мог выбирать любой маршрут из пункта отправления в пункт назначения. Билеты проверяли только на выходе, и в случае необходимости контролер взимал доплату. Если пассажир не мог расплатиться – десять центов за километр, – его отправляли обратно.

Франц и Грегсон вошли на станцию на 984-й улице и направились к билетному автомату. Франц вложил один пенни и нажал кнопку с надписью «984-я улица». Автомат заскрежетал, выплюнул билет, а на поднос для сдачи выкатилась та же монетка.

– Что ж, Грег, счастливо оставаться, – проговорил Франц, направляясь к платформе. – Увидимся недельки через две. Я договорился с ребятами, в общежитии меня прикроют. Скажешь Сангеру, что я на пожарной практике.

– А вдруг ты не вернешься, Франц? Вдруг тебя высадят из экспресса?

– Как это высадят? У меня есть билет.

– А если отыщешь Свободное пространство? Вернешься?

– Если смогу.

Франц похлопал Грегсона по плечу, махнул рукой и скрылся в толпе пассажиров.

По внутренней Зеленой линии он доехал до пересадочного узла в соседнем округе. Местные поезда ходили со скоростью сто километров в час со всеми остановками, и дорога заняла два с половиной часа.

На пересадочном узле станции он сел на экспресс-подъемник, со скоростью в шесть сотен километров в час за девяносто минут вознесший его за грань сектора. Еще пятьдесят минут на экспрессе – и он очутился на Центральном вокзале, где сходились все артерии союзной транспортной системы.

Здесь он выпил кофе и твердо решил не отступать. Суперэкспрессы отправлялись на запад и на восток с остановками на каждой десятой станции. Ближайшим оказался Западный экспресс, прибывавший через семьдесят два часа.

Центральный вокзал был самой большой станцией, какие только ему доводилось видеть: огромная пещера длиной два километра и высотой в тридцать уровней. Сотни подъемников и экспресс-платформ, лабиринт ресторанов, отелей, кинотеатров превращали вокзал в карикатурную модель Города.

Узнав дорогу в справочном бюро, Франц на подъемнике достиг пятнадцатого яруса, где останавливались Суперэкспрессы. Их вакуумные тоннели – две огромные стальные трубы по сто метров в диаметре на гигантских железобетонных пилонах – прошивали вокзал насквозь.

Франц прошелся вдоль платформы и остановился у телескопического трапа, соединявшего платформу с воздушным шлюзом. Идут на запад, точно на 270°, подумал он, разглядывая огромное изогнутое нутро тоннеля. Где-то он должен кончиться. В кармане у Франца было сорок пять долларов, этого хватит на кофе и бутерброды недели на три, а по случаю – и на все шесть. Вполне достаточно, чтобы выяснить, где кончается Город.

Следующие трое суток он провел, питаясь кофе с бутербродами в бесчисленных вокзальных кафетериях, читая брошенные газеты и отсыпаясь в пригородных поездах – четыре часа до границы сектора и обратно.

Когда прибыл Суперэкспресс, Франц присоединился к небольшой группе пожарных и муниципальных чиновников и вслед за ними вошел в поезд. Поезд состоял из двух вагонов – спального, где не было ни души, и общего с местами для сидения.

Франц уселся в укромном уголке, как можно ближе к приборной панели, и, вытащив блокнот, приготовился сделать первую запись.

День 1: Запад, 270° – 4350-й союз.

– Давайте выйдем, выпьем, – обратился к нему капитан пожарной полиции, сидевший через проход. – Тут стоянка десять минут.

– Спасибо, не пью, – ответил Франц. – Но я покараулю ваше место.

Доллар пять за кубический фут. Чем ближе Свободное пространство, тем ниже должны быть цены. Незачем выходить из поезда и привлекать к себе лишнее внимание расспросами. Достаточно одолжить газету и посмотреть средние рыночные цены.

День 2: Запад, 270° – 7550-й союз.

– От Суперэкспрессов скоро совсем откажутся, – сказал сосед. – В спальном вагоне никого, а здесь на шестьдесят мест всего четыре пассажира. Незачем стало ездить. Люди предпочитают сидеть дома. Еще несколько лет, и сохранятся только местные поезда.

97 центов.

Если прикинуть в среднем по доллару за фут, от нечего делать считал Франц, то пространство, преодоленное мной, стоит 4 × 1027 долларов.

– Вы не выходите? Что ж, счастливо оставаться, молодой человек.

Мало кто из пассажиров проводил в вагоне больше трех-четырех часов. К концу второго дня от многократных разгонов и остановок у Франца разболелись спина и затылок. Он пытался размяться, прогуливаясь по коридору пустующего спального вагона, но то и дело ему приходилось возвращаться на свое место, чтобы пристегнуть ремни перед очередным торможением.

День 3: Запад, 270° – 657-я федерация.

– Интересно, как вам удалось это доказать?

– Просто случайная идея, – пояснил Франц, комкая рисунок и кидая его в корзинку для мусора. – Она не предназначена для практического воплощения.

– Ну и ну. Что-то мне это напоминает.

Франц подскочил на своем сиденье:

– Вы уже видели такие машины? Где? В газете? В книге?

– Нет. Вы не поверите, но они мне приснились.

Каждые двенадцать часов машинист оставлял в журнале роспись: поездные бригады западного и восточного направлений обменивались сменами и возвращались домой.

125 центов.

8 × 1033 долларов.

День 4: Запад, 270° – 1225-я федерация.

– Доллар за кубический фут. Вы продаете недвижимость?

– Только начинаю, – соврал Франц. – Собираюсь открыть собственную контору.

Он играл в карты, покупал в автомате кофе с булочкой, смотрел на приборную панель и прислушивался к разговорам.

– Поверьте, настанет день, когда каждый союз, каждый сектор, едва ли не каждая улица обретут долгожданную независимость. У них будут собственные трансформаторы, аэраторы, резервуары, гидропонные фермы…

Поезд летел вперед.

6 × 1073 долларов.

День 5: Запад, 270° – 17-я Великая федерация.

В киоске на станции Франц купил пачку лезвий и мусс для бритья. Он заглянул в рекламку, выпущенную местной торговой палатой: «12 000 уровней… 98 центов за кубофут… уникальная аллея вязов, пожарная безопасность не имеет себе равных…»

Он вернулся в вагон, побрился и пересчитал оставшиеся тридцать долларов. От станции на 984-й улице его отделяло 95 миллионов километров, и он понимал, что пора подумывать о возвращении. В следующий раз он постарается скопить пару тысяч.

7 × 10 127 долларов.

День 7: Запад, 270° – 121-я Центральная империя.

Франц взглянул на приборную панель.

– Разве здесь нет остановки? – спросил он у сидевшего в другом ряду мужчины. – Я хотел узнать, какие здесь средние цены.

– По-разному – от пятидесяти центов и до…

– Пятьдесят центов! – Франц вскочил с места. – Когда следующая остановка? Мне надо выходить!

– Только не здесь, сынок, – мужчина предостерегающе поднял руку. – Тут Ночной Город. Ты что, торгуешь недвижимостью?

Франц кивнул и попытался взять себя в руки.

– Я думал…

– Успокойся. – Мужчина встал со своего места и уселся напротив. – Это огромная трущоба. Мертвая зона. Кое-где здесь продают пространство по пятерке центов. Нет тут ни электричества, ни воды…

Два дня они ехали без единой остановки.

* * *

– Городские власти уже начали ликвидировать трущобы. Огромными блоками. Ничего другого не остается. Страшно подумать, что при этом происходит с их обитателями. – Он откусил большой кусок от бутерброда. – Такие могильники повсюду. О них умалчивают, а они все прирастают и прирастают. Все начинается в каком-нибудь закоулке в обычном районе по доллару за фут; засорился где-то мусоропровод, не хватает урн – не успеешь оглянуться, как миллион кубических километров превращается в хаос. Власти приходят на помощь, якобы закачивают в аэраторы цианистый газ, а потом блокируют выходы и входы. Если район замурован, это уже навсегда.

Франц слушал ошарашенно. Вокруг глухо гудел экспресс.

– В итоге ничего не останется, кроме мертвых зон. Весь Город превратится в гробницу.

День 10: Восток, 90° – 755-я Великая метрополия.

– Стойте! – Франц вскочил и удивленно уставился на приборную панель.

– В чем дело? – удивился сосед напротив.

– Восток! – закричал Франц. Он нажал клавишу в панели – безрезультатно. – Разве поезд повернул назад?

– Нет, это Восточный экспресс, – отозвался второй пассажир. – Вы что, сели не в тот поезд?

– Но поезд идет на запад, – настаивал Франц, – он идет на запад уже десять дней.

– Десять дней! – воскликнул пассажир. – Неужто вы едете так долго?

Франц прошел вперед и обратился к проводнику:

– Куда идет этот поезд? На запад?

Проводник отрицательно покачал головой:

– На восток, сэр. Он всегда шел на восток.

– Вы шутите! – закричал Франц. – Покажите мне поездной журнал!

– Сожалею, сэр, но это не в моей компетенции. Могу я взглянуть на ваш билет?

– Послушайте, – тихо сказал Франц, изнемогая от накопившегося в нем за двадцать лет отчаяния, – я еду в этом поезде…

Он замолчал и вернулся на свое место.

Пятеро пассажиров настороженно следили за ним.

– Десять дней, – потрясенно протянул кто-то.

Две минуты спустя в вагон вошел охранник и потребовал у Франца его билет.

– …И билет, разумеется, оказался в полном порядке, – подвел черту врач. – Да, как ни странно, нет закона, запрещающего такие поездки. Был я когда-то молод да зелен – сам любил прокатиться бесплатно, хотя мне, конечно, ваша блажь в голову не ударяла.

Врач снова сел за стол.

– Мы снимаем обвинение. По закону вы никакой не бродяга, и транспортные власти тоже не могут предъявить вам никаких претензий. Кстати, они не в состоянии объяснить, каким образом эта кривизна оказалась заложенной в транспортную систему; похоже, это исконная особенность Города. Теперь скажите – вы собираетесь продолжить свои поиски?

– Я хочу построить летательный аппарат, – осторожно сказал Франц. – Где-то же должно быть Свободное пространство. Не знаю… может быть, на нижних уровнях…

Врач встал:

– Я попрошу сержанта передать вас психиатру, он поможет вам одолеть кошмары.

Врач подошел к дверям, но вдруг остановился.

– Послушайте, – принялся он объяснять, – возьмите, к примеру, время. У него ведь нет границ. Субъективно оно может протекать быстрее или медленнее, но что бы вы ни делали, вам не остановить эту стрелку. – Он показал на часы на столе. – И повернуть ее ход вспять вы тоже не в силах. Точно так же нельзя выйти за пределы Города.

– Вы сравниваете несравнимые вещи, – ответил Франц. – Все это, – он обвел рукой стены комнаты, окно, огни за окном, – построено людьми. Но никто не в состоянии ответить на вопрос: что здесь было прежде?

– Город был всегда, – сказал врач. – Разумеется, не эти самые кирпичи и балки, а другие. Вы же не станете спорить, что время не имеет ни начала, ни конца. Город так же стар, как время, и он существует вместе с ним.

– Но ведь кто-то же положил самый первый кирпич? – настаивал Франц.

– Вы ссылаетесь на миф, принимаемый на веру только учеными, да и то не всерьез. В беседах с глазу на глаз они признают, что первый кирпич – просто суеверие. Мы отдаем ему дань из чувства традиции, но ведь ясно, что самого первого кирпича не было никогда. В противном случае необходимо объяснить, кто его установил. И, что еще труднее, откуда взялись строители.

– Где-то должно существовать Свободное пространство, – упрямо повторил Франц. – У Города должны быть границы.

– Почему? – переспросил врач. – Не может же Город стоять посреди пустоты? Или вы хотите доказать именно это?

– Нет, – устало отозвался он.

Врач молча разглядывал его несколько минут, а потом вернулся назад, к столу.

– Ваше состояние меня всерьез беспокоит. Оперируя терминами психиатрии, можно сказать, что у вас фиксация на парадоксе. Может быть, вы слышали про Стену и сделали ложные выводы.

– Стену? О чем вы?

– Иные ученые полагают, будто Город окружен Стеной, и за Стену невозможно проникнуть. Я даже и не пытаюсь понять эту теорию – настолько она абстрактна и заумна. Подозреваю, что они приняли за Стену замурованные мертвые зоны – вы их проезжали на Суперэкспрессе. Лично я предпочитаю общепринятую точку зрения: Город простирается во всех направлениях беспредельно.

Он снова направился к двери.

– Подождите здесь. Я попробую договориться о вашем условном освобождении. Не волнуйтесь, психиатры мигом приведут вас в порядок.

Когда врач вышел, Франц продолжил сидеть, уставившись в пол. Он так устал, что не испытывал даже чувства облегчения. Поднявшись на ноги, он потянулся и аккуратной, весьма нетвердой походкой обогнул комнату.

За окном уже погасли последние уличные огни, и патрульный на переходном мостике зажег фонарик. Где-то по рельсам лязгал патрульный экипаж. На улице зажглись три лампочки; загорелись и погасли одна за другой.

Тут Франца озадачило: а с чего вдруг Грегсон не встретил его на станции? Внезапно его внимание привлек листок календаря на стене: двенадцатое августа! Тот самый день, когда он начал свое путешествие – ровно три недели назад… сегодня.

…Значит, нужно поехать по Зеленой линии в западном направлении до 298-й улицы, пересесть на подъемник Красной линии и подняться на 237-й уровень. Оттуда – пешком по 175-му маршруту до пересадки на 438-й пригородный и сойти на 795-й улице. Затем на Синем экспрессе до Плаза-терминал и на углу 4-й и 275-й повернуть налево и…

Оказаться снова в той точке, откуда начал путь.

Круг беспрерывен, будешь ли рад? Мудрый сказал – бесконечность есть Ад.

1956

Build-Up (альтернативное название The Concentration City). Первая публикация в журнале New Worlds, январь 1957.

Перевод Г. Шокина

Шалость Венеры

Из цикла «Алые Пески»

Низкие ноты в разгар дня.

Когда мы уезжали после открытия, моя секретарша Кэрол спросила:

– Надеюсь, мистер Гамильтон, вы понимаете, каким дураком себя выставили?

– Не будь жестокой, – взмолился я. – Откуда мне было знать, что Лоррейн Дрексел сделает что-то… такое?

– Пять тысяч долларов, – протянула секретарша задумчиво. – Просто груда старого металлолома. Но этот шум! Вы хоть видели ее предварительные наброски? Для чего существует художественная комиссия?

Мои секретарши всегда говорили со мной подобным образом, и только тогда я смог понять, где кроется причина. Остановив машину в тени деревьев в конце площади, я оглянулся. Стулья были убраны, и небольшая толпа уже собралась вокруг статуи, с любопытством глазея на нее. Какой-то турист постучал по одной из стоек, и тонкий металлический скелет заходил ходуном. Но статуя устояла, и пронзительный вопль, необычайно громкий в чистом утреннем воздухе, все еще несся из ее раструба. Прохожим только и оставалось, что скрипеть зубами.

– Рэймонд Мэй демонтирует ее сегодня днем, – заверил я секретаршу, – если на это кто-то до него не сподобится. Интересно, где сейчас мисс Дрексел?

– Не беспокойтесь, в Алых Песках вы ее больше не увидите. Держу пари, она уже на полпути к Ред-Бич.

– Не будь жестокой, – с понурым видом снова попросил я Кэрол. Вероятно, так Медичи смотрел на Микеланджело… – Ты, кстати, прекрасно выглядишь в этой новой юбке.

– Ой, мистер Гамильтон, таким дешевым комплиментом вы мне зубы не заговорите.

– Ладно, попытка была хороша. Но, в конце концов… кто мы такие, чтобы судить…

– Чтобы судить, нас – вас – и назначают. Вы ведь были в Комитете, я права?

– Дорогая, – терпеливо объяснил я, – виноват во всем не я, а эта орущая статуя.

До самой конторы мы ехали молча. Кэрол злилась – ей пришлось стоять со мной на одной кафедре, когда зрители стали смеяться над моей речью на открытии. Впрочем, утро и без этого выдалось жутким. На Экспо-75 или Венецианской биеннале такое, может, и сошло бы с рук, но не в сонном царстве Алых Песков.

Когда комиссия дала добро на построение поющей статуи на площади в центре Алых Песков, мы с Рэймондом Мэем решили отдать проект на воплощение местным мастерам. В Песках проживали десятки профессиональных скульпторов, но только трое соизволили предстать перед Комитетом лично. Первые двое были огромными бородатыми мужчинами с зычными голосами и фантастическими задумками; один предлагал воздвигнуть вибрирующий алюминиевый пилон высотой сто фунтов, другой – скульптурную группу в виде отдыхающей семьи, состоящую из пятнадцати тонн базальта, насыпанного на мегалитическую ступенчатую пирамиду. Члены комиссии только и делали, что хватались – кто за голову, кто за сердце.

Третьим скульптором оказалась женщина по имени Лоррейн Дрексел. Когда-то эта весьма элегантная и своенравная особа в шляпке и с глазами, похожими на черные орхидеи, была моделью на короткой ноге с Джакометти и Джонни Кейджем. В синем платье китайского национального кроя, украшенном кружевными змеями и другими эмблемами стиля модерн, Лоррейн восседала перед нами – ни дать ни взять Саломея, сбежавшая из мира Обри Бёрдсли³. Огромные глаза ее изучали нас с почти что гипнотическим спокойствием, как будто выискивая в нас, парочке рассыпающихся в любезностях дилетантов из Комитета Искусств, некое уникальное внутреннее свойство.

В Алых Песках она прожила всего три месяца. На пути сюда ее ждали такие примечательные остановки, как Берлин, Калькутта и Чикагский Центр Модерна. Большая часть ее скульптур – по состоянию на тот примечательный день – являлась воплощением в форме не то индуистских, не то просто тантрических мотивов, и мне сразу вспомнился ее короткий, но яркий роман со всемирно известным популярным певцом, восторженным поклонником ситара⁴ – позже он погиб в автомобильной аварии. В тот момент, однако, мы не задумались как следует о скулящих четвертьтонах того адского инструмента, столь чуждого здешнему уху. Лоррейн показала нам альбом своих скульптур, интересных хромовых конструкций, выгодно отличавшихся от тиража иллюстраций в последних художественных журналах. Договор был состряпан за каких-то полчаса.

Впервые я увидел статую в тот день – за тридцать секунд да того, как начал свое выступление перед общественностью из Алых Песков. Почему никто из нас не потрудился ознакомиться с детищем заранее – ума не приложу. Название, отпечатанное на пригласительных билетах, «Звук и Квант: Генеративный Синтез – 3» само по себе звучало подозрительно, а уж общая форма задрапированной статуи и вовсе пугала. Я-то ожидал стилизованную человеческую фигуру, но под пологом, судя по всему, крылось нечто вроде обычной антенны радиолокационного контроля. Тем не менее Лоррейн Дрексел спокойно сидела рядом со мной на трибуне, внимательным взглядом мягких глаз изучая наплывающую толпу. Мечтательная улыбка придавала ей вид этакой одомашненной Моны Лизы.

О том, что мы увидели после того, как Рэймонд Мэй стянул драп, я стараюсь не думать. Вместе с пьедесталом статуя была высотой в двенадцать футов. Три тонкие металлические ножки, украшенные шипами и крестовинами, тянулись от цоколя к треугольной вершине. К ней была прикреплена зубчатая конструкция, которая на первый взгляд казалась старой радиаторной решеткой «бьюика». Она была согнута в неровную U-образную дугу пяти футов в поперечнике, и две ее руки торчали горизонтально, неся на себе по ряду звуковых ядер, каждое – как зубец огромного гребня около фута длиной. По всей статуе, очевидно в случайном порядке, были приварены двадцать или тридцать филигранных лопастей. Вся эта конструкция из поцарапанного хрома имела потускневший вид, как потрепанная непогодой антенна на крыше дома.

Немного испугавшись первых пронзительных возгласов, издаваемых статуей, я начал свою речь – и озвучил уже половину, когда заметил, что Лоррейн Дрексел поднялась со своего места и встала рядом со мной. Люди в зале тоже начали вставать и затыкать уши, крича Рэймонду, чтобы он заглушил это отродье дьявола. Шляпа пролетела по воздуху над моей головой и аккуратно приземлилась на одно из звуковых ядер. Статуя теперь издавала прерывистый пронзительный вой, похожий на кошачий, – наверное, так она подражала звукам ситара, и я бы даже отметил достоверность воспроизведения, не грози моя черепушка вот-вот треснуть. В ответ на улюлюканье и протесты конструкция вдруг принялась гудеть, точно отчаливающий поезд, и от каждого гудка в теле будто бы кости ходили ходуном.

Когда зрители начали массово покидать свои места, я сбился с настроя и заикался до самого конца своей речи. Плач статуи прерывался криками и насмешками. Потом Кэрол резко дернула меня за руку, ее глаза вспыхнули. Рэймонд Мэй нервно махнул на все рукой.

Мы трое остались одни на платформе, ряды перевернутых стульев тянулись через площадь. В двадцати ярдах от статуи, начавшей жалобно хныкать, стояла Лоррейн Дрексел. Я ожидал найти на ее лице ярость и возмущение, но вместо этого в ее неподвижных глазах отразилось спокойное и непримиримое презрение вдовы в трауре, оскорбленной на похоронах мужа. Пока мы неловко ждали, глядя, как ветер уносит разорванные программки, она развернулась на своих подбитых алмазами пятках – и пошла через площадь прочь.

Никто больше не хотел иметь ничего общего со статуей, поэтому мне ее в итоге подарили. Лоррейн Дрексел покинула Алые Пески в день, когда сомнительное произведение искусства демонтировали. Прежде чем она отбыла, Рэймонд коротко переговорил с ней по телефону. Я предположил, что разговор выдался довольно неприятный, и не стал подслушивать по совмещенной линии.

– Ну так что? – спросил я, когда трубки были повешены. – Она требует ее назад?

– Нет. – Рэймонд казался слегка озадаченным. – Сказала, что статуя теперь наша.

– Наша – в смысле, наша с тобой?

– Наша – в смысле, для всех. Общественное достояние. – Рэймонд налил себе виски из графина, стоявшего на столике на веранде. – Она сказала это – и рассмеялась, представь себе!

– Вот как. Что же тут смешного?

– Понятия не имею. Она лишь добавила, мы еще дорастем до любви к этой статуе.

Пристроить детище было некуда, и я распорядился поставить ее в саду. Без каменного пьедестала эта штуковина насчитывала всего шесть футов в высоту. За кустарниками она притихла и стала излучать приятные мелодичные гармонии – мягкие рондо переливались в полуденном зное. Рев ситара, разбрасываемый статуей на площади подобно яростному воззванию Лоррейн к своему мертвому возлюбленному, исчез совсем, словно изгнанный демон. Я был столь ошеломлен катастрофой на церемонии открытия, что почти не изучил статую толком. Что ж, в моем саду она выглядела куда лучше, чем в центре Алых Песков. Через несколько дней я почти забыл о ней.

Примерно через неделю после обеда мы сидели на террасе, развалившись в шезлонгах. Я уже почти заснул, когда Кэрол сказала:

– Мистер Гамильтон, мне кажется, она движется.

– Кто?

Секретарша подалась вперед, склонив голову набок.

– Статуя. Она выглядит как-то иначе.

Я сосредоточил взгляд на силуэте в двадцати футах от меня. Решетка радиатора наверху слегка наклонилась, но три антенны-стебля все еще казались более или менее вертикальными.

– Должно быть, дождь прошлой ночью размягчил землю, – сказал я, прислушавшись к тихим мелодиям, кружившимся в теплых воздушных вихрях. Лениво откинувшись назад, я вновь утратил к творению Лоррейн Дрексел интерес. Кэрол закурила сигарету – на это ушло у нее четыре спички – и прошла через веранду.

