Czytaj książkę: «Принц Скорби»

The Prince of Mourning

Copyright © 2025 by Jenn Bennett

All rights reserved This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© ООО «РОСМЭН», 2026

Дом смерти

Боги ночных земель

Подземное царство, где начинается путь мертвых к их последнему пристанищу.

Повелитель Смерти

Энн Воскресший

Правитель Преисподней

Повелительница Смерти

Эйса-Плакальщица

Покровительница Преисподней

Перевозчик мертвых

Рут Безмолвный

Тень Преисподней

Принц Убийства

Кеш Колющий

Убийца человечества

Принц Эпидемии

Кор Оскверненный

Осквернитель земли

Принц Войны

Майт Жестокий

Меч Преисподней

Принц Отчаяния

Фэг Безнадежный

Похититель мертвых

Принцесса Милосердия

Пела Великодушная

Сердце Преисподней

Принц Скорби

Нин Скорбный

Причитальщик мертвых

 
О Смерть! О Смерть!
 
 
Смилуйся над грешным, не будь столь сурова.
Даруй мне прожить еще немного.
 
 
Я не готов, позволь чуть-чуть
Порадоваться и пожить среди мирских забот.
 
 
Благодарен буду за отсрочку дня,
Ведь дочь есть у меня – прекрасная и милая моя.
 
 
Позволь узреть, как под венец пойдет с тем, кто полюбился.
Позволь лишь это – и больше не прошу.
 

Американская народная баллада

Пролог

До встречи с ней они все казались мне одинаковыми.

Каждое взаимодействие с ними было лишь частью моего долга, бесконечной чередой повторов с редкими исключениями, и так день за днем. Между мной и ими существовала непререкаемая граница, и мне не оставалось ничего другого, кроме исполнения роли, для которой я был рожден.

Смотри, но не трогай.

Помогай, но не чувствуй.

Слушай, но не отвечай.

Этим правилам я следовал без вопросов и сомнений. Все же правила созданы не просто так, и я считал, что они установлены теми, кому я доверял. Сама природа жизни и смерти, сама сущность бытия окажутся под угрозой, если я сверну с предначертанного пути.

А потом я увидел ее, такую маленькую фигурку. Хрупкую девушку, обреченную влачить жалкое существование среди тех, кто не видел ее истинную натуру.

Но я увидел.

Вернее, это она увидела меня.

Именно это привлекло мое внимание – устремленные на меня бледно-голубые глаза. Сбой в привычном порядке вещей. Она не должна была заметить меня. Никто не должен меня замечать. С тех пор, когда я приступил к исполнению своих обязанностей, мимо меня проходили тысячи, но никто не обращал на меня внимания.

До нее.

Смотри, но не трогай. Помогай, но не чувствуй. Слушай, но не отвечай.

Я нарушил все эти правила, и даже больше.

Но если бы мне пришлось вернуться в этот момент, я бы не стал долго размышлять.

Ради нее я готов нарушить любое правило…

Глава 1

Август 1873. Нью-Йорк

После полуночи в коридоре администрации больницы всегда было пусто. Я оглянулась, чтобы убедиться, что действительно осталась одна, и заглянула сквозь решетку аптеки на первом этаже. Аптекарские пузырьки, жестяные коробочки с порошками и баночки с лекарствами хранились вне моей досягаемости, в темных уголках, надежно запертые. Они манили слаще баночек с помадкой из шоколадной лавки на Мейден-лейн. И определенно, были более запретными.

В больнице Бельвю ключи от аптеки доверяли санитарам. Мужчинам. И врачам. Мужчинам. И аптекарям. Мужчинам. И даже уборщикам. Тоже мужчинам, конечно.

Но нет, только не нам, медсестрам. Слишком молодые, слишком женственные.

Наверное, наличие у меня груди мешало моему мозгу постичь эту логику.

Мне даже не полагалось знать названия большинства больничных лекарств, хотя я уже три месяца проучилась на курсах подготовки медсестер в Бельвю. Половина моей работы заключалась в том, чтобы раздавать загадочные препараты из этих самых склянок.

Я выучусь всему самостоятельно, чего бы мне это ни стоило.

– «Карум… карви»? – прочитала я слова, написанные на ближайшей керамической склянке. Латинскую надпись обрамлял цветочный узор. – Как думаешь, что это значит? – прошептала я своей спутнице. – А там рядом сильное седативное? Они как-то связаны? Хм…

Рыжеволосая слушательница курсов неожиданно закружилась напротив массивных напольных часов в темном коридоре, рассматривая, как взметнулись юбки сестринской одежды василькового цвета.

– Молли О'Ринн, ты самая упрямая девушка из всех, кого я знаю.

Она, что, пыталась меня задеть? Я не поняла.

– Жаль, что нас не учили латыни в школе.

Подавив зевок, Бетани прекратила вертеться.

– Знала бы я латынь, отец уж точно не отправил бы меня сюда. Вообще не понимаю твою одержимость.

Я крепче вцепилась в ручку своего сестринского светильника и подняла его повыше, продолжая вглядываться в полумрак аптеки.

– Сто раз тебе говорила: я не успокоюсь, пока не докажу, что врач ошибся, когда выдал тебе те два пузырька.

– Какие еще пузырьки?

Бедная Бетани. Она действительно не помнила собственной смерти.

Впрочем, большинство призраков не помнили. По крайней мере, ни один из тех, кого я видела. Хотя за все свои восемнадцать лет мне не довелось повстречать человека, кто тоже видел мертвых. В детстве это безумно пугало, но с годами я привыкла к встречам со случайными призраками. И это стало моим большим секретом.

Большинство людей просто отказывались верить, что кто-то способен видеть нечто незримое для них. Да и разве можно винить их за это?

Румяная младшая сестра Бетани Кросс выглядела такой же живой, как и любой смертный, бродивший по больничным коридорам. По крайней мере, для меня. До тех пор, пока я не заглянула ей в глаза. И пока не попыталась отыскать ее тень.

Бедняжка Бетани скончалась в начале лета – спустя месяц после начала наших курсов. Во время обхода она неожиданно почувствовала недомогание, и один из врачей дал ей, как он до сих пор уверял, самое обычное лекарство от кашля. Что бы это ни было на самом деле, оно убило ее в течение часа. Я была уверена, что врач по ошибке дал Бетани лекарство, предназначенное для кого-то из пациентов. Однако ни он, ни руководство больницы не признались в халатности, ведь на кону стояла их блестящая новая программа обучения медсестер. В официальном заключении больницы скоропостижную смерть Бетани назвали «трагичной случайностью». А поскольку она была никому не известной девушкой из бедной семьи, об этом случае благополучно забыли.

Ужасная несправедливость.

– Нас не должно волновать содержимое этих пузырьков. Ты слишком любопытная, – пробормотала Бетани, качая головой и заглядывая в темноту аптеки. – Всегда первой поднимаешь руку на занятиях и задаешь вопросы. И всегда пытаешься поставить под сомнение указания врачей. Это неразумно!

Неразумно? Чертов призрак поучает меня разумности? Да Бетани вообще не должна была тут находиться.

– Слушай, я понимаю: ты не помнишь, что с тобой случилось…

Она надулась:

– Ничего со мной не случилось. О чем ты вообще говоришь?..

Бесполезно. За последние несколько недель мы десятки раз поднимали эту тему. Большинство призраков, с которыми я сталкивалась, просто застряли в петле своей повседневности – им не было дела ни до разговоров о собственной смерти, ни до чего-либо еще, если уж честно. Я могла их видеть. Могла с ними говорить. Но стоило попытаться дотронуться – и моя рука проходила сквозь воздух.

Я вздохнула и попробовала зайти с другой стороны:

– Подумай вот о чем. Медсестры могут больше, чем просто выносить ночные горшки и измерять температуру, будь у них нужные знания. И я хочу учиться. Хочу помогать людям, понимаешь? – взволнованно прошептала я. – Почему стремление к знаниям считается чем-то… запретным?

– Потому что они умнее нас. Эх, эта смена когда-нибудь закончится? – Бетани снова зевнула и пробормотала рассеянно: – А можно видеть сны наяву? Мне кажется, мой мозг решил, что с него хватит, и просто отключился.

Глядя на нее, можно было подумать, что она всю ночь трудилась, стирая пальцы в кровь. Она откинула с плеча растрепанную рыжую косу и нахмурилась, покосившись на сестринские карманные часы, приколотые вверх ногами на корсаж платья – так, чтобы можно было видеть циферблат, когда заняты руки. Да. Раньше – когда Бетани еще была жива – такие часы висели и у нее на груди… Теперь же эти самые часы были приколоты к верху моего платья: после ее смерти, поскольку Бетани была моей напарницей, мне отдали часть ее сестринских принадлежностей.

И, в отличие от призрака Бетани, я была измотана и телом, и душой, но до финишной прямой оставалось совсем немного. Через несколько минут моя смена закончится и я наконец-то смогу уйти из больницы и уснуть как… ну как убитая. Даже не верится, что с тех пор, как я покинула свою комнату, прошли уже целые сутки.

Нельзя засыпать. Надо собраться…

Я только что завершила последний предрассветный обход, и это была моя последняя на сегодня возможность выучить названия лекарств, пока в коридоре никого нет. Поэтому проигнорировала Бетани и вернулась к своей секретной миссии, прижавшись лбом к решетке аптечного окошка.

– Экстракт смолы бензойного стиракса, хм… – Я сделала пометку карандашом, висевшим на одной из цепочек затейливой серебряной шатленки¹, прикрепленной к поясу передника. Ударяясь друг о друга, поверх юбки позвякивали и другие предметы: маленькие ножнички, миниатюрный блокнот, в котором я вела записи, ложечка для (пока неизвестных мне) лекарств и футляр с булавками для перевязок. – Как думаешь, это что-то для пищеварения?..

Бетани вздохнула:

– Мне все равно. Я тут только потому, что отец говорит, что у меня скучное лицо и я похожа на голодного крысенка, а значит, замуж меня никто не возьмет.

У меня отвисла челюсть.

– Чушь собачья. Да кто, ради всего святого, станет говорить такое собственной дочери? – Справедливости ради, никого из нас нельзя было назвать классической красавицей: первые шесть студенток, отобранные для участия в программе обучения медсестер, должны были обладать умом, крепкими нервами и желательно «непримечательной внешностью». Мужчины-врачи опасались, что чересчур привлекательные девушки будут «отвлекать» мужчин-пациентов, а сами красавицы, по их мнению, все равно рано или поздно оставят работу ради замужества.

Почувствовав неловкость, я принялась теребить темно-каштановые пряди, выбившиеся из шпилек за время дежурства. Рассеянно задалась вопросом, что Бетани сказала бы о моем лице – более округлом, чем у нее, но не менее заурядном. Единственное, что хоть немного выделяло меня, так это доставшиеся от матери светло-голубые глаза.

Я нахмурилась, глядя на Бетани.

– Знаешь, если бы мой отец сказал мне такое, я бы…

– Лили говорит, что твоя мать никогда не была замужем, так что у тебя и отца-то настоящего не было, – перебила она.

Когда остальные медсестры успевали сплетничать? Хотя не то чтобы она была неправа. Мой отец когда-то работал в морге – в подвале этой самой больницы. Он так и не женился на матери. Более того, до трех лет и вовсе отказывался признавать меня своей дочерью. Я узнавала о нем урывками: по обрывкам чужих рассказов да по случайной монетке на сладости… пока он не исчез – и из больницы, и из нашей жизни, когда мне было восемь.

Я увидела его снова почти через год – он бродил по улице возле входа в морг, где некогда работал. Что-то бормотал себе под нос и даже не узнал меня. Но по-настоящему меня поразило другое – нечто настолько неуловимое, что легко было не заметить: его тело не отбрасывало тени, а в глазах не отражался свет. Знаете ту крохотную искорку света в глазах у людей? Ее не было. Свет не отражался, потому что тела больше не существовало. Осталась лишь иллюзия его личности – застрявшая, беспокойная и одинокая.

Мой отец был первым призраком, которого я увидела.

Бетани – тридцать первым.

– А твой отец, значит, эксперт по бракам? – бросила я в ответ. – Что он, сваха, что ли? Или ясновидящий, который видит будущее? – Я театрально помахала пальцами, издавая жуткие звуки.

Бетани закатила глаза:

– Его только что повысили на фабрике, и теперь он говорит, что я должна зарабатывать. Я не могу говорить перед толпой – меня сразу начинает тошнить, так что о работе учительницы пришлось забыть. Оставались только должность секретаря, стирка белья или… вот это. Я и представить не могла, что будет так тяжело.

В этом и было наше различие – я обожала вызовы. Да, смены длиною в вечность мне тоже не особо нравились. Они были изнурительными. Но меня это не волновало. Я мечтала стать медсестрой, сколько себя помню.

Попасть в программу обучения медсестер при Бельвю было для меня величайшей возможностью в жизни. Заявки подали сотни, но выбрали только шесть девушек на весь город. Для меня – восемнадцатилетней иммигрантки ирландского происхождения, оставшейся без родителей, – оказаться здесь было почти чудом.

– Если честно, – продолжила она, – я бы все отдала, чтобы освободиться от этой дурацкой программы и выйти замуж. Откровенно говоря, мне безразлично, выживут эти пациенты или нет. Все равно в основном это оборванцы, копающиеся в мусоре. Будь они из приличных семей, их бы здесь не было – врачи бы приезжали к ним на дом. Так зачем нам вообще их спасать?

– Я как раз из таких оборванцев, – сообщила я своей напарнице-медсестре. – И если бы я заболела или получила травму, то пришла бы сюда. В государственную больницу!

Бетани лишь пожала плечами:

– Я бы лучше вышла замуж и детей нянчила, чем заботилась о бедняках.

До чего же нелепо. Наша программа обучения была первой в Штатах. Она основывалась на революционной работе Флоренс Найтингейл² из Англии, которая утверждала, что новое поколение медсестер должно быть образованным, организованным и готовым заботиться о пациентах.

Медсестры должны стать чем-то бо́льшим, чем просто личные служанки мужчин-врачей.

Они должны быть самостоятельными.

В отличие от Бетани, замужество было последним, чего я хотела.

Я взглянула на золотое кладдахское кольцо³, оставшееся мне от матери-ирландки: две руки, держащие увенчанное короной сердце. Единственное украшение, что у меня было, и мое самое ценное имущество. Изначально оно принадлежало маминой подруге детства из Килкенни в Ирландии. Та завещала его ей, когда мама уезжала в Америку вместе с моим дедом. Стоило мне коснуться кольца – и я почти слышала мамин мелодичный голос: «Ты рождена быть медсестрой, Молли-о. Не дай мальчику украсть твое сердце – вместе с ним он заберет и твою свободу».

Из-за того, что пережила моя мать, к которой относились как к изгою – ведь она родила меня вне брака, – я поклялась у ее смертного одра, что выберу карьеру. Никакого замужества. Никакой любви.

Ни один юноша не отнимет у меня сестринское дело. Бетани была дурой.

Она пожала плечами:

– А зачем тебе вообще знать эти латинские названия лекарств?

Я не собиралась снова напоминать ей о смерти, да и какой в этом смысл? Вместо этого нарочито драматично произнесла с издевкой:

– Вот, миссис Джонсон, примите ложечку этого неизвестного эликсира, будьте добры. Что это, спрашиваете? Понятия не имею. Но, знаете, если врач ошибся, оно может и прикончить вас. Откройте рот пошире!

Бетани снова закатила глаза, чем только сильнее вывела меня из себя.

Когда мы только начали обучение, нам выдали по сестринскому светильнику, набору инструментов на шатленке и форму – васильковое платье с белым передником. Кроме того, нас обязали выучить и произнести клятву из пяти пунктов:

Торжественно клянусь перед моими Сестрами со Светильником:

Посвятить себя благополучию душ, вверенных моей заботе.

Не принимать и не давать заведомо вредных препаратов.

Хранить в тайне все личные сведения о каждом пациенте.

Вести целомудренный образ жизни.

Дорожить каждой жизнью.

– Второй пункт нашей клятвы гласит, что мы не должны давать заведомо вредных препаратов, – напомнила я Бетани. – Ну и скажи мне, как, по-твоему, я должна его придерживаться, если не знаю, что выдаю людям?