Когда я проснулся через час, она уже снова сидела в шезлонге, нахмурив лоб.

– Что стряслось? – поинтересовался я. – Видок у тебя встревоженный.

Потом кое-что привлекло мое внимание, и…

– А ты права, – сказал я, с минуту разглядывая статую. – Она движется.

Кэрол кивнула. Очертания статуи заметно изменились. Решетка превратилась в открытую гондолу, тональные ядра которой, казалось, вывернулись к небу, и три антенны теперь отстояли друг от друга на большее расстояние. В целом геометрия постройки как-то неуловимо изменилась.

– Я так и думала, что в конце концов вы это заметите, – сказала Кэрол, когда мы подошли. – Из чего она сделана?

– Кованое железо, если мне не изменяет память. Но в ней, должно быть, много меди или свинца. Скорее всего, она проседает от жары.

– Проседают вниз, а она вытягивается вверх.

Я дотронулся до одной из подпорок. Та упруго трепетала под моей ладонью, когда воздух приводил хаотично размещенные лопасти в движение; ее вибрации никак не желали сходить на нет. Вцепившись в подпорку обеими руками, я попытался удержать ее на месте. Низкий, но отчетливый пульс тогда охватил и меня.

Я попятился, отирая с рук отслоившийся хром. Моцартовские гармонии исчезли, и теперь статуя издавала серию низких аккордов, наводящих на мысли об этюдах Дворжака. Пока Кэрол стояла босиком, я вспомнил, что высота, которую мы задали Лоррейн Дрексел, была ровно два метра. Но статуя была на добрых три фута выше Кэрол, по меньшей мере шесть-семь футов в поперечнике. Лонжероны и стойки выглядели толще и прочнее, чем прежде.

– Кэрол, – сказал я. – Принеси мне резак, пожалуйста. В гараже наверняка есть один.

Она вернулась с двумя напильниками и ножовкой.

– Вы распилите ее на металлолом? – с надеждой осведомилась она.

– Дорогая моя, это оригинальная работа Лоррейн Дрексел. – Я взял один из напильников. – Я просто хочу убедиться, что не схожу с ума.

Я начал делать небольшие надрезы по всей статуе, стараясь, чтобы они выходили точно на ширине напильника. Металл был мягким и легко поддавался «обработке»; на поверхности было много ржавчины, но под ней меня ждал яркий сочный блеск.

– Славно, – подытожил я, закончив. – Теперь пойдем выпьем чего-нибудь.

Засев на веранде, мы стали ждать. Поглядывая время от времени на статую, я готов был клясться, что она неподвижна. Но когда час спустя мы вернулись, гондола снова развернулась – и повисла над нами огромной металлической пастью.

Не было никакой необходимости сверять расстояние между надпилами. Все оставленные инструментом метки были теперь по крайней мере вдвое дальше друг от друга.

– Мистер Гамильтон, – подала голос Кэрол, – посмотрите вот сюда.

Она указала на один из шипов. Сквозь внешнюю чешую хрома торчали острые маленькие соски. Несомненно, это были зарождающиеся певчие ядра.

Я внимательно осмотрел остальную часть статуи. Повсюду на ней проступали новые побеги металла: дуги, зазубрины, острые двойные спирали, скручивающие первоначальную модель в более сложную конструкцию. Смесь полузабытых звуков, фрагментов сотен увертюр и отголосков тысяч симфоний образовывала вокруг творения Лоррейн Дрексел своеобразную звуковую ауру. Теперь статуя стала выше двенадцати футов. Я нащупал одну из тяжелых распорок, и пульс стал сильнее, равномерно пробиваясь сквозь металл – словно подгоняемый звуками собственной музыки.

Кэрол наблюдала за мной с напряженным и обеспокоенным видом.

– Все в порядке. – Я махнул рукой в ее сторону. – Эта штука всего-навсего растет.

Мы вернулись на веранду и стали наблюдать.

К шести часам вечера статуя стала размером с небольшое дерево. По саду носились, то и дело сплетаясь друг с другом, энергичные ноты увертюр Брамса и Первого фортепианного концерта Рахманинова.

– Самое странное, – заметил Рэймонд на следующее утро, стараясь перекричать шум, – что это все еще оригинальная работа Дрексел.

– В смысле – произведение искусства?

– Да, и даже больше. Если взять любую ее часть – можно обнаружить, что оригинальные мотивы раз за разом повторяются. Каждая лопасть и каждая спираль исполнена в присущей Дрексел манере, будто она сама их и выплавляла. Надо признать, что эта склонность к поздним романтическим композиторам немного не вяжется со всей ее ситарной болтовней, но, по-моему, это даже хорошо. Все-таки бетховенские пасторальные симфонии – это вечно, это классика, а ситар – ну… хороший инструмент, что тут еще сказать.

– Когда звучит один ситар – терпимо, но когда звучат все пять фортепианных концертов Бетховена разом, хочется сдохнуть, – кисло заметил я. Болтливое восхищение Рэймонда этим музыкальным чудовищем в саду раздражало меня. Я закрыл окна веранды, жалея, что он сам не установил статую в гостиной своей квартиры в центре города. – Я так понимаю, штука эта не будет расти вечно?

– Да, как нам с ней быть? – спросила Кэрол, принесшая Рэймонду еще порцию виски.

Тот пожал плечами беспечно.

– А чего вы так беспокоитесь? Если начнет докучать – распилите ее, и делу конец. Но все же хорошо, что мы не оставили ее в Алых Песках…

Кэрол коснулась моей руки.

– Мистер Гамильтон, возможно, именно этого и ожидала Лоррейн Дрексел. Она хотела, чтобы это безумие начало распространяться по всему городу, чтобы музыка сводила всех с ума…

– Не делай из мухи слона, – осадил ее я. – Рэймонд прав – мы в любой момент можем ее распилить и расплавить.

– Почему бы не начать уже сейчас?

– Хочу посмотреть, как сильно эта штука вымахает, – сказал я. На самом деле мои мотивы были чуть сложнее. Очевидно, перед тем как уйти, Лоррейн Дрексел каким-то образом превратила статую в инструмент мести всем нам – за то, что высмеяли ее творение. Рэймонд верно заметил – нынешняя палитра классической музыки не имела ничего общего со скорбным нытьем, которое издавала статуя в первую демонстрацию. Были ли те дикие аккорды задуманы как реквием по ее умершему возлюбленному – или даже, возможно, как манящие призывы еще не разбитого сердца? Каковы бы ни были ее мотивы, теперь они растворились в металлическом чудовище, занявшем половину моего сада.

Я смотрел, как статуя медленно тянется через лужайку. Она рухнула под собственной тяжестью и лежала на боку огромной угловатой спиралью, двадцать футов длиной и около пятнадцати футов высотой, этакий скелет футуристического кита. Из нее звучали фрагменты сюиты «Щелкунчик» и «Итальянской симфонии» Мендельсона, перекрываемые неожиданно громкими отрывками из заключительных частей фортепианного концерта Грига. Выбор классиков, казалось, был специально нацелен на то, чтобы действовать мне на нервы.

Я провел со статуей почти всю ночь. После того как Кэрол легла спать, я выехал на лужайку рядом с домом и включил фары. Статуя почти светилась в темноте, гулко отдаваясь эхом в самой себе, все больше и больше звуковых ядер распускалось в желтом сиянии огней. Постепенно она утратила свою первоначальную форму; зубчатая решетка смялась, а затем выпустила новые стойки и шипы, которые спирально закручивались вверх и ощетинивались вторичными и третичными побегами. Вскоре после полуночи статуя заметно накренилась, а затем – внезапно опрокинулась.

Теперь ее разрастание обрело штопорообразную динамику. Основные очаги наращивания металла вспыхнули на обоих концах этой груды – и темпы роста ускорялись на наших глазах. Когда одна из стоек изогнулась, сквозь отслаивающийся хром просунулась маленькая «ручка». Через минуту та вымахала в шпору длиной в дюйм, утолщалась, начала изгибаться – и через пять минут преобразилась в резонирующее тональное ядро длиной в двенадцать дюймов.

Рэймонд указал на двух моих соседей, стоявших на крышах своих домов в сотне ярдов от меня, встревоженных музыкой, доносившейся до них.

– Скоро здесь будут все жители Алых Песков. Будь я на твоем месте – поместил бы эту штуку под звуконепроницаемый колпак.

– Шутишь? Понадобится целый купол размером с теннисный корт. Пора с ней что-то делать. Попробуй связаться с Лоррейн Дрексел – интересно было бы выведать у нее, что заставляет статую расти.

* * *

С помощью ножовки я отрезал двухфутовую ветку и передал ее доктору Блэкетту, эксцентричному, но дружелюбному соседу, который иногда сам баловался скульптурными поделками. Мы вернулись в относительную тишину веранды. Одно-единственное певчее ядро на ветке испустило несколько случайных нот – фрагменты из квартета Веберна.

– Что об этом думаете, док?

– Образчик замечательный, – сказал Блэкетт, сгибая-разгибая прут. – По пластичности – почти что полимер. – Он глянул в сторону статуи. – Динамика разрастания – круговая, определенно. Возможно, природа роста фототропная, почти как у растений.

– Это чудище – живое, хотите сказать?

Блэкетт рассмеялся.

– Мой дорогой Гамильтон… конечно же нет! Как такое может быть?..

– Где же тогда оно берет новую материю? Из земли?

– Из воздуха. Пока не уверен на все сто, но думаю, что фигура быстро синтезирует аллотропную форму оксида железа. Иными словами – чисто физическая перестройка составляющих ржавчины. – Блэкетт погладил свои густые щетинистые усы и мечтательно уставился на статую. – В музыкальном плане это довольно любопытно – ужасающее скопление почти всех плохих нот, когда-либо сочиненных. Где-то статуя, должно быть, получила серьезную звуковую травму. Ведет себя так, словно ее оставили на неделю на железнодорожной станции наедине с грохочущими товарняками. Есть идеи, что случилось?

– Никаких. – Возвращаясь с ним к статуе, я прятал глаза. Скульптура, словно учуяв наше приближение, затрубила первые такты «Торжественного марша» Элгара. – Так что, кроме как распилить эту штуку, других способов ее унять – нет?

– Ну да. Тем не менее если она не доставляет особых хлопот – я бы ее оставил. Если моя теория про технологию, имитирующую поведение растений, верна, рано или поздно эта штука перезреет и лопнет. – Доктор протянул руку, пощупал один из отростков. – Стан пока еще тверд, но как подойдет время – раскрошится и распадется, наигрывая самому себе «Реквием» или «Сумерки богов», – что-нибудь такое, торжественно-похоронное. – С этими словами док рассмеялся в усы.

Увы, он совершенно не учел волю Лоррейн Дрексел.

На следующее утро в шесть часов меня разбудил шум. Теперь статуя была длиной в пятьдесят футов и рассекала цветочные клумбы по обе стороны сада. Она звучала так, словно целый оркестр исполнял симфонию Безумного Шляпника посреди лужайки. В дальнем конце, у рокария⁵, певчие ядра все еще выводили Мендельсона, Шуберта и Грига, но возле веранды их сородичи уже начали издавать резкие и синкопированные ритмы Стравинского и Штокхаузена.

Я разбудил Кэрол, и мы позавтракали в довольно нервной обстановке.

– Мистер Гамильтон! – то и дело вскрикивала она. – Вы обязаны это прекратить!

Щупальцевидные ростки металла добрались до самых стеклянных воротец веранды – с ними их теперь разделял жалкий пяток футов. Самые большие из них насчитывали больше трех дюймов в диаметре – и пульсировали, как тонкие поливочные шланги под давлением воды.

Когда по дороге проехали первые полицейские машины, я зашел в гараж и нашел ножовку. Металл был мягким, лезвие легко вошло в него. Срезая придатки, я сваливал их в кучу в стороне, заставляя случайные ноты взвиваться в воздух. Отделенные от «тела» статуи, фрагменты утрачивали акустическую активность, как и предрекал доктор Блэкетт. К двум часам дня я срезал примерно половину статуи и довел ее до приемлемых пропорций.

– Пока что хватит, – бросил я Кэрол, обошел вокруг и срезал напоследок несколько самых шумных лонжеронов. – Завтра я разберусь с этим монстром окончательно.

Я едва ли удивился, когда Рэймонд позвонил мне и сказал, что никаких следов Лоррейн Дрексел обнаружить не удалось.

В два часа ночи я проснулся от того, что в спальне разбилось окно. Огромная металлическая спираль выпросталась, словно коготь, сквозь разбитое стекло, ее тональное ядро кричало на меня.

Взошел полумесяц, бросая тонкий серый свет на сад. Даже порядком обкорнанная, статуя стала в два раза больше, чем была прошлым утром. Она распространилась по всему саду спутанной сеткой, как скелет разрушенного здания. Первые щупальца уже добрались до окон спальни, в то время как другие перелезли через гараж и проросли через крышу, срывая оцинкованные металлические листы. По всей статуе тысячи звуковых ядер поблескивали в свете, падающем из окна, – в унисон они выводили финал «Апокалиптической симфонии» Брукнера.

Я постучался в двери спальни Кэрол, к счастью находившейся в другом крыле дома, и взял с нее обещание не выходить в ближайшие часы. Потом я позвонил Рэймонду Мэю. Тот явился через час с кислородно-ацетиленовой горелкой и заправочными баллонами на заднем сиденье машины.

Статуя росла так быстро, что мы едва успевали укорачивать ее, но без четверти шесть, когда первые лучи солнца прорезали небосвод, нам все-таки удалось опередить эту заразу.

Доктор Блэкетт наблюдал, как мы раскромсали последние фрагменты статуи.

– Там, в рокарии, есть вполне себе гармоничная поросль. Может, хоть ее пощадите?

Я вытер с лица пот и ржавчину, покачал головой:

– О нет, док. Мне очень жаль, но поверьте, одного раза достаточно.

Блэкетт сочувственно кивнул и мрачно уставился на груды железного лома – все, что осталось от статуи.

Кэрол, выглядевшая немного ошеломленной всем происходящим, разливала нам кофе и бренди. Когда мы откинулись на спинки шезлонгов, руки и лица наши чернели от металлических опилок и ржавчины. Усмехнувшись про себя, я подумал, что уж теперь-то никто не посмеет упрекнуть Комитет Искусств в том, что он не посвящает себя проектам всецело.

Я отправился на заключительную экскурсию по саду и выполол поросль, упомянутую Блэкеттом, а затем встретил местного подрядчика, прибывшего со своим грузовиком. Ему и двум его людям потребовался час, чтобы погрузить металлолом – полторы тонны на круг, не меньше – в машину.

– Что мне с этим делать? – спросил он, забираясь в кабину. – Отвезти в музей?

– Нет! – почти крикнул я. – Избавьтесь от него. Закопайте где-нибудь – или, еще лучше, расплавьте. Как можно скорее!

Когда они ушли, мы с Блэкеттом прошлись по саду. Сад выглядел так, словно в него угодил осколочный снаряд. Повсюду – огромные ямы, а та трава, которую не вырвала статуя, была вытоптана нами. Железные опилки усыпали землю, слабая рябь потерянных нот звенела в воздухе.

Блэкетт наклонился и зачерпнул пригоршню опилок.

– Семена зла, друг мой, – сказал он, давая им просыпаться сквозь пальцы. – Уверен, уже завтра вы проснетесь под мессу си минор – и увидите новые всходы. Впрочем, надеюсь, на этом все закончится.

Он был далек от истины как никогда.

Лоррейн Дрексел подала на нас в суд. Должно быть, она наткнулась на газетные репортажи и решила, что это отличная возможность. Не знаю, где она пряталась, но ее адвокаты материализовались достаточно быстро, размахивая оригиналом контракта и указывая на пункт, в котором мы гарантировали защиту статуи от любого ущерба, который мог быть нанесен ей вандалами, домашним скотом или другими общественными явлениями. Ее главное обвинение касалось ущерба, нанесенного ее репутации, – если бы мы решили не выставлять статую на всеобщее обозрение, стоило бы тихо отправить ее на склад, а не открыто расчленить, а затем продать обломки торговцу металлоломом. Это преднамеренное оскорбление, как настаивали ее адвокаты, тянуло на комиссионные по меньшей мере в пятьдесят тысяч долларов.

На предварительных слушаниях мы вскоре поняли, что, как ни абсурдно, наша одна-единственная существенная трудность состояла в том, чтобы доказать всем не-очевидцам, что статуя действительно росла. Получив небольшую отсрочку, мы с Рэймондом попытались узнать, что стало с кусками творения. Все, что удалось найти, – три маленькие стойки, без намека на разрастание, ржавеющие в песке на краю одной из свалок в Ред-Бич. Видимо, подрядчик к моим увещеваниям прислушался – и отправил-таки остальную часть статуи на сталелитейный завод для переплавки.

Что ж, оставалось лишь занять глубокую оборону. Мы с Рэймондом засвидетельствовали, что статуя начала расти, а затем Блэкетт выступил в суде с длинной проповедью о том, что, по его мнению, являлось музыкальным недостатком творения Дрексел. Судья, сварливый и вспыльчивый старик-традиционалист, сразу решил, что мы пытаемся его одурачить – так что проиграли мы, не успев толком вступить в разбирательства. Окончательное решение было вынесено только через десять месяцев после того, как мы впервые открыли статую в центре Алых Песков, и приговор не был неожиданным. Лоррейн Дрексел отсудила у нас тридцать тысяч долларов.

– Похоже, надо было все-таки соглашаться на пилон, – сказал я Кэрол, выходя из зала суда. – Даже со ступенчатой пирамидой вышло бы меньше хлопот…

– Ничего страшного, – храбро отозвалась она. – По крайней мере, со статуей покончено.

Я смотрел на крыши Алых Песков, думая о тридцати тысячах долларов и гадая, придется ли мне платить их из своего кармана. Здание суда было новым, и, по неприятной иронии судьбы, наше дело слушалось там первым. Большая часть пола и штукатурки еще не была закончена, за балконом все еще высились строительные леса. Я стоял на открытой стальной перекладине; одним или двумя этажами ниже кто-то, должно быть, вбивал заклепку в одну из балок, потому что она вибрировала под ногами.

Потом я заметил, что нигде не слышно звуков клепки и что движение под ногами – не столько вибрация, сколько низкий ритмичный пульс.

Я наклонился и прижал руки к балке. Присоединившийся к нам Рэймонд Мэй и секретарша с любопытством наблюдали за мной.

– Мистер Гамильтон, что случилось? – спросила Кэрол.

– Рэймонд, – спросил я, – как давно они начали возводить это здание? Во всяком случае, стальной каркас?

– Думаю, месяца четыре назад. А что такое?

– Четыре, – медленно кивнул я. – Скажи-ка, сколько времени, по-твоему, потребовалось бы любому случайному куску металлолома, чтобы пройти через сталелитейный завод и вернуться в оборот?

– Годы, если он валялся не на тех свалках.

– А если бы он прибыл прямо на завод?

– Месяц или около того. Даже меньше.

Я засмеялся, указывая на балку:

– Ну-ка прикоснись к ней. Давай, попробуй.

Нахмурившись, он опустился на колени и прижал руки к балке. Уставился на меня во все глаза – и мой смех оборвался.

– Что, тоже чувствуешь?..

– Чувствую? – переспросил Рэймонд. – Да я ее слышу! Эту статую Лоррейн Дрексел! Она где-то здесь!

Кэрол коснулась балки, прислушалась.

– По-моему, она жужжит, – озадаченно произнесла она. – Похоже на звуки той штуки, да.

Когда я снова начал смеяться, Рэймонд схватил меня за запястье.

– Ну и что тут смешного? Скоро все здание запоет и завоет!

– Знаю, – бросил я в ответ. – И не оно одно. – Я взял Кэрол за руку. – Пойдемте посмотрим, не началось ли уже…

Мы поднялись на верхний этаж. Штукатуры вот-вот должны были заняться им – всюду стояли козлы и планки. Стены по-прежнему светили голыми кирпичами, вдоль них с интервалом в пятнадцать футов выстроились балки.

Долго искать не пришлось.

Из одной из стальных балок под крышей торчала длинная металлическая спираль, медленно переходящая в тонкое певчее ядро. С ходу мы насчитали еще дюжину. Из них доносился слабый звенящий звук, словно ранние отголоски репетиции какого-то огромного оркестра ситаристов. Я вспомнил, когда мы в последний раз слушали такую музыку: когда Лоррейн Дрексел сидела рядом со мной на церемонии открытия в Алых Песках. Тогда статуя взывала к мертвому возлюбленному своего творца, и теперь этот напев готовился зазвучать вновь.

– Узнаю руку мастера, – хмыкнул я. – Такое попробуй не узнать… Пока смотреть особо не на что, но подождите – скоро все заиграет по-настоящему.

Рэймонд застыл с открытым ртом.

– Эта зараза сгубит здание. Только подумай о том, какой шум…

Кэрол смотрела на один из побегов.

– Мистер Гамильтон, вы сказали, что они все переплавили…

– Так оно и было, душа моя. Таким образом, зараза распространилась, перейдя на весь тот металл, в который ее влили в расплавленном виде. Статуя Лоррейн Дрексел теперь находится и здесь, в этом здании, и в дюжине других зданий, в кораблях, самолетах, в миллионах новых автомобилей. Даже если это всего лишь один винт или шарикоподшипник – и этой малости хватит, чтобы преобразовать весь остальной механизм.

– Проблему как-то решат, уверена, – робко заметила Кэрол. – И все будет кончено.

– Возможно, – согласился я. – Но любовь лазейку найдет…

Я прижал ладони к ушам, чтобы заглушить эту странную абстрактную музыку, по какой-то причине столь же прекрасную сейчас, как были прекрасны задумчивые глаза Лоррейн Дрексел.

– Ты сказала, что все будет кончено? Кэрол, это только начало.

Весь мир будет петь…

1957

Venus Smiles (альтернативное название Mobile). Первая публикация в журнале Science Fantasy, июнь 1957.

Перевод О. Макеевой

Люк № 69

Первые несколько дней все шло хорошо.

– Держитесь подальше от окон. Вообще выкиньте их из головы, – велел доктор Нил. – Это вынужденная мера для всех вас. В половине двенадцатого или в двенадцать наведайтесь в спортзал – побросайте мяч, перекиньтесь в настольный теннис. В два часа в неврологическом отделении покажут фильм. Почитайте пару часов газеты, пластинки поставьте. Я спущусь в шесть, хотя… Уверен, вы и в семь будете бодрее некуда.

– Есть вероятность, что мы внезапно отключимся, доктор? – осведомился Эйвери.

– Нулевая, – бросил Нил. – Если устанете – отдохните, конечно. Вы не сразу свыкнетесь с новым положением вещей, полагаю… Помните, что вы по-прежнему потребляете норму где-то в три с половиной тысячи калорий и ваш удельный уровень физической активности – вы непременно обратите на это внимание в течение дня – снизится где-то на треть. Придется как-то подстраиваться. Адаптировать в первую очередь пищевое поведение – теперь наедаться не страшно. Уверен, естественные биологические директивы ваших тел подскажут вам все и так, но тем не менее – думайте на шаг вперед, мобилизуйте внутреннюю перцепцию.

Горрелл подался вперед:

– Доктор, а если сильно захочется, можно все-таки выглянуть в окно?

– Не волнуйтесь, – улыбнулся доктор Нил, – сейчас вы не сможете заснуть, даже если будете пытаться. Сами механизмы сна в вашем случае выведены из строя…

Нил, невысокий широкоплечий мужчина лет пятидесяти с резким, нетерпеливым ртом и мелкими чертами лица, подождал, пока все трое мужчин покинут лекционный зал и направятся обратно в рекреационное крыло, а затем спустился с кафедры и закрыл дверь.