– Проблема как раз в знании! Если ты не знаешь, какое лекарство даешь, то в чем твоя вина? Это не твоя ответственность. Просто делай, как велят врачи: выноси судна и меняй повязки, когда они пропитались кровью. Хватит играть во врача, Молли.

– Я не хочу быть врачом. Я хочу быть медсестрой, хорошей медсестрой! И мне нужны эти знания, чтобы как следует выполнять свою работу. Почему я должна быть лишена их только из-за пола и возраста? Именно из-за нехватки этих знаний ты и умерла!

– Да о чем ты говоришь?

Уф, это было невыносимо. Ни один призрак до Бетани не говорил со мной столько, сколько она. Иногда она уходила сама. Иногда – когда я велела уйти. В ее появлениях не было никакой системы, но чаще всего она откликалась, когда я ее звала. А еще она стала первым призраком, который мог следовать за мной хоть на какое-то расстояние, – остальные обычно оставались на одном месте. Наверное, Бетани была самым буквальным воплощением выражения «беспокойный дух».

Хотя при жизни мы с ней и близки-то не были. Я рвалась к учебе, а она… нет. Впрочем, большинство призраков, которых я встречала, интересовались только собственной потерянной жизнью: стоило поговорить с ними пару раз – и они исчезали. Ни один не задерживался дольше нескольких недель.

За одним исключением.

Одной аномалией, которую я так и не смогла разгадать.

Я видела его много раз за эти годы. Не знала, к какому виду призраков он относился, но он явно был другим. Совершенно другим.

Черный жених.

Так я прозвала его, когда он впервые явился мне в детстве. Это был молодой бледнолицый юноша – примерно моего нынешнего возраста, может, даже на пару лет старше, – с копной темных мягких кудрей и самым серьезным выражением лица.

Он всегда с головы до ног был одет во все черное. А на отвороте безупречного костюма красовалась бутоньерка – белая лилия и красное перо, словно он собирался на роскошную свадебную церемонию.

Впервые я увидела его, когда мне было восемь. Мама взяла меня на похороны своей лучшей подруги – той самой, что еще в Килкенни подарила ей кладдахское кольцо. Ее подруга отправилась в Америку на пароходе, чтобы поселиться у родственников в Нью-Йорке, но в пути заболела и не выжила. Денег на то, чтобы отправить тело обратно в Ирландию, не было, и ее похоронили здесь. После траурной службы мама вернулась к гробу, чтобы возложить розу. Никогда прежде не видела, чтобы она так безутешно, навзрыд, рыдала, и мне было очень больно, потому что я не знала, как ей помочь. И это пугало.

Тогда-то я впервые и увидела его – Черного жениха.

Не успела я и глазом моргнуть, как он внезапно возник из ниоткуда. Можно назвать это инстинктом, но я сразу поняла: он отличался от других людей. По спине пробежали мурашки, и я застыла от страха. Он подошел к маме и положил руку ей на плечо, но она не подняла головы – ни когда он коснулся ее, ни когда с моих губ сорвался испуганный вздох. Она лишь глубоко вздохнула, сдерживая слезы. А Черный жених? О, он услышал мой вздох. И когда его серьезное лицо повернулось ко мне, глаза у него расширились в недоумении.

Я его испугала. Не знаю, как и почему, но он тут же исчез.

Мгновение назад был рядом – и вот уже нет.

Однажды я даже заметила его в нашем доходном доме, когда мама перечитывала вырезку из газеты – некролог моего отца. Черный жених внезапно появился посреди комнаты и положил руку ей на плечо – как и в первый раз. Она тут же перестала плакать. И опять он удивился, когда наши взгляды встретились, и сразу испарился, оставив меня в изумлении.

И заинтригованной.

Когда мама умерла, я отчасти ожидала увидеть его – ведь он появлялся всякий раз, когда она горевала. Эта мысль была единственным, что хоть как-то отвлекало меня от собственной боли: увижу ли я снова его холодное выражение лица… или, может, почувствую его руку на своем плече. Но нет. Он не пришел. После этого я много думала о нем. Что он был за призрак такой? И почему приходил к маме, только когда она горевала? Может, он был ее ангелом-хранителем? Неужели теперь, когда ее не стало, я больше никогда его не увижу? Это ощущалось как еще одна потеря, но я не могла объяснить почему.

И как раз в тот момент, когда я уже подумала, что Черный жених навсегда останется для меня загадкой, погребенной вместе с мамой, он появился снова.

Это было год назад, на Канал-стрит, рядом с перевернувшимся экипажем, – все случилось вскоре после наступления сумерек. Шел прохладный дождь, и, когда я остановилась, чтобы осмотреть эту жуткую сцену, Черный жених вдруг появился за спиной женщины, рыдавшей над телом погибшего мужа. Как и тогда, с мамой, он положил ладонь ей на плечо, и ее крики стихли. А когда убрал руку и взглянул в мою сторону, то я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Время будто остановилось.

Суматошная сцена аварии вокруг нас вдруг замерла, когда серьезный взгляд Жениха встретился с моим. Однако в тот самый миг, когда ожидала, что он, как обычно, исчезнет, я с удивлением услышала его шепот в тишине ночи:

– Ты… видишь меня? – Его слова звучали с необычным ритмом, а в глазах таилась острая настороженность.

Он опасался меня?

Шок сковал грудь. Я попыталась заговорить, но слова застряли в горле, и я лишь кивнула в ответ. На его мрачном лице мгновенно отразилась паника. Прежде чем успела спросить, кто он такой и почему я продолжаю его видеть, он сделал то же, что и всегда, – исчез.

Словно растворился в падающих каплях дождя, оставив меня в замешательстве и легком испуге.

Прошел год, но с тех пор я больше его не видела. Хотя время от времени вспоминала. И все гадала – чем я так его напугала?

Внезапный шум в здании больницы вывел меня из задумчивого состояния.

Задний вход.

Похоже, санитары привезли пациента со стороны переулка.

Громыхающие шаги заставили нас с Бетани в панике разбежаться. Моя лампа рисовала золотистые узоры на стенах коридора, пока мы торопливо удалялись от аптеки. Санитар по имени Линч завернул за угол и заметил меня.

– О! Медсестра Молли, это ты? Где все врачи, девочка? Пусто, как в могиле! Мне нужен кто-нибудь с новым ключом Смити, чтобы открыть морг в подвале.

Смити был ночным смотрителем морга, но сегодня он не работал.

– Проверьте операционную, – отозвалась я, немного запыхавшись, подходя ближе. – Хейвуд заканчивает с ногой мистера Брауна. Сэйр отдыхает после двойной смены. Один ординатор уехал на домашние вызовы. Но доктор Далтон еще здесь, он должен быть свободен.

– Если только не потягивает скотч в своем кабинете, – буркнула Бетани себе под нос.

Это верно. Доктор Далтон был пьяницей и тираном… И именно из-за него больше никто, кроме меня, не мог видеть Бетани.

Санитар Линч тихо выругался.

– Нет, Далтона припахали палец зашивать.

– Так это у него там кричат? – спросила я, услышав мужской крик в дальнем коридоре больницы.

Санитар кивнул и сбивчиво заговорил:

– Кучер кареты скорой помощи привез его из переулка у гостиницы на Канал-стрит – это камердинер какого-то разодетого юноши и его сестры, весьма влиятельных людей с севера штата. Возвращаясь из оперы, они столкнулись с уличной бандой. Слуга получил порез лезвием – в целом ему повезло. А вот сестра джентльмена погибла. Как раз ее тело нам и нужно отвезти в морг.

– Ar dheis Dé go raibh a hanam⁴, – пробормотала я по-ирландски. – Покойся с миром.

– Держу пари, это была банда из Боуэри, – задумчиво произнесла Бетани. – Мой отец говорит, что они как чума для нашего города.

Очередной крик где-то в глубине больницы заставил меня вздрогнуть. Санитар Линч махнул мне рукой:

– Ты, пойдем-ка со мной, поможешь доктору утихомирить этого крикуна.

Бетани застонала.

– Я просто хочу спать, – сказала она, и ее силуэт начал растворяться прямо у меня на глазах.

Через секунду ее уже не было. Ну как обычно. Она и при жизни всю работу на меня спихивала, так почему сейчас должно быть иначе?

Я поспешила за санитаром, юбка шелестела вокруг моих черных с пуговицами ботинок на низком каблуке. Мы петляли по коридору администрации, а цепочки с инструментами на шатленке позвякивали в такт, хлопая по юбке. Когда мы проходили через родильное отделение, куда сквозь высокие окна проникал лунный свет, нас провожали взглядом несколько пар глаз на бледных лицах – пациентки, разбуженные криками. Одна из новоиспеченных матерей спросила, что происходит. Я похлопала ее по ноге под плотно заправленным одеялом, торопливо проходя между рядами кроватей.

– Все в порядке, миссис Чемберс, возвращайтесь ко сну. Мы идем помочь пациенту.

Санитар Линч повел меня к ряду смотровых кабинетов в темном коридоре возле мужского отделения. Проходя мимо открытой двери, я заметила кучера ночной кареты скорой помощи, который разговаривал с одним из охранников больницы.

– …Что-то тут не так. Никакой банды, проезжая мимо этого переулка, я не видел, да и джентльмен этот был слишком спокоен для того, кто только что видел смерть близкого человека…

Не успела я толком переварить это, как санитар Линч направил меня в одну из смотровых, откуда доносились эти крики. Я осторожно вошла.

Воздух был пропитан потом и кровью. На деревянном столе у пьедестала с умывальником горела одна керосиновая лампа, освещавшая схему человеческого сердца. В центре комнаты доктор Далтон стоял над одним из самых маленьких мужчин, которых я когда-либо встречала в этой больнице. Возраст его был где-то между средним и пожилым, и были заметны густые, похожие на веники усы, подкрученные на концах. Мужчина сидел на краю смотрового стола, и ему зашивали рану на месте отсутствующего мизинца на левой руке. Спереди его одежда была пропитана кровью.

Камердинер богатого человека.

Справа в комнате полисмен допрашивал молодого светловолосого джентльмена в нарядном фраке, поверх которого было накинуто грязное пальто. Джентльмен был очень бледный и худой, возрастом под тридцать. Несмотря на запачканное пальто, его дорогая одежда производила впечатление богатства и престижности.

Он сжимал в руках причудливо украшенные серебряные песочные часы. Любопытно, что в них не было ни стекла, ни песка – они больше напоминали литую металлическую статуэтку, чем настоящие часы. Какова бы ни была их функция, выглядели они очень старыми, возможно, были сделаны где-то в Европе, и, судя по тому, как побелели от напряжения суставы его пальцев, вещица была для него по-настоящему дорога.

Джентльмен этот был настолько высок, что полисмену приходилось задирать голову, чтобы с ним разговаривать. Когда я вошла, оба покосились на меня.

– …И я так и не разглядел их лиц, – говорил джентльмен. – Простите, что больше ничем не могу помочь.

Он переминался с ноги на ногу, словно с трудом сдерживал нетерпение, – казалось, в любую секунду готов был выскочить из комнаты. Видимо, горе у каждого проявлялось по-своему.

– Ах, вот и ты, – сказал доктор, бросив взгляд в мою сторону. В руке он держал окровавленную изогнутую иглу с тянущейся нитью. – Помощь прибыла как раз вовремя, мистер Хоффман.

– Потерял мизинец, да? Хотите, чтобы я его зашила? – обратилась я к доктору. Я в этом была довольно хороша – единственная из медсестер, кто умел это делать.

– Нет, младшая медсестра Молли, я справлюсь сам. А у тебя, случайно, нет при себе бутылочки «волшебного сиропа для сна»? – спросил он.

Это было одно из немногих лекарств, которое я действительно знала, ведь мы часто его применяли. И не раз задавалась вопросом, не оно ли погубило Бетани.

Однако медсестрам строго запрещалось носить при себе лишние дозы чего бы то ни было – и он это знал. Куда тревожнее было другое: доктор зашивал мужчине рану без всякого обезболивания, даже не предложив никакого болеутоляющего. Неужели он уже успел так напиться?

– Простите, сэр, – сказала я, взглянув на окровавленное лицо камердинера. Его глаза встретились с моими, в них читались страх и боль. – Все лекарства, которые мне выдали перед утренним обходом, уже надежно заперты в аптеке.

– Бестолковщина, – буркнул доктор. Ничего удивительного. Он всегда был в дурном настроении и срывался на нас. Потом крикнул санитару Линчу: – Ты, сходи в аптеку за пузырьком!

– Сэр, девушка все еще лежит в карете скорой помощи. Мне нужно открыть морг, – ответил санитар, бросив джентльмену быстрый извиняющийся взгляд.

Но того нисколько не волновало, что люди обсуждали, куда поместить тело его сестры.

– Она подождет, – тихо произнес он с намеком на улыбку в глазах.

Ого! Я не могла понять: то ли он неуместно пошутил, то ли просто пытался разрядить обстановку, чтобы не поддаваться горю. Может, он не был близок с сестрой? Я совсем не понимала богачей – казалось, они живут в каком-то своем мире.

– Спроси кого-нибудь другого. У меня нет ключей от морга! – рявкнул доктор Линчу. – Лекарство! Немедленно!

Линч стремглав выскочил из кабинета. Я уже хотела было спросить, не пойти ли мне с ним, как вдруг высокого джентльмена сотряс судорожный кашель.

Приступ был настолько сильным, что полисмен отшатнулся и прикрыл лицо рукой.

Мой взгляд скользнул по резким скулам мужчины, по глазам – покрасневшим и уставшим. Когда он кашлянул в ладонь, я заметила округлые, вздутые ногти на его пальцах. «Барабанные палочки» – так это называлось. В голове мгновенно зазвенели тревожные колокольчики. Я прищурилась, вглядываясь в его лицо. Он был необычайно красив, но под красотой этой ощущалось нечто иное – будто сама гравитация тянула его черты вниз. Этот признак был слишком хорошо мне знаком.

Он проявился у мамы в ее последние месяцы жизни на этом свете.

У джентльмена был туберкулез – так называемая «белая смерть», более известная как чахотка. Страшная болезнь, поражающая легкие и другие органы, медленно и неотвратимо высасывала из человека жизнь. Постепенно легкие заполнялись жидкостью, и в какой-то момент человек просто переставал дышать.

Иногда болезни требовались долгие годы, чтобы полностью… «поглотить» человека.

И никто не знал, откуда она берется, как ее предотвратить и чем вылечить.

Сердце болезненно сжалось. Только не думай о последних днях мамы…

Я прогнала застарелую боль и спросила:

– Как давно у вас чахотка, мистер…

– Мистер Восс, – грубо подсказал доктор, пока джентльмен заходился кашлем.

Воздух позади меня шелохнулся, и я почувствовала, как материализовалась Бетани.

– О! Я знала, что узнаю его лицо! Это же Чарльз Восс! – прошептала она у меня за спиной.

Я попыталась отмахнуться от нее, но, как обычно, она не поняла намека и продолжила надоедливо жужжать, точно назойливый комар. Не то чтобы кто-то еще мог ее услышать, но от старых привычек трудно избавиться.

– Ну, знаешь, тот самый знаменитый сынок магната с Уолл-стрит. У него еще сестра-близнец есть, Агнес. Их фотографии были на первой полосе газеты, где они стояли перед своим загородным особняком на Гудзоне, помнишь? После того, как их родители погибли в Европе.

Я не имела ни малейшего представления, о чем она говорит. Впрочем, в отличие от Бетани, никогда не тратила свободное время на местные сплетни.

– Мистер Восс! – повторила я громче, перекрикивая его затянувшийся кашель. – Я слышала лишь обрывочные подробности произошедшего этим вечером, но, полагаю, это могло спровоцировать приступ вашей чахотки. Как давно вы больны?

Кашель приводил его в бешенство. Я понимала – мама тоже злилась на свою болезнь.

– Это ничуть не лучше предыдущего! Черт бы все побрал! – сорвался он.

В порыве гнева мужчина швырнул на пол металлическую статуэтку в форме песочных часов, которую все это время держал в руках. Та с глухим лязгом отскочила от плитки, покатилась по полу и остановилась под смотровым столом – прямо у болтающихся ног камердинера.

Я прищурилась, глядя на брошенные песочные часы, затем посмотрела на лицо мистера Восса, стараясь понять смысл его слов.