– Ну что? – спросил он, выдвинув стул из первого ряда и ловко оседлав его.

Морли примостился на одном из столов у дальней стены, бесцельно поигрывая карандашом. В свои тридцать он был самым молодым членом команды, работавшей под руководством Нила в клинике, но по какой-то причине Нилу нравилось с ним разговаривать. Он увидел, что доктор ждет ответа, и пожал плечами.

– Кажется, все в порядке, – сказал он. – С хирургической точки зрения их выздоровление завершено. Сердечный ритм и ЭЭГ в норме. Сегодня утром я видел рентгеновские снимки и могу вас заверить – все прошло прекрасно.

Нил насмешливо наблюдал за ним.

– Непохоже, что вы одобряете это.

Морли рассмеялся и встал.

– Конечно одобряю. – Он побрел по проходу между столами. Его белый халат был расстегнут, руки спрятаны глубоко в карманах. – Пока что вам удалось защитить свою позицию по каждому пункту. Вечеринка только начинается, а гости уже в чертовски хорошей форме, в этом нет сомнений. Мне казалось, что трех недель будет недостаточно для того, чтобы вывести их из состояния гипноза, но и тут вы окажетесь, по-видимому, правы. Сегодня их первый самостоятельный вечер. Посмотрим, как они будут себя чувствовать завтра утром.

– В глубине души вы рассчитываете на какой-то сбой, – с иронией отметил Нил. – И на какой же, интересно знать? На отказ продолговатого мозга?

– Бросьте, доктор, – отмахнулся Морли. – Психометрические тесты и в этом случае ничего настораживающего не выявили. Никаких травм. – Он уставился на стену, а затем оглянулся на Нила. – Да, по осторожной оценке, я бы сказал, что у вас все получилось.

Нил наклонился вперед, опершись на локти. На скулах у него вздулись желваки.

– Думаю, я более чем преуспел. Блокирование мозговых синапсов устранило многое из того, что, как я думал, все еще будет сказываться: причуды и комплексы, мелкие агрессивные фобии, негативные изменения в психическом состоянии. Большинство из этих нежелательных симптомов исчезло или, по крайней мере, не фиксируется тестами. Однако это второстепенные цели. Благодаря вам, Джон, и всем остальным членам команды мы поразили главную мишень.

Морли что-то пробормотал, но Нил продолжил своим трескучим голосом:

– Никто из вас еще не осознает, но это такой же большой шаг вперед, как и тот, что первый стегоцефал сделал из моря в девонском периоде, триста миллионов лет назад. Наконец-то мы освободили разум – силой вытащили его из этого архаичного отстойника, называемого сном, из его ежевечернего убежища в продолговатом мозге. Наши старания накинули пару десятков лет жизни этим людям.

– Остается надеяться, что они знают, как с толком распорядиться этим щедрым подарком, – отметил Морли.

– Ну, не надо вот этого, Джон. – Нил нахмурился. – Это ненаучно. Люди сами распоряжаются своим временем. Они используют его по максимуму – так же, как и мы всегда использовали по максимуму любую предоставленную нам возможность. Пока еще слишком рано думать об этом, но представьте себе универсальное применение нашей техники. Впервые человек будет жить полноценные двадцать четыре часа, а не проводить треть суток в абсолютной недееспособности, похрапывая под чепуховые сны в картезианском театре своего сознания. – Пламенная речь несколько вымотала доктора, он замолчал и потер глаза. – Морли, я прошу вас сказать напрямую – в чем причина вашего беспокойства?

Морли сделал беспомощный жест.

– Я и сам не знаю.

Он подобрал со стола пластмассовую миниатюрную модель мозга и подкинул ее в руке. В одном из лобных завитков, отлитых из глянцевого пластика, отразилось в искаженном виде лицо Нила – без подбородка, с огромным куполовидным черепом. Сидя в одиночестве среди парт в пустой аудитории, он выглядел как безумный гений, терпеливо ожидающий сдачи экзамена. Вот только не было никого, кто смог бы этот самый экзамен ему организовать.

Морли повернул модельку пальцем, наблюдая, как отражение расплывается. Какими бы ни были его причины беспокоиться, Нил понял бы их в последнюю очередь. И то не факт.

– Насколько я могу судить, вся операция состоит лишь в незначительной резекции гипоталамуса, а результаты предполагаются фантастические – вторая великая социальная и экономическая революция со времен Октября. Но у меня почему-то не выходит из головы тот рассказ Чехова про мужчину, заключившего пари на миллион рублей… поспорившего, что без труда пробудет десять лет взаперти, в одиночестве. Все шло хорошо, но за минуту до конца срока он вышел из комнаты… Проиграл, разумеется, и, ясное дело, совершенно обезумел.

– И?..

– И ничего сверх. Говорю же, я просто думал об этой истории всю неделю.

Нил еле слышно хмыкнул.

– Я полагаю, вы пытаетесь сказать, что сон – это своего рода общественная деятельность и что эти трое мужчин сейчас изолированы, изгнаны из группового бессознательного, темного океанического моря. Так?

– Допустим.

– Чепуха, Джон! Чем увереннее мы будем уменьшать влияние бессознательного на жизнь, тем лучше. Мы, считайте, урезаем территорию древних болот, чтобы возвести на ней научные, ну или хотя бы развлекательные, центры. Физиологически сон – не более чем нежелательный симптом церебральной аноксемии. Не станете же вы тосковать по такому явлению? Конечно же нет… Вы боитесь потерять сны, сдается мне – лишиться своего уютного местечка в партере картезианского театра!

– Нет, – мягко ответил Морли. Иногда принципиальность Нила в этом вопросе его прямо-таки озадачивала. Казалось, доктор считает сон чем-то постыдным, неизъяснимо порочным. – На самом деле я имею в виду, что – к добру ли, к худу – Лэнг, Горрелл и Эйвери отныне и впредь зациклены на себе. Они никогда больше не смогут сбежать от самих себя – даже на пару минут, не говоря уж о восьми часах. Можно ли при таком раскладе остаться в ладу с собой? Возможно, для того и требуются эти восемь вычтенных из дня часов, чтобы хоть немного ослабить узы сознания… прийти в себя, не будучи собой. Помните, мы с вами не всегда будем рядом, пичкая их тестами и фильмами. Что произойдет, если они пресытятся собственным «я»?

– Это исключено, – сказал Нил. Он встал, внезапно почувствовав, что вопросы Морли ему надоели. – Общий темп их жизни будет ниже, чем у нас, так что ни стрессы, ни напряженность им не грозят. Скоро мы будем казаться им лишь сборищем маниакально-депрессивных психов, полдня носящихся как угорелые, а вторую половину дня – зачем-то впадающих в ступор.

Он потянулся к выключателю и сказал:

– Ну, до скорого. Встретимся в шесть.

Они вышли из аудитории и вместе двинулись по коридору.

– Чем собираетесь заняться? – осведомился Морли.

Нил расхохотался:

– Ни за что не догадаетесь! Планирую хорошенько выспаться.

Вскоре после полуночи Эйвери и Горрелл играли в настольный теннис в освещенном спортивном зале. Они были опытными игроками – пасовали мяч взад-вперед с минимальными усилиями. Оба чувствовали себя сильными и бодрыми; Эйвери слегка вспотел, но это было скорее из-за дуговых прожекторов, разивших светом из-под крыши и создававших, в целях безопасности, иллюзию непрерывного дня, чем из – за его собственных чрезмерных усилий. Самый старший из трех добровольцев, высокий и несколько отстраненный тип с худощавым замкнутым лицом, не делал попыток заговорить с Горреллом и сосредоточился на том, чтобы приспособиться к предстоящему периоду. Он знал, что не обнаружит и следа усталости, но во время игры тщательно проверял ритм своего дыхания и мышечный тонус, а также поглядывал на часы.

Горрелл, обычно жизнерадостный, но сдержанный человек, тоже был подавлен. В перерывах между ударами он осторожно оглядывал весь спортивный зал, отмечая его схожесть с ангаром изнутри: широкий полированный пол, закрытые ставнями световые люки в крыше. Время от времени, сам того не сознавая, он дотрагивался пальцем до круглого шрама на затылке – следа от трепанации черепа.

В центре спортивного зала вокруг граммофона были расставлены пара кресел и диван, здесь Лэнг играл в шахматы с Морли, несшим ночную вахту. Лэнг склонился над шахматной доской. Агрессивный, с жесткими волосами, острым носом и ртом, он внимательно следил за фигурами. Лэнг регулярно играл против Морли с тех пор, как поступил в клинику четыре месяца назад, и они были почти равными соперниками – за исключением, возможно, небольшого преимущества Морли. Но сегодня вечером Лэнг начал с новой атаки и через десять ходов завершил свое развитие, начав раскалывать оборону Морли. Его разум был ясен и отточен, он был полностью сосредоточен на предстоящей игре, хотя только сегодня утром наконец-то вышел из туманного состояния постгипноза; он и двое других игроков дрейфовали сквозь этот психотропный кисель в течение трех недель, как подвергнутые лоботомии призраки.

Позади него, вдоль одной из стен зала, располагались кабинеты, где размещался наблюдательный пост. Обернувшись, он увидел чье-то лицо, смотревшее на него через круглое окошко в одной из дверей. Группа санитаров и интернов караулила в постоянной готовности к казусам, держа под рукой все необходимое для первой помощи; но пока что дверь в заготовленную трехместную палату оставалась плотно закрытой. Лицо наблюдателя исчезло, и Лэнг улыбнулся, вспомнив, какое современное оборудование применялось для ухода за ними. Свой перевод в клинику Нила он считал удачей и был абсолютно уверен в успехе операции. Нил заверил его в том, что в самом худшем случае резкий скачок метаболитов в крови может вызвать легкую апатию. Мозг никак не пострадает при этом.

– Нервные волокна, Роберт, никогда не устают, – снова и снова повторял ему Нил. – Мозг попросту не знает, каково это – уставать.

Ожидая, пока противник сделает ход, Лэнг посмотрел на часы, висевшие на стене. Двадцать минут первого. Морли зевнул, и серая кожа на его скулах болезненно натянулась. Он выглядел усталым и повергнутым в уныние; опустившись в кресло, он закрыл лицо рукой. Лэнг думал о том, какими хрупкими и примитивными вскоре будут казаться те, кто спит, чей разум каждый вечер отключается под грузом накапливающихся токсинов, а границы бытия размываются. Внезапно он осознал, что в этот самый момент спит и сам Нил. Перед глазами возникла странная, сбивающая с толку картина, в которой Нил свернулся калачиком на смятой постели двумя этажами выше, с низким уровнем сахара в крови и рассеянным сознанием.

Лэнг посмеялся над собственным тщеславием, а Морли поднял ладью, только что им же передвинутую.

– Я, должно быть, слепну. Что я делаю?

– А я, – сказал Лэнг, снова засмеявшись, – я вот понял, что только что проснулся.

Морли улыбнулся.

– Хороший прогноз на всю неделю. – Он поставил ладью на нужное место, выпрямился и посмотрел на пару игроков в настольный теннис. Горрелл нанес быстрый удар ракеткой слева, пустив снаряд низко над сеткой, и Эйвери побежал за мячом.

– С ними, кажется, все в порядке. А ты как?

– Лучше не бывает, – отозвался Лэнг. Его взгляд скользнул вверх-вниз по доске, и он двинул фигуру вперед, прежде чем Морли успел перевести дух. Обычно они доигрывали партию до победного, но сегодня Морли спасовал уже на двадцатом ходу.

– Молодец, – ободряюще сказал он. – Скоро ты сможешь сразиться с Нилом. Может быть, еще партию?

– Нет. На самом деле, игра наводит на меня скуку. Я вижу, что это может стать проблемой.

– О проблемах подумаем позже. Дай себе время встать на ноги.

Лэнг достал один из альбомов Баха с полки в шкафу для грампластинок. Он поставил на проигрыватель «Бранденбургский концерт», опустил иглу и расслабленно откинулся на спинку стула, внимательно вслушиваясь в музыку.

«Лучше не бывает, как же, – подумал Морли, глядя на Лэнга. – Бред, да и только. Попробовал бы ты сейчас пробежаться по залу. А ведь три недели назад твоей шустрости гепард позавидовал бы».

Следующие несколько часов пролетели незаметно.

В половине второго все испытуемые поднялись в операционную, где Морли и один из интернов провели беглый медосмотр, проверив почечный клиренс, частоту сокращений сердца и рефлексы.

Снова одевшись, они зашли в пустой кафетерий перекусить и расселись по табуреткам, споря, как назвать этот новый для них, пятый по счету, прием пищи. Эйвери предложил вариант «мидфуд», Морли – «манч». В два часа они заняли свои места в неврологическом кабинете и провели пару часов за просмотром документальных фильмов о своем трехнедельном гипнотрансе. Когда программа закончилась, они направились в спортивный зал – ночь близилась к концу. Они все еще были расслаблены и веселы; Горрелл шел впереди, поддразнивая Лэнга по поводу нескольких эпизодов в фильмах, имитируя его странную походку в состоянии транса.

– Глаза закрыты, рот открыт, – произнес он, чуть не врезавшись в проворно отскочившего с пути Лэнга. – Посмотри на себя – даже сейчас ситуация не лучше. Поверь мне, Лэнг, ты не в сознании, ты – сомнамбула. – Он обернулся к Морли: – Так ведь, доктор?

– Даже если и так, не он один такой. – Морли подавил зевок. Он следовал за ними по коридору, изо всех сил стараясь не заснуть. Казалось, это он, а не трое мужчин перед ним, не спал последние три недели.

Хотя в клинике было спокойно, по приказу Нила все лампы в коридорах и на лестнице были оставлены включенными. Двое санитаров, шедших впереди, проверяли, надежно ли закрыты окна и двери. И всюду – ни одной затемненной ниши; ни одной естественной ловушки для теней. Нил настоял на этом, неохотно признавая возможную рефлекторную связь между темнотой и сном:

– Что ж, давайте вот на чем сойдемся: у всех организмов, за исключением немногих, эта связь достаточно сильна, чтобы зваться «рефлекторной». Выживание высших млекопитающих зависит от очень острого сенсорного аппарата в сочетании с разнящейся способностью хранить и классифицировать информацию. Погрузите их во тьму, перекройте поток визуальных данных в кору головного мозга – и они будут парализованы. Сон – это защитный рефлекс. Он снижает скорость метаболизма, экономит энергию, повышает выживаемость организма, интегрируя его в среду обитания…

На середине лестничной площадки имелось широкое окно с закрытыми ставнями, выходившее на парковый пейзаж за клиникой. Проходя мимо него, Горрелл остановился. Он подошел, опустил жалюзи, затем отодвинул задвижку.

Все еще держа окно закрытым, он повернулся к Морли, наблюдавшему за происходящим с лестничной площадки наверху.

– Смотреть наружу нельзя? – спросил он.

Морли по очереди оглядел каждого из троих мужчин. Горрелл был спокоен и невозмутим – очевидно, за его действием не стояло ничего более зловещего, чем праздная прихоть. Лэнг сидел на перилах и с любопытством наблюдал за происходящим с выражением клинической незаинтересованности. Только Эйвери казался слегка встревоженным, его худое лицо побледнело и осунулось. У Морли мелькнула неуместная мысль: «Всего четыре утра, а у них уже синева на щеках – придется бриться дважды в день». Интересно, почему Нил не выскочил к ним? Он же должен понимать – кто-нибудь непременно бросится к окну, как только выпадет шанс. Заметив, что Лэнг весело улыбается ему, Морли пожал плечами, пытаясь скрыть свое беспокойство.

– Валяйте, если хочется. Как и сказал Нил, вы все равно не уснете – механизмы выведены из строя.

Горрелл отодвинул ставню, и они, столпившись у окна, уставились в ночь. Внизу, позади сосен и невысоких холмов вдалеке, простирались оловянно-серые лужайки. В паре миль слева от них подмигивала и манила неоновая вывеска.

Ни Горрелл, ни Лэнг не проявили никакой новой реакции, и через несколько мгновений их интерес к окну начал угасать. Эйвери почувствовал внезапный прилив сил, но тут же взял себя в руки. Его глаза начали всматриваться в темноту; взглянув на чистое, безоблачное небо с яркими сияющими точками звезд, он молча подставил лицо под мягкие порывы теплого ветра, остужая испарину на лице и шее.

Морли подошел к окну и оперся локтями о подоконник рядом с Эйвери. Краем глаза он внимательно следил за любым моторным проявлением психического состояния – дрожанием век, учащенным дыханием, малейшим сигналом к нужде в рефлекторной разрядке. Он вспомнил предупреждение Нила: «У человека сон в значительной степени обусловлен волей, а рефлекс – привычкой. Но то, что мы отключили гипоталамические петли, регулирующие поток сознания, не означает, что рефлекс не сработает каким-то другим образом. Однако рано или поздно нам придется рискнуть и показать им темную сторону солнца». Морли размышлял об этом, когда что-то подтолкнуло его в плечо.

– Доктор, – услышал он голос Лэнга. – Доктор Морли.

Он мгновенно взял себя в руки. Он был у окна один. Горрелл и Эйвери были на полпути к следующему лестничному пролету.

– Что случилось? – быстро спросил Морли.

– Ничего страшного, – заверил Лэнг. – Мы как раз собираемся вернуться в спортзал. – Он внимательно посмотрел на Морли: – Все в порядке?

Морли потер лицо. «Боже, я, должно быть, заснул». Он взглянул на часы. 4:20. Стояли у окна больше пятнадцати минут. Все, что он мог вспомнить, – как облокотился на подоконник.

– Вы бы лучше о себе побеспокоились, – проворчал он.

Всех это позабавило, особенно Горрелла.

– Доктор, – протянул он, – если вам интересно, могу порекомендовать одного хорошего сомнолога.

После пяти часов они все почувствовали постепенное снижение тонуса мышц рук и ног. Почечный клиренс снижался, и продукты распада медленно накапливались в тканях. Ладони стали влажными и онемевшими, подошвы ног напоминали подушечки из губчатой резины. Ощущение было слегка тревожным, но не связанным с умственной усталостью.

Онемение распространялось. Эйвери заметил, что кожа на его скулах натянулась, виски стянуло, и у него началась легкая лобная мигрень. Он упрямо ворочал страницы журнала, но пальцы казались мягкими и чужими, будто вылепленными из глины.

Затем спустился Нил, и они начали приходить в себя. Нил выглядел свежим и чуть ли не пританцовывал на месте от переизбытка энергии.

– Как проходит ночная смена? – бодро спросил он, с улыбкой обходя каждого из них по очереди, оценивая их состояние. – Вы хорошо себя чувствуете?

– Не так уж плохо, доктор, – сказал ему Горрелл. – Небольшой приступ бессонницы.

Нил хохотнул, хлопнул его по плечу и повел в хирургическую лабораторию.

В девять, побрившись и переодевшись в свежую одежду, они собрались в аудитории. Все снова чувствовали себя бодрыми. Периферическое онемение и легкая головная боль прошли, как только были подключены капельницы для детоксикации, и Нил сказал им, что через неделю их почки нарастят такую мощность, что смогут справляться самостоятельно.

Все утро и большую часть дня они работали над серией ассоциативных тестов, проверок IQ и испытаний производительности. Нил заставлял их всех усердно работать, управляя колеблющимися вспышками света на катодном экране, оперируя сложными числовыми и геометрическими последовательностями, составляя цепочки слов.

Он, казалось, был более чем удовлетворен результатами.

– Увеличилась скорость реакций и память стала лучше, – рассказал он Морли, когда троица ушла на отдых в пять часов. – Они стали технически более уравновешенными. – Он указал на карточки с тестами, разложенные на столе в его кабинете. – И вы еще беспокоились о бессознательном! Посмотрите на тесты Роршаха, пройденные Лэнгом. Лучше поверьте мне, Джон, – я скоро заставлю его вспоминать даже о своих внутриутробных переживаниях.

Морли кивнул, и его первые сомнения рассеялись.

В течение следующих двух недель либо он, либо Нил постоянно пребывали с пациентами, сидя под лучами прожекторов в центре спортивного зала и оценивая усвоение ими восьми дополнительных часов, внимательно наблюдая за любыми симптомами абстиненции. Нил вел всех за собой, от одного этапа программы к другому, во время тестовых периодов, в долгие часы нескончаемых ночей. Его несокрушимый дух вселял энтузиазм в каждого испытуемого.

В глубине души Морли беспокоился о подспудно растущем эмоциональном напряжении в отношениях между Нилом и пациентами. Он уже боялся, что у троицы сформировалась привычка отождествлять доктора с течением эксперимента. Если звонить в колокольчик, то у собаки Павлова потекут слюнки; если перестать так делать после длительного срока дрессуры – собака временно потеряет способность самостоятельно есть. Нарушение порядка не вредит ей физически, но может спровоцировать катастрофу для и без того сверхвосприимчивой собачьей психики.

Нил, кажется, держался настороже. В конце первых двух недель, сильно простудившись и просидев всю ночь без сна, он решил провести следующий день в постели и вызвал Морли к себе в кабинет.

– Что-то наш испытательный срок слишком безоблачный. Надо бы подкинуть трудностей.

– Согласен, – сказал Морли. – Но как?

– Передайте им, что я буду спать сорок восемь часов, – сказал Нил. Он сгреб планшеты, отчеты и карточки с тестами в стопку, зажал все под мышкой. – Я намеренно принял слишком большую дозу успокоительного, чтобы немного отдохнуть. Я измотан до предела, выгораю тут потихоньку, шарики за ролики закатываются. Что-то такое можете им скормить.

– А не слишком ли это радикально? – спросил Морли. – Они же вас возненавидят.

Но Нил только улыбнулся и ушел в кабинет рядом со своей спальней.

* * *

В ту ночь Морли дежурил в спортивном зале с десяти вечера до шести утра. Как обычно, он сначала проверил, не сачкуют ли на дежурстве санитары с аптечками экстренной помощи, просмотрел записи, оставленные предыдущим ответственным, одним из старших интернов, а затем вернулся в выстроенный из кресел круг. Он откинулся на спинку рядом с Лэнгом и стал листать журнал, внимательно наблюдая за тремя мужчинами. В ярком свете прожекторов их худые лица казались землистыми и синюшными. Старший стажер доложил, что Эйвери и Горрелл чересчур переутомляются за настольным теннисом – буквально изнуряют друг друга, – но к одиннадцати часам вечера оба перестали играть и уселись в кресла. Они читали отрывочно и дважды сходили в кафетерий, каждый раз – в сопровождении кого-то из санитаров. Морли изложил ситуацию с Нилом в точности так, как тот велел, – но, как это ни странно, никто из пациентов ничего не сказал.

Полночь медленно приближалась. Эйвери читал, сгорбившись в кресле. Горрелл сам с собой играл в шахматы.

Морли дремал.

И только Лэнг не находил себе места. Тишина и отсутствие всякого движения угнетали его. Он послушал на граммофоне свой любимый «Бранденбургский концерт», анализируя про себя череду лейтмотивов; потом – выключил музыку и прошел ассоциативный тест, используя слова в правых верхних уголках страниц книги для самопроверки.

– Что-нибудь прояснилось? – спросил, наклонившись к нему, Морли.

– Да так, есть интересные мысли. – Лэнг потянулся к блокноту и черкнул пару слов. – Я об этом потолкую с Нилом утром… ну, или когда он там проснется. – Он задумчиво поднял взгляд на дуговые лампы. – Я тут поразмышлял… а каким будет следующий шаг вперед?

– Следующий шаг? – переспросил Морли, не вполне уловив мысль.

Лэнг сделал широкий жест.