– Что именно ничуть не лучше, сэр?

Но очередной приступ кашля заглушил ответ, и вместо этого я услышала, как Бетани прошептала мне на ухо:

– Желтая пресса писала: мол, у его сестры-близнеца тоже была чахотка. Видимо, это у них семейное.

Интересно. Никто толком не знал, что вызывает эту болезнь. Врачи постарше в Бельвю считали ее наследственной, а молодые называли виновниками вредоносные бактерии. Но меня больше волновало не выяснение причины, а то, как облегчить нынешнее состояние джентльмена.

Кашель мистера Восса утих. Он встретился со мной взглядом и спросил:

– Сколько вам лет, милая?

Мне было непонятно, почему его это интересует, но я честно ответила:

– Восемнадцать.

– Хм, а этот акцент… ирландский.

Он интересовался, не родом ли я оттуда? Я кивнула, но теперь насторожилась. Мне не раз приходилось сталкиваться с пациентами, которые ненавидели ирландцев и даже не желали, чтобы я к ним прикасалась. И, видимо, этот джентльмен не был исключением, потому что в его глазах мелькнуло разочарование.

– Неважно.

Ему повезло, что я не привыкла смотреть на людей свысока по всяким глупым причинам.

– Я уже несколько месяцев прохожу программу обучения, и именно я здесь самая опытная медсестра, когда дело касается туберкулеза, – проговорила я, наполовину гордясь, наполовину защищаясь.

– Не бахвалься, медсестра Молли, – осадил доктор, протягивая кетгут⁵ через руку камердинера, отчего бедняга застонал. – Это не подобает юной леди.

Джентльмен, похоже, вовсе не возражал.

– Знающая, значит? Не знал, что теперь медсестер обучают в столь юном возрасте. Как… – он снова закашлялся, – занятно.

Мне ужасно хотелось рассказать ему побольше о нашей новой программе обучения медсестер, но перспектива получить нагоняй от доктора Далтона не радовала, поэтому я предпочла промолчать.

– Больной или нет, а какой красавец, – сказала Бетани, выходя из-за моей спины, чтобы получше разглядеть мистера Восса. – Готова поспорить: такой блондин обращался бы со своей невестой как с принцессой.

Мне не хотелось разочаровывать Бетани, но, думаю, он предпочитал женщин, у которых все-таки бьется сердце. Однако, когда она подошла поближе и приподнялась на цыпочки, чтобы рассмотреть его лицо, случилось нечто неожиданное.

Он повернул голову и посмотрел на нее.

Его глаза следили за каждым ее движением.

Он может ее видеть?!

Сердце бешено заколотилось в груди. Никогда – ни разу – я не встречала человека, который признавал бы существование призрака. Действительно ли он мог видеть Бетани или просто ощущал ее присутствие? Я не была уверена. Бетани бросила на меня удивленный взгляд, словно спрашивая: «Ты тоже это видишь?» – а его глаза метнулись к моим.

Он наклонил голову, будто тоже удивился. Всего на мгновение. И в этот короткий миг во мне зародилась крохотная надежда: кто-то еще мог видеть Бетани. Я была не одна – мои призраки не были плодом воображения или нервного срыва, и разум не играл со мной злую шутку. Но моя растущая надежда тут же угасла, когда на лице мистера Восса появилась тревожная улыбка.

Он подмигнул мне. «Ш-ш, наш маленький секрет», – казалось, говорили его глаза.

Затем поднял голову к потолку и громко рассмеялся, словно все происходящее было самой смешной шуткой на свете. Сестра этого человека только что погибла, а он… смеялся. От зловещего эха его голоса все внутри сжалось.

Бетани исчезла. Часто так делала, когда что-то слишком сильно ее тревожило. И она была далеко не единственной, кого насторожило странное поведение Восса, – и полисмен, и доктор Далтон нервно отступили.

– Линч! – позвал доктор. – Немедленно принеси мне успокоительное! Джентльмену нужно успокоительное, он горюет!

Было ли это горе? Я видела множество его проявлений в здешних больничных палатах – даже как муж смеялся, когда врач сообщал ему о смерти жены во время операции, будто шок был слишком велик для его разума.

Мы с камердинером переглянулись. Да, он страдал от боли. Но еще он был… В ужасе от своего хозяина.

Здесь происходило что-то, чего я не понимала. И мне это не нравилось. Смех мистера Восса оборвался, уступив место кашлю. Я мельком посмотрела на него, но взгляд камердинера – молчаливый и печальный – вернул меня обратно. По спине пробежал холодок.

Хотелось бы, чтобы он не смотрел на меня так пристально.

Словно мог заглянуть в самую душу.

Словно его душа предупреждала мою.

Глава 2

Когда я закрыла большие черные ворота перед больницей и ступила на булыжную мостовую, послышался железный скрип. Над городом взошел рассвет. Моя бесконечная смена наконец-то закончилась. Теперь я могла вернуться в сестринское общежитие и поспать. Хотя сон вряд ли придет, пока перед глазами стоит смеющееся лицо мистера Восса.

За воротами стояло роскошное черное ландо⁶, пустое и тихое. Перед ним в две пары стояли четыре фризских коня. Они фыркали в прохладном утреннем воздухе, а клубы летнего тумана лениво стелились вокруг массивных копыт. Эти кони придавали экипажу вид скорее колесницы, чем кареты, и я редко видела таких изящных лошадей. Нечасто доводилось видеть и застекленные окна в карете – только когда в Нью-Йорк приезжал президент.

Когда я проходила мимо, золотой герб на гладкой двери блеснул в свете газовой лампы: изящная буква В, пронзенная двумя золотыми стрелами.

В – как в фамилии Восс.

«Это его экипаж», – подумала я, и внутри что-то сжалось от страха. Он все еще был где-то в больнице – возможно, в морге рядом с телом своей сестры.

После странного смеха Восса я больше не разговаривала ни с ним, ни с его раненым камердинером. И теперь жалела об этом. Он был единственным повстречавшимся мне человеком, который видел призраков, как и я… Мне следовало расспросить его. Теперь же я только кусала локти, что не сделала этого. Но стоило вспомнить, как он подмигнул мне, – живот тут же скрутило узлом, и я поспешила прочь от его экипажа, направляясь в сестринское общежитие, что было в паре кварталов от больницы.

Пока я торопливо шла по Первой авеню, размышляя, сколько еще теплых ночей осталось впереди, Бетани вдруг появилась рядом, на мгновение напугав меня, и без труда подстроилась под мой шаг.

– Худшая смена в моей жизни, – сказала она, обхватив себя руками. – Ты видела, что там произошло? Чарльз Восс посмотрел на меня! На меня! На самую обычную Бетани Кросс! – Она сделала пару приплясывающих шагов и глупо заулыбалась: – Может, из-за кашля ему придется остаться на ночь. Тогда мы увидимся утром.

– Такие, как он, не остаются в общественных больницах, – напомнила я ей.

И оказалась права. Когда я вернулась на следующую смену, Восс и его камердинер уже давно испарились, оставив после себя лишь слух о странном визите. Даже тело его сестры увезли в частный морг.

Как и большинство пациентов, они приходили, получали лечение и уходили, чтобы никогда больше не появляться.

За исключением того, что, как я узнала позже, с Воссом все было иначе…

Спустя месяц, в самом конце сентября, когда в воздухе уже чувствовалась прохлада, а листья начинали менять цвет, я шла той же дорогой по Первой авеню после ночной смены. Бетани шагала рядом. К моему удивлению, она не исчезла, как все остальные призраки, которых я знала, – возможно, просто была достаточно упрямой, чтобы остаться. Я не знала. Но мне все еще не дали новую напарницу, поэтому я была рада ее компании, даже если временами она раздражала.

– Почему так холодно?

– Осень, – ответила я, шагая по освещенной луной булыжной мостовой.

– А что случилось с летом? – с искренним удивлением спросила она.

– Полагаю, время летит, даже когда ты мертв.

– Кто мертв?

Я глубоко вздохнула и продолжила идти.

Программа обучения медсестер запихнула нас жить далеко от больницы – на втором этаже Мотт-Мьюза на 26-й Восточной улице. Мотт-Мьюз представлял собой трехэтажное здание, спрятанное за более высоким, с внутренним двориком между ними; на первом этаже располагались конюшни, а выше – сдаваемые в аренду склады и жилые помещения.

Мы, слушательницы сестринских курсов, ютились в комнате на самом верхнем этаже.

Сногсшибательная вонь навоза и аммиака ударила в нос, когда я прошла мимо нескольких лошадей и кивнула конюху Бенджамину. Он сонно приподнял шляпу. Некоторые конюхи нередко отпускали в наш адрес сальные шуточки и унизительные комментарии, и, постоянно сталкиваясь с ними и с уличными бандами, вечно воюющими в этих кварталах, я всегда испытывала облегчение, когда удавалось поскорее забраться внутрь. В каком-то смысле жизнь здесь мало чем отличалась от тесного дома моего деда в трущобах Рэгпикерс-Роу на Малберри-Бенд.

Комната медсестер находилась в конце коридора. Достав ключ, я замерла, прислушиваясь к голосам, доносившимся из соседнего помещения.

– …И вы можете заметить, что иногда она разговаривает сама с собой. Когда я только познакомилась с ней, это показалось мне странным. Но вам не стоит беспокоиться о ее рассудке. Она просто… очень увлечена своей работой.

Я узнала этот голос. Речь шла о том, что я разговариваю с призраками? Легкая паника подступила к горлу и сжала грудь, и я случайно выронила ключ. Он подпрыгнул на дощатом полу и звякнул, ударившись о нижний край соседней двери.

Я застыла, молясь, чтобы никто не услышал, как падал ключ. Но соседняя дверь распахнулась, и я оказалась лицом к лицу со своей наставницей – сестрой Хелен Боуден.

– Ах, Молли, вот ты где, вернулась со смены. Именно эту младшую сестру я и хотела видеть.

Сестра Хелен руководила программой обучения медсестер. В прошлом году она даже ездила в Англию, чтобы учиться у самой Флоренс Найтингейл. Я восхищалась ею. И восхищалась бы еще больше, если бы она хотя бы захотела рассказать нам названия лекарств. Иногда я даже задавалась вопросом, знает ли наставница их сама.

Монахиня поманила меня из дверного проема своих личных покоев:

– Я хотела бы с тобой поговорить, если не возражаешь. Проходи.

В груди поднялась новая волна паники. О чем? Сегодня я самостоятельно вправила мужчине руку, но… это было непросто. Неужели я все испортила? Я боялась, что меня ждут неприятности. Ведь прежде я бывала в комнате сестры Хелен всего один раз.

– О-о-о, ты влипла, – насмешливо протянула Бетани.

Я отмахнулась от нее, и на этот раз, к моему облегчению, она поняла намек и исчезла.

С замиранием сердца я переступила порог комнаты доброй монахини. Внутри горела свеча и обстановка была предельно скромной: узкая кровать, письменный стол и небольшой столик с двумя стульями у большого окна, из которого виднелось светлеющее предрассветное небо, окрашенное в лиловые тона.

У окна сидело нечто, чего я никогда раньше не видела в комнате сестры Хелен.

Мужчина средних лет.

Когда он поднялся, чтобы поприветствовать меня, я сразу отметила его невысокий рост. А затем, приглядевшись, заметила, что у него отсутствует мизинец.

Мужчина выглядел куда менее жалким, чем при нашей прошлой встрече… и теперь вовсе не был залит собственной кровью. Бледный и маленький, камердинер был облачен в коричневый твидовый костюм и сжимал в руках котелок. Его серебристые бакенбарды были безупречно подстрижены и идеально сочетались с густыми усами, напоминающими метлу.

Он поправил золотые очки в тонкой оправе и пробормотал:

– Да, это она.

Кто – она? Я? Сердце холодными клешнями сжала тревога. Что он вообще здесь делает?

– Мистер Хоффман, – начала сестра Хелен, – это моя самая способная ученица, Молли О'Ринн. Та самая девушка, о которой мы говорили. Она потеряла мать из-за чахотки несколько лет назад. И, если не ошибаюсь, именно она была дежурной младшей медсестрой, когда вас и мистера Восса привезли в прошлом месяце, верно?

– Да-да, именно так. – Джентльмен вежливо склонил голову: – Рад официально познакомиться с вами, медсестра Молли. Особенно при более приятных обстоятельствах, – произнес он с сильным немецким акцентом.

Я кивнула:

– Взаимно, сэр.

– Медсестра Молли… На моем языке – швестер⁷ Молли.

– Вот как? – Я быстро улыбнулась, бросив вопросительный взгляд на сестру Хелен, а затем сказала мужчине: – Ваш мизинец, похоже, хорошо заживает. Рада видеть, что швы уже сняли.

Лишь тогда черная повязка на его плече бросилась в глаза. «Формальный траурный аксессуар в память о сестре Восса», – мелькнула мысль.

– Могу ли я, м-м-м… чем-нибудь помочь вам, сэр?

Он мягко усмехнулся и прочистил горло, прижав к губам кулак.

– Да, разумеется. Дело серьезное. Именно о нем я и говорил с достопочтенной сестрой.

Должно быть, я слишком долго стояла в молчании, потому что сестра Хелен мягко забрала у меня из рук сестринскую лампу и поставила на стол. Затем помогла снять шерстяное пальто и аккуратно усадила на свободный стул рядом с мужчиной.

– Перед тобой стоит великая и почетная задача. И я знаю: ты – именно та, кто сможет откликнуться на этот призыв, – прошептала она мне на ухо с едва сдерживаемым воодушевлением.

Любопытство взяло верх, и я осторожно опустилась на стул, позволяя пышным складкам голубой формы аккуратно расправиться на спине.

– Моя дорогая девочка, – сказал мистер Хоффман, – работодатель направил меня к вам с крайне срочным и важным поручением.

– Тот самый джентльмен, что потерял сестру?

– Вы помните, – произнес мистер Хоффман, и это прозвучало почти как вопрос.

Я вежливо улыбнулась:

– Помню. Восс, кажется?

– Чарльз Восс, – поправила сестра Хелен. – Его отец, Паркер Восс, был финансистом, известным как Молот Уолл-стрит.

Я ничего не знала о воротилах с Уолл-стрит, и, должно быть, это ясно отразилось на моем лице, потому что мистер Хоффман сказал:

– Ну ничего страшного. Вы еще молоды. Отец мистера Восса сколотил состояние на Уолл-стрит, и имя Воссов имеет вес в этом городе. Даже больше, чем у самого мэра. В прошлом году он и его жена погибли при трагических обстоятельствах, и все наследство перешло к Чарльзу. В том числе роскошное поместье на Гудзоне⁸, верхний Нью-Йорк, в районе Тарритауна, что неподалеку от Слипи-Холлоу.

– Пару часов на поезде, – сообщила мне сестра Хелен, вешая мое пальто на крючок с обратной стороны двери.

Мужчина кивнул, крутя в руках котелок.

– Он отправил меня в город с крупной суммой, чтобы нанять сиделку с проживанием.

Сиделку с проживанием?

– Ох, – сказала я, осознавая. – Из-за его туберкулеза?

– Да, именно так. Его состояние ухудшается. В начале этого месяца он несколько дней не вставал с постели, а наш местный врач толком не помог. Его сестра страдала более тяжелой формой болезни перед смертью, и мой господин боится, что с ним происходит то же самое. Ему нужен профессиональный уход.

Сердце бешено заколотилось. Чего он хочет от меня? Я ведь еще не профессионал. Пока нет. Свидетельство я получу только после завершения обучения.

– Когда мистер Хоффман пытался выяснить имя медсестры, которая говорила с его хозяином той ночью в больнице, он спросил, есть ли среди медсестер кто-то с опытом ухода за родственником, больным чахоткой, – объяснила сестра Хелен. – И мне сразу вспомнилось твое лицо. Ты – единственная из моих девочек, у кого есть такие познания и опыт.

Горькие познания. Я покрутила кладдахское кольцо на среднем пальце и почувствовала знакомый укол горя, когда вновь всплыли темные воспоминания.

– Вы будете почетной гостьей в поместье Ривербенд, – расписывал мистер Хоффман. – Все ваши нужды во время вашего пребывания будут удовлетворены. Там есть повариха и экономка, это обычная прислуга. А Гудзон зимой, должен сказать, просто удивителен. – Он шмыгнул носом, поправил очки и с гордостью улыбнулся: – Особняк великолепен.

– Какая прекрасная возможность для молодой девушки, – проговорила сестра Хелен, не в силах скрыть радость в голосе.

Я же не разделяла ее радости. Все было слишком внезапно, и я чувствовала себя товаром – как мясо, как породистая молочная корова, которую отправляют на северную ферму с хорошим пастбищем, чтобы давала больше масла.

– Простите, сэр, но, боюсь, произошла ошибка, – сказала я. – Мне искренне жаль слышать о состоянии вашего хозяина, но я не сиделка с проживанием. Не профессиональная. По крайней мере, до тех пор, пока не получу свидетельство. Я учусь по программе и не могу просто бросить учебу, равно как и свои обязанности перед сестрами. Я дала серьезную клятву.

Голова мужчины слегка повернулась в сторону сестры Хелен, и та мягко рассмеялась.

– Моя дорогая, упрямая девочка, – заговорила она, – твоя преданность работе в больнице достойна всяческой похвалы. Я ведь говорила вам, мистер Хоффман, что она у меня лучшая, не так ли?

– Да, сестра, – с улыбкой согласился тот. Он выглядел воодушевленным. И, пожалуй, немного встревоженным.

Монахиня сцепила руки на черной юбке и повернулась ко мне:

– Эта частная практика является отличной возможностью узнать что-то новое, от этого глупо отказываться, дитя мое. Тебе предстоит проверить свои навыки на деле, принимать решения на ходу и руководствоваться здравым смыслом. Здесь нужен человек рассудительный, надежный и серьезный. И если кто и способен справиться с такой задачей, так это ты.

По правде говоря, в ее словах было что-то заманчивое. Но ухаживать за одним человеком – это совсем не то же самое, что работать в больнице. Здесь я могла узнавать о множестве разных болезней и учиться напрямую у врачей. А в частном доме останусь одна. С одним пациентом. Едва ли это можно назвать выдающейся возможностью для обучения.

И тут же в памяти всплыл Восс в смотровом кабинете, в приступе гнева бросающий ту причудливую статуэтку-часы и смеющийся словно гиена, хотя его сестра только что умерла. И подмигивание…

– Не уверена… – призналась я. – Я очень благодарна вам, правда. Но можно дать ответ завтра утром? Мне нужно все хорошенько обдумать.

Мужчина улыбнулся, хотя улыбка была натянутой – не враждебной, но… напряженной. Его что-то тяготит? Мучает? А может, виной тому просто мой инстинкт медсестры и я тороплюсь с выводами?

– Прошу прощения, – сказал он, – но боюсь, мне необходимо вернуться в долину Гудзона первым же утренним поездом. Через два часа.

Два часа?

– Сэр, умоляю, я не спала со вчерашнего дня…

– Мистер Восс любезно жертвует больнице крупную сумму, – твердо произнесла сестра Хелен. – Очень крупную.

– Но…

– В обмен на твои услуги он профинансирует всю программу обучения медсестер в следующем году, – продолжила монахиня. – Мы сможем расширить ее – даже вдвое – и принять больше девушек. Согласившись, ты поможешь всем нам. Мы сможем спасти столько жизней…

Я почувствовала себя загнанной в угол и прижатой к стенке. Снова вспомнился Восс в тот момент, когда он увидел Бетани. Часть меня надеялась, что, оказавшись рядом с ним, я наконец-то получу ответы о «даре», который, похоже, нас связывал. Но как? Спросить его прямо? Знает ли он больше, чем я?

Нет. Этому не бывать. Девушка вроде меня не должна даже вступать в разговоры с такими людьми, как он. Паника стиснула грудь. Я сглотнула и с тревогой спросила:

– И как долго продлится эта частная практика?

Джентльмен провел кончиками пальцев по краю своего котелка.

– Не знаю. Пару месяцев? Когда сестра моего хозяина дошла до этой стадии, ее конец был стремительным. Сомневаюсь, что он переживет зиму. Но, независимо от положения человека, каждый заслуживает право почить с миром, под присмотром доброго сердца… Не так ли, медсестра Молли? Разве не всякая жизнь дорога?

– Помни о своей клятве, – ободряюще подсказала сестра Хелен.

Разумеется, я помнила. Пятый пункт: «Дорожить каждой жизнью». Я не раз спорила с докторами, которые готовы были махнуть рукой на бедных иммигрантов вроде меня. Но теперь меня саму вынуждали применить ту же логику к богатому воротиле с Уолл-стрит, который мог позволить себе просто купить больницу, чтобы получить желаемое. Это казалось неправильным.

Но придраться у меня тут ни к чему не получалось. Так же, как не получалось вырвать плечо из-под крепкой, спокойной руки монахини. Сестра не допускала возражений.

– Я правильно услышала? – вдруг прошептала у самого уха Бетани, появившаяся без всякого предупреждения. – Мы едем в особняк Чарльза Восса? Скажи, что это правда, Молли! Ты должна согласиться. Это тот шанс, которого я так ждала! Мы будем жить как принцессы!

Я не хотела говорить ей, что вряд ли она сможет последовать за мной так далеко, на север штата. Ни одному призраку еще не удавалось. Черный жених являлся мне в разных частях города, но я не видела его уже целый год.

Если уеду за город, то, скорее всего, потеряю Бетани.

И какой бы раздражающей она ни была – упрямой, пустоголовой, ленивой, – Бетани долгое время оставалась единственной моей спутницей. С ней я не чувствовала себя одинокой, а это было роскошью, которой я не знала с тех пор, как ушла мама. Я не хотела от этого отказываться. И не хотела сдаваться в поисках причины ее смерти. Но потом вспомнила, как Восс, казалось, увидел Бетани… вспомнила его жуткий смех. Может быть, это даже к лучшему, что она не сможет отправиться за мной туда.

На грудь тяжелым камнем легла печаль.

– Значит, решено? – спросил мужчина.

Я переводила взгляд с монахини на мистера Хоффмана и обратно. Ни одной достойной отговорки не приходило в голову. Сердце билось, словно загнанный зверь. Я посмотрела на сияющее от радости лицо Бетани – и сердце сжалось еще сильнее.

– Моя девочка никогда меня не подведет, – уверенно сказала сестра Хелен и похлопала меня по плечу.

Я почувствовала, как киваю. А что еще оставалось? Все-таки я была хорошей девочкой и делала то, что мне велели, – даже если это шло вразрез с моими желаниями. Так я поддерживала видимость нормальной жизни, которая на самом деле таковой не была.

– Превосходно! К обеду вы уже будете лакомиться фирменным супом мисс Филомены, – с натянутым весельем воскликнул мистер Хоффман, а в его глазах застыл отчаянный огонек радости.

Он чего-то недоговаривал? Или я просто неверно его воспринимала? Глаза у меня никак не хотели фокусироваться. В таком жалком состоянии – без сна и с обезумевшим сердцем, гулко стучащим в груди, – трудно было быть уверенной хоть в чем-то.

Мистер Хоффман не мог дождаться, чтобы покинуть комнату, – это я понимала прекрасно. А сестра Хелен сияла так, будто не могла дождаться, когда обналичит чек. Бетани подпрыгивала и хлопала в ладоши.

Я лишь смогла пожать протянутую руку мужчины. И над городом начало вставать солнце.

Моя жизнь больше мне не принадлежала.

Впрочем, думаю, она и так мне никогда не принадлежала.

Глава 3

Поезд дернулся, вырывая меня из дремы. Правым коленом я ударилась о чью-то ногу и на мгновение, в полусне, не сразу пришла в себя, увидев, как в окно купе проникли лучи утреннего солнца. За окном мелькал осенний пейзаж: буйство огненно-оранжевых и золотых крон. Как бы красиво это ни было, я не могла отделаться от ощущения, что меня увозят прочь от всего, что было для меня важно.

От моего обучения сестринскому делу. От моих напарниц-сестер. От больницы и моих пациентов.

Даже от Бетани. Я пробовала позвать ее, когда садилась в поезд, но она так и не появилась.

И теперь я боялась, что больше ее никогда не увижу.

Меня отправили куда-то в дебри Нью-Йорка вместе с незнакомцем, который с момента посадки едва удостоил меня парой слов. Возможно, это было и к лучшему: я была настолько измученной и опустошенной, что уснула под тихий стук рельсов почти сразу после отправления.

Сдерживая зевок, я оторвала взгляд от окна и обнаружила, что мистер Хоффман теперь сидит рядом со мной на скамье у дверей купе. Склонившись вперед, он покачивался, опершись локтями на колени, бережно держа в руках что-то маленькое и тихо нашептывая себе под нос какую-то молитву или заклинание:

– Matres, matres, matres…⁹

Это был не английский и даже не его родной немецкий язык. Мужчина страдал физически и душевно. Я прочистила горло, и он вздрогнул, выпрямившись на месте.

– Вы проснулись, – сказал он, быстро убрав в карман то, что держал в руках. – Простите, я немного задумался.

Создавалось впечатление, будто я прервала его личную молитву.

– Вы в порядке, сэр? Выглядите ужасно бледным. У вас болит мизинец? Или вы не любите поезда?

– Нет, – рассеянно ответил он. – Со мной все хорошо. Или будет, когда мы доберемся до Тарритауна.

– Вы уверены? Если вас укачивает…

Мистер Хоффман махнул дрожащей рукой, подтверждая, что с ним все в порядке.

– Со мной все будет хорошо, спасибо, швестер Молли. Я редко покидаю поместье без господина Восса. Будет облегчением вернуться в Ривербенд. Мы уже близко. Осталось всего несколько минут.

Мне не очень верилось, что с ним действительно все в порядке, но он был тверд, и я оставила его в покое. Одним из уроков, который усвоила от сестры Хелен, было то, что медсестры должны прислушиваться к желаниям своих пациентов, ведь врачи часто этого не делают. Поэтому я постаралась игнорировать собственные опасения и дать этому человеку возможность успокоиться.

– Пока вы спали, я разрешил кондуктору прокомпостировать ваш билет, – сказал он, протягивая мне бумагу с дальнего края скамьи. – Надеюсь, вы не возражаете.

– Вовсе нет, большое спасибо, – ответила я, спрятав прокомпостированный билет в пальто и подавив зевок. Затем глянула в окно, пока он приводил в порядок одежду. Железная дорога Нью-Йорк – Гудзон соединяла Нью-Йорк на юге штата с Олбани на севере, и где-то посередине, неподалеку от самой реки Гудзон, которая сейчас извивалась за окном, наш поезд проезжал через сельский городок Тарритаун.

Теперь я была дальше на севере, чем когда-либо за свою короткую жизнь, и, осознав это, я на мгновение растерялась:

– Не думала, что просплю весь путь. – Хотя я все еще была как в тумане и мне не мешало бы отдохнуть и хорошенько выспаться. – Слуги уже ждут нас?

Хоффман кивнул:

– Да, они с нетерпением ждут встречи с вами. Боюсь, за последний год хозяин распустил часть прислуги – тех, кто просто стал не нужен. Но костяк остался. Вы познакомитесь с ними. Кухарка Филомена примерно вашего возраста, так что вам будет с кем поговорить.

Меня это обрадовало, хотя я снова с грустью подумала о Бетани.

– Дом в трауре? – спросила я. – Из-за сестры?

Он отвел глаза, избегая моего взгляда, и потеребил лацкан своего сюртука.

– Да. Это было… большим шоком. Неожиданностью. Мы все… скучаем по мисс Агнес.

В его ответе было что-то странное, но я не могла понять, что именно. Он отвернулся и уставился на дверь купе. Возможно, он дружил с сестрой господина. Мне совсем не хотелось бередить его горе, поэтому я оставила эту тему.

– В доме есть хозяйка?

– Хозяин так и не женился, – ответил он, быстро покачав головой и сунув руку в карман сюртука. – И не думаю, что когда-нибудь женится.

Забавно для миллионера, особенно для того, кто теперь, когда его сестра умерла, остался последним в роду. Кому он оставит семейное состояние? Штату Нью-Йорк? Мама всегда советовала не копить богатство, потому что, если я умру и у меня не будет ни мужа, ни детей, ни семьи, правительство заберет все мое имущество.

Я планировала покинуть этот мир так же, как и пришла в него, – без гроша за душой.

Ни один человек не владеет мной или моим имуществом. Я свободна. Даже в этом поезде.

Эта мысль немного приободрила меня.

Река сделала изгиб, и вдали выросли шпили нескольких зданий. Поселок. И железнодорожная станция. Мы почти приехали.

Пальцы мистера Хоффмана скользнули в карман, схватили спрятанный предмет и торопливо сжали. Когда он заметил приближающийся городок, его плечи расслабились от облегчения.

– Сэр, вы точно в порядке? – В больнице я усвоила, что между заботой и навязчивостью проходит тонкая грань, но не смогла удержаться и спросила в последний раз.

Он медленно прикрыл глаза, затем снова открыл. Погладил густые усы и пробормотал:

– Ничего, ничего. Мне станет лучше, когда мы доберемся до поместья.

Я ему не поверила. С мистером Хоффманом явно что-то было не так. Я перебирала в голове возможные диагнозы. Он был бледен, взволнован, его била дрожь, а лоб покрывала испарина. Неужели ему было так стыдно признаться, что он нездоров?

Поезд замедлил ход, приближаясь к видневшемуся впереди городу. Низкое белое марево тумана укутывало пшеничные поля. Нервы у меня звенели, словно натянутая струна. Мистер Хоффман поднялся, чтобы снять с багажной полки свой саквояж.

У меня было немного багажа – всего три небольших чемоданчика. В первом лежали моя одежда и личные вещи. Бледно-голубое платье, белый передник и красное вязаное фишю¹⁰, которым я укутывала плечи для тепла, были не просто сестринской формой, а моей лучшей одеждой. Придется носить ее каждый день, пока я на практике, и с этим ничего не поделаешь. Все-таки я работала. У меня было еще два комплекта корсажей и юбок, но один предназначался исключительно для официальных случаев, а другой столько раз был заштопан, что я его немного стеснялась. Тем не менее я положила и его – вместе с теми немногими личными вещами, что у меня были, – в старое кожаное портманто¹¹ мамы, которое она привезла много лет назад из Ирландии.

Вторым чемоданчиком служила небольшая коробка с моей сестринской лампой. И наконец, чтобы облегчить мою работу в имении, больница одолжила мне черную кожаную сумку Гладстона¹² – такую обычно носят врачи. Эта сумка была запасной и раньше принадлежала доктору Кэри, хирургу, скончавшемуся от старости пару недель назад. Сестра Хелен наполнила ее запасными медицинскими инструментами и закупоренными бутылочками с наспех подписанными лекарствами: «ОТ СПАЗМОВ ЖЕЛУДКА» и «СНОТВОРНОЕ».

– Мы уже идем! – громким шепотом воскликнул мистер Хоффман, нетерпеливо притоптывая ногой, пока поезд замедлял ход.

Я уставилась на него с колотящимся сердцем. С кем он разговаривает? В купе находились только мы с ним, а раздвижная дверь была плотно закрыта. Напряженная тишина заполнила тесное пространство, и я начала всерьез сомневаться в его рассудке. Хоть я и гордилась своей выдержкой и умением справляться с трудностями в роли медсестры, происходящее выходило далеко за рамки моей подготовки.

В душе возникло неприятное предчувствие. Я была в нескольких часах езды от дома с человеком, которого не знала и который, возможно, был душевнобольным. Если что-то случится, у меня нет денег, чтобы купить обратный билет без его помощи. Плохо дело.

Поезд зашипел. Я мельком глянула в окно и увидела клубы пара и угольной копоти. Мы прибыли на небольшую железнодорожную станцию, но она была не для пассажиров – платформа предназначалась только для разгрузки грузов. Судя по всему, все остальные пассажиры нашего поезда отправлялись дальше на север.

Кондуктор открыл дверь нашего купе, чтобы помочь сойти с поезда.

– Сэр? – тихо позвала я мистера Хоффмана, осторожно коснувшись его локтя.

Тот подпрыгнул от испуга. Казалось, он погрузился в собственные мысли и выглядел растерянным. Помнил ли он вообще, кто я такая? Он вздрогнул, будто хотел стряхнуть с себя тягостные мысли.