– Вперед по пути эволюции. Триста миллионов лет назад мы стали дышать воздухом и оставили позади моря. Теперь мы преодолели следующую логическую ступень – избавились от сна. Итак, что дальше?

– Эти два шага непохожи друг на друга, – покачал головой Морли. – В любом случае на самом деле мы не оставили первобытное море позади, а носим в себе его частную копию в виде системы кровообращения. Все, что мы сделали, – поместили в свое тело часть необходимой нам окружающей среды, чтобы проще было покинуть ее.

– Ага, – кивнул Лэнг. – Я вот еще о чем подумал… Почему психика человека так сильно ориентирована на смерть?

Морли не смог сдержать улыбки.

– Иногда я задаюсь тем же вопросом, – ответил он, гадая, к чему это приведет.

– Это любопытный момент, – продолжил Лэнг. – Что бы мы ни делали, каких бы наслаждений ни искали, что бы ни затмевало нам взор, включая навязчивую сверхэгоистичную идею о том, как для всех и каждого важен завтрашний день, – в большинстве случаев наша психика не видит дальше надгробного памятника на собственной могилке. Из чего проистекает такая фиксация? Ответ лежит на поверхности – каждую ночь мы получаем весьма убедительное напоминание об уготованной нам всем участи.

– Чернильная бездна небытия, – с иронией протянул Морли. – Проще говоря, сон.

– Совершенно верно. Сон – это маленькая смерть. Мало кто об этом задумывается, а меж тем – это так. – Лэнг нахмурился. – Сдается мне, даже Нил не понимает, что сон не только не приносит успокоения, но и по-настоящему травмирует.

«Так вот оно что, – подумал Морли. – Великого отца-психоаналитика застукали дремлющим на собственной кушетке». Он попытался решить, кто хуже – пациенты, много выведавшие о психиатрии, или те, кто особо не разбирался.

– Удалив сон, – продолжал Лэнг, – можно лишиться всех страхов и защитных механизмов, создавшихся вокруг него. Тогда, наконец, у психики появится шанс сориентироваться на что-то более значимое…

– На что, например?

– Не знаю. Ну, скажем, на… саму себя?

– Интересная мысль, – прокомментировал Морли. Было 3:10 утра, и он решил потратить следующий час на изучение тестов, пройденных Лэнгом. Прождав диктуемые приличиями пять минут в молчании, он встал и направился в хирургический кабинет.

Лэнг положил руку на спинку кресла и наблюдал за дверью палаты санитаров.

– Что за игру затеял Морли? – спросил он. – Кто-нибудь из вас его где-нибудь видел?

– Разве он не выходил в уборную? – Эйвери опустил журнал.

– Десять минут назад. С тех пор он не заглядывал. Предполагается, что с нами постоянно должен кто-то дежурить. Где же он в таком случае?

Горрелл, раскладывавший шахматный пасьянс, оторвался от своей доски.

– Возможно, для него уже позднее время. Наверняка заснул, читая наши ответы на опросные листы. Лучше разбудить его, пока Нил ничего не узнал.

Лэнг рассмеялся и устроился поудобнее. Горрелл потянулся к граммофону, взял с полки пластинку и поставил ее на проигрыватель.

Когда заиграла музыка, Лэнг заметил, каким тихим и пустынным кажется зал. В клинике всегда было тихо, но даже ночью сюда проникали какие-то посторонние звуки – скрип стула в ординаторской, гул электрогенератора, заряжающегося под одной из операционных, – наделяя место видимостью жизни. Но теперь воздух будто сгустился и застыл. Лэнг чутко прислушался к звукам и ощущениям. Все верно: мертвое, лишенное эха впечатление, оказываемое, пожалуй, только заброшенными зданиями, вот что улавливала его психика.

Он встал и направился в ординаторскую. Он знал, что Нил не одобряет непринужденных разговоров с наблюдателями, но отсутствие Морли озадачило его.

Лэнг подошел к двери и заглянул в окно, чтобы посмотреть, внутри ли Морли.

Комната была пуста.

Внутри там горел свет. Два операционных стола занимали обычную позицию у стены, возле двери. Третий вывезли в центр. На полу лежала колода игральных карт, но группа из трех или четырех интернов будто испарилась.

Лэнг поколебался, потом налег на дверную ручку – и обнаружил, что дверь заперта.

– Эйвери! – крикнул он через плечо. – Здесь никого нет!

– Попробуй зайти в соседний зал. Их, вероятно, инструктируют насчет завтрашнего дня.

Лэнг направился ко второму хирургическому кабинету. Свет был выключен, белый стол с лакированным покрытием и масштабные распечатки рентгеновских снимков на стене хорошо просматривались. И при этом – ни одной живой души.

Теперь уже и на Эйвери с Горреллом перекинулось волнение.

– Они там? – спросил первый.

– Нет. – Лэнг повернул ручку. – Тут тоже закрыто.

Горрелл выключил граммофон, и они с Эйвери подошли; принялись изучать двери – с тем же успехом, что и Лэнг.

– Они точно где-то здесь, – бросил Эйвери. – Кто-то всегда должен дежурить. – Он указал на последнюю дверь: – А как насчет вон той?..

– Шестьдесят девятый кабинет всегда закрыт, – заметил Лэнг. – Думаю, за той дверью и не кабинет даже, а подсобка какая-нибудь.

– Посмотрим в канцелярии, – предложил Горрелл. – Если вдруг и там его не будет – тогда мы пройдем через приемный покой и попробуем выйти наружу. Думаю, Нил просто устроил нам очередной тест.

В двери, ведущей в канцелярию, не было стеклянной вставки, и понять, что происходит за ней, было невозможно. Горрелл постучал, взял паузу, постучал еще раз – сильнее. Никакого ответа.

Лэнг подергал ручку, затем, встав на колени, заглянул в замочную скважину.

– Света нет, – сообщил он.

Эйвери повернулся и взглянул на две оставшиеся двери в дальнем конце спортзала. Одна вела в кафетерий и неврологическое крыло, другая – на автостоянку на задворках клиники.

– Разве Нил не намекал, что может испробовать на нас нечто подобное? – спросил он. – Посмотреть, сможем ли мы пережить ночь самостоятельно.

– Но Нил же спит, – возразил Лэнг. – Он решил отоспаться пару суток. Разве что…

– Пошли, – Горелл кивком указал на кресла. – Они с Морли, наверное, сейчас наблюдают за нами.

Они вернулись на свои места.

Горрелл придвинул табурет, размеченный для игры в шахматы, поближе, распределил по клеткам фигуры. Эйвери и Лэнг, устроившись с максимальным для себя комфортом, уткнулись в журналы. Дуговые лампы над ними отбрасывали в тишину широкие конусы света; единственным звуком оставалось лишь медленное качание маятника часов влево-вправо, влево-вправо.

3:15⁶ утра.

Метаморфозы подкрались незаметно. Сперва – незначительное изменение перспективы, размытие и перегруппировка очертаний. Где-то фокус сместился, тень медленно скользнула по стене; углы ломались и удлинялись. Перемены шли плавно, дюймовыми шажками, но вскоре обрисовалась их общая стратегия.

Спортивный зал уменьшался в размерах. Стены сдвинулись, сократив площадь пола. По мере того как они сближались, претерпевали изменения их очертания – ряды световых люков под потолком расплывались и тускнели, силовой кабель, проложенный вдоль основания стены, слился с плинтусом, квадратные решетки вентиляционных отверстий оползли серой темперой⁷.

Будто днище огромного лифта, потолок пополз вниз.

Горрелл облокотился на шахматный табурет, спрятав лицо в ладонях. Он устроил себе вечный шах, но продолжал в уме передвигать фигуры, повторяя ходы и порой посматривая вверх, словно ожидая озарения. Он был убежден, что Нил тайком следит за ними, и не хотел выказывать страха.

Он вздрогнул, опять глянул вверх и ощупал взором стену вплоть до дальнего угла, силясь увидеть «глазок», спрятанный между стенных панелей. Он не первый раз пытался их найти, и все безуспешно. Стены выглядели идеально гладкими, и сколько он ни изучал их фут за футом – не мог обнаружить никаких, даже самых крошечных проемов, помимо дверей.

Вскоре его левый глаз настиг неприятный тик, и, оттолкнув от себя шахматную доску, он лег навзничь. Свет дуговых ламп резанул по глазам. Горрелл хотел было поделиться с Эйвери и Лэнгом догадками насчет поисков аппаратуры слежения, когда внезапно подумал, что каждый из них мог сам носить на себе микрофон.

Он решил размяться, встал и неспешно прошелся по спортзалу. Просидев неподвижно над шахматной доской около получаса, он ощутил, что у него затекли мышцы, и ему захотелось попрыгать с баскетбольным мячом или позаниматься на гребном тренажере. Однако с острым раздражением он сообразил, что, кроме кресел, софы и граммофона, в зале ничего не было.

Он дошел до стены и двинулся назад, прислушиваясь к любым звукам, доносившимся из соседних комнат. Ему начинало претить соглядатайство Нила, да и вообще вся эта конспирация; он успокоил себя тем, что уже 3:15. Часа через три этот балаган подойдет к концу.

Спортивный зал сжимался на глазах, заметно убавив в размерах; стены лишились окон и дверей, помещение упростилось до просторной, но неуклонно уменьшающейся коробчонки. Стены втягивались друг в друга, опадали, как проколотая резиновая игрушка; потолок бугрился многомерными гранями. Неизменными оставались лишь часы – и шестьдесят девятая дверь.

* * *

Лэнг в конце концов понял, где спрятан «жучок». Он в нетерпении сидел в своем кресле, нервно хрустя костяшками, пока не возвратился Горрелл; потом – поднялся и уступил ему свое место. Эйвери раскинулся в другом кресле, закинув ноги на граммофон.

– Присядь-ка на минутку, – сказал Лэнг. – Мне тоже хочется погулять.

Тот сел в кресло.

– Нужно спросить Нила, можно ли поставить сюда столик для пинг-понга. Это поможет убить время и позволит немного размяться.

– Отличная мысль, – с иронией одобрил Лэнг, – но только если стол пролезет в дверь. А если это удастся, то все равно здесь будет негде повернуться, даже если мы поставим кресла вплотную к стене.

Он прошелся по залу, тайком поглядывая сквозь стекло в ординаторскую. Свет там был включен, но в комнате по-прежнему никого не было. Тогда он приблизился к граммофону и несколько минут нарезал круги вокруг него. Внезапно он резко повернулся и как бы невзначай запнулся ногой за электрический шнур. Штепсель выскочил из розетки и упал на пол. Словно и не заметив этого, Лэнг оставил его на полу и уселся на подлокотник кресла Горрелла.

– А я сейчас отключил шпионское оборудование, – гордо сообщил он.

Горрелл настороженно оглянулся и спросил:

– И где оно было?

– В этом вот гробу с музыкой. – Лэнг глухо рассмеялся. – У меня такое чувство, словно я выключил самого Нила. Он просто взбесится, когда поймет, что уже не сможет ни слышать, ни видеть нас.

– А почему ты решил, что «жучок» находится в граммофоне? – спросил Горрелл.

– Где ему еще быть? Лучше места просто нет. Только здесь. Хотя, может, и там. – Он рукой указал на лампы под потолком. – Но я ставлю на граммофон. Я уже давно подозревал, что эта машина – не то, чем кажется, но все сомневался…

Горрелл кивнул с понимающим видом. Лэнг отошел, цокая языком.

Сжатие ускорилось. Спортивный зал превратился теперь в маленькую комнатку семи футов в длину и ширину – тесный, почти идеальный куб. Стены сближались по сходящимся траекториям, не покрывая всего несколько футов до финальной цели…

Эйвери наконец-то заметил, что Горрелл и Лэнг кружат вокруг его кресла.

– Хотите присесть? – спросил он.

Они отмахнулись. Эйвери посидел еще минуту-другую, затем поднялся и потянулся всем телом.

– Четверть четвертого, – сообщил он, коснувшись руками потолка. – Кажется, ночь будет очень долгой. – Он подался назад, пропуская Горрелла, а затем присоединился к товарищам, ходившим кругами в тесном промежутке между креслом и стенами.

– Не понимаю, зачем Нилу нужно, чтобы мы торчали в этой дыре двадцать четыре часа? – возмутился он. – Почему здесь нет телевизора? Даже радио подошло бы, на худой-то конец…

Они вместе обошли стул: Горрелл, за ним Эйвери, а Лэнг замыкал круг. Их плечи начали сутулиться, головы опущены, они смотрели в пол, ноги топали в такт медленному, свинцовому ритму часов.

* * *

Теперь это уже был люк: узкая вертикальная кабинка, несколько футов шириной и шесть футов глубиной. Над ней, из-под стальной решетки, светилась одинокая пыльная лампочка. Словно разрушаясь под действием собственной инерции, поверхность стен огрубела, текстура стала как у камня, с прожилками и ямками…

Горрелл наклонился, чтобы ослабить шнурок на ботинке. Эйвери тут же натолкнулся на него, впечатав плечом в стенку.

– Все в порядке? – спросил он, тронув Горрелла за руку. – Здесь довольно тесно. Просто непостижимо – зачем Нил нас держит в таких условиях? – Он прислонился к стенке, опустив голову, чтобы не касаться теменем потолка, и задумался. Зажатый в угол, Лэнг стоял рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу.

Горрелл опустился на корточки прямо у их ступней.

– А сколько времени? – спросил он.

– Наверное, четверть четвертого, – прикинул Лэнг. – Или что-то около того.

– Лэнг, а где вентиляционный проход? – спросил Эйвери.

Тот начал рассматривать стены и маленький квадрат потолка.

– Где-то должен быть…

Горрелл встал, и все трое принялись изучать пол у себя под ногами.

– Возможно, в световой решетке есть вентиляционное отверстие, – предположил Горрелл. Он протянул руку и просунул пальцы сквозь сросшиеся трубки дуговых ламп, пошарил там, куда мог достать. – Что-то не нахожу ничего, ребята. Интересные дела! Подозреваю, нам тут хватит воздуха максимум на полчаса.

– Ну, получается, так, – безвольно согласился Эйвери. – Знаешь, есть кое-что…

В этот момент вмешался Лэнг. Он схватил Эйвери за локоть.

– Скажи, как нас угораздило сюда попасть? – спросил он.

– В смысле – «попасть»? Мы же подписались на эксперимент Нила…

– Это ясно! – Он ткнул пальцем в пол: – Речь об этом конкретном помещении!

Горрелл пожал плечами.

– Лэнг, ты чего? Мы просто вошли через дверь. Как же иначе?

Лэнг взглянул в глаза Горреллу, потом – Эйвери.

– В какую дверь? – спросил он с тихой насмешкой.

Горрелл и Эйвери заколебались, затем повернулись, чтобы осмотреть каждую стену по очереди, от пола до самого потолка. Эйвери провел руками по тяжелой каменной кладке, затем опустился на колени и ощупал пол, цепляясь пальцами за грубые каменные плиты. Горрелл присел рядом с ним на корточки, разгребая тонкий слой грязи.

Лэнг отступил в угол, чтобы не мешать им, и бесстрастно наблюдал за работой. Его лицо было спокойным и неподвижным, но на левом виске безумно билась одинокая жилка.

Когда они наконец встали, неуверенно глядя друг на друга, он бросился, протиснувшись между ними, к противоположной стене.

– Нил! Нил! – закричал он и сердито замолотил кулаками в стену. – Эй, там! Нил!..

И свет над ними начал меркнуть.

* * *

Закрыв за собой дверь помещения операционной, Морли прошел к столу. Несмотря на то что было только 3:15 утра, Нил, надо полагать, уже встал и работает в кабинете рядом со своей спальней. Хорошо, что опросные листы тестирования, проведенного в этот день, обработанные одним из интернов, заблаговременно были собраны в папку у него на столе.

Морли раскрыл досье Лэнга и стал просматривать содержимое. Он надеялся, что реакция Лэнга на отдельные маркеры, замаскированные под весьма невинные вопросы, может пролить свет на подлинные мотивы, стоящие за его уравнением сна и смерти.

Дверь, ведущая в ординаторскую, отворилась, и к нему обратился интерн:

– Хотите, я сменю вас в зале, доктор?

Морли отмахнулся:

– Не беспокойтесь. Я сейчас вернусь.

Он не спеша отбирал необходимые для вдумчивого анализа «пробы», не раз возвращаясь к уже просмотренным материалам. Морли не торопился снова оказаться в просвеченной этими ужасными дуговыми лампами парилке, в порядочно надоевшем ему зале, и всячески оттягивал момент возвращения. Только в 3:25 он покинул рабочее место и вышел в зал.

Испытуемые сидели точно там же, где он их оставил. Лэнг следил за его приближением, удобно откинув голову на спинку кресла. Эйвери сидел, ссутулившись, в кресле, уткнувшись носом в журнал, а Горрелл склонился над шахматным табуретом, невидимым из-за софы.

– Не угодно ли кофейку? – позвал Морли, решив, что им пора немного размяться.

Никто не шелохнулся. Морли испытал легкое раздражение – особенно при виде Лэнга, взирающего мимо него на часы.

Затем он заметил нечто, заставившее его застыть на месте: на полированном полу в десяти футах от софы валялась шахматная фигурка. Он подошел и поднял ее – это был черный король. Он изумился, как Горрелл играет в шахматы без одной из самых важных фигур, когда заметил еще три, тоже валявшиеся на полу. Тогда он посмотрел туда, где сидел Горрелл.

Под креслом и софой были рассыпаны все прочие фигуры. Горрелл сидел на своем месте мешком: один его локоть соскользнул с подлокотника, и рука вяло повисла между коленями, упершись костяшками пальцев в пол. Другой рукой Горрелл подпирал лицо. Его омертвевший взгляд был устремлен куда-то под ноги.

Морли подбежал к нему:

– Лэнг! Эйвери! Позовите санитаров! – Он схватился за Горелла и потянул его из кресла. – Лэнг! – окликнул он снова.

Лэнг все еще смотрел на часы. Тело его застыло в жесткой, неестественной позе восковой фигуры. Морли уложил Горрелла на кушетку, затем склонился над Лэнгом и заглянул ему в глаза. Потом потянулся к Эйвери, отвел в сторону журнал и тронул его за плечо. Голова Эйвери безвольно мотнулась. Журнал выпал из рук – пальцы так и остались скрюченными перед самым лицом.

Морли перешагнул через ноги Эйвери и подошел к граммофону. Он включил его, взялся за регулятор громкости и выкрутил на полную мощность.

Над проходом в ложу санитаров в тишине пронзительно зазвенел сигнал тревоги.

– Так ты, выходит, не был с ними? – резко спросил Нил.

– Не был, – признался Морли. Они стояли у дверей отделения неотложной помощи. Двое санитаров только что разобрали аппарат для электрошоковой терапии и увозили его на тележке. В спортивном зале тихо, но оживленно сновали медсестры и интерны. Все лампы, кроме одной, были погашены, и теперь место эксперимента напоминало опустевшие в конце представления подмостки. – Я отлучился минут на десять, захотел посидеть с результатами тестов. Меня не было с ними от силы минут десять.

– Ты должен был все время следить за ними, – огрызнулся Нил, – а не уходить тогда, когда вздумается. Как ты думаешь, для чего мы устроили этот спортзал и весь этот цирк?

Было чуть больше половины шестого утра. После двухчасовой безнадежной работы с тремя мужчинами он был близок к изнеможению. Он посмотрел на них, неподвижно лежащих на своих койках, под брезентовыми простынями, натянутыми до самых подбородков. Они не изменились внешне, но их глаза были открыты и не мигали, и у всех на лицах застыло пустое, бесстрастное выражение психического обнуления.

Над Лэнгом склонился интерн, вводя шприц большим пальцем. Морли уставился в пол.

– Я думаю, им все равно пришел бы конец.

– Как можно так говорить? – Нил плотно сжал губы. Он чувствовал горечь и бессилие. Он знал, что Морли, вероятно, прав насчет «конца» – у всех троих мужчин была терминальная стадия кататонии, и они не реагировали ни на инсулин, ни на электротерапию, – но, как всегда, отказался что-либо признавать без неопровержимых доказательств.

Он провел Морли в свой кабинет и закрыл дверь.

– Садись. Он выдвинул стул для коллеги и прошелся по комнате, стуча кулаком по ладони. – Итак, Джон. Еще раз – что произошло?

Морли взял одну из тестовых карточек, лежащих на столешнице, положил ее на уголок и повертел в пальцах. Фразы проплывали у него в голове – неуверенные, будто слепые рыбешки.

– Какой диагноз вы от меня ждете? – спросил он. – Реактивация инфантильного имаго? Регрессия в великую дремлющую утробу? Или, выражаясь еще проще, приступ шока?

– Продолжай.

Морли пожал плечами.

– Упорное пребывание в сознании для мозга невыносимо. Любой сигнал, повторенный достаточно часто, в конечном итоге теряет смысл. Попробуйте произнести слово «сомнология» пятьдесят раз. Оно лишится для вас всякого смысла уже на двадцатом-тридцатом повторе, мозг перестанет его узнавать и принимать. Ему будет не до этого – он поплывет по течению дальше, в бессознательное.

– Что мы можем с этим поделать?

– Ничего, если мы не намерены проводить повторную оценку мощностей нашей нервной системы вплоть до поясничного отдела. ЦНС, как мы теперь знаем, не выносит наркотомию.

Нил покачал головой.

– Мой заблудший друг, – посетовал он, – общими словами этих людей не вернешь. Мы с тобой должны выяснить, что с ними произошло, что они на самом деле чувствовали и видели.

– Эти дебри – глубоко личное. – Морли с сомнением нахмурился. – Даже если вы туда залезете, картина психической драмы ухода из бытия не даст вам ровным счетом ничего.

– Напротив! Какой бы безумной ни показалась нам причина их ухода, для них это была горькая реальность. Если бы мы узнали, что на них обрушился потолок, или весь зал утонул в мороженом, или обернулся лабиринтом – вот тогда мы бы имели отправную точку для анализа. – Нил присел на край стола. – Тот упомянутый тобой рассказ Чехова…

– «Пари»?

– Да. Я прочел его вчера вечером – отменная вещь. Классик изложил все доходчивее, чем ты сам сейчас. – Доктор обвел взглядом кабинет. – Эта комната, где человек провел десять лет взаперти, символизирует разум, доведенный до крайних пределов самосознания. Нечто очень похожее произошло с Эйвери, Горреллом и Лэнгом. Должно быть, они достигли той стадии, когда уже не могли осознавать собственную идентичность. Но я бы сказал, что ничего другого они осознавать тоже не могли – переключиться было попросту не на что. Когда смотришься в параболическое зеркало, видишь только одно гигантское око – и все. Улавливаешь, к чему я тут клоню?

– Значит, вы думаете, что их уход – это прямое бегство от взгляда, от подавляющего эго?

– Не бегство, – поправил Нил. – Наша психика никогда ни от чего не убегает. Она гораздо смышленее. Она просто подстраивает реальность под себя. Этому тоже стоит научиться. Комната в рассказе Чехова наводит меня на мысль о том, как они могли приспособиться к новому образу жизни. Для них этот тренажерный зал – тюрьма. Я начинаю понимать, что поместить их туда было ошибкой: яркие лампы, простор, высокие стены… все это давит и перегружает само по себе. Думаю, зал вполне мог стать внешней проекцией их собственного эго.

Нил забарабанил пальцами по столу.

– Полагаю, в данный момент они либо расхаживают там, как стофутовые гиганты, либо сократили пространство до собственных размеров. Более вероятно второе. Они только что весь спортзал вобрали в себя.

Морли мрачно усмехнулся.

– Значит, все, что нам нужно сделать, – расшатать их психотронную тюрьму, смазать ее стенки изнутри медом и уговорить вылезти, подталкивая в спины апоморфином⁸? А что, если они все равно не захотят оттуда вылезать?