– Где?.. О, прошу прощения, дорогая. Я понял… Мы на станции Тарритауна, не так ли? Почти на месте, почти…

– Вы…

– Со мной все будет в порядке, как только мы вернемся в поместье, – вновь принялся уверять он, вытирая дрожащей рукой пот со лба и сверяясь с часами. – Точно по расписанию, прекрасно. Кондуктор? У билетной кассы нас должна ждать карета. Она уже прибыла?

– Сейчас узнаем. Прошу сюда, сэр, – ответил тот.

Пронизывающий порыв ветра закрутил облака пара вокруг нас, когда мы сошли с поезда. Машинист подбрасывал уголь в топку, а кондуктор любезно подхватил мое портманто и повел нас через платформу к билетной кассе. Мы лавировали между штабелями деревянных ящиков, мешков с ячменем и резных колес от повозок, стараясь не встречаться взглядом с рабочими в потертых джинсовых робах.

Кондуктор шагал быстро, и я изо всех сил старалась не отставать, прижимая к себе медицинскую сумку и коробку с лампой. Но, обернувшись, чтобы проверить, как там мистер Хоффман, я заметила, что он отстал на несколько ярдов.

Мужчина оперся на один из штабелей ящиков и тяжело дышал.

– Мистер Хоффман! – крикнула я, бросившись к нему.

Но прежде чем успела подбежать, он рухнул на землю.

Я быстро опустилась на колени рядом, отложила коробку с лампой и сумку и нащупала пульс. Он был сильным и учащенным. Возможно, слишком учащенным.

Чтобы убедиться, что он не ударился при падении, осмотрела его голову: признаков кровотечения не было. Он громко застонал.

– Мистер Хоффман! – позвала я, ослабляя ему галстук и воротник, когда он оказался на спине. – Постарайтесь успокоиться и просто дышите. Вы горите. Позвольте немного ослабить…

Пальцы замерли, когда я оттянула ворот его рубашки. Под тканью сбоку на шее, прямо под ухом, вдруг обнаружилось пятно размером с одно пенни. На бледной коже был выцветший татуированный символ, нечто вроде герба: рога обвивали буквы «В. В».

Единственные люди с татуировками, которых я видела, были докерами и ворами – едва ли те, кого миллионеры нанимают на работу.

– Помилуйте, хозяин, – прошептал он еле слышно. Веки затрепетали, словно он пытался проснуться от кошмара.

Одна из рук у него была крепко сжата в кармане сюртука. Чтобы увидеть, не поранил ли он ее, я мягко разжала сжатый кулак. А когда взяла его за руку, чтобы успокоить, пальцы у него расслабились, и из них выпало нечто неожиданное.

Это были миниатюрные песочные часы.

Воспоминания резко вернули меня к той ночи, когда мистер Хоффман и его работодатель появились в больнице. Восс держал статуэтку в форме песочных часов. Эти же были другими – настоящими, рабочими. Одна песчинка медленно скользила по узкой горловине.

Одна-единственная песчинка на целые песочные часы. Что за чертовщина?..

– Время почти вышло, – прошептал мистер Хоффман. – Я не справлюсь… и меня накажут.

Я вгляделась в его лицо, искаженное тревогой.

– Не справитесь с чем, сэр?

Он лишь покачал головой, крепко зажмурившись, и тогда я взмолилась:

– Позвольте помочь вам, прошу. Если вам плохо – скажите мне. Если вас что-то беспокоит, я сохраню это в тайне. Даю вам слово.

С глубоким вздохом он покачал головой:

– Это моя ноша, которую я должен нести. – Мужчина протянул руку, требуя назад свою вещь.

Я вернула странные песочные часы, на которые он с отчаянием посмотрел, прежде чем положить в карман. Затем ненадолго прикрыл глаза, собираясь с духом.

– Я все еще могу успеть, но нам нужно ехать прямо сейчас.

Кондуктор поспешно подошел вместе с начальником кассы, который помог мистеру Хоффману подняться. Он извинился, объяснив свое состояние физической усталостью.

– Нам немедленно нужна карета.

– Если она еще не приехала, может, в городе можно нанять извозчика? – спросила я начальника билетной кассы. В Нью-Йорке такие двухместные экипажи были повсюду. Но здесь, похоже, никто не понимал, о чем я говорю, – все смотрели на меня так, словно я не в себе.

Щеки у меня запылали от смущения.

– Ничего подобного здесь нет, мисс, – ответил начальник кассы. – Личный экипаж мистера Восса прибыл час назад и ждет снаружи.

– Мы должны ехать немедленно! – прохрипел камердинер.

Кондуктор и начальник билетной кассы поспешили вывести нас из железнодорожной станции к знакомому черному ландо, запряженному четверкой вороных тягловых лошадей, а безошибочно узнаваемый герб с золотыми стрелами указывал на то, что он принадлежал Воссу. Его роскошь и изящество резко контрастировали со скромной обстановкой Тарритауна. На этот раз впереди сидел долговязый кучер в черном, с вожжами в руках, а его лицо скрывал капюшон плаща.

Едва заметив карету, камердинер издал отчаянный возглас.

– Скорее! – крикнул он.

Внутри экипажа сиденья и стены были обиты бордовым бархатом с золотой отделкой. Два окна обрамляли шелковые занавески. Под одним из сидений стоял обогреватель, который заполнял теплом всю карету. Никогда не видела такой роскоши.

– Домой! – воскликнул мистер Хоффман, с силой постучав по потолку ландо.

Кучер щелкнул кнутом, и, покачиваясь, мы тронулись по главной улице.

Когда мы покидали станцию, я взглянула на мистера Хоффмана. Он был болен – в этом теперь не было ни малейшего сомнения. А значит, в имении мне предстоит заботиться уже о двух пациентах. Постараюсь убедить его принять мою помощь, когда приедем, как бы он ни упирался.

Но придется быть осторожной. Мысль о татуировке на шее не выходила из головы, а его странное поведение с миниатюрными песочными часами только добавляло загадочности. Может, внешность мистера Хоффмана была обманчива?

Возможно, он лишь играл роль порядочного слуги и хорошего человека.

Но, с другой стороны, мама всегда говорила, что большинство людей не бывают ни хорошими, ни плохими – они просто сильные духом или слабые. Истинно понять чужую душу невозможно. Можно узнать только свою собственную. А порой я даже и в этом сомневалась.

Глава 4

Дорога до поместья заняла чуть больше получаса. Я пыталась отогнать тревожные мысли о случившемся с мистером Хоффманом и сосредоточиться на том, что происходило за окном кареты. Это было несложно, ведь роскошное ландо с его стеклянными окнами привлекало взгляды прохожих. Мы ехали по главной улице города – Орчард-стрит, где располагалась бо́льшая часть магазинов и предприятий: фабрика повозок и экипажей, мукомольный завод, верфь и фабрика «Серебряная туфелька».

Но после тряской поездки мимо этих нескольких зданий мы покинули деловой центр города и устремились в сторону отдаленного района вдоль Гудзона, где все миллионеры Нью-Йорка строили свои дома, чтобы укрыться от шума толпы.

Глядя на эту завораживающую безмятежную красоту, я не могла их винить. Река извивалась между деревьями и полями, а по ее глади лениво плыли пароходы, борта которых украшали американские флаги и названия судов. Можно ли над Манхэттеном увидеть такую небесную ширь? Не припоминала, чтобы видела такое великолепное небо. Возможно, именно эту свободу и простор я и искала всю свою жизнь.

Это давало надежду.

Карета покатилась по узкой тропе среди рощицы, и безмолвный кучер направил четверку черных лошадей мимо фермы, окруженной небольшими домиками, из каменных труб которых поднимался дым. Обогнув поля по периметру, мы выехали на развилку. Впереди, у самого берега реки, я приметила большое здание. Разглядеть детали было невозможно – лишь внушительный силуэт на фоне бескрайнего серого неба. От одного его вида у меня тревожно заныло под ложечкой.

– Быстрее! – закричал мистер Хоффман кучеру, приподнимаясь с сиденья. – Быстрее, быстрее!

Я в испуге схватила его за руку, пытаясь усадить обратно.

– Мистер Хоффман, пожалуйста, не волнуйтесь так! Не хватало еще, чтобы вы выпали из экипажа.

Кучер щелкнул кнутом.

Карета быстрее понеслась по песчаной дороге.

Но для мистера Хоффмана этого было недостаточно.

Он был безутешен, возбужден. Дыхание стало слишком частым и поверхностным. Одна рука сжимала край скамьи, а другая нырнула в карман сюртука и достала странные песочные часы. Он прищурился, глядя на одну-единственную песчинку, медленно опускающуюся по узкому горлышку.

– А-а-ах! – воскликнул он.

– Что это за вещь? – спросила я, стараясь перекричать грохот кареты.

Он не услышал. Фризские кони мчались слишком быстро. Каждый ухаб на дороге подбрасывал меня на несколько дюймов. Ревущий ветер стучал по окнам, взметая янтарные листья и швыряя их об стекло. В этой суматохе я совсем не замечала, что происходило за пределами кареты.

– Быстрее! – прохрипел мистер Хоффман.

– Нет! – вскрикнула я, вцепившись в сиденье изо всех сил. Если мы и дальше будем мчаться с такой чудовищной скоростью, меня вывернет наизнанку. – Не надо!

Кучер выкрикнул команду лошадям и резко дернул вожжи. Я зажмурилась и пробормотала молитву. Казалось, прошла целая вечность в страхе, что меня вот-вот выбросит из кареты, прежде чем я наконец-то почувствовала, как деревянные колеса начали замедляться.

Открыла глаза.

Мы остановились перед массивными воротами, окутанными туманом. За ними по длинной аллее к нам мчалась молодая шатенка в черном платье – так стремительно, словно убегала от страшного пожара.

– Синьор Хофф! – закричала она с сильным итальянским акцентом. – Я иду к вам! Держитесь!

Добежав до ворот и с трудом распахнув их, она тяжело выдохнула. Ее лицо с резкими чертами выглядело явно обеспокоенным.

Спотыкаясь, мистер Хоффман распахнул дверь и вывалился из кареты.

– Сэр!.. – Но моя рука схватила воздух, и его тело упало на дорогу.

Он несколько раз перекатился и замер на спине, веки затрепетали и закрылись.

– Помогите же мне! – взмолилась итальянка, ухватившись за ногу мужчины. Затем начала тащить его через ворота, дюйм за дюймом. – Не стойте столбом! Он тяжелый!

Подстегнутая ее криком, я выпрыгнула из кареты и схватила мистера Хоффмана за вторую ногу. Конечно, это был вовсе не тот способ, каким следовало перемещать больного человека. Я предположила, что молодая служанка – это и есть Филомена. Она была примерно моего возраста и, вероятно, та самая повариха, о которой камердинер вскользь упоминал в дороге. Но если это и правда была Филомена, тащила она мистера Хоффмана так неуклюже и грубо, что я всерьез забеспокоилась: если я не подхвачу его с другой стороны, он может получить еще бо́льшую травму.

И все же, к моему удивлению, он лишь бормотал: «Danke, danke»¹³, пока его спина скользила по подъездной дорожке.

– Его нужно перемещать как положено! – сказала я служанке. – Я учусь на медсестру и знаю, как это делается.

Служанка решительно помотала головой.

– А я знаю то, чего не знаете вы. Ему нужно… – она тяжело дышала, пока мы протаскивали его через массивные черные ворота, – попасть на территорию. – Как только голова мистера Хоффмана оказалась за воротами, девушка бесцеремонно выпустила его ногу и шумно выдохнула: – Фух! Пронесло!

Мистер Хоффман несколько секунд пролежал неподвижно, а затем испустил самый глубокий вздох, какой я когда-либо слышала.

– Я… жив! Я вернулся из города… живым!

– Вы отлично справились, синьор Хофф. Хозяин будет рад вас видеть, – заверила его девушка.

Но все это не укладывалось в голове. Почему настроение камердинера так резко улучшилось? Он не выглядел пострадавшим и с нашей помощью поднялся почти без усилий. Настоящая беда обнаружилась лишь тогда, когда мистер Хоффман сунул руку в карман сюртука и вынул оттуда горсть стеклянных осколков, которые еще недавно были странными песочными часами. Один из них рассек кожу, и на ладони выступила алая капля крови. Этот крошечный порез, казалось, вновь поверг его в ужас: глаза мистера Хоффмана расширились, словно в осколках разбитого стекла таились все ужасы мира и он едва успел от них спастись.

Лишь чудом.

Он торопливо стряхнул осколки на землю, вытер руку и поежился.

– Вы порезались, – заметила я.

– Ничего, – отозвался он, вытаскивая из кармана носовой платок, чтобы остановить кровь. – Я дома. Теперь все хорошо.

Что он имеет в виду? Поведение мистера Хоффмана, похоже, ничуть не удивило служанку. Еще более странным был кучер – он даже не удосужился сойти с кареты или предложить помощь. Девушка присоединилась ко мне, и мы вместе сняли мой багаж, а когда закончили, кучер просто дернул поводья, понукая лошадей, и направил карету по дороге, огибающей дом.

– Спасибо за помощь, мисс, – сказала служанка.

– Да, благодарю вас, – подхватил мистер Хоффман, прижимая платок к руке. – Признаться, это было далеко не то приветствие, которого вы заслуживаете. Надеюсь, вы простите меня… Мы все очень рады видеть вас в поместье Ривербенд.

Я выпрямилась, шумно выдохнула и впервые по-настоящему вгляделась в дом. Возведенный из известняка особняк напоминал каменного исполина, высившегося на крутом берегу реки. Дюжины шпилей и затейливых дымовых труб пронзали светлое небо. По углам фасада вздымались башенки, а витражные окна завершались стрельчатыми арками. Он немного напоминал мне собор Святого Патрика в моем городе, только без крестов. Я не удивилась бы, увидев, как вокруг этих остроконечных башен летают пухленькие херувимы.

«Черт возьми, а это впечатляет», – подумала я.

Поглощая взглядом все вокруг, я отметила ряды вертикальных гранитных камней, выстроенные по обе стороны от главных ворот. Они окружали имение, словно забор, но пройти между ними было проще простого – с их помощью никак не удержать нежеланных гостей. Может, это были какие-то формальные межевые знаки? Камни были примерно с мой рост, стояли на расстоянии нескольких футов друг от друга и сужались к вершине, образуя форму пирамиды.

– На установку этих обелисков ушел целый месяц и понадобилось пятьдесят человек, – оповестила меня девушка, щурясь от солнца и оглядывая камни.

Обелиски? Ага! Я знала это слово из газет.

– Я читала, что египетское правительство подарило США древний столп, похожий на эти. Правда, египетский, наверное, намного выше. Слышала, для его перевозки строят целую железную дорогу, а потом установят в Центральном парке.

– Вот оно как?.. – протянула девушка. – До нас такие новости не доходят. Но эти обелиски не древние. Хозяин заказал их на каменоломне недалеко от Рочестера. Установку закончили всего пару недель назад.

Я быстро окинула взглядом дорожку из мелкой гальки, тянувшуюся от подъездной аллеи к парадному входу, и стройные осенние деревья, обрамлявшие ступени.

– Никогда не видела ничего столь величественного, – призналась я.

– Стиль готического возрождения, – сообщил мистер Хоффман, стряхивая пыль с брюк. Он все еще тяжело дышал, но к его щекам возвращался цвет. – Дом построили тридцать лет назад по образцу собора в Амстердаме, откуда родом семья хозяина. Его дед был патруном¹⁴. Вы знаете, что такое патрун?

Я покачала головой, немного смущенная своим невежеством.

– Это значит, что он был инвестором Голландской Вест-Индской компании, которая и подарила ему всю эту прекрасную землю в долине Гудзона.

Звучало это очень внушительно. Я даже представить не могла, что потребовалось, чтобы построить нечто столь необыкновенное, но вот оно стояло передо мной – памятник богатству и красоте. «Насколько же богата эта семья?» – подумала я в изумлении.

– Со временем вы привыкнете к таким масштабам, – сказала служанка, протягивая руку. – Филомена Ассанте. Я кухарка. Точнее, повариха. Именно повариха.

Ее недавно повысили? А может, она просто не привыкла представляться новым людям. Я пожала протянутую руку:

– Молли О'Ринн. С нетерпением жду возможности поработать в этом прекрасном доме.

– Прекрасном? – переспросила она, фыркнув, будто я сказала сущую нелепицу.

Я почувствовала, как щеки у меня вспыхнули, а в груди поднялась новая волна недоумения.

Порыв ветра хлестнул по газону перед домом.

– Лучше зайти внутрь, пока мы не окоченели, – предложил мистер Хоффман, подхватывая свой саквояж и мое портманто. Он бросил на повариху короткий критический взгляд, что лишь сильнее озадачило меня.

Что же они недоговаривают?

Я старалась сдерживать нарастающее беспокойство. В конце концов, я была далеко от дома и почти не спала. Мой уставший разум искажал восприятие, и я не видела ситуацию такой, какая она была на самом деле. Если сосредоточиться на чем-то простом – например, на пейзаже, – то вскоре все начнет приобретать… смысл.

Я плелась позади слуг по длинной аллее, ведущей к странному дому.

Земля здесь, вдоль реки, была прекрасна – простой газон поместья словно парил над бледными водами Гудзона. А на противоположном берегу раскинулись темные, волнистые холмы.

– Вот мы и пришли, – сказал мистер Хоффман, когда мы поднялись по нескольким ступеням к входу.

Филомена распахнула двустворчатые двери, впуская вихрь золотых осенних листьев, закружившихся на ветру.

– Добро пожаловать в поместье Ривербенд, дом Чарльза Восса – гордость Тарритауна.

Шагнув в огромный вестибюль, я почувствовала себя так, словно добровольно оказалась внутри огромного кита. По рукам пробежал легкий холодок.

Интерьер особняка полностью соответствовал его внешнему виду, по крайней мере в оформлении.

Остроконечный сводчатый потолок поднимался на два этажа, создавая ощущение, будто я вошла в музей. Или в церковь. Цветные лучи света проникали сквозь витражные окна, согревая блестящую деревянную облицовку и мраморный пол. Стены украшали полноразмерные портреты маслом в роскошных рамах.

Куда бы я ни посмотрела – всюду было что-то прекрасное. Свежесрезанные тепличные цветы. Настенные светильники в стиле барокко. Импортная европейская мебель, обтянутая шелком и бархатом.

Все вокруг сверкало позолотой.

И, казалось, этому не будет конца.

– Это все еще… вестибюль? – выдохнула я, не в силах скрыть изумления.

Филомена кивнула:

– Вестибюль – сердце дома.

Мы прошли мимо круглого библиотечного столика, на котором стояла хрустальная ваза с цветами. Я повернула голову, чтобы полюбоваться высокими арочными дверными проемами вдоль стен…

– В поместье Ривербенд больше сотни комнат, – сообщил мне камердинер. И тут мой взгляд упал на самое впечатляющее, что я когда-либо видела.

В глубине вестибюля располагалась королевская лестница с изящно изогнутыми маршами по обеим сторонам, сходившимися посередине на балконе. Она была величественной и роскошной – настоящим символом богатства. Но все внимание притягивала не она сама, а то, что стояло у основания.

Пара мраморных статуй в натуральную величину. Женщина и мужчина, возведенные на огромные постаменты выше моего роста. У сандалий на ногах женщины стоял мраморный фавн, а мужчина держал в руках лиру. На головах у обоих были лавровые венки.

– Ах да, Артемида и Аполлон, божественные близнецы, – пояснил мистер Хоффман. – Родители господина заказали их после рождения близнецов Воссов. Мы зовем их хранителями дома.

– Хранителями? – Я запрокинула голову, чтобы посмотреть на них, и почувствовала себя маленькой. У ног Артемиды медная ограда с замысловатыми воротами обрамляла черные гранитные ступени, уходящие вниз, под пол, на котором мы стояли. – Пожалуй, действительно кажется, что они охраняют вход в таинственный Подземный мир…

– О, скоро вы убедитесь, что этот дом полон тайн и чудес, – согласилась Филомена тоном, в котором, похоже, таился скрытый смысл. – Позвольте вашу верхнюю одежду.

Я перехватила медицинскую сумку поудобнее, сбросила с плеч шерстяное пальто и позволила поварихе аккуратно сложить его пополам на сгибе руки, а сама продолжила осматриваться в просторном вестибюле. Резные перила из красного дерева были украшены узором с изображением животных и источали сладковатый аромат апельсинового масла, которым их полировали.

А на втором этаже, облокотившись на перила, в зеленом шелковом халате мистер Восс смотрел на нас сверху вниз. Его светлые волосы были растрепаны.

Голубые глаза встретились с моими, и на его лице медленно расплылась улыбка, заставив целый рой бабочек взволнованно затрепетать у меня в животе.

– Хозяин! – окликнул мистер Хоффман мужчину наверху. – Я привез медсестру из города.

– Вижу. Хорошая работа, Хоффман. Устрой ее как следует, и… – Он осекся, наклонил голову набок и замер. К чему-то прислушивался? (Я ничего не слышала.) Но спустя мгновение мужчина кивнул мне и сказал: – Рад, что вы согласились приехать, мисс О'Ринн. Позже я лично проведу для вас экскурсию. А пока добро пожаловать в мой особняк. – Он кашлянул в платок, отошел от балкона и скрылся из виду.

Незнакомый голос раздался у меня за плечом:

– Бедняга.

Я обернулась к говорившей – служанке средних лет. Возможно, у нее было больше ответов, чем у мистера Хоффмана.

Ведь должны же они хоть у кого-нибудь здесь быть.

Глава 5

Я улыбнулась высокой женщине средних лет с аккуратно уложенными на макушке седыми волосами, прикрытыми белым плиссированным чепцом служанки. Как и повариха, она была одета в черное платье с белым передником, но на поясе звенела шатленка с ключами и инструментами. Ее связка производила куда большее впечатление, нежели та простенькая, которую мне выдали в больнице. А значит, она занимала в этом доме определенное положение.

Возможно, она что-то знает о состоянии мистера Хоффмана.

– Молли О'Ринн, младшая медсестра, – представилась я, почтительно склонив голову.

– Миссис Калпеппер, старшая экономка, – сообщила женщина, опустив на меня глаза над тонким длинным носом. – Я управляю всем хозяйством вместе с мистером Хоффманом.

Молли перевела взгляд на мистера Хоффмана.

– Я думала, вы камердинер мистера Восса…

– Я и личный камердинер хозяина, и главный дворецкий в его доме, – ответил он с мягкой улыбкой. – Выполняю все, что требует от меня господин. Штат у нас небольшой, но очень слаженный.

– Мисс О'Ринн… – начала экономка.

– Можно просто медсестра Молли, – сказала я. – Рада встрече со всеми вами. С нетерпением жду возможности осмотреть особняк и познакомиться с остальными слугами.

Экономка натянула шерстяную шаль повыше на плечи, и на ее бледном лице отразилось недоумение.

– Дорогая, это и есть весь штат. Нас трое.

Как такое возможно? Для особняка таких размеров? Не может быть. Здесь должно быть человек двадцать. А то и больше. Кто же тогда меняет постельное белье? Кто поддерживает огонь в каминах? Кто стирает одежду и моет посуду? Кто носит воду из колодца и доит коров?

По изможденному выражению на лице миссис Калпеппер я поняла, что многое из этого приходится делать ей самой.

– А как же кучер, который привез нас сюда? – не унималась я.

Экономка отвела взгляд, а мистер Хоффман прочистил горло.

– Кучер не живет и не работает с нами в особняке.

– Вряд ли ты его тут увидишь, – добавила Филомена.

Экономка кивнула:

– Почему бы нам с мистером Хоффманом не поднять твои вещи наверх? Мы покажем комнату, где ты сможешь отдохнуть после дороги и привести себя в порядок. Филомена закончит приготовления к обеду, и ты пообедаешь с нами на кухне. А позже я отведу тебя к господину Воссу, чтобы ты могла приступить к работе.

Похоже, никаких ответов о мистере Хоффмане я в ближайшее время не получу, но перспектива приступить к работе мне понравилась.

– Это твоя медицинская сумка? Я могу ее понести, – предложила Филомена, с любопытством глядя на черную сумку из тисненой кожи у меня в руке. Ее пальцы коснулись кожаной ручки, и меня внезапно охватила необъяснимая тревога, почти собственническое чувство по отношению к сумке и всему, что было внутри.

Я отдернула сумку и прижала поближе к себе:

– Нет, я справлюсь сама, спасибо.

Филомена явно растерялась из-за моей реакции, на лице у нее появилась обида, брови нахмурились.

– Прости, – пробормотала я.

Экономка распорядилась:

– Просто отнеси чай наверх.

Девушка вежливо присела в реверансе и поспешно удалилась, а я осталась с ощущением собственной глупости.

«Никто не собирается отнимать у тебя лекарства. Тебе просто нужен сон, и только», – сказала я себе мысленно, когда миссис Калпеппер жестом пригласила меня следовать за ними по лестнице.

Пока мы поднимались на второй этаж, в светильнике с матовыми стеклами тихо шипел газ. Мистер Хоффман оставил свой саквояж в вестибюле со словами «Моя комната внизу» и любезно понес мое портманто. Я следовала за ним по извилистым ступеням, бросая взгляд вниз, где на стене между двумя лестничными пролетами висела большая картина маслом. Портрет молодой женщины в охотничьем костюме с двумя грозными собаками у ног и луком в руке. Она позировала перед этой самой лестницей.

– Кто это? – полюбопытствовала я.

Мистер Хоффман остановился, чтобы посмотреть на картину.

– Это портрет сестры хозяина, Агнес. Первые признаки болезни у нее проявились примерно в твоем возрасте. Раньше семья Воссов использовала этот дом только летом. Но все изменилось, когда хозяин привез Агнес сюда на постоянное жительство, чтобы она могла оправиться. Он слышал о санаториях, строившихся в Альпах, по другую сторону Атлантики, и решил, что ей лучше быть здесь, вдали от города, где воздух чище.

Разумное решение. Но, как я догадывалась, в итоге ей это не помогло.

– Примите мои соболезнования, – сказала я слугам, взглянув на черные повязки у них на руках. Но они лишь отвели глаза, словно стараясь избежать разговора.

Сестру хозяина я особо не вспоминала с тех пор, как ее тело вывезли из морга больницы, только случайно увидела объявление о похоронах в газете. Если портрет не врал, Агнес была настоящей красавицей – и тоже блондинкой, как и ее брат.

Под портретом на небольшом, напоминающем алтарь столике горела дюжина маленьких свечей. Я хотела расспросить слуг об Агнес, но быстро отбросила эту мысль и поспешила их догнать. Мы обогнули последний поворот парадной лестницы, и передо мной открылся полный вид второго этажа.

Я ахнула.

На напольных витринах вдоль широкого коридора застыли чучела зверей – волков, медведей, оленей… и десятков других мелких животных. Над головой парили птицы в полете. Лось выглядел таким живым, что казалось, будто вот-вот соскочит с блестящего постамента и ринется галопом прямо по коридору.

Я крепче сжала ручку медицинской сумки и, несмотря на гул колотящегося сердца, старалась убедить себя, что они уже мертвы.

Никогда прежде не видела таких диковин вне музея. В воздухе даже витал похожий запах – чуть затхлый и странный. Тысячи пылинок кружились в узких лучах серого света, льющегося на второй этаж из огромного потолочного окна, тянувшегося вдоль всего коридора.

– Мы зовем это Залом Менажерии¹⁵, – пояснил мистер Хоффман. – Агнес великолепно стреляла из лука.

– Она убила всех этих животных? – спросила я, не зная, восхищаться или ужасаться.

– Хозяйка могла попасть в змею с расстояния в милю. Сюда, пожалуйста, – предупредила миссис Калпеппер, уверенно обходя стеклянную витрину с коллекцией засушенных бабочек.

Следуя за ней, я ступала по мягкому бирюзово-зеленому ковру, и шаги утопали в ворсе, будто я шла по воде. Я даже представить себе не могла, сколько стоил один только этот ковер. Подняв взгляд, я увидела экономку впереди – она как раз закрывала позолоченные двери, за которыми скрывались просторные личные апартаменты. Прежде чем створки сомкнулись, я успела заметить ряды книжных шкафов, окружавшие массивную кровать, застланную экзотическими марокканскими шелками и усыпанную подушками с кистями. На ней, пожалуй, могла бы уместиться целая семья – такой она была большой.

Наверное, это личные покои хозяина.

– Как я уже говорила, мы наведаемся к нему позже, – тихо сказала экономка. – Он не хочет, чтобы его сейчас беспокоили.

Это меня насторожило. Он был достаточно болен, чтобы нуждаться в сиделке на дому. Меня срочно вызвали сюда из города – не оставив ни выбора, ни времени на раздумья. А по прибытии хозяин… был слишком занят, чтобы принять меня?

Это было странно. Я действительно совсем не понимала богатых людей.

Зал Менажерии заканчивался у огромной застекленной стены, откуда открывался вид на реку Гудзон и ухоженные сады внизу. Мы свернули направо и двинулись по поперечному коридору – более узкому и куда менее внушительному, чем предыдущий.

– Сюда, – направил мистер Хоффман, неся мой багаж. – Мы разместим тебя в северном крыле дома.

К счастью, здесь больше не было чучел зверей, словно выпрыгивающих из-за углов. По обеим сторонам тянулись двери – все эти комнаты, как пояснила экономка, предназначались для гостей. Дойдя до конца крыла, я узнала, что мне отвели одну из них – последнюю справа.

Миссис Калпеппер поманила меня рукой, приглашая войти в небольшую спальню. По меркам поместья Ривербенд комната была довольно заурядной. В ней стояла только самая необходимая мебель: кровать, стул, гардероб и туалетный столик с зеркалом. Но я никогда прежде не останавливалась в комнатах с такими прекрасными вещами. При виде свежих цветов в вазе у изголовья кровати на душе потеплело и по телу пробежал легкий трепет.

Подумать только, я – и гостья в таком роскошном доме! Так хотелось, чтобы Бетани тоже была рядом и разделила со мной этот восторг. На мгновение сердце пронзила боль утраты, но я отогнала эти мысли прочь.

Мистер Хоффман опустил мое портманто на пол.

– Вот мы и на месте.

– Эта комната подойдет? – осведомилась миссис Калпеппер. – Мы выбрали ее не случайно. Из окна открывается чудесный вид: немного на Гудзон и немного на само поместье. У нас здесь пятьдесят акров первозданной природной красоты, медсестра Молли. А вокруг лишь Тарритаун на востоке, небольшое поместье к северу вверх по Гудзону, а еще севернее – одна-единственная голландская церковь¹⁶.

– Тут и правда очень красиво, – согласилась я, стараясь не показывать, насколько потрясена и взволнована.

– Из твоего окна открывается и более полезный вид, – заметил мистер Хоффман, указывая через узкий атриум, отделявший северное крыло от Зала Меженарии. Напротив, в большом балконном окне, шторы которого были распахнуты, виднелся уютный уголок отдыха, заваленный книгами, а за ним – та самая огромная кровать, усыпанная подушками с кисточками, которую я уже успела заметить раньше. – Это балкон покоев господина Восса, – объяснил мистер Хоффман. – Как его сиделке, тебе, возможно, придется проверять по утрам, проснулся ли он.

– Удобно, – согласилась я, уловив движение в далекой спальне.

Экономка оторвалась от окна.

– Да, это была идея мистера Хоффмана. Теперь о другом, дорогая. Все постельное белье свежее, и я подготовила для тебя кое-какие необходимые вещи. Если есть одежда, которую нужно постирать, можешь отправить ее мне по подъемнику в главном коридоре, это сразу за чучелом лося. Умеешь им пользоваться?

– Подъемником? Да, умею. – В больнице их было несколько, и мы в основном пользовались ими, чтобы спускать грязное белье в подвальную прачечную.

– Через коридор от этой комнаты ты найдешь уборную с туалетом и горячей водой, подведенной к ванной и умывальнику, – объяснила экономка. – Зимой никаких уличных уборных. Мы пользуемся всеми современными удобствами.

Для меня это было в новинку. В больнице, конечно, имелась водопроводная система, но в местах, где я жила раньше, – никогда. И уж тем более никаких туалетов в доме.