– Захотят, – убежденно сказал Нил. – Вот увидишь.

Раздался стук в дверь. В комнату просунул голову интерн.

– Лэнг приходит в себя, доктор. Он зовет вас.

Нил выскочил наружу; Морли поспешил за ним в палату.

Лэнг неподвижно лежал на койке под брезентовой простыней. Губы были приоткрыты. Из них не доносилось ни звука, но Морли мог видеть, как его кадык судорожно подергивается.

– Он очень слаб, – предупредил интерн.

Доктор Нил придвинул стул и сел рядом с койкой. Он с видимым усилием сосредоточился – расправив плечи, нахмурил брови, – после чего наклонился к Лэнгу и прислушался.

Через пять минут зов повторился.

Губы Лэнга задрожали. Его тело выгнулось под простыней, напрягаясь в путах, а затем вновь опало.

– Нил… Нил, – прошептал он. Звуки, тонкие и сдавленные, казалось, доносились со дна колодца. – Нил… Нил… Нил…

Доктор погладил пациента по лбу маленькой аккуратной рукой.

– Да, Бобби, – тихо сказал он. Его голос был мягким, как перинка, ласкающим. – Я здесь, Бобби. Люк открыт – ты можешь выходить.

1957

Manhole 69. Первая публикация в журнале New Worlds, ноябрь 1957.

Перевод Г. Шокина

Двенадцатая запись

– Угадай еще раз, – сказал Шерингем.

Макстед надел наушники и, когда диск начал вращаться, сосредоточился в надежде уловить какие-нибудь знакомые отзвуки.

Звук напоминал быстрый металлический шорох, словно железные опилки сыпались через воронку. Он длился десять секунд, затем повторился раз десять и резко оборвался.

– Ну? – спросил Шерингем. – И что это?

Макстед снял наушники и потер ухо. Он часами слушал пластинки, поэтому его уши казались примятыми и онемевшими.

– Это может быть что угодно. Например, тающий кубик льда?

Шерингем покачал головой так, что его маленькая бородка затряслась.

– Столкновение далеких галактик? – пожал плечами Макстед.

– Нет. Звуковые волны не распространяются в космическом пространстве. Я дам тебе подсказку. Это очень известный звук. – Казалось, ему нравилось допрашивать Макстеда.

Тот закурил сигарету и бросил спичку на лабораторный стол. Крошечная лужица воска на головке спички растаяла и застыла, оставив мелкий черный шрам. Макстед с удовольствием глядел на него, чувствуя, как рядом ерзает от нетерпения Шерингем.

Он постарался найти в памяти какое-нибудь непотребное сравнение.

– А как насчет мухи…

– Время вышло, – перебил Шерингем. – Это падающая булавка. – Он снял с проигрывателя трехдюймовый диск и сунул его в конверт. – Просто падение, то есть без финального удара. Мы использовали пятидесятифутовую шахту и восемь микрофонов. А я-то думал, догадаешься.

Он потянулся за последней пластинкой, на этот раз двенадцатидюймовой, но Макстед поднялся прежде, чем Шерингем успел поставить ее на проигрыватель. Через французские окна он видел внутренний дворик, стол и поблескивающие в темноте бокалы с графином. Шерингем и его детские игры внезапно вызвали у Макстеда раздражение. Он разозлился на себя за то, что так долго терпел этого человека.

– Лучше пойдем подышим свежим воздухом, – отрывисто бросил он, протискиваясь мимо усилителя. – У меня уже в ушах звенит.

– Ладно, пойдем, – тут же согласился Шерингем, аккуратно положил пластинку на проигрыватель и щелкнул выключателем. – Я все равно хотел отложить ее на потом.

Они вышли в теплый вечерний воздух. Шерингем включил японские фонарики, и оба растянулись в плетеных креслах под открытым небом.

– Надеюсь, тебе было не слишком скучно, – сказал Шерингем, протягивая руку к графину. – Микросоника – увлекательное хобби, но, боюсь, я позволил ей стать настоящей навязчивой идеей.

Макстед неопределенно хмыкнул.

– Некоторые записи интересны, – признал он. – В них есть какая-то сумасшедшинка, новизна, например увеличенные фотографии мордочек мотыльков и бритвенных лезвий. Но, несмотря на твои утверждения, я не могу поверить, что микросоника станет когда-нибудь научным инструментом. Это всего лишь сложная лабораторная игрушка.

– Разумеется, ты совершенно неправ, – покачал головой Шерингем. – Помнишь серию «Деление клеток», в которую я игрался поначалу? Ускоренное в 100 000 раз время деления клеток животных звучит как разрывы множества балок и стальных листов. Как ты тогда это назвал?.. Замедленной съемкой автомобильной аварии? С другой стороны, деление клеток растений звучит как настоящая электронная поэма, состоящая из мягких аккордов и журчащих тонов. Теперь у тебя есть прекрасная иллюстрация того, как микросоника может выявлять различие между животным и растительным царствами.

– Что-то уж слишком обходной способ сделать это, – буркнул Макстед, добавляя себе содовой. – С таким же успехом ты мог бы рассчитать скорость своей машины по видимому движению звезд. Возможно, да, но проще взглянуть на спидометр.

Шерингем кивнул, внимательно наблюдая за Макстедом по другую сторону стола. Его интерес к разговору, казалось, иссяк, и оба молча сидели с бокалами. Странно, но теперь, когда враждебность, существовавшая между ними много лет, стала менее завуалированной, контраст личностей, манер и телосложения тоже оказался более заметным. Макстед, высокий и плотный, с грубым красивым лицом, откинулся на спинку кресла почти горизонтально, думая о Сьюзен Шерингем. Она была на вечеринке у Тернбуллов, и если бы с его стороны не было неосторожностью там появиться – по всем известной причине, – Макстед предпочел бы провести вечер с ней, а не с ее уродливым маленьким муженьком.

Он оглядел Шерингема со всей возможной отстраненностью, на какую только был способен, размышляя о том, есть ли у этого чопорного непривлекательного человека, с его педантизмом и врожденным академическим юморком, какие-либо положительные качества. Нет, разумеется, на первый взгляд есть – хотя бы для того, чтобы пригласить его, Макстеда, к себе. Для этого требовались определенная смелость и гордость. Однако его мотивы были типично эксцентричными.

Предлог, думал Макстед, причем достаточно слабый. Шерингем, профессор биохимии в университете, содержал роскошную домашнюю лабораторию. А Макстед, бывший спортсмен с чуть ли не купленным дипломом, работал торпедистом в компании, производящей электронные микроскопы. Но этот визит, как намекнул Шерингем по телефону, мог быть выгоден им обоим.

Конечно, ничего такого на самом деле не прозвучало. Но и о Сьюзен, настоящей теме вечера, тоже пока что не упоминалось. Макстед размышлял о возможных путях, которыми Шерингем мог бы приблизиться к неизбежной сцене конфронтации. Нервное расхаживание по кругу, замусоленные фотографии или поглядывание через плечо – не для него. В Шерингеме было что-то от порочного подростка…

Макстед внезапно оторвался от своих мыслей. Воздух во внутреннем дворике неожиданно стал прохладнее, словно включили мощный холодильный агрегат. Мурашки побежали по ногам и затылку. Макстед потянулся к бокалу и допил то, что в нем оставалось.

– Что-то холодает, – пробормотал он.

Шерингем взглянул на часы.

– Неужели? – спросил он, и в голосе послышалась какая-то нерешительность.

На мгновение Макстеду даже показалось, будто его собеседник ждет сигнала. Затем Шерингем взял себя в руки и со странной полуулыбкой сказал:

– Время для последней, двенадцатой записи.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Макстед.

– Не поднимайся, – сказал Шерингем и встал. – Я включу через него. – Он указал на громкоговоритель, привинченный к стене над головой Макстеда, ухмыльнулся и вышел.

Неприятно дрожа, Макстед стал вглядываться в безмолвное вечернее небо, надеясь, что вертикальный поток холодного воздуха, проникший во внутренний дворик, скоро рассеется сам собой.

Из динамика донесся тихий треск, усиленный другими динамиками, которые, как впервые заметил Макстед, были развешаны среди решеток ограды внутреннего дворика. Печально покачав головой на выходки Шерингема, Макстед решил налить себе еще виски, но когда потянулся через стол, то покачнулся и вдруг откинулся без сил на спинку кресла. Желудок, казалось, наполнился ртутью и льдом… Ртутным льдом, холодным, невероятно тяжелым. Он снова привстал вперед, пытаясь дотянуться до бокала, и опрокинул его на стол. В голове начал сгущаться туман, Макстед беспомощно оперся локтями о стеклянный край стола и почувствовал, как голова опускается на запястья…

Когда он снова поднял глаза, Шерингем стоял перед ним, сочувственно улыбаясь.

– Не слишком хорошее самочувствие, да? – сказал он.

С трудом дыша, Макстед сумел откинуться назад. Он попытался заговорить с Шерингемом, но почему-то не мог вспомнить ни слова. Сердце бешено колотилось, он морщился от боли в груди.

– Не волнуйся, – спокойно заверил его Шерингем. – Фибрилляция – всего лишь побочный эффект. Возможно, она сбивает с толку, но скоро пройдет.

Он неторопливо прошелся по дворику, разглядывая Макстеда с разных сторон, затем, явно удовлетворенный, сел за стол, взял сифон и взболтал содержимое.

– Цианид хрома. Подавляет коэнзимную систему, контролирующую баланс жидкости в организме, и выводит гидроксильные ионы в кровоток. Короче говоря, ты тонешь. По-настоящему тонешь, а не просто задыхаешься, то есть тонешь так, как в настоящем бассейне. Однако я не должен отвлекать тебя от них.

Шерингем кивнул на динамики. Во внутренний дворик доносился странно приглушенный шум, похожий на плеск упругих волн в латексном море.

Ритм звуков был громким и неровным, перекрываемым глубоким свинцовым хрипом гигантских мехов. Сперва едва слышные, звуки нарастали, пока не заполнили внутренний дворик и не перекрыли слабый шум уличного движения, доносившегося с шоссе.

– Фантастика, не правда ли?

Крутанув графин за горлышко, Шерингем перешагнул через ноги Макстеда и отрегулировал регулятор громкости под одним из динамиков. Он выглядел беспечным и элегантным, помолодевшим почти на десять лет.

– Эти тридцатисекундные повторы в четыреста микросенс с усилением в тысячу раз… Признаю, я немного отредактировал дорожку, но все равно удивительно, насколько отталкивающим может стать красивый звук. Ты никогда не догадаешься, что это было.

Макстед вяло пошевелился. Озеро ртути в животе было холодным и бездонным, как океанская впадина, а руки и ноги стали огромными, как раздутые придатки утонувшего кита. Он мог только наблюдать, как Шерингем подпрыгивает перед ним, и слышать медленное биение далекого моря. Теперь, став ближе, оно билось в глухом настойчивом ритме, огромные волны вздувались и лопались, как пузырьки в море лавы…

– Должен сказать тебе, Макстед, мне потребовался год, чтобы получить эту запись, – говорил тем временем Шерингем. Широко расставив ноги, он навис над Макстедом с графином в руках. – Год! А знаешь ли ты, каким ужасным может быть год? – На мгновение он замер, затем оторвался от собственных воспоминаний. – В прошлую субботу, сразу после полуночи, вы со Сьюзен сидели, откинувшись на спинки этих самых кресел. Знаешь, Макстед, здесь повсюду микрофоны. Тонкие, как карандашные острия, с шестидюймовым фокусом. У меня их было четыре только в этом подголовнике, – добавил он. – Так что ветер – это твое собственное дыхание, весьма бурное в то время, насколько я помню. А все твои взаимосвязанные импульсы произвели громовой эффект.

Макстед плыл в потоке звуков.

Некоторое время спустя лицо Шерингема заполнило все перед ним, борода тряслась, губы дико корчились, словно толстые черви.

– Макстед! У тебя осталось всего лишь два предположения, так что, бога ради, сосредоточься! – раздраженно выкрикнул он, но его голос почти затерялся среди доносившихся с моря раскатов грома. – Ну, давай же! Что это? Макстед! – проревел Шерингем, подскочил к ближайшему динамику и увеличил громкость.

Звуки гремели во внутреннем дворике, эхом разносясь в ночи.

Макстед уже почти исчез, его смывающаяся личность стала маленьким безликим островком, почти размытым набегающими на пологие берега волнами.

Шерингем опустился на колени и прокричал ему в ухо:

– Макстед, ты слышишь море?! Ты понял, в чем тонешь?!

Череда гигантских вялых волн, и каждая следующая более громоздкая и обволакивающая, чем предыдущая, обрушилась на Макстеда.

– В поцелуе! – взвизгнул Шерингем. – Ты тонешь в поцелуе!..

Островок, в который превратился Макстед, заскользил и растекся, словно расплавленный в морском шельфе.

1957

Track 12. Первая публикация в журнале New Worlds, апрель 1958.

Перевод А. Бурцева

Угодья Ожидания

Мне так и не удалось узнать, осведомлен ли был Генри Таллис, служивший до меня на Радиообсерватории Мюрака, об Угодьях Ожидания, но мои предположения на этот счет однозначны: все ему было прекрасно известно. Тот трехнедельный срок, когда он передавал обязанности мне – на это вполне могло хватить трех дней, – был испытательным, Таллис пытался решить, достаточно ли я надежен. Больше всего меня огорчает, что в итоге я так и не дождался от него внятного рассказа.

В тот самый вечер, когда я прибыл на Мюрак, он обратился ко мне с вопросом, не дающим мне покоя до сих пор:

– Скажите, Квайн, где бы вы хотели встретить конец света?

Мы стояли на гостевой палубе обсерватории, глядели на песчаные рифы и ископаемые конусы вулканических джунглей, светящихся в ложных сумерках. Большой 250-футовый стальной шар телескопа наполнял эфир вокруг нас тихим гулким пением.

– Пока не решил, – ответил я. – Думаете, стоит поторопиться с выбором?

– Поторопиться, – эхом откликнулся Таллис, и его губы тронула улыбка – открытая, добродушная, но и слегка покровительственная. – Да нет, поживите здесь подольше.

Срок его последней вахты на обсерватории подходил к концу, и я подозревал, что апокалиптические настроения были спровоцированы угрюмым запустением этой планеты. Пятнадцать долгих лет он пробыл здесь – и вот я пришел на смену! Позже, само собой, я осознал, как сильно ошибался… и сколь неверно воспринял его замкнутую, весьма и весьма непростую персону.

Аскетичная худоба делала Таллиса похожим на монаха лет пятидесяти от роду. Когда я спустился с трапа грузового корабля, приземлившегося на Мюраке, Таллис не встретил меня. Засев в гусеничном вездеходе, припаркованном на краю космопорта, он сквозь стекла солнцезащитных очков наблюдал, как я с чемоданами наперевес волокусь по солнцепеку, все еще слегка пришибленный из-за испытанных при посадке перегрузок. Новая гравитация Мюрака, пока еще непривычная, клонила меня к земле.

Подобный жест был вполне в его духе. Таллис всегда держался отрешенно, с долей горькой иронии. Своими туманными и двусмысленными речами он явно стремился навести тень на плетень: подобной манерой от мира зачастую отгораживаются затворники и нелюдимые личности. Таллис не был сумасшедшим – пятнадцать лет вахты на Мюраке, комке остывшей лавы, сказались бы подобным образом и на любом другом. Как я вскоре узнал, его здравомыслию оставалось лишь завидовать.

Пока я пересказывал ему ситуацию на Земле, Таллис внимательно слушал.

– На 2250-й год намечен беспилотный рейс к Проксиме Центавра. ООН отделилась ото всех, стала независимым объединенным государством. Еще День Победы больше не празднуют, ну да вы это, наверное, и сами знаете – радио-то у вас есть.

– Никакого радио, – произнес Таллис, – кроме телескопа, а телескоп обращен к спиралевидным системам Андромеды. У нас на Мюраке только новости со звезд важны.

Меня так и подмывало сказать, что даже самые свежие звездные новости, доходя сюда, устаревают по пути на добрый миллион лет, но жесткие условия – повышенные плотность атмосферы и сила тяжести (1,2 Е), перепады температуры (от минус 30 до плюс 70 Цельсия) и сутки, длящиеся восемнадцать часов, – уже готовились убить во мне язвительного шутника.

А еще впереди маячила перспектива на целых два года остаться практически всецело наедине с собой.

Обсерватория находилась в десяти милях от рифа Мюрак, единственного на планете населенного пункта, у первой гряды холмов, отмечающих Северную окраину инертных джунглей вулкана, которые простерлись на юг к экватору. Она состояла из гигантского телескопа и «созвездия» из двадцати-тридцати асбестовых куполов, защищавших серверы обработки и отслеживания данных, генераторную и холодильную установки, ряд складов, ремонтных мастерских и хранилищ вспомогательного оборудования.

Будучи на самообеспечении, обсерватория не нуждалась ни в энергии, ни в воде. На холмах неподалеку, бликуя на солнце, четвертьмильные полосы солнечных батарей копили запас для питания генератора. На одном из склонов, навек прикованный распахнутой пастью к скальному грунту, передвижной синтезатор воды неспешно вгрызался в недра, добывая из горной породы водород и кислород.

– Свободного времени у вас будет – вагон и маленькая тележка, – напутствовал меня заместитель директора Астрографического института на Цирцее, пока я оформлял контракт. – Разумеется, от вас требуются профилактика, проверки всех систем по графику, диагностика вычислительных погрешностей, но в целом непосредственно с телескопом вам связываться не придется. Эта машина и думает за вас, и накапливает данные за вас. Все, что вам нужно, – забрать все носители по возвращении.

– То есть мне остается только песок с палуб подметать? – уточнил я.

– Ну да, и за это вам заплатят. Быть может, не так много, как следовало бы, два года – все же долгий срок. Но томительное одиночество вам не грозит. Будет просто скучно. Цена скуки – две тысячи фунтов. Можете за это время написать диссертацию. Да и потом, вдруг вам понравится на Мюраке? Вот вы сменяете Таллиса – он отправился туда в 2003-м, на два года, а в итоге просидел пятнадцать лет. Он вам все покажет и расскажет – специалист очень толковый, хоть и немного чудак.

Первым же утром Таллис отвез меня в поселение – забрать оставшийся багаж, снятый с грузового отсека.

– Риф Мюрак, – показал он, когда доисторический вездеход, разминая ржавыми гусеницами блестящие пески, поравнялся с домами, оставив далеко позади ожерелье мертвых лавовых озер с километровыми диаметрами, испещренных оспинами следов от метеоритных дождей. Впереди, разбавляя однородный пейзаж, высились плоские крыши цехов и подпорки буров для добычи породы. – Вам, наверное, сказали, что тут у нас один-единственный рудник, один склад и радиомачта. По последним доверительным подсчетам, общее число жителей планеты – семь человек.

Я не ответил – молча разглядывал техногенный пейзаж вокруг, порядком потрескавшийся от жары и ее перепадов. Четыре утра по местному времени, ночь еще не успела стать днем, а температура воздуха уже едва ли переносимая. Мы ехали, подняв защитные противосолнечные экраны, за нашими спинами утробно рычал кондиционер.

– В субботу вечером здесь делать нечего, – невесело протянул я. – И это все?

– Есть еще термальные штормы. Средняя отметка в полдень – 70 по Цельсию.

– В тени?

Таллис хмыкнул.

– А у вас чувство юмора на месте. На Мюраке, не забывайте, никакой тени нет и в помине. За полчаса до полудня градус начинает наращивать две позиции в минуту. Если останетесь в такое время снаружи – можете считать, подписали себе смертный приговор.

Одним словом, Риф Мюрак производил впечатление повального запустения и уныния. В цехах позади главного склада рокотали рудодробильные автоматы и погрузчики. Таллис познакомил меня с агентом компании, нелюдимым старцем по фамилии Пикфорд, и парочкой молодых инженеров, монтировавших новый влагосборник. Разговоры со мной никто водить не стал даже приличия ради – покивали и разошлись; нам осталось только погрузить остатки моего багажа и отчалить.

– Какие все замкнутые, – посетовал я. – Что они добывают?

– Тантал и ниобий. Редкоземельные металлы. Только все это – баловство. Процент содержания этого добра настолько низкий, что лично я не понимаю, какой смысл вообще здесь что-то разрабатывать. Все прельщаются низкой стоимостью лицензии… а потом отказываются признать, что дали маху. Что ж, я им от всей души желаю окупиться хоть на цент.

– Отсюда, наверное, когда улетают – выдыхают. А что вас так надолго задержало?

– Если начну рассказывать, останусь тут еще лет на пятнадцать. Если же вкратце – мне просто нравятся всякие кратеры, пустоши и пустыни. – Поняв по моему лицу, что столь уклончивый ответ меня не устроит, Таллис вдруг зачерпнул с сиденья горсть серого песка, поднял руку и просеял песок сквозь пальцы. – Замечательная архейская глина, глубинные породы. Если на такую плюнуть, никогда не предугадаешь, чем это обернется. Поймете ли вы меня, если я скажу, что ждал, когда здесь пойдет дождь?

– Здесь может пойти дождь?

– Через два миллиона лет – вполне, – с серьезным видом ответил Таллис. – Такие прогнозы мне сделал один залетный ученый.

Тогда мне в голову и закралось подозрение, что он попросту утратил связь с реальным временем. Обычно человек под влиянием длительного одиночества ищет себе отвлечение – разгадывает судоку, ведет дневник снов, вырезает поделки из дерева. Похоже, ничем подобным Таллис не занимался, упиваясь одним лишь созерцанием песков из окна своего неуютного трехэтажного жилого ящика, возведенного рядом с витком магистрального охладителя. Это напоминало самую настоящую одержимость – так он мог просиживать дни и ночи напролет, разглядывая сотни мертвых вулканов, чья окраска с течением дня менялась от желтого к фиолетовому. Что-то в этом было и от ожидания – но чего, в таком случае, Таллис ждал?

Примерно за неделю до его отлета мне удалось кое-что выяснить. Я помогал ему со сбором скудных пожитков – мы расчищали маленький склад вблизи телескопа. В полумраке у дальней стены, среди старых вентиляторов, гусеничных рулонов и ржавых инструментов, отыскались автономные терморегулируемые скафандры, больше напоминавшие два больших серебристых мусорных мешка.

– Неужто приходилось пользоваться? – спросил я Таллиса, представляя себе мрачные последствия поломки генератора.

Он покачал головой.

– Их оставила исследовательская группа, работавшая на вулканической гряде. Из того, что лежит в хранилищах, можно устроить целый лагерь – если вдруг надумаете посвятить выходные сафари.

Сказав это, Таллис выжидающе застыл у двери. Я в последний раз мазнул лучом фонаря по здешним нагромождениям и хотел было выключить его, когда неожиданно что-то ярко блеснуло. Я пробрался через завалы и увидел маленькую – полметра в диаметре и сантиметров тридцать высотой – округлую алюминиевую коробку с батарейным питанием, термостатом и переключателем температурного режима. Типичный образчик снаряжения дорогостоящей, с размахом предпринятой экспедиции – вероятно, походный бар или компактная сушилка для нижнего белья. На крышке было оттиснуто золотом: ЧФН.

Таллис отступил от двери.

– Что это? – резко спросил он, наведя на ящик и свой фонарь.

Мне следовало оставить все как есть, но прозвучавшее в голосе Таллиса явное раздражение заставило меня поднять ящик и вынести его на свет.

Я сдул пыль, отомкнул вакуумные запоры и снял крышку. В ящике лежали мелкий магнитофон, ленты и телескопический микрофонный «журавль», тут же взвившийся в воздух и закачавшийся у меня перед глазами. Устройство было дорогим – уникальная, сделанная по спецзаказу игрушка; кем бы ни был ее владелец, она обошлась ему фунтов в пятьсот без учета инфляции.

– Прекрасная работа! – Я надавил на платформу-основание, и та мягко закачалась. – И воздушная подушка в сохранности.

Я пробежал пальцами по индикатору расстояния и избирательной шестиканальной воспроизводящей головке. Не обошлось здесь и без акустической ловушки – полезного устройства, настраиваемого на любой порог шума, вплоть до шелеста трения друг о друга мушиных лапок.

Ловушка сработала. Только я хотел посмотреть, что же записалось, как заметил: меня опередили. Лента была вырвана, да так грубо, что одна катушка даже слетела, остались лишь разлохмаченные концы пленки.

– Кто-то очень спешил. – Я захлопнул крышку и протер рукой золотые инициалы. – Эта вещица, должно быть, принадлежит одному из исследователей. Не хотите отослать ему?

Таллис задумчиво смотрел на меня.

– Нет. К сожалению, оба члена группы здесь погибли. Около года назад.

Он рассказал мне о случившемся. Два геолога из Кембриджа договорились с Институтом, что Таллис поможет им разбить лагерь в десяти милях от обсерватории, в вулканических джунглях, где они собирались работать год, занимаясь анализом коры планеты. Собственный транспорт им не полагался, поэтому Таллис самолично перевез все снаряжение.

– Условились, что я ежемесячно буду подвозить им батареи, воду и провиант. Сперва все шло хорошо. Обоим было за шестьдесят, но жару они переносили хорошо. Оборудование работало, а на экстренный случай у геологов был аварийный передатчик. Всего я видел их трижды. Когда я приехал в четвертый раз, то никого не застал. По моим оценкам, они отсутствовали в лагере уже около недели. Передатчик был исправен, оставалось много воды. Я предположил, что они вышли на сбор образцов, заблудились и были убиты жарой.

– Тел не обнаружили?

– Увы. Я искал, но в вулканических джунглях рельеф поверхности меняется буквально ежечасно. Я известил Институт. Два месяца спустя с Цирцеи прибыл инспектор и посетил со мной лагерь. Он констатировал их гибель, велел мне разобрать оборудование и хранить его здесь. Ни родственники, ни друзья геологов за их личными вещами не обращались.

– Грустная история, – сказал я и отнес ящик с магнитофоном на склад.

Мы вернулись в свое жилище. До полудня оставался час, и параболический солнечный отражатель над крышей сверкал как чаша, залитая до краев лавой.

– На что они надеялись? Чей голос пытались записать в вулканических джунглях? – спросил я Таллиса. – Акустическая ловушка сработала.

– Не знаю. – Таллис пожал плечами. – По-вашему, это что-то значит?

– Мне просто любопытно. Странно, что их смерть не расследовалась основательно.

– Вы забываете, что перелет сюда с Цирцеи стоит восемьсот фунтов, а с Земли – более трех тысяч. Экспедиция была частная. Кому взбредет в голову тратить деньги и время, чтобы доказать очевидное?

Я хотел узнать подробности, но последняя фраза Таллиса красноречиво положила конец этому разговору. Мы молча пообедали, а потом отправились на обход солнечных батарей, заменять сгоревшие термопары. Исчезнувшая магнитофонная лента и две смерти наводили на подозрения; оба факта явно были связаны между собой.

В последующие дни я наблюдал за Таллисом более внимательно, надеясь разобраться в окружавшем его ореоле таинственности, – и обнаружил то, что вызвало у меня крайнее удивление. Как бы между делом я поинтересовался его планами на будущее. В ответ Таллис пробурчал нечто невразумительное об отпуске, явно первое, что пришло на ум. Похоже, о будущем он не думал. В последние перед отлетом дни все его внимание сосредоточилось на вулканических джунглях. От зари до поздней ночи он просиживал в кресле, безмолвно глядя на мертвую панораму рассыпающихся скал, мыслями витая где-то далеко-далеко.

– Когда вернетесь? – спросил я полушутливо, гадая, зачем тогда он покидает Мюрак.

Таллис принял вопрос всерьез.

– Не думаю возвращаться. Пятнадцать лет – срок немалый; вряд ли можно просидеть непрерывно на одном месте больше. Так можно и корни пустить.

– Непрерывно? – перебил я. – Но вы же летали в отпуск?

– Нет, и не собирался. Мне было некогда.

– За пятнадцать лет – некогда? Вы же просто сидите здесь и ждете незнамо чего. Может, откроете свой секрет?

Таллис слабо улыбнулся, хотел было ответить, но передумал.

Оставалось еще множество вопросов. Действительно ли погибли геологи? Может, они вернутся или подадут какой-то знак? Чего все-таки ждал Таллис? Глядя, как он меряет шагами комнату в то последнее утро, я был почти уверен, что он хочет сообщить мне нечто важное. То и дело Таллис всматривался в пустыню, оттягивая отлет, пока космопорт не объявил тридцатиминутную готовность. Садясь в вездеход, я почти был готов к тому, что из вулканических джунглей вот-вот выскочат, стеная и требуя отмщения, призраки геологов.

Мы прощались. Таллис осторожно тряс мою руку.

– Вы правильно записали мой адрес? Уверены? – По каким-то причинам, идущим вразрез с моими первоначальными подозрениями, он предпринял все меры к тому, чтобы и Институт, и я легко могли найти его.

– Не беспокойтесь, – заверил я. – Я дам вам знать, если пойдет дождь.

Таллис хмуро посмотрел на меня.

– Только не ждите слишком долго. – Его взгляд устремился мимо меня к южному горизонту, сквозь песчаную дымку к безбрежному хаосу вершин. – Два миллиона лет – срок немалый, – добавил он.

У самого трапа я взял его за руку.

– Таллис, – тихо произнес я, – чего вы все время ждали? Там что-то есть, да?

Он отпрянул и как-то весь сразу подобрался.

– Что? – буркнул он, взглянув на часы.

– Вы всю неделю собираетесь мне признаться, – настаивал я. – Ну же, давайте!

Таллис мотнул головой, буркнул что-то о жаре и поспешно занял шлюзовую камеру.

Я закричал ему вслед: «Там два геолога!» – но тут взревела сирена пятиминутной готовности. Когда она стихла, Таллис уже исчез, а экипаж задраил пассажирский и грузовой люки.

Я стоял на краю космопорта, пока корабль проходил предстартовую проверку, и злился на себя за то, что дотянул с расспросами до последнего момента. А через полчаса Таллиса на планете уже не было.

Шли дни, и думы о Таллисе отодвигались на задний план. Я постепенно обживался в обсерватории, старался организовать свой быт так, чтобы время текло незаметно. Почти каждый вечер ко мне заходил Мейер, металлург с рудника, – забыть о смехотворно малой добыче и поиграть в шахматы. Это был крупный мужчина лет тридцати пяти, ярый неприятель климата Мюрака и вообще всего, что было связано с планетой. Немного простодушный, пожалуй, но после Таллиса его присутствие хоть как-то меня развлекало.

Мейер пересекался с Таллисом всего раз и ничего не слышал о гибели двух геологов. Хмурый старик Пикфорд, представитель компании, был единственным, кто знал о погибших, но время не пощадило и его воспоминаний.

– Торговцы, вот кто они были, – заявил он мне, попыхивая трубкой. – Таллис им помогал с тяжелыми работами. Зачем только явились?.. Нашли, где продавать свои книги!

– Книги?

– Полные ящики! Вроде бы Библии.

– Наверное, справочники, – уверенно поправил я. – Вы их видели?

– Ясное дело! – проворчал Пикфорд. – Разукрашенные, дорогие, в переплетах… – Он резко дернул головой. – Говорил ведь им, что не выгорит здесь!

Видно, Таллис и те двое разыграли Пикфорда, выдав специальную литературу за коммерческую. Ученые шутят, ничего нового. Юморок все тот же, специфический и мало кому понятный. Я бы и не заострил на этом внимание, не волнуй меня так Таллисовы карты – порядка двадцати, составленные из полумиллиона снимков вулканических джунглей с воздуха с радиусом обхвата в двадцать километров от обсерватории. На одной из них были отмечены лагерь геологов и возможные маршруты подъезда к нему на вездеходе. Быть может, я раздувал проблему из ничего – доверялся бессмысленным меткам на картах, которые могли означать все что угодно, а никак не места захоронений. Почему-то мне казался не подлежащим сомнению тот факт, что Таллис никак не причастен к смерти геологов. Меня, скорее, влекло окружающее его фигуру приятное ощущение тайны.

На следующий день, попросив Пикфорда, чтобы отслеживал мои перемещения по радио на всякий пожарный случай, я, запасшись сигнальной ракетницей, выдвинулся в путь на вездеходе. Ехал я засветло, строго придерживаясь отмеченного на карте маршрута. За моей спиной неспешно вращался телескоп, неустанно записывающий далекое звездное бормотание Цефеид. Было прохладно – по меркам Мюрака. С насыщенно-вишневого неба, исполосованного голубыми прожилками, на пепельно-серые вулканические кручи лился фиолетовый свет. Обсерватория вскоре скрылась из вида, ее заволокло поднятой из-под колес пылью. Следом за ней канули влагосборник, усердно трудящийся над десятью тысячами тонн кремниевого гидрата, и вулканический холм под две сотни футов высотой. Вот уже передо мной открылась первая долина, вся из застывших лавовых озер – прекрасное дорожное покрытие. Как я и ожидал, следы вездехода Таллиса не заставили себя ждать, четко проступив в пыли.

Через три часа я добрался до лагеря – до тех жалких остатков, что пощадило время. Мне явилось довольно-таки печальное зрелище – берег одного из озер был усыпан отработанными топливными элементами и опустошенными водоносными канистрами. Пейзаж утопал во мгле песка, растревоженного утренним ветром. Лиловые вершины вулканов на дальней стороне озера застыли молчаливыми стражами. Острые пики за ними рассекали небо надвое.

Я обошел лагерь в поисках следов пропавших геологов. Подняв походный стальной столик с ободранной столешницей, я поставил его на ножки и выдвинул ящики. Внутри – лишь горстка бумажного пепла и рация в расплавленном жарой, растрескавшемся корпусе.

Таллис знал свое дело – и знал слишком хорошо.

Температура воздуха постепенно росла, через несколько километров вездеход встал – кондиционер сожрал почти весь энергозапас, практически заглушив двигатель. Небосвод уподобился клокочущему котлу, по близлежащим склонам заструилось нечто, напомнившее мне расплавленный воск. Задраив окна и выключив передачу, я просидел в глухом салоне вездехода больше часа, окутанный сиянием, исходившим от приборной доски, в компании оглушающего рева мотора; за это время я успел до боли отсидеть ногу и трижды проклясть Таллиса с его таинственными геологами.

В тот вечер я оформил все надлежащие бумаги и решил заняться своей диссертацией.

Как-то днем, два или три месяца спустя, расставляя фигуры на доске, Мейер произнес:

– Я видел утром Пикфорда. Он хочет показать тебе кое-какие образцы.

– Видеозаписи?

– Нет-нет. Бумажные книги.

Во время следующего своего визита в поселок я сразу же наведался к Пикфорду. Старик по неизвестному случаю вырядился в белый костюм, да только был тот настолько замят и испачкан, что смотрелось это едва ли не комично.

– Те торговцы, – сказал он, пыхнув мне табачным дымом в лицо, – ну, вы про них еще спрашивали… Говорил же вам, они продавали Библии!

Я кивнул.

– Ну и?..

– Кое-что сохранилось.

– Можно взглянуть?

Пикфорд взмахнул трубкой.

– Идите сюда.

Я последовал за ним по складским лабиринтам мимо старых охладительных станций и терминалов связи, много лет назад завезенных на Мюрак для удовлетворения спроса, так никогда и не возникшего.

– Вот. – У задней стены склада стоял большой деревянный короб, обитый стальной каймой. Пикфорд вытащил откуда-то разводной ключ. – Я подумал, может, вы захотите купить…

– Давно здесь этот ящик?

– Примерно год. Таллис не забрал его. Попался мне только на прошлой неделе.

Так бы и сказал – ждал, пока Таллис уедет, подумал я.

Сняв крышку, Пикфорд извлек наружу усадочный слой бумаги и продемонстрировал мне стопку томов в черных тканевых переплетах. Вытащив случайную книгу, я поднес ее к свету. Старик не обманул, это и вправду была Библия. Все прочее оказалось различными ее вариациями – религиозные тексты на разных языках, в разных трактовках: католический и протестантский катехизисы, экуменическая Библия, Тибетская Книга мертвых, Упанишады и Талмуд.

– Сколько всего было ящиков? – уточнил я у Пикфорда.

– Пятнадцать. Они заказывали их, уже будучи на Мюраке. Совсем новые, глянь.

Взяв по одному экземпляру каждой книги, я заплатил старику десять фунтов. Сделка его явно порадовала, и он даже напутствовал меня со смешком:

– Приходите в любое время, для постоянных клиентов скидки!

Когда вечером ко мне забежал Мейер, от его взгляда не укрылась мини-библиотека у меня на столе.

– У Пикфорда приобрел, – объяснился я и рассказал о странном ящике на складе. – Если верить ему, всего они заказали пятнадцать ящиков религиозной литературы.

– Я бы не стал сильно доверять наполовину ополоумевшему старику.

– Нет, он все говорит верно. Были и другие ящики, тот самый был запечатан, но он все равно знал, что внутри.

– Что за нелепица получается. Те двое и впрямь были коммивояжерами?

– Определенно – не геологами. Почему Таллис лгал? Ничего не сказал о книгах?

– Забыл?

– О пятнадцати ящиках? Зачем им столько – что они вообще с ними хотели сделать?

Мейер развел руками и подошел к окну.

– Хочешь, пошлю радиограмму на Цирцею?

– Пока не стоит, не вижу особого смысла.

– Вдруг за них объявлено вознаграждение? Большое… да я бы мог вернуться домой!

– Я бы сперва все же выяснил, что делали здесь эти лжегеологи и зачем им нужны были книги. Ясно одно – Таллис все знал. Я-то думал, что они наткнулись на хризоксиловые залежи и Таллис их обманул. Уж слишком подозрительно выглядела та звуковая ловушка. Или что они инсценировали собственную смерть, чтобы несколько лет вести разработку под прикрытием, используя Таллиса в качестве поставщика ресурсов. Но все эти Библии и прочее – они говорят о чем-то совсем другом, вот только о чем?

На протяжении трех дней, круглосуточно, отвлекаясь лишь на сон, я методично обыскивал вулканические джунгли, вдавившись в водительское сиденье вездехода: медленно проползал по лабиринтам долин, взбирался на гребни холмов, внимательно изучал каждую оголенную кварцевую жилу, каждое ущелье или расселину, где могло скрываться то, что я искал. Мейер замещал меня в обсерватории, приезжая туда ежедневно. Он помог мне привести в порядок старый дизельный генератор, и мы поставили его на вездеход, чтобы обеспечить энергией обогреватель кабины и более не зависеть от ночных мюракских холодов. После двух ходок я сделал лагерь геологов своей перевалочной базой. Мы подсчитали, что по клейкому, густому песку Мюрака шестидесятилетний мужчина за час может пройти два-три километра без риска погибнуть от жары. Следовательно, зона поисков представляла окружность площадью пять квадратных километров, если считать лагерь ее центром, или даже двенадцать квадратных километров, с учетом времени на возвращение. Весь этот участок я исследовал вдоль и поперек, отметив на карте все вулканы, долины и холмы. Двигатель моей машины вырабатывал двенадцатичасовую норму с полудня до полуночи, и песчаные рифы то наполнялись солнечным огнем, то превращались в серые застывшие кладбища времени. В поисках возможных подземных ходов я выворачивал колесами вездехода все валуны сомнительного вида, сносил подчистую дюны белого песка… и ничего не находил. Рифы и долины пустовали. Вулканические склоны встречали меня вековым запустением. Даже в кратерах я не отыскал следов – одну только серу, фрагменты метеоритов и пыль. На четвертое утро, после тяжелого и бесполезного сна, я решил: сдаюсь.

– Возвращаюсь, – известил я Мейера по рации. – Здесь ничего. Заберу из лагеря все оставшееся топливо. Надеюсь, успею к завтраку.

Когда я добрался до лагеря, уже светало. Загрузив вездеход баками с топливом, я сел на походный металлический столик, окидывая последним взглядом долины. Из-за вулканов, с другой стороны озера, вставало солнце. Зачерпнув со столика песок, я пропустил его сквозь пальцы.

– Замечательная архейская глина, – повторил я слова Таллиса, адресуя их мертвому озеру… и тут в голове у меня будто щелкнуло.

Километрах в семи от дальнего конца озера темным силуэтом на фоне восходящего над вулканами солнца застыл высокий пепельно-каменный крутой откос, выраставший прямо из пустыни и протянувшийся вдоль горизонта километра на три. Дальше, на юго-западе, его скрывали вершины вулканов. Его крутизна наводила на мысль, что откос этот возник еще в довулканический период. Серая стена из камня, суровая и неприступная, царствовала над пустыней – надо полагать, она повидала еще пору юности планеты, тогда как пыльные вершины вулканов узрели лишь ее преклонные годы. По абсурдному наитию я был готов биться об заклад, что скальная порода откоса относится к архейскому периоду. Серая стена эта была едва видна из обсерватории и находилась километрах в четырех-пяти от края уже изученной мной территории.

С громогласным ревом вездеход преодолел озеро, разогнавшись до 60 километров в час, и я даже не заметил, как полпути оказались позади. Полчаса я боролся с песками рифа и наконец попал в узкую и протяженную долину, выходившую прямо к откосу. Примерно за километр от него я понял, что ошибся, приняв его за сплошную стену – скорее, откос являл собой овальное плато с подозрительно ровной поверхностью, как если бы его верхушка была скошена лазерным ударом; да и склоны у него отличались явно рукотворной симметрией.

По ним, конгломератам бледно-синего камня, я и повел вездеход – на первой передаче, под небольшим уклоном, дабы снизить угол подъема. Вездеход ревел и медленно полз вверх, гусеницы проскальзывали и буксовали. Машина ходила из стороны в сторону, и я боялся, что сместившийся центр тяжести вот-вот увлечет ее вниз, на дно пустыни. Но за гребнем мой ход выровнялся. Глазам предстала площадка в 2,5 километра диаметром, гладкая и пустая, укрытая ковром синеватой космической пыли. В самом ее центре было крупное вулканическое озеро, чья темная гладь источала жар.

Высунувшись в боковое оконце и уставившись вперед, я осторожно тронул машину с места, не переходя на большую скорость. Здесь не было привычных метеоритов, скальных пород и булыжников – похоже, ночью озеро остывало, а днем, когда жара росла, плавилось опять. Хоть твердь под гусеницами казалась такой же прочной, как сталь, я заглушил вездеход на почтительном отдалении от озера и выбрался на крышу кабины.

Смещение перспективы было небольшим, но достаточным. Озеро исчезло, и я понял, что смотрю на мелкий бассейн, шириной около полумили, вырубленный в поверхности.

Нырнув назад в кабину, я завел мотор. Бассейн, как и плато, был в форме идеального круга, с наклоном относительно тверди. Кто-то явно постарался, чтобы он напоминал вулканический кратер.

Я затормозил у самого края и выскочил наружу.

В четырехстах ярдах от центра в бассейне выстроились пять гигантских прямоугольных плит на огромном пятиугольном постаменте. Так вот что от меня скрыл Таллис.

Бассейн пустовал, но воздух здесь был теплее. Странная тишина царила кругом – хотя, наверное, я полагал ее странной исключительно из-за того, что три дня над моим ухом надрывался двигатель вездехода. Закинув ноги за край, я стал спускаться по склону к группе в центре бассейна. Впервые с момента моего прибытия на Мюрак я обозревал не пустыню и не яркие цвета вулканических джунглей. Я заглянул в светло-голубой мир, чистый и точный, как геометрическое уравнение, состоящий из изогнутого дна, пятиугольного постамента и пяти каменных прямоугольников – алтаря неизвестной абстрактной религии.

Мне понадобилось минуты три, чтобы добраться до этого памятника. За моей спиной над двигателем вездехода сгущался маревом раскаленный воздух. Я подошел к постаменту – каменной плите в метр толщиной, весящей, должно быть, тысячу тонн, – и прижал ладонь к его поверхности. Синяя порода все еще держала прохладу. Как и все мегалиты, стоявшие на нем, пятиугольник постамента был чистым и геометрически совершенным.

Я поднялся и подошел к ближайшему мегалиту. Тени вокруг меня были огромными параллелограммами, их углы уменьшались, когда солнце вспыхивало в небе. Я медленно прошел в центр группы, смутно осознавая, что ни Таллис, ни два лжегеолога не смогли бы вырезать мегалиты и поднять их на постамент. И тут-то я и увидел, что вся внутренняя поверхность ближайшего мегалита была покрыта рядами крошечных иероглифов.

Подавшись вперед, я провел по ней руками. Местами камень осыпался, и ряды почти стерлись, но в целом построения символов, перемежаемых замысловатой клинописью, еще могли быть прочтены. У другого мегалита внутреннюю сторону также облепили несметные полчища крохотных знаков, разделенные по всей его высоте вертикальными полосами. Алфавитов, подобных этому, прежде мне не доводилось видеть, да и вообще, создавалось впечатление, что текст зашифрован: тут – нечто, напоминающее цифры, там – дикарские изображения человечков. Но вот несколько строк, содержащих самые обычные – ошибки быть не могло! – символы английского алфавита, привлекли мое внимание:

Время не пощадило камень, наделав кучу выбоин в надписях, но общую суть я понимал: кто-то увековечил тут список имен – со звезды Альфа Зайца⁹. Список прерывался лишь там, где камень сходился с постаментом. На соседнем мегалите эти пометки тоже были – причем куда более свежие и разборчивые. Всего мной были опознаны пять языков. Четыре из них, считая земной, представляли написания имен из крайней левой колонки.

Третий и четвертый мегалиты содержали информацию с Гаммы Журавля¹⁰ и Беты Треугольника¹¹ все по тому же образцу: пять рядов записей, пять языков, один земной, остальные – иероглифические, одна скупая формула построения, имя с атрибуцией в виде римских цифр, звезда, дата. А вот пятый мегалит, обращенный к солнцу внешней стороной, оказался пуст – не считая разделительных черт глубиной в полдюйма. Как если бы некий предусмотрительный резчик заранее разметил плиту под новые записи.

Вернувшись к исписанным мегалитам, я принялся изучать эту странную летопись, водя пальцем по строчкам и избирательно перескакивая с одной на другую. Должен же был быть хоть какой-то ключ к происхождению этих звездных камнетесов, чьи цели меня бесконечно интриговали. Даты – 1723, 1724; 1959, 1960; 2095… что призваны были отражать эти рваные интервалы? Смену быстротечных поколений? Династии повторялись: Цирарки, Понтиархи, Мины. Записи до 1200 года, примерно половина от всех имеющихся, страдали сильной неразборчивостью. Поверхность мегалитов была почти целиком исписана, и вначале я предположил, что самые ранние пометки были сделаны приблизительно две тысячи двести лет назад, то есть вскоре после Рождества Христова; однако частота их внесения росла в геометрической прогрессии. В пятнадцатом веке – одна-две в год, к двадцатому веку – пять-шесть, а ближе к современности – от двадцати записей с Дельта Аргоса до тридцати пяти с Альфа Зайца. Самая последняя запись располагалась в нижнем правом углу:

Буквы были только что высечены, сутки или даже несколько часов назад; от них – двухфутовое свободное место до земли. Я спрыгнул с постамента и стал изучать ковер пыли, надеясь обнаружить отпечатки ног или колес, но чаша пустовала, сияя идеально ровной пыльной поверхностью; лишь от вездехода тянулась вереница следов моих собственных ботинок.