Я постаралась скрыть свое удивление:

– Эта комната прекрасно подойдет.

Экономка мягко похлопала меня по руке:

– Ах, вот и Филомена с чашкой горячего чая. Он взбодрит тебя. Допьешь – и, уверена, появятся силы разобрать вещи. А когда обед будет готов, мы позовем тебя вниз.

Молодая повариха стремительно вошла в комнату с дымящейся чашкой на блюдце и поставила ее на туалетный столик, а экономка тем временем предложила мне сесть на стоящий рядом стул.

– Пей. Сразу почувствуешь себя человеком, – сказала она. – Там немного корицы и апельсиновой цедры – наш фирменный домашний рецепт. Ну же, сделай глоток.

Чая мне совсем не хотелось, но миссис Калпеппер была настойчива. Вместо того чтобы спорить, я вдохнула ароматный пар и попробовала пряный темно-коричневый напиток. Экономка смотрела на меня с одобрительной улыбкой. Она явно старалась сделать все, чтобы я почувствовала себя желанной гостьей. Апельсиновый чай оказался приятным и согревающим. Я ощутила, как щеки заливает тепло, а плечи расслабляются.

– Спасибо.

– Пока что, – предостерег мистер Хоффман, – ты, разумеется, вольна делать все что пожелаешь. Но будь осторожна, если надумаешь побродить по дому в одиночку. Здесь можно наткнуться на весьма коварные вещи, которые хозяин… привез из своих путешествий. Поверь, тебе совсем не захочется столкнуться с ними случайно и пораниться.

– Подвал строго запрещен для посещения, – твердо заявила миссис Калпеппер. – Как и библиотека.

– Библиотека?..

– Хозяин сам проведет тебе полагающуюся экскурсию после обеда, – заверил меня мистер Хоффман.

– А до тех пор, – добавила экономка, – если увидишь закрытые двери, ни в коем случае не пытайся их открыть. Они закрыты не просто так. Из-за размеров дома и малого количества прислуги есть части особняка, которые на зиму плотно заперты. Не трогай их.

У меня никогда не было проблем с соблюдением строгих правил, если они имели смысл. Поддержание порядка было важной частью работы медсестры. А слова экономки звучали разумно. Меня даже немного успокоило то, что часть особняка на зиму запирали: теперь я лучше понимала, как этому скромному штату удавалось управляться с лабиринтом бесконечных комнат.

– И если захочется прогуляться на улице, – добавила миссис Калпеппер, – помни о границах владения. Никогда не выходи за каменные обелиски без сопровождения хозяина или мистера Хоффмана. Эти земли дикие и опасные. У нас уже бывали проблемы с браконьерами, не говоря уже о зверях, которые их сюда и манят: рысях, медведях и прочих. Не подвергай себя опасности.

– Поняла. Большое спасибо, – сказала я экономке.

Миссис Калпеппер кивнула и предложила сделать еще глоток горячего апельсинового чая. Убедившись, что я послушалась, она дала слугам знак, и они последовали за ней через открытую дверь.

– Пойдемте, Хоффман. Дадим нашей юной медсестре время, чтобы обустроиться.

– Спасибо, что терпела меня сегодня, дорогая, – сказал тот, направляясь к двери вслед за экономкой. В уголках его добрых глаз отражалась тревога. – Ты очень хорошая девушка. Жаль, что наша поездка далась нелегко, но мы справились. Теперь ты в безопасности и все будет хорошо, да?

– Конечно, – ответила я, чувствуя, как усталость от поездки на поезде накрывает меня, словно шерстяное одеяло. Черт, как же я устала. Казалось, мягкий, рассеянный свет в комнате тускнел с каждым взмахом ресниц. – Я позабочусь… о вашем… хозяине.

Мистер Хоффман выглядел очень грустным.

Почему?

Вероятно, потому, что я была ужасно вымотана. Наверное, он сомневался, правильно ли поступил, привезя меня сюда.

Мне хотелось развеять его сомнения, но усталость только крепчала. Почему я не могла собраться? Ведь я всегда была куда более способной медсестрой. Нужно просто встряхнуться и взять себя в руки. В больнице я работала и при гораздо меньшем количестве сна. Но никогда не чувствовала себя такой…

Ослабевшей.

О боже… Глаза закрываются сами собой. Что со мной?

– Почти уснула, – прошептал женский голос, но я уже не могла разглядеть, кому он принадлежал: все расплывалось.

«Проснись», – приказала я себе, чувствуя, как комната будто сужается по краям.

Проснись! Проснись!

ПРОСНИСЬ!

Глава 6

Я резко вскочила, словно от толчка. Пульс гулко отдавался в висках. Дезориентация оплела мои мысли, словно заклятие. Несколько тревожных мгновений ушло на то, чтобы вспомнить, где я нахожусь, – в своей комнате в поместье Ривербенд. Ладно. Я разговаривала с экономкой и мистером Хоффманом… стоп. Он ведь только что стоял в дверях. Но теперь дверь была закрыта, а все вокруг выглядело…

Странно.

Где моя чашка с чаем? Они унесли ее? Свет в комнате почти угас, а за окном сгущались сумерки. Как такое возможно?

Я прищурилась, глядя на сестринские часы, приколотые к корсажу платья. Циферблат плыл перед глазами, и мне пришлось напрячь зрение, чтобы разобрать цифры… Уже половина седьмого?

Я что, проспала не только обед, но и весь день?

Попробовала подняться со стула, но вскрикнула от резкого укола боли. Рухнула обратно, инстинктивно прижав ладонь к шее. Справа, чуть выше ключицы, пульсировала острая боль. Она была такой сильной, что отдавала в лицевые нервы, и челюсть щелкнула, когда я попробовала открыть рот.

– Что за?.. – прошептала я, оборачиваясь к мутному зеркалу над туалетным столиком, чтобы рассмотреть шею.

Откинув ворот корсажа, не обнаружила ни единого следа – ни синяка, ничего. Почему же тогда было так больно?

С трудом поднялась на ноги и отодвинула стул. Что со мной происходило? Голова была словно набитая, как те олени и волки в коридоре. Я зажмурилась, когда накатила волна тошноты.

Чай! Я уснула, пока пила тот апельсиновый чай.

Нет… не уснула. Сон не заставляет стены двигаться.

Меня что, опоили? Зачем?

Кто эти люди?

Ужас пробрался под кожу, заставив пальцы дрожать. Я заметалась по комнате, стараясь найти хоть что-то, что помогло бы мне разобраться в происходящем, но в темноте едва ли можно было что-то различить. Поэтому, пошатываясь, направилась к кровати, голова гудела и раскалывалась. В тусклом свете, пробивавшемся через окно, я подняла взгляд на противоположную сторону атриума – на большие балконные окна хозяина Восса. Шторы были раздвинуты, и теперь, когда на улице стало темнее, чем раньше, я разглядела золотистое мерцание нескольких свечей и газовых ламп, горевших в его комнате.

И при свете свечей увидела, как хозяин Восс лежал на спине на своей широкой кровати, укрытый простынями. Видимо, спал – хотя с такого расстояния трудно было сказать наверняка.

Это он велел прислуге подсыпать мне что-то в чай? Или все его слуги сошли с ума? А может, он и сам был слишком слаб, чтобы понимать, что происходило. Вдруг они и с ним творили такие ужасные вещи?

В голове всплыл первый из пяти пунктов сестринской клятвы: «Посвятить себя благополучию душ, вверенных моей заботе». Если хозяин Восс в опасности, мой долг – защитить его.

Долг был важен…

Вялые мысли с трудом пробивались сквозь туман в голове, пока я осторожно касалась шеи, все так же не нащупывая никакой раны. А что, если она просто слишком мала, чтобы ее заметить? Среди моих вещей был шприц. Они рылись в них? Новая волна паники захлестнула меня.

Мой багаж стоял там же, где я его оставила. Воспользовавшись слабым светом, что проникал через окно, осмотрела портманто – похоже, его не трогали. Затем взялась за медицинскую сумку. Ее проверить было сложнее: я не знала, что именно туда положили. Мы с сестрой Хелен лишь вскользь обсудили содержимое и то, когда использовать флаконы с поспешно подписанными препаратами для моего нового пациента.

Однако кожаный футляр для шприца по-прежнему лежал на месте, и когда я открыла его, чтобы проверить стеклянную колбу и навинчивающиеся иглы, на них не было ни капли влаги. Хм… Почему же тогда так болит шея?

Я не знала. Но с моими вещами, кажется, все было в порядке.

И что теперь делать? Не могла же я просто запереться в своей комнате. Видимо… придется поговорить со слугами напрямую. Хоть и очень, очень не хочется. Но что еще остается?

Ошеломленная, я в отчаянии оглядела комнату, и на глаза навернулись слезы. Я застряла на краю света – в чужом доме, полном людей со лживыми лицами, которые обманули и опоили меня. Во что же я ввязалась? Что здесь вообще творится?

– Ух ты-ы-ы! Это дом Восса?

Услышав этот голос в своей комнате, я вскрикнула от неожиданности, чуть не свалившись с кровати. Быстро обвела глазами темное помещение…

И остановилась на знакомой фигуре прямо перед собой.

– Чтоб тебя за ногу! – вырвалось у меня, а потом я с опаской заговорила тише: – Бетани Кросс, как же я рада тебя видеть. Как ты тут очутилась?

Она не ответила на мой вопрос, а просто покружилась, осматриваясь в комнате.

– Это наша? Мы будем жить в этой комнате? Ее как будто для королевы приготовили! Свежие цветы? – Она наклонилась, чтобы понюхать их, вздохнула от удовольствия, затем подошла к изножью моей кровати и заглянула в окно. – Это тот самый вид? Никогда не видела ничего прекраснее!

Честно говоря, я не понимала, как она сюда попала. Почему дурашливая, глуповатая Бетани была самым сильным призраком из всех, кого я когда-либо знала? Понятия не имела. Да и в тот момент мне было все равно. Я просто…

Была рада ее компании. Что само по себе было почти так же тревожно, как и мысль о том, что мне, возможно, что-то подмешали.

– Что с тобой? – спросила она, прищурившись разглядывая мое лицо. – У тебя какие-то странные глаза.

Меня вдруг осенила обнадеживающая мысль.

– Ты, случайно, не видела слуг в моей комнате? Не заметила, что они со мной делали, когда были здесь?

– Каких слуг?

Черт. Моя надежда рухнула.

– Послушай меня, – сказала я ей. – В доме всего трое слуг, и они подмешали мне что-то в чай. Я не знаю зачем. Но мы в опасности и должны понять, что здесь происходит. – Лицо у Бетани вытянулось. Но если она не понимала, я не собиралась тратить время на объяснения. – Нам нужно лишь узнать, зачем они это сделали, ладно? Просто иди за мной.

– Ладно, – отозвалась она настороженно.

Моя шатленка лежала в черной медицинской сумке. Я достала ее и прикрепила зажим к поясу, находя утешение в тихом перезвоне висящих инструментов. Затем вынула сестринскую лампу. Пальцы дрожали, и мне с трудом удавалось справиться со спичками, хранившимися в крошечном отсеке у основания, но в конце концов я зажгла свечу и сразу почувствовала облегчение, когда мягкий свет разлился по комнате.

– Свет лампы всегда помогает, – весело отметила Бетани.

Чувствуя себя одной из тех бездомных собак, что бродили по переулкам возле больницы, я запрятала свой багаж и медицинскую сумку как можно глубже под кровать. Затем осторожно сжала ручку лампы и подошла к закрытой двери своей комнаты, подавая Бетани знак идти за мной и молчать.

– Ау? – позвала я, позволив звуку раствориться в тенях, пока сердце не начало выскакивать из груди от страха.

Ответа не последовало.

Единственными звуками были завывание ветра за окном и гул в висках. Я заглянула под дверь. Ни света. Ни людей. Ничего.

Медленно, затаив дыхание, повернула ручку и открыла дверь в темный коридор.

Осмелилась высунуть голову и огляделась по сторонам. Никого не было видно. Ни малейшего движения. Но чтобы спуститься вниз тем же путем, которым мы поднялись, придется пройти мимо Менажерии с чучелами.

– Почему выключили газ в настенных светильниках? – прошептала Бетани за моей спиной. – Разве мистер Восс не может позволить себе поддерживать его включенным?

Она была права. В доме стояла кромешная тьма, хотя на часах еще даже семи не было. И вдобавок – слишком тихо.

Собравшись с духом, я стиснула лампу и вышла в коридор. И когда внезапно одолело головокружение, прислонилась к стене. Чем же они меня опоили? Если они добавили что-то в апельсиновый чай, значит, препарат не могли украсть из моей медицинской сумки – она была при мне, когда Филомена принесла чашку. Что бы они ни использовали, оно оказалось достаточно сильным, чтобы заставить мир расплываться у меня перед глазами и пугающе искажаться.

Дойдя до конца гостевого крыла, я свернула за угол и направилась к Залу Менажерии.

Бетани ахнула:

– Что это все такое?..

Я не могла винить ее за испуг. Чучела медведей выглядели как настоящие чудовища – перекошенные и безумные. По спине пробежал холодок страха.

– Они ведь неживые, – прошептала я, напоминая это скорее себе, чем ей. Затем сделала несколько быстрых вдохов, успокаивая себя. В них же только опилки. Опилки и мех. Просто иди дальше…

Впереди показались золотые двери, за которыми располагались покои хозяина Восса.

– Вон его комната, – шепнула я Бетани.

– Ты когда-нибудь видела золотые двери внутри дома? Какие роскошные! – также шепотом ответила она.

Роскошные и плотно закрытые. Я подошла к ним на цыпочках, но остановилась, чтобы дать очередной волне тошноты утихнуть. Затем приложила ухо к одной из створок.

Ничего, кроме тиканья часов. Наверное, он все так же лежит в той большой кровати. Значит, прямо сейчас с ним ничего страшного не происходит… верно? Но тревога усиливалась. Может, безопаснее будет сначала ему рассказать о том, что меня одурманили, чем сразу конфликтовать со слугами?

Постучать? Или просто войти? Я занесла руку, но Бетани яростно замотала головой.

– Нет, Молли! Это ведь состоятельный джентльмен! Нельзя входить в его покои без сопровождения! Хочешь устроить скандал или, может, даже лишиться работы?

Испуганная часть меня, воспитанная следовать правилам, согласилась. Кто я такая, чтобы так просто врываться в комнату миллионера? Медсестра или нет, я все равно оставалась бедной девушкой, которой лишь позволили переступить порог этого величественного дворца. Бетани была права. Это было бы веской причиной для увольнения, несмотря на то что я чувствовала себя жертвой слуг этого человека.

И потом – со мной была Бетани. Если войду в его комнату, он может ее увидеть. А эта мысль нервировала меня еще сильнее. Я не могла войти. Просто не могла.

Я отступила от дверей, чувствуя себя побежденной. Что теперь делать? Перегнулась через перила, устремив взгляд туда, откуда впервые увидела хозяина. Единственным источником света там теперь были свечи, горевшие под полноразмерным портретом Агнес Восс.

Все внутри меня противилось спуску по двойной лестнице. Но куда еще идти? Обратно в свою комнату, чтобы просто сидеть там и трястись от страха в ожидании того, что будет дальше?

Нет. Надо идти вперед.

Поманив Бетани за собой, я вцепилась в отполированные перила и медленно начала спускаться вниз, в тишину вестибюля, где возвышались огромные статуи Артемиды и Аполлона. Когда я наконец сошла по ступеням и ступила на плиточный пол, все оказалось не таким уж пугающим, как мне представлялось.

Просто темно и прохладно. Тихо. И ни намека на присутствие слуг.

Я не знала, куда идти, поэтому обошла лестницу, выбрала один из арочных проемов в готическом стиле, выстроившихся вдоль стены вестибюля, и вошла в пустую гостиную. За ней скрывались другие двери, и я наугад повела Бетани через череду великолепных залов, полных изысканной мебели и живописи.

– Наверняка тут проходят самые чудесные приемы, правда? – прошептала Бетани. – Я прямо вижу, как по этим полам плывут дамы в прелестных платьях на больших балах. Как думаешь, Восс устраивает тут балы?