Я вспотел так, что вымок до нитки. Предупреждающий датчик на запястье бил тревогу – всего полтора часа до полудня. Окинув прощальным взглядом мегалиты, я заторопился к вездеходу. Воздух, разогретый до температуры духовки, волнами ходил у краев бассейна, небо налилось гнойно-желтым цветом, как готовый лопнуть нарыв. Надо было поскорее связаться с Мейером. Если он не засвидетельствует мой рассказ, на Цирцее меня примут за буйнопомешанного. Кроме того, у него где-то лежал фотоаппарат. За полчаса мы успели бы проявить пленку и сунуть под нос скептикам неоспоримое доказательство – серию снимков. А еще мне просто жуть как хотелось поделиться с кем-нибудь своим открытием. Впрочем, когда до вездехода уже оставалось несколько шагов, до моих ушей и так долетел настойчивый сигнал вызова.

– Квайн? – выдохнул Мейер, когда я нажал на кнопку.

– На связи.

– Ты куда это запропастился? Я тут подумывал тревогу поднять!

– Со мной все в порядке. Где ты сейчас?

– В лагере этих твоих геологов. Сам сюда дошел, пока тебя искал. Решил, вездеход твой накрылся.

– Жди меня там, я скоро буду.

Полчаса спустя я усадил его к себе в кабину, развернулся и на полной скорости помчал назад, окутанный пыльными облаками. Всю дорогу Мейер пытался что-то у меня выведать, но я молчал, вцепившись в руль. Жара все нарастала и нарастала – холмы вокруг будто надулись от ярости. В омуте моих мыслей четкой была, пожалуй, лишь одна: поскорее показать Мейеру мегалиты. Но когда машина одолела склон плато, страх легонько кольнул меня в сердце. Я опасливо покосился на багровое небо, прикидывая: по достижении бассейна нам все равно придется пережидать где-то час – и в тесно-душной кабине, с ревом мотора и слепым перископом, мы будем являть из себя заманчивую мишень для потенциально притаившегося недруга.

Со дна котлована несся к солнцу раскаленный воздух, и вся центральная часть плато трепетала и искрилась. Я рванул вездеход прямо к ней, Мейер вжался в кресло. В ста метрах от края бассейна марево внезапно рассеялось, и показались верхушки мегалитов. Не успел я заглушить двигатель, как Мейер выскочил из кабины. Обмениваясь удивленными воплями и размахивая руками, мы побежали сквозь закипающий густой воздух к возвышавшимся в центре бассейна мегалитам. Я не удивился бы, завидев, что нас уже ждет делегация, но – ничего подобного. Опередив Мейера где-то на пятьдесят ярдов, я добрался до постамента первым, вскарабкался наверх и стал ждать, пока он подоспеет, тяжело глотая горячий воздух. Я помог ему залезть и подвел к одному из мегалитов, указал на колонку и начал зачитывать записи. Затем я провел его вокруг других каменьев, рассказывая обо всем, что обнаружил, ткнув пальцем в пустую табличку, предназначенную для Земли.

Мейер ловил каждое мое слово. Порой он замирал и ошалело таращился на мегалиты.

– Квайн, ты действительно что-то нашел, – тихо пробормотал он. – Похоже, у этих сумасбродов тут какой-то храм.

Я пошел за ним, отирая пот с лица и щурясь от бликов, отраженных от великих плит.

– Только глянь, Мейер, – десять тысяч лет они ходят сюда! Знаешь, что это значит?

Протянув руку, он осторожно коснулся иероглифов.

– Значит, мы на Мюраке не одиноки? Великий Боже! И как они, думаешь, выглядят?

– Это не главное. Главное то, что эта возвышенность – рукотворная. Они вырыли тут этот бассейн, вырезали из камня плиты… можешь себе представить, какими инструментами тут орудовали?

– Но для чего это все? Это что, погост?

– Не думаю – зачем тогда ставить памятник для Земли? Если они смогли выучить наш язык, то уже поняли, что подобный жест – архаика! Сложные погребальные обряды – верный признак упадка, а перед нами свидетельство обратного. Я уверен: они надеются, что в будущем и мы примем активное участие в ведении записей.

– Да, но что эти записи отражают? Тут нужно хорошенько мозгами пораскинуть. – Мейер, прищурившись, вгляделся в ряды букв. – Это ведь может быть что угодно, от чеков на расходы этнологической экспедиции до списка гостей на галактической вечеринке.

Вдруг, приметив что-то, он нахмурился и подбежал к плите, ощупывая ее руками и чуть ли не обнюхивая крупитчатый материал.

– Что с тобой? – спросил я.

– Черт побери, Квайн! – Он попытался отковырнуть ногтем несколько крупинок. – Эти штуки – они же ни разу не каменные! – Достав из кармана перочинный нож, Мейер стал остервенело скрести лезвием мегалит, пропахав прямо через надписи длинную борозду. Я хотел было остановить его, но он оттолкнул меня и провел по царапине пальцем, собирая все чешуйки.

– Знаешь, что это? Окись тантала. Чистейшая окись тантала, стоит целое состояние! А я-то думал, почему наш объем добычи здесь столь мал. Какие-то проходимцы просто взяли и высосали все планетарные залежи – и ради чего? Ради этих вот штук! – Мейер погрозил монолитам пальцем. Жара сгущалась, мир вокруг нас будто запекался. Мы уже не могли нормально дышать – только судорожно вбирать маленькие порции воздуха.

– Мейер, пошли обратно! Тут в любом случае ничего не поделаешь – не хочешь же ты повалить их и кинуть в дробилку для руды?

Мой спутник застыл, голубая пыль вихрями охаживала его ноги. Края бассейна постепенно расширялись, сдаваясь под напором растущей температуры. Прохлада кабины манила нас – до нее было всего полсотни ярдов.

– Почему бы и нет? Десять тонн аминотолуола – и тут останутся такие куски, что любой тягач запросто размесит гусеницами. Складировать все будем в обсерватории, а потом тихо-мирно переправим к обогатительному…

Я попятился к вездеходу, мотая головой. На лице у меня застыла доброжелательная гримаса. Растущее пекло явно распаляло Мейера, давило на горечь скопленных за дежурство на Мюраке разочарований.

– Хорошая идея, Мейер. Свяжись с Гаммой Журавля, может, они выдадут лицензию.

– Я не шучу, Квайн! – прокричал он. – Пара-тройка лет – и мы с тобой богачи!

– Не будь сумасбродом! – ответил я. – Тебе голову явно напекло! – Поднимаясь по склону, я уже прикидывал с тоской понурые перспективы часового заточения в утлой кабине в компании этого металломаньяка. Ему ничто, кроме денег, не свято! Но при всей своей природной подозрительности я не сумел предугадать, что следующий шаг Мейера будет столь радикальным.

Слишком поздно я услышал свист подошв за спиной – у самого края бассейна меня сразил мощнейший удар по голове. Я успел частично обернуться и вцепиться Мейеру обеими руками в плечи. Мы покатились по песку; нависнув сверху, Мейер с размаху двинул мне кулаком в лицо. В голове взорвалась петарда боли – кажется, мне выбили из пазов челюсть, и левый висок будто треснул; но я все же смог привстать и увидеть, как Мейер забросил руку за край бассейна, подтянулся и со всех ног помчал к вездеходу.

Тут-то мне вспомнилась ракетница, покоящаяся в кобуре на поясе. Усилием воли я рванул ее наружу, снял с предохранителя и прицелился в беглеца. Вцепившись в рукоятку обеими руками, я нажал на спуск ровно в тот момент, когда Мейер дернул на себя дверь кабины. Металлург обернулся на звук выстрела и застыл, глядя на смертоносную серебряную птицу, мчащуюся прямо на него.

Удар пришелся на кабину, но – все равно слишком близко к нему. Взрыв вышел что надо, яркий и смертоносный. Когда дым рассеялся, я увидел, что кабина и передняя часть машины охвачены пламенем. От этого кострища вдруг отделилась полыхающая фигурка с руками, прижатыми к лицу, – то был Мейер. Доковыляв до края бассейна, он споткнулся и рухнул вниз. На дне он замер, уже не подавая признаков жизни – просто тлеющая груда чего-то темного и обожженного.

Бездумно уставившись на часы – было почти двенадцать, – я побрел к вездеходу, не уверенный, впрочем, что смогу дойти. В голове шумело – будто в самом центре мозга вдруг проснулся вулкан. Застыв в трех шагах от края бассейна, я увидел, что ветровое стекло моего вездехода расплавилось, густыми горячими потеками изуродовав приборную доску.

Бросив ракетницу, я отвернулся от машины. Пять минут до полудня. Небеса дышали нестерпимым жаром. Марево размывало очертания мегалитов, но я слепо тащился вперед, в отчаянной надежде обрести в их тени спасение.

Солнце прямо над моей головой чудовищно разбухло, заполнив все небо. Тысячи огненных рек струились по его поверхности. В воздухе стоял адский гул, перекрываемый тяжелыми монотонными ударами, будто все вулканы в каменных джунглях вновь ожили. Как во сне, я тупо шел вперед, шаркая ногами, закрыв глаза, чтобы хоть как-то отгородиться от этого ада. Слишком поздно я осознал, что сижу на дне бассейна, со страшным скрежетом вращающегося вокруг своей оси…

Мой умирающий мозг осадил сонм странных видений.

Целую вечность кружил я невесомой песчинкой в бурных водоворотах, низвергался в бездну, боролся с волнами, бился пойманной рыбой в распадающихся реальностях – бесплотный дух, бегущий от самого времени. Затем миллионы ярких точек пронзили тьму надо мной, осветив бесконечные связи пространства и времени, пронзающие всю Вселенную в тысяче точек. Вокруг взрывались и раскалывались островки света. Я – тот жалкий минимум, что от меня остался, – миновал Альдебаран, пронесся над Бетельгейзе и Вегой и, наконец, остановился в сотне световых лет от созвездия Киля.

* * *

Век утекал вслед за веком. Водоворот времени беспредельно расширялся вперед и назад, во всех возможных направлениях. Я узрел тысячу миров будущего – вереницы радужно сияющих звезд и туманностей, звездные карты неизвестных цивилизаций, еще не проложенные курсы несметных армад исследовательских кораблей. Поток увлекал меня за собой вглубь времен.

Глубь времен: миллион мегалет. Мне видна огненная карусель Млечного Пути, видны все далекие потомки землян, несметные расы, населяющие каждую звездную систему в галактике. Предо мной расстилается беспокойное поле света с редкими областями тьмы – оживленный эфир, волнуемый траекториями носящих информацию из мира в мир электромагнитных волн. Чтобы преодолеть космические расстояния, потомки землян замедляют время своих тел сначала в десять, а затем и в сто раз, тем самым ускоряя ход времен звезд и галактик. Все, что мы привыкли звать звездами и планетами, оставляет свою обитель и мчится по кругу – так вращается сама Вселенная.

Еще глубже: десять миллионов мегалет. Млечный Путь гибнет, планеты возвращаются в горнила своих солнц, светлый ореол истаивает. Массовое отступление; в стремлении достичь скорее других миров люди будущего замедляют свое восприятие времени в десять тысяч раз, и на межгалактический контакт уходит всего несколько обычных лет. Углубляясь все сильнее в космос, они создают цифровые инфохранилища, обрабатывающие данные об атомарных и молекулярных структурах их тел – готовые к передаче со скоростью света. В конечном пункте они заново воссоздавали свои оболочки во плоти и крови.

* * *

Глубже: сто миллионов мегалет. Теперь они распространились на все соседние галактики, поглотив тысячи туманностей. Их временные схемы замедлились в миллион раз, они стали единственными постоянными формами в ежесекундно меняющемся мире. В одно мгновение их жизни рождается и умирает звезда, открывается черная дыра, планетарные жизненные системы развиваются и деградируют. Вселенная вокруг сверкает и мерцает мириадами точек света, появляются и исчезают кластеры созвездий. Теперь они отринули свою материальную оболочку и превратились в светящиеся магнитные поля – первичный энергетический субстрат Вселенной… в сложнейшие многомерные комплексы, сотканные из бесчисленных импульсов информации, переносящей через пространство саму жизнь, саму суть их расы. Чтобы привести эти поля в действие, они зарядили целые галактики на волновых фронтах звездных взрывов в направлении конечных спиралей Вселенной.

Глубже: миллиард мегалет. Они начинают диктовать форму и размеры Вселенной. Чтобы связать воедино все космические расстояния, потомки землян замедляют восприятие времени до одной стомиллионной прежнего интервала. Великие галактики и спиральные туманности – когда-то им, казалось, была уготована вечность – ныне имеют столь короткую жизнь, что исчезают в мгновенье ока. Вселенная теперь почти заполнена великой вибрирующей мантией идеации¹², огромной мерцающей партитурой, полностью обратившейся в чистую форму волны, независимую от любого генерирующего источника. По мере того как Вселенная медленно пульсирует, ее собственные энергетические вихри изгибаются и расширяются, поэтому силовые поля мантии идеации изгибаются и расширяются соответственно ей, вырастая, подобно эмбриону в утробе космоса, и этому ребенку вскоре суждено вытеснить и поглотить своего родителя.

Еще глубже: десять миллиардов мегалет. Поле идеации теперь поглотило космос, заменило его собственные динамические переменные, собственные пространственные и временные измерения на свои. Все первичные поля времени и энергии поглощены. В поиске окончательного расширения себя в пределах собственных границ мантия сократила период времени до почти бесконечно малой доли своего предыдущего интервала. Время практически перестало существовать, поле идеации почти неподвижно, и лишь слабые всплески чувств пробиваются сквозь его грубую мантию. В конечном счете оно достигает конечных предикатов времени и пространства, вечности и бесконечности, и замедляется до абсолютного нуля. Затем, в один губительный миг, оно распадается, больше не в состоянии сдержать себя. Его обширные энергетические структуры начинают разрушаться, вся система кипит и бьется в смертельной агонии, выталкивая наружу огромные катаракты фрагментирующей энергии. Параллельно этой смерти происходит новое рождение времени. Из остатков формируются первые протогалактические поля – и объединяются, чтобы дать жизнь галактикам и туманностям, звездам, планетарным телам вокруг звезд. Из элементарных морей, основанных на атоме углерода, восстают первые живые формы. Цикл возобновляется.

…И звезды плыли, слагая очертания десятков разных созвездий. Ослепительными дугами пронзили тьму вспышки сверхновых, высвечивая знакомый профиль Млечного Пути: Орион, Волосы Вероники, созвездие Лебедя.

Отведя взгляд от беснующегося неба, я увидел пять мегалитов. Я вернулся на Мюрак. Бассейн наполняло великое стечение молчаливых фигур, выстроившихся на затемненных склонах, плечом к плечу в бесконечных рядах, будто зрители на призрачной арене.

Где-то рядом со мной зазвучал голос; казалось, он поведал мне все о том космическом действе, свидетелем коего я явился. Перед тем как вынырнуть из омута этих видений, я в последний раз попытался задать вопрос, давно формировавшийся у меня в голове, но голос ответил прежде, чем я заговорил. А усыпанное звездами небо, мегалиты, толпы зрителей поплыли и стали бледнеть, уносясь в сон.

– А мы тем временем, – говорил голос, – ожидаем у порога Пространства и Времени, празднуя родство и идентичность частиц наших тел с солнцем и звездами, нашей быстротечной жизни с огромным периодом существования галактик, с всеобъемлющим хронометражем Космоса…

Я очнулся, лежа лицом вниз на прохладном вечернем песке. Котлован заполняли тени, ветры льнули к моей спине морозными щупальцами. Со дна бассейна в прозрачный голубой воздух, рассеченные надвое тенью от заходящего солнца, поднимались мегалиты. Первое время я просто лежал, пробуя шевелить руками и ногами, но через несколько минут заставил себя подняться и оглядел окрестные склоны, не в силах забыть о безумных картинах, все еще живо стоящих перед глазами. Огромное сборище в котловане, образы космического цикла, голос собеседника – это все еще было реально для меня, будто я только что вышел из параллельного мира через портал, не успевший закрыться до конца. Быть может, это все мне привиделось? Не бредил ли я, спасенный чудной термодинамикой бассейна?

Поднеся к глазам термодатчик, я присвистнул. Он давно зашкалил – стрелка даже не трепыхалась, прочно выпав за крайнюю отметку. Даже если избыток составлял градусов пять-семь, я все равно давно должен был умереть и обуглиться. Но странное дело – тело мое ощущало себя исполненным сил, отдохнувшим, едва ли не обновленным.

У края бассейна я заметил вездеход и побежал к нему, только сейчас вспомнив про гибель Мейера. Я ощупал свои скулы, потрогал челюсть. К моему удивлению, сильнейшие удары не оставили даже синяка. Сам труп Мейера пропал – от вездехода к мегалитам вела одна-единственная цепочка следов. Никаких признаков нашей схватки, никаких признаков пребывания Мейера не осталось на синеватом пыльном покрывале. Вскарабкавшись наверх, я подошел к вездеходу и осмотрел везде – под гусеницами, за бампером, в кабине. Ветровое стекло было цело. Капот не почернел, на краске – даже царапин нет. Сев на землю, я стал яростно разгребать песок в поисках пепла от магниевой вспышки. Само собой, ничего не нашлось. Более того, ракетница моя оказалась в кобуре на поясе, с болтающимся в стволе целым патроном.

Оставив вездеход, я снова спрыгнул на дно бассейна, к постаменту с мегалитами. Наверное, не меньше часа я бродил среди них, пытаясь найти ответ на сонм мучивших меня вопросов.

К пятой плите я подошел в последнюю очередь, но первым делом проверил верхний левый угол. Любопытно узнать, удостоился бы я чести быть первым занесенным в список, если бы не пережил этот полдень?

Ряд букв, в борозды которых уже заползли тени гаснущего дня, выделялся четче других. Я задрал голову и отступил на шаг. Первыми шли символы четырех неизвестных языков, а после…

* * *

ЧАРЛЬЗ ФОСТЕР НИЛЬСЕН ЗЕМЛЯ AD¹³ 2217.

Скажите, Квайн, где бы вы хотели быть, когда наступит конец света?

За семь лет, минувших с тех пор, как Таллис задал мне этот вопрос, я вспоминал его столько раз, что и не счесть. Почему-то именно он виделся мне ключом ко всем тайнам Мюрака, к значимости этой планеты для жителей Земли. Что ж, по мне, удовлетворительный ответ содержит приемлемое утверждение собственных убеждений, и он же – вполне разумное погашение единственного морального долга, в коем мы находимся перед собой и Вселенной.

Не в том суть, что конец света близок, а в том, что «свет» этот умирал и возрождался тысячекратно. И вопрос стоит так: как нам быть в этом круговороте смертей и рождений?

Четыре звездных народа, построивших мегалиты, прибыли на Мюрак. В чем именно кроется смысл их ожидания, мне неведомо. Может, как и мы, они рассчитывают на некое второе пришествие, первый проблеск поля идеации? Если вспомнить, что Таллис полагал два миллиона лет сроком появления жизни на Мюраке, то, возможно, именно здесь зародится новый цикл, и мы станем первыми зрителями грандиозной космической оперы, пятью свидетелями появления на свет суперцивилизации, которой предписано превзойти нас во всех начинаниях.

В том, что здесь есть другие существа, невидимые и необъяснимые, я не сомневаюсь. Не говоря уже о том, что сам я не смог бы пережить мюракский полдень, я, безусловно, не извлекал тело Мейера из бассейна и не представлял все так, будто он умер от поражения током в обсерватории. А воображение мое столь слабо, что я просто не в состоянии выдумать концепцию смены космических циклов, о которой узнал.

Похоже, лжегеологи – кем бы они на самом деле ни были, странствующими в космосе религиозными фанатиками? – случайно нашли Угодья Ожидания, разгадали значение мегалитов и посвятили в свое открытие Таллиса. Возможно, они не сошлись во взглядах, как мы с Мейером, и Чарльзу Фостеру Нильсену, хозяину ящика с инициалами ЧФН, пришлось убить своего товарища. В любом случае годом позже он и сам пал на своем посту.

Как и Таллис, я буду ждать здесь пятнадцать лет. Я прихожу в Угодья раз в неделю и наблюдаю за ними из обсерватории в остальное время. До сих пор я ничего не видел, хотя к записям было добавлено еще двести или триста имен. Тем не менее я уверен, что все, чего мы ждем, скоро свершится. Во дни усталости и нетерпения я напоминаю себе, что они прибывают на Мюрак и ждут здесь, поколение за поколением, на протяжении десяти тысяч лет.

Что бы нам ни было уготовано, оно всяко стоит того, чтобы ждать.

1959

The Waiting Grounds. Первая публикация в журнале New Worlds, ноябрь 1959.

Перевод Г. Шокина

Ноль

Вас беспокоит вполне законный вопрос: откуда у меня эта безумная, фантастическая способность? Уж не столкнулся ли я, следуя по стопам незабвенного доктора Фауста, с нечистым? А может, источником стал некий странный, диковинный талисман – ну, скажем, глаз идола или мумифицированная обезьянья лапа, – найденный мной на дне старинного сундука либо полученный по наследству от умирающего моряка? Или, опять же, я обрел ее собственными усилиями, исследуя отвратительные таинства Элевсинских мистерий или черной мессы, нежданно узрев весь ужас и величие сквозь плотную пелену серного дыма и магических воскурений?

Да нет, куда там, все было гораздо обыденнее. Я обнаружил за собой эту способность совсем случайно, в повседневной суматохе, она проявилась просто и естественно, ну, как талант к вышиванию крестиком. Ничто не предвещало ее появления, не было никаких резких перемен, так что сперва я вообще ничего не понял.

Я чувствую, что у вас на языке вертится другой, столь же законный вопрос: с какой стати я рассказываю все это вам, зачем описываю невероятные, никем до сего момента не подозревавшиеся источники моей силы, зачем подробно перечисляю имена своих жертв вкупе с датами и точными обстоятельствами их смертей? Неужели я настолько спятил, что стремлюсь отдать себя в руки правосудия, получить все, что заслужил, по полной программе: обвинение, приговор, черный колпак на голову, палач, карикатурным Квазимодо прыгающий на плечи, колокол, возвещающий о смерти?

Нет – о, высшая из иронии! Ибо такова уж природа моей силы, что я могу без малейшего страха посвящать в ее тайны всех, кто склонен меня выслушать. Я слуга этой силы и сейчас, описывая ее во всех подробностях, продолжаю свое служение, добросовестно доводя ее, в чем вы и сами убедитесь чуть позже, до высшего совершенства.

Начнем с истоков.

Так уж случилось, что злосчастная роль инструмента, впервые раскрывшего мне эту способность, досталась Ранкину, под чьим непосредственным началом служил я в бытность мою сотрудником страхового агентства «Вечность».

Ранкин вызывал у меня глубочайшее отвращение. Наглый, самоуверенный, насквозь вульгарный тип, он добился занимаемой должности грязными уловками и удерживал ее исключительно благодаря своему упорному нежеланию рекомендовать меня дирекции на повышение. Он закрепился на посту начальника отдела, женившись на дочери одного из директоров, старой, склочной и страшной бабе, после чего стал практически неуязвим. Наши отношения основывались на взаимном презрении, однако, если я честно исполнял свои обязанности, будучи уверен, что рано или поздно управляющие заметят мои способности и достоинства, Ранкин злокозненно использовал свое преимущество в служебном положении, буквально хватаясь за любую возможность оскорбить меня и унизить.

Он намеренно подрывал мою власть над секретарским персоналом, находившимся по молчаливому соглашению в сфере моей ответственности, систематически передавая задания через мою голову, привлекая для этого первого попавшего под руку сотрудника. Он поручал мне персональную разработку долгосрочных, никчемных проектов, уменьшая тем самым мои контакты с остальными. И что хуже всего, он намеренно, целеустремленно раздражал меня своим поведением. Он все время напевал, насвистывал, присаживался – не спросив разрешения – на мой стол и любезничал с машинистками, а то вдруг вызывал меня к себе в кабинет и подолгу мурыжил, заставляя бессмысленно наблюдать, как его милость от корки до корки штудирует какое-нибудь толстое досье.

Вопреки всем моим усилиям держать чувства в узде, душившее меня отвращение к Ранкину неустанно возрастало. Его злокозненность возмущала меня до глубины души; что ни день, я покидал работу, кипя от негодования, разворачивал в электричке газету, но не мог прочитать ни строчки из-за жгучей, слепящей ярости. Гнев и безнадежная горечь отравляли все мои вечера и выходные, превращая их в выжженную пустыню.

Неизбежные в подобных обстоятельствах мысли об отмщении закрадывались в мою голову все чаще и чаще – особенно когда появились серьезные основания подозревать, что Ранкин регулярно подает в правление неблагоприятные отзывы о моей работе. Найти достойный метод возмездия оказалось совсем не просто. В конечном счете бессильное отчаяние склонило меня к низкой, презираемой мной прежде уловке; я начал писать кляузы – нет, не в правление, чтобы не оказаться главным подозреваемым, а самому Ранкину и его жене.

Свои первые опыты на новом для меня поприще, тривиальные обвинения в супружеской неверности, я так никуда и не послал. Беззубые и наивные, они были напрочь лишены достоверности и слишком уж явно принадлежали перу тайного недоброжелателя – если не умалишенного. Я спрятал эти письма в маленький домашний сейф, а позднее в корне их переработал, убирая самые затасканные грубости и стараясь поставить на их место нечто не в пример тонкое, неявные намеки на бесстыдную распущенность и извращения, непристойные подробности, способные уязвить мозг адресата острыми шипами сомнений.

И вот однажды, сочиняя письмо к миссис Ранкин, каталогизируя в старом блокноте наиболее отвратительные стороны ее супруга, я обратил внимание на странное облегчение, даваемое самим процессом изложения на бумаге в присущей анонимному письму – каковое, вне всяких сомнений, является отдельным литературным жанром, имеющим как свои каноны, так и свои рамки допустимого, – агрессивной лексике всех мерзостей и трусостей описываемого субъекта, а также ужасающего возмездия, ждущего его с неотвратимостью рока. Я ничуть не сомневаюсь, что те, кто имеет возможность регулярно облегчать свою душу в беседах с друзьями, женой или священником, не нашли бы в подобном катарсисе ничего нового, однако для меня, ведущего уединенную жизнь, его проявление стало крайне острым переживанием.

С этого дня я взял за обычай ежедневно, сразу по возвращении домой, составлять краткое перечисление беззаконий, содеянных Ранкином, анализируя попутно его мотивы и даже предвосхищая унижения и оскорбления, ждущие меня завтра. Последние я излагал в свободной повествовательной манере, не отказывая себе в определенных вольностях, вводя воображаемые ситуации и диалоги, служившие единственной цели: по возможности ярко осветить гнусное поведение Ранкина и мое едва ли не стоическое терпение.

Облегчение пришлось весьма кстати, ибо как раз в эти дни нападки Ранкина усилились пуще прежнего. Он вел себя предельно оскорбительно, критиковал мою работу в присутствии младших сотрудников и даже откровенно грозил подать на меня докладную в правление. Как-то в конце рабочего дня он довел меня до такого бешенства, что стоило огромного труда не наброситься на него с кулаками. Я поспешил домой и прямо с порога бросился к хранившимся в сейфе запискам, единственному для меня источнику облегчения. Летящим по бумаге пером я исписывал страницу за страницей, заново переживая в своем рассказе прискорбные события дня, а затем перешел к завтрашнему, решительному противостоянию с Ранкином, кульминацией коего станет вмешательство рока, нежданно спасающее меня от верного, как казалось уже, увольнения.

Вот как завершил я свой рассказ:

А на следующий день, вскоре после 14:00, Ранкин, расположившийся, по своему обыкновению, на лестничной площадке седьмого этажа, чтобы высматривать, кто из сотрудников опаздывает на рабочее место с обеденного перерыва, чересчур перегнулся через перила, потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Описание воображаемой сцены на бумаге казалось весьма слабым восстановлением справедливости, ибо в тот момент я и представить себе не мог, сколь неправдоподобно могущественное оружие вложила судьба в мои пальцы.

На следующий день, возвращаясь с обеденного перерыва, я с удивлением увидел целую толпу, сгрудившуюся у входных дверей нашей фирмы; чуть поодаль стояла полицейская машина с мигалкой. Когда я протолкался ко входу, из здания вышли полицейские, расчищавшие дорогу двоим санитарам с накрытыми простыней носилками, на которых угадывались очертания человеческого тела. Лица человека на носилках не было видно; из реплик собравшихся зевак я понял, что кто-то умер. Затем появились двое управляющих нашей фирмой, на их лицах читалось потрясение.

– Кто это? – спросил я оказавшегося рядом рассыльного.

– Мистер Ранкин, – прошептал мальчишка, указывая на лестничный колодец. – Он перевалился через перила седьмого этажа и упал прямо вниз. Ударился с такой силой, что даже расшиб одну из этих больших плиток, у лифта…

Он болтал что-то еще, но я не слушал, оглушенный и потрясенный духом смерти и насилия, витавшим в воздухе, подобно клубам удушливого дыма. Скорая помощь отъехала, толпа рассеялась, управляющие вернулись в кабинеты, обмениваясь по пути выражениями скорби и недоумения с другими сотрудниками фирмы, затем и уборщицы унесли свои ведра и швабры. Теперь о случившемся напоминали лишь влажное розовое пятно на полу да вдребезги разбитая кафельная плитка.

Через час все встало на место. Сидя напротив опустевшего кабинета Ранкина, глядя, как машинистки, все еще не могущие поверить в окончательность ухода их верховного повелителя, беспомощно толкутся у его стола, я ощутил жаркое, ликующее торжество. Я внутренне преобразился, бремя, грозившее сломить меня, спало с моих плеч, мой рассудок успокоился, горечь и напряжение растаяли без следа. Ранкин исчез, исчез окончательно и безвозвратно. Эра несправедливости отошла в прошлое.

Я не пожадничал, когда по конторе начал гулять подписной лист; явившись на похороны, как порядочный человек, я злорадно ликовал, когда могильщики сваливали гроб в яму, а затем сделал постную мину и присоединился к общему хору соболезнований. Я дрожал от нетерпения получить стол и кабинет Ранкина, свое законное наследство.

Нетрудно представить себе мое изумление, когда через несколько дней на прежнюю должность Ранкина был назначен Картер, молодой сотрудник, находившийся значительно ниже меня по служебному положению и сильно уступавший мне в опыте. Оглушенный нежданной новостью, я пытался – и не мог – понять извращенную логику людей, презревших все законы старшинства, очередности и заслуг. В конечном итоге я пришел к заключению, что злобные наветы Ранкина упали на благодатную почву.

Как бы там ни было, я терпеливо снес эту неудачу, обещал Картеру полную свою поддержку и принял деятельное участие в осуществлении задуманной им реорганизации отдела.

На первый взгляд перемены казались незначительными, однако позднее я осознал, что они куда серьезнее, чем можно было подумать, что в результате их проведения вся без изъятия власть в отделе перейдет к Картеру, мне же останется лишь самая рутинная работа, отчеты о которой никогда не покидают стен отдела и тем более не передаются в правление. Теперь я понял, что последний год или около того Картер тайно вникал во все аспекты моей работы, что все, сделанное мной в период правления Ранкина, украдено у меня и считается заслугой Картера.

Когда дело дошло до прямого выяснения отношений, Картер не стал юлить и оправдываться, а попросту указал мне на мое подчиненное положение. Далее он полностью игнорировал мои попытки найти с ним общий язык и делал буквально все от него зависящее, чтобы вызвать во мне враждебное отношение.

А затем последовало завершающее оскорбление: Джейкобсон, принятый в отдел на прежнее место Картера, был официально назначен его заместителем.

Вечером я раскрыл стальной ящичек, где хранились записи о гонениях, перенесенных мной под началом Ранкина, чтобы присовокупить к ним все то, что претерпел за последнее время от Картера.

Доверив свои беды бумаге, я хотел уже было захлопнуть дневник, когда на глаза мне попались заключительные строчки прежних записей:

…потерял равновесие, упал в пролет и насмерть разбился о кафельный пол вестибюля.

Эти слова словно жили собственной жизнью, в них ощущалась странная подспудная дрожь. Они не только представляли собой на удивление точное предсказание постигшей Ранкина участи, но и обладали легко различимой притягательной, магнетической силой, которая резко выделяла их из остального текста; где-то в глубине моего сознания некий голос, торжественный и колоссальный, пропел их медленным речитативом.

Повинуясь внезапному побуждению, я раскрыл дневник на чистой странице и написал:

На следующий день Картер погиб в дорожно-транспортном происшествии, прямо под окнами фирмы.

Что за детскую игру я затеял? Мысль, что я докатился до первобытной иррациональности гаитянского колдуна, протыкающего булавками глиняную фигурку своего противника, вызвала на моих устах горькую улыбку.

Так что же произошло на следующий день? Я спокойно перелистывал какую-то папку, когда с улицы донесся пронзительный визг покрышек, буквально пригвоздивший меня к месту. Звуки дорожного движения резко замерли, сменились неразборчивым шумом, а затем наступила полная тишина. Изо всех помещений нашего отдела один лишь кабинет начальника выходил на улицу. Пользуясь тем, что Картер отлучился получасом раньше, мы открыли дверь, бросились к распахнутому окну и облепили подоконник.

Судя по всему, какую-то машину занесло при торможении на тротуар, и теперь группа из десяти-двенадцати мужчин осторожно поднимала ее, чтобы вернуть на мостовую. Машина выглядела неповрежденной, однако по асфальту медленно змеился ручеек какой-то темной жидкости, вроде машинного масла. Затем машину подняли выше, и мы увидели под ней распростертую мужскую фигуру с неестественно вывернутыми руками и головой.

Цвет костюма казался до странного знакомым.

Двумя минутами позднее мы поняли, что это Картер.

Вечером я уничтожил свой блокнот и все прочие записи, касавшиеся Ранкина. Было это обычным совпадением или я сам неким непонятным мне образом «создал» его смерть, а затем и смерть Картера? Чушь, ерунда – ну какая, скажите на милость, может быть связь между дневником и двумя смертями? Мои записи – всего лишь следы движения карандаша по бумаге. Искривленные полоски, покрытые тончайшим слоем графита, представляющие идеи, не существующие нигде, кроме моей головы, – и только.

Однако способ разрешить все эти сомнения был слишком очевиден, чтобы им не воспользоваться.

Я запер дверь, взял свежий блокнот и приступил к поискам подходящей для моих целей личности. Мой взгляд остановился на утренней газете. Губернатор амнистировал некоего молодого человека, осужденного на смерть за убийство пожилой леди. С фотографии нагло ухмылялось грубое, без стыда и совести лицо.

Я написал:

На следующий день Фрэнк Тейлор умер в Пентонвильской тюрьме.

Скандал, воспоследовавший за смертью Тейлора, едва не привел к отставке министра внутренних дел, а заодно с ним – и всей комиссии по пенитенциарным заведениям. Несколько дней газеты наперебой выдвигали самые дикие обвинения против всех официальных лиц, имеющих хоть какое-то отношение к исполнению наказаний. В конце концов выяснилось, что Тейлора избили до смерти тюремные надзиратели. Я тщательнейшим образом изучал все материалы специально созданной комиссии в слабой надежде найти среди них хоть что-нибудь, способное пролить свет на природу экстраординарной, злонамеренной сущности, каковая, по всей видимости, связывала записи в моем дневнике со смертями, неизбежно происходившими на следующий день.

Как и можно было предвидеть, мои поиски не дали ровно никакого результата. Внешне я хранил полную невозмутимость – ходил на работу, механически выполнял получаемые задания, беспрекословно следовал всем указаниям Джейкобсона, думая при этом совершенно о другом. Всеми силами своего рассудка я пытался постичь природу и сущность дарованной мне силы.

И все же некоторые сомнения оставались. Чтобы окончательно отвести всякую возможность случайных совпадений, я решил устроить еще одну, критическую, проверку, на этот раз – с точными, подробно расписанными инструкциями.

Выбор субъекта проверки не представлял никаких трудностей – Джейкобсон буквально напрашивался на эту роль.

Перед тем как достать блокнот, я надежно запер дверь. Пальцы меня не слушались, карандаш дрожал, как живой, казалось, сейчас он вырвется и пронзит мое сердце.

Вот что я написал:

Джейкобсон умер на следующий день в 14:43. Перед этим он заперся в мужском туалете на третьем этаже, во второй кабинке слева, и перерезал себе вены на запястьях лезвием безопасной бритвы.

Я поместил блокнот в конверт, заклеил конверт, убрал его в сейф и лег спать. Но сон так и не пришел – эти слова непрерывно звучали в моих ушах, сверкали перед моими глазами, как сокровища преисподней.

После самоубийства Джейкобсона – осуществленного в точном соответствии с моими инструкциями – все сотрудники нашего отдела получили недельный отпуск. Отчасти – чтобы сделать их менее доступными для пронырливых репортеров, успевших уже унюхать жареное; кроме того, управляющие склонялись к мнению, что смерть Картера, последовавшая вскоре за столь же неожиданной смертью Ранкина, вогнала Джейкобсона в черную меланхолию. Все эти семь дней я сгорал от нетерпения вернуться на службу. Мое отношение к происходящему претерпело радикальные изменения. Мне так и не удалось установить источник своей странной способности, зато наличие ее не вызывало уже никаких сомнений, и это позволяло всерьез задуматься о будущем. Обретя твердую почву под ногами, я постепенно пришел к убеждению, что уже само появление этой способности обязывает меня отмести прочь все страхи и использовать ее в полной мере. К тому же вполне возможно, что я – не более чем орудие некоей высшей силы.

А что, если мой дневник – всего лишь зеркало, отражающее будущее? Что, если я каким-то диким, фантастическим способом заглядываю на двадцать четыре часа вперед и не изобретаю смерть, а правдиво описываю уже произошедшие события?

Эти вопросы преследовали меня неотступно.

Вернувшись на работу, я обнаружил, что многие из сотрудников уволились, а образовавшиеся вакансии заполнялись с большим трудом – информация о трех смертях, особенно о самоубийстве Джейкобсона, уже стала достоянием газет. Управляющие выражали свою искреннюю признательность сотрудникам, особенно – старшим, которые сохранили верность фирме, и это существенно укрепило мое положение. Я получил под свое начало отдел – повышение более чем заслуженное, но безнадежно запоздавшее, ведь теперь я задумал попасть в правление.

Для этого требовалось переступить через трупы, в самом буквальном смысле.

Если кратко, я намеревался обрушить фирму в пучину кризиса столь всеобъемлющего, что правление будет вынуждено ввести в свой состав новых управляющих из числа старших менеджеров. Поэтому я терпеливо дождался дня, когда до очередного заседания правления осталась ровно неделя, заперся в своей комнате и написал по несколько строчек на четырех листках бумаги, по одному на каждого из исполнительных директоров. Получив пост директора, я смогу быстро продвинуться в председатели правления, для чего потребуется всего лишь заполнять полагающиеся вакансии своими ставленниками. Став председателем правления, я автоматически получу место в правлении компании-учредителя, чтобы затем повторить тот же самый процесс, разве что с небольшими вариациями. Как только в моем распоряжении окажется реальная власть, дальнейшее продвижение к вершинам национального – а затем и всемирного – владычества пойдет быстро и без помех.

Если мои амбиции кажутся вам наивными, постарайтесь принять во внимание, что тогда я не мог еще осознать истинные масштабы и конечное назначение нежданно свалившейся на меня способности, а потому продолжал мыслить в категориях своего узкого мирка.

Неделю спустя, в день, когда истекал срок всех четырех приговоров, а значит – следовало с минуты на минуту ждать вызова в правление, я невозмутимо сидел в своем кабинете, размышляя о бренности и быстротечности человеческой жизни. Как нетрудно понять, известие о четырех смертях, последовавших вследствие серии автомобильных катастроф, ввергло персонал в полное оцепенение, что дополнительно выставило меня в благоприятном свете, как единственного, сумевшего сохранить хладнокровие.

К моему огромному изумлению, на следующий день я вместе с остальными сотрудниками получил месячный оклад – как недвусмысленное предупреждение о предстоящем увольнении. Потрясенный и ошеломленный – в первый момент я даже подумал, что мои действия перестали быть тайной, – я бросился к председателю с бурными протестами, однако получил заверения, что, хотя моя работа и заслуживает самых высших похвал, фирма не может более поддерживать себя как жизнеспособную структурную единицу и вынуждена самоликвидироваться.

Фарс, чистейшей воды фарс! Какая-то карикатура на справедливое возмездие! Тем утром, навсегда покидая фирму, я окончательно понял, что должен применять свою силу твердо и безжалостно. Нерешительность, угрызения совести, опасение причинить чрезмерный вред – все эти нюни не приносят никому никакой пользы, но делают меня легкой жертвой жестокой и своенравной судьбы. Впредь я отброшу всякую скрупулезность, стану дерзким и безжалостным. А еще – нельзя медлить. Моя сила может сойти на нет, оставив меня беззащитным, в положении даже менее благоприятном, чем прежде, до ее проявления.

Для начала требовалось выявить пределы и ограничения этой силы. Следующую неделю я посвятил серии экспериментов, призванных установить ее возможности, постепенно наращивая масштабы убийств.

Так уж случилось, что мое жилище находилось прямо под одной из главных авиационных линий, ведущих в наш город; аэропланы пролетали над моей головой на высоте двухсот-трехсот футов. Многие годы я страдал от выматывающего рева воздушных лайнеров, стартующих с двухминутными интервалами, этот рев сотрясал стены и потолок, путал мысли. Я достал свой блокнот; представлялся благоприятный случай совместить исследование с возмездием.

Вы задаетесь вопросом, не испытывал ли я угрызений совести, когда, сутки спустя, семьдесят шесть неизвестных мне людей камнем прочертили закатное небо, устремляясь в объятия смерти? Неужели во мне не шевельнулось сострадание к их родственникам, не зародились сомнения в разумности столь безрассудного применения моей власти?

«Нет!» – отвечу я. Далекий от безрассудства, я осуществлял эксперимент, жизненно важный для расширения сферы упомянутой власти.

Я решил действовать еще решительнее. Я родился в Стретчфорде, этот жалкий трущобный городишко буквально выбивался из сил в неустанных стараниях искалечить меня телесно и духовно. Наконец-то он сможет оправдать свое существование, став полигоном для установления действенности моей власти на обширных территориях!

Достав свой блокнот, я написал в нем кратко и просто:

Все жители Стретчфорда умерли завтра в полдень.

С утра пораньше я сходил в магазин и приобрел радиоприемник. Я просидел за ним весь день напролет в терпеливом ожидании неизбежного. Еще секунда, и в мирную вечернюю программу врежется первый потрясенный репортаж об устрашающем бедствии, постигшем Центральные графства.

Как ни странно, ничего подобного не произошло! Я был ошеломлен, мысли путались, казалось, еще немного – и я сойду с ума. Неужели моя способность сошла на нет, исчезла столь же быстро и неожиданно, как возникла?

А может, государственные власти запретили любое упоминание о разразившейся катастрофе, страшась всеобщей истерии?

Я тут же сел на поезд и поехал в Стретчфорд.

Сойдя на станции, я провел осторожный опрос и был заверен, что город существует, как и прежде. Но не являлись ли мои информанты участниками всеобщего заговора молчания, организованного правительством? Может статься, власти успели установить, что в бедствии замешана некая чудовищная сущность, и предусмотрительно расставили на нее капканы?

Однако в городе не замечалось никаких разрушений, на улицах царила обычная суматоха, над закоптелыми крышами плыли дымы бессчетных заводов.

Я вернулся домой уже к ночи и столкнулся на пороге с хозяйкой, которая тут же стала докучать мне болтовней о квартплате. Кое-как убедив ее потерпеть до завтра, я быстренько извлек из сейфа блокнот и вынес настырной старухе смертный приговор, отчаянно надеясь, что способность не совсем еще меня покинула.

И как же возликовал я наутро, какая ноша спала с моих плеч, когда на ступеньках лестницы нашли труп старухи, скончавшейся от апоплексического удара!

Значит, моя власть остается со мной!

Течение последующих недель постепенно раскрыло основные ее черты и особенности. Во-первых, я установил, что она действует лишь в разумных пределах. Теоретически единомоментная смерть всего населения Стретчфорда могла воспоследовать в результате такого же единомоментного взрыва нескольких водородных бомб. Однако событие такого масштаба лежит почти за границей возможного – пустопорожняя болтовня наших военных руководителей не заслуживает ничего, кроме смеха. Вот почему мое задание так и не было выполнено.

Во-вторых, моя власть строго ограничивается вынесением смертных приговоров. Я многократно пытался воздействовать – можете назвать это «предсказанием» – на рынок ценных бумаг, на результаты скачек и на поведение своих новых работодателей. Все впустую.

Что касается источников моей власти, они все так же скрыты. Скорее всего, я не более чем инструмент, прилежный прислужник некой мстительной, устрашающей сущности, вспыхивающей, словно вольтова дуга, между кончиком моего карандаша и бумагой.

Иногда мне начинает казаться, что мои краткие записи – это наобум сделанный срез некой всеобъемлющей Книги мертвых, существующей в иных измерениях, что мой карандаш следует по пути, предначертанному иным, величайшим писцом, соединяет тонкой графитной линией нигде не пересекающиеся плоскости бытия, извлекая из вечно существующего реестра смертей итоговую выписку счета того или иного обитателя нашего, осязаемого мира.

Мой блокнот надежно хранится в стальном сейфе; прежде чем внести очередную запись, я непременно убеждаюсь в полной безопасности, дабы избежать малейших подозрений, которые позволят связать мое имя со все возрастающим списком катастроф и несчастий, каковые по большей своей части осуществлялись мной исключительно в исследовательских целях и не приносили почти – а чаще и вовсе – никакой личной выгоды.

Тем сильнее удивило появление неестественного интереса к моей скромной персоне со стороны полиции.

Вначале я стал нечаянным свидетелем тайной беседы нашей новой домохозяйки с местным констеблем; женщина указывала на ведущую к моему жилищу лестницу и постукивала себя пальцем по виску – в очевидной связи с моими экстрасенсорными и месмерическими способностями. Позднее некий человек, которого я теперь знаю как полицейского в штатском, остановил меня на улице по явно неубедительному поводу и завел пустой, бессмысленный разговор о погоде с единственной целью выудить из меня информацию.

До предъявления обвинения дело так и не дошло, однако вскоре новые работодатели тоже начали бросать в мою сторону весьма недвусмысленные взгляды. Все это вместе взятое приводило к единственному заключению: присутствие способности создает вокруг меня отчетливую, доступную глазу ауру, каковая и вызывает заинтересованное любопытство окружающих.

По мере того как эта аура привлекала внимание все большего количества людей – теперь на нее косились даже в кафе и на автобусных остановках, – а также в связи с прямыми, пусть и вскользь брошенными замечаниями на ее счет, шутливый характер последних выше моего понимания, я начал все больше склоняться к мнению, что вскоре моя сила утратит всякую практическую полезность. Страх быть обнаруженным не позволит мне ее применять. Я буду вынужден уничтожить блокнот, продать сейф, столь долго хранивший его секрет, и даже – по возможности – никогда впредь не думать о силе. Ведь вполне может статься, что подобные мысли сами по себе уже способны порождать опасную ауру.