Возможно, когда-то и устраивал. Но, должно быть, нанимал прислугу со стороны. Я даже представить себе не могла, чтобы те трое слуг были способны организовать хотя бы простой день рождения, не говоря уже о бале.

Пока мы с Бетани продвигались вперед, свет моей лампы отражался от стен гостиной, музыкальной комнаты, художественной галереи, в которой не хватало половины картин. Нигде никакой жизни. Все комнаты были такими пустыми и тихими. Пройдя и снова обойдя этот лабиринт небольших комнат, я решилась позвать:

– Ау? Кто-нибудь? Я не сержусь, просто очень растеряна. Пожалуйста, откликнитесь.

Абсолютная тишина.

Набравшись смелости и решив двинуться дальше, я подошла к закрытой двери и, поколебавшись секунду, постучала. Никто не ответил, и я оставила ее в покое, вспомнив правило о запертых на зиму помещениях.

Но чем дольше я бродила по первому этажу, тем больше теряла терпение. Особенно когда наконец-то нашла крыло прислуги – столовую для слуг, кухню и кладовую дворецкого, которые тоже были пусты.

– Мне не до этих чертовых игр! – испуганно крикнула я в отчаянии и вздрогнула, когда мой голос эхом разнесся по лабиринту коридоров.

Это был абсурд. Слуги не могли просто исчезнуть из особняка. Куда им было идти? Здесь ведь ничего нет на площади… пятидесяти акров, как упоминала миссис Калпеппер. Значит, они должны быть где-то в доме.

И, по правде говоря, был только один человек, с кем я действительно хотела пересечься. Мистер Хоффман, который и привез меня сюда. У него была странная татуировка на шее – в том самом месте, где у меня болело. Я не понимала, есть ли тут связь, но одно знала точно: мистер Хоффман за это ответит.

Надо его найти.

Я обыскала коридоры вдоль и поперек. Если на первом этаже никого нет – значит, поднимусь наверх и прочешу там каждую комнату. Даже покои хозяина, если придется, – к черту вежливость.

– Здесь никого, – заключила Бетани, больше не утруждая себя шепотом.

– Кто-то должен быть.

Раздражение уже переходило в злость, когда я, спотыкаясь, вернулась в вестибюль и начала подниматься по ступеням, но взгляд остановился на портрете, висевшем над алтарем со свечами. Я что-то упускала? Обернулась к греческим статуям и заметила медное ограждение, опоясывающее лестницу, что вела в подвал.

Его замысловатые медные ворота были приоткрыты… всего на несколько дюймов.

Слуги говорили, что подвал – запретная зона. Но эти люди нарушили мое доверие и не оставили мне выбора.

– Честное слово мы даем только честным людям, – прошептала я и повернула обратно к статуям.

Медные врата подвала были украшены красивым узором в виде птицы и даже не заскрипели, когда я отворила их пошире и начала спускаться. Гранитная лестница была узкой и прохладной – от этого меня пробрал озноб. На полпути вниз Бетани переполошилась:

– Не люблю подвалы. Этот напоминает мне жуткую служебную лестницу в больнице, что ведет в морг.

– Здесь нет мертвых тел, а если бы и были – уж ты-то последняя, кому стоило бы из-за этого волноваться, – пробормотала я.

– Странный запах, – сказала она, сморщив нос.

Как ей удалось уловить его в своем состоянии, я не имела ни малейшего представления. Но она была права – в воздухе витал запах гнили. Меня охватил иррациональный страх, и я чуть не отступила.

«Не глупи», – сказала я себе и продолжила спускаться до самого конца…

Пока не очутилась в длинном коридоре.

Я была под землей – чувствовала это. Коридор заканчивался заостренной готической аркой, выполненной в том же стиле, что и весь дом. Шагнув через нее в главное помещение, я на мгновение подумала, что обнаружила в подвале часовню, потому что здесь были скульптуры с религиозным подтекстом. Каменная скамья. Пара гранитных урн, выше меня. И стена с десятками ниш – некоторые из них были заняты резными каменными ящиками…

Саркофагами.

Это был не подвал, а подземный склеп!

– Не нравится мне это, совсем не нравится… – прошептала Бетани, обхватив себя руками в попытке прогнать страх.

– Все хорошо, – тихо подбодрила ее я. – Это семейный склеп. Смотри, на том саркофаге свежие цветы. Наверное, там покоится Агнес.

– Похоже на морг в больнице, – робко отозвалась она.

Совсем не похоже. Бетани просто была напугана. И ее страх был заразителен: я забеспокоилась, что она чувствует то, чего я, как живой человек, ощутить не могла. Сделав несколько глубоких вдохов, я напомнила себе, что для богатых вполне обычно иметь семейный склеп на своей земле. Просто мне никогда не доводилось видеть такой в самом доме.

Саркофаги стояли у левой стены, и, кроме скамьи, урн и цветов, больше там смотреть было не на что. Но само помещение было куда просторнее – это чувствовалось инстинктивно, словно входишь в пещеру. Кромешная тьма поглощала все вокруг, и лишь свет моей лампы прорезал мрак, поэтому, отважившись зайти глубже, я двигалась осторожно.

Когда я огляделась, пульс у меня участился.

Потолок был низким и опирался на десятки колонн, создавая впечатление, будто находишься внутри греческого храма.

Но было что-то еще. Что-то неправильное.

На некоторых колоннах были какие-то надписи, нацарапанные незнакомым алфавитом. Чем сильнее я углублялась в склеп, тем больше их встречалось. Они были грубо нанесены темной краской. Я приблизила лампу к одной из колонн, чтобы рассмотреть поближе.

– Это… кровь? – прошептала Бетани рядом.

Кровь? В груди возникла паника. Наверное, Бетани ошиблась… или нет? Я не была уверена, но эти непонятные надписи напоминали сложную математическую задачу, где вместо цифр использовались буквы. Я проследила взглядом за странными символами, ползущими вверх по колоннам, где они переходили на низкий потолок и образовывали большой узор – треугольник, вписанный в круг.

– Что это все такое? – прошептала Бетани.

Я подняла лампу повыше и сделала еще шаг, запрокинув голову.

По всему телу у меня растеклось неприятное ощущение, когда я уставилась на круг из незнакомых слов.

– Молли, мне страшно. Что-то здесь не так, – тихо сказала Бетани. – Что это?

– Не знаю! – прошептала я, чувствуя, что начинаю дрожать, глядя на таинственную фигуру на потолке.

Жуткое ощущение под кожей усилилось. Сам узор казался… живым. Сковывающим. Неестественным.

Недобрым.

Громкий металлический скрежет привлек мое внимание к дальнему углу склепа.

Я отчаянно замахала лампой. Золотой свет прыгал с колонны на колонну. Ничего не было видно! И опять меня захлестнула волна паники. А вдруг там дальше что-то еще?

Я никогда не боялась кладбищ и мест захоронений. А почему я должна была их бояться? Ни один призрак даже не пытался меня напугать – ни разу. Да и мертвых тел в морге под Бельвю я видела столько, что не сосчитать.

Однако моя мама, как и подобает настоящей ирландке, предупреждала остерегаться того, чего не понимаешь. А я не понимала ничего из этого.

Волоски на руках у меня встали дыбом. В голову лезли безумные мысли.

– Что-то не так. Уходи, Молли! – донесся до меня шепот Бетани, и ее призрачный силуэт растворился в воздухе.

Проклятье! Я же только вернула ее. А без Бетани подвал вдруг показался еще более зловещим. Страх проник в самое сердце.

– Если здесь кто-нибудь есть, – выкрикнула я срывающимся голосом, – отзовитесь сейчас же… или исчезните отсюда!

Сердце заходилось стуком под стянутым корсетом, я неуверенно подняла лампу и осмотрела тени. На первый взгляд вокруг не было ничего, кроме ряда колонн, вероятно поддерживающих дом. Я начала понемногу расслабляться…

Пока из темноты не раздался чужой, странно мелодичный голос:

– Я не хотел бы ничего больше.

Я повела лампой в сторону звука.

Прямо под кругом странных рисунков на потолке на пыльном полу склепа лежала фигура в дорогом костюме. Юноша. Или мужчина? В полумраке с такого расстояния я не могла точно определить его возраст.

Он оперся на локоть и повернул голову в мою сторону, подняв руку перед глазами, чтобы заслонить свет моей лампы.

Темные кудри мягко спадали на бледное царственное лицо, которое я едва могла разглядеть. Но догадалась, что лет ему примерно столько же, сколько и мне, может, чуть больше.

Сердце неистово колотилось, в голове боролись противоречивые эмоции и панические мысли. Почему этот юноша здесь один и лежит на полу в темноте? Почему его красивая одежда потрепана? И что у него с плечом? Он выглядел…

Страдающим.

Он пошевелился, и по подвалу эхом разнесся ужасный металлический скрежет.

Одна из его лодыжек была закована в железные кандалы, охватывающие высокий сапог; тяжелая цепь соединяла их с ближайшей колонной.

Он был закован в цепи. В склепе.

Жар и холод волнами пробежали по рукам.

– Ч-что это? – прошептала я, пятясь. – Что происходит?

Юноша продолжал прикрывать глаза рукой, но медленно наклонил голову, чтобы выглянуть из-за нее. Серебристые глаза сверкнули в мою сторону.

– Мы находимся в скверном месте, полном чудовищ, Молли О'Ринн, дочь Кэт О'Ринн. Пока ты этого не понимаешь, но, боюсь, ты здесь такая же пленница, как и я.

Глава 7

Позвоночник у меня сковало страхом, мысли путались, колени задрожали. Я в ужасе посмотрела на юношу – чернота склепа зияла вокруг него, грозя затянуть меня во тьму вместе с ним.

Когда я попятилась, ноги не слушались меня и заплетались. Паника побудила меня к действию, и, вновь овладев телом, я бросилась прочь из склепа – так быстро, как только могла.

Завернув за угол и взбежав по лестнице на главный этаж дома, я с тревогой прислушивалась, не гонится ли кто-то за мной. Но оглянуться не решалась. Просто выбежала за медное ограждение, охранявшее лестницу в склеп, быстро захлопнула створку ворот и вздрогнула, когда металлический звон разнесся по мраморному вестибюлю.

Я резко обернулась и врезалась в Филомену.

Лампа выскользнула из рук, с грохотом ударилась о пол и откатилась на несколько футов. Свеча погасла.

Мы обе вскрикнули. И Филомена принялась меня ругать:

– Мы же говорили тебе держаться подальше от подвала!

– Вы там держите юношу в заложниках! – возмутилась я. – Что вообще творится в этом доме?

Филомена заметно вздрогнула, бросив взгляд на балкон парадной лестницы.

– Тише, – сказала она громким шепотом. – Разбудишь хозяина.

– Как раз на это и надеюсь, – ответила я, разгоряченная и рассерженная, продолжая бороться с последствиями того препарата, что они мне дали. – Он должен знать, кого нанимает, – похитителей и мучителей!

Мои слова явно расстроили Филомену – это все, что я смогла понять. Когда она задержалась с ответом, я вновь задала вопрос:

– Кто там внизу и почему он в кандалах?

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. – Филомена снова мельком взглянула наверх, а потом подняла глаза на статуи Артемиды и Аполлона, и в ее глазах промелькнул ужас. – В подвале нет никакого юноши.

Она напугана. Вот только я не могла понять почему.

И, признаться, не была уверена, что хочу это узнать.

Мысли путались. Паника вытеснила из головы все разумное. Я знала лишь одно – что не доверяю Филомене.

Да и никому из них.

Но, попытавшись убежать от Филомены, запнулась о собственные юбки и рухнула на пол. На краткий миг мне показалось, будто я провалилась сквозь землю.

Сквозь само пространство и время.

Пока поместье не исчезло, а тьма не сомкнула надо мной свои объятия.

Не знаю, сколько времени я пробыла без сознания.

Когда пришла в себя, то поняла: я лежала на спине и кто-то тащил меня по полу. Голова пульсировала от нестерпимой боли. Я ничего не видела и не могла пошевелиться – словно превратилась в бесчувственный мешок плоти и костей. Несколько пар рук грубо волочили меня. В памяти вдруг всплыло воспоминание о странном поведении мистера Хоффмана, когда мы приехали, и о том, как мы с Филоменой тащили его через кованые ворота.

Теперь тащили меня.

Я смутно ощущала, как меня ставят на ноги и несут куда-то сквозь темноту, но головокружение было слишком сильным, чтобы сопротивляться.

– Молли! – Перед глазами мелькнул призрак Бетани. – Куда ты пропала?

Я даже не могла порадоваться тому, что она все еще была рядом со мной. Голова раскалывалась, мысли путались. Каждое движение давалось с трудом, будто ноги увязли в тягучем сиропе.

Закрыла глаза и попыталась прислушаться к шепчущим что-то голосам вокруг. А потом ощутила тепло. Очнулась я уже тогда, когда слуги внесли меня в столовую для прислуги и усадили на один из шатких деревянных стульев, стоявших вокруг простого обеденного стола.

– Ох, – простонала я, коснувшись виска.

Кровь? Я ударилась головой – в этом сомнений не было. Сделав судорожный вдох, я огляделась. Комната, хоть и уютная, была обставлена предельно скромно. Помимо обеденного стола, вдоль одной стены тянулась система звонков для прислуги – несколько рядов латунных колокольчиков с маленькими табличками вроде «ХОЗЯИН» и «КАБИНЕТ»; когда в соответствующих комнатах дергали рычаги, здесь звонил колокольчик, оповещая слуг. В камине разгорался огонь, понемногу ослабляя неконтролируемую дрожь, сотрясавшую мое тело. Рядом стояла моя дежурная лампа – одно из стекол было разбито.

– Она приходит в себя.

– Сколько у нас времени?

– Минуты, наверное. Принеси ей воды.

– Ей нужен глоток виски.

– Молли! Очнись! Что с тобой?

Последняя фраза принадлежала Бетани, это я точно знала. Я моргнула, глядя на лица троих слуг и призрака, которые с широко раскрытыми глазами смотрели на меня сверху вниз. Филомена подошла с жестяной кружкой. Я неуклюже отмахнулась от нее:

– Н-не буду я пить то, что вы, злодеи, мне подсовываете!

– Дай девочке собраться с мыслями, – сказал мистер Хоффман, странно обеспокоенно для злодея. Когда он попытался коснуться моего лица, отдернула голову.

– Руки прочь! – вскрикнула я.

– Дорогая…

– Вы опоили меня чем-то! И почему болит шея? Почему у меня из головы идет кровь? – потребовала я ответы, норовя встать.

– Медсестра Молли, прошу тебя, успокойся.

– Звери! Держитесь подальше! Вы не заточите меня в том склепе! Не выйдет, как с тем юношей!

Вдруг мне вспомнилось, как Филомена отрицала его существование, прежде чем я потеряла сознание. И глядя на то, как они все теперь удивленно таращились на меня, я начала сомневаться, что вообще его видела. Может, он не был живым. Может, он был… призраком? Попробовала вспомнить, удалось ли мне разглядеть его глаза и увидеть, отражался ли в них какой-то блеск. И стоило бы проверить, есть ли у него тень. Мне нужно было проверить. Нужно было…

– Эй, эй!

– Ах!

– Помогите мне удержать ее!

Завязалась борьба. Я отчаянно отбивалась, но была слишком ослаблена. Они легко усадили меня обратно, и, сдавшись, я опустилась на стул, чтобы перевести дыхание.

Все они ошалело смотрели на меня и тяжело дышали, удерживая меня за руки. Я раздумывала, не пнуть ли мистера Хоффмана, чтобы снова попробовать убежать, но миссис Калпеппер уселась рядом, лишив меня любой возможности сопротивляться.

– Послушай меня, медсестра Молли. Ты сильно ударилась, и, похоже, это сказывается на твоем рассудке. Никто тебе ничего не подсыпал и не обижал.

– Ты просто уснула за чашкой чая, – вставил мистер Хоффман. – Я решил, что ты измотана после ночного дежурства в больнице и поездки на поезде.

– Мы пытались тебя разбудить, – сказала Филомена. – Помнишь, я трясла тебя? Даже предлагала помочь дойти до кровати, но ты уже практически не реагировала.

– Хозяин хотел показать поместье, но мы никак не могли тебя растормошить, – добавила миссис Калпеппер. – Бедняжка, ты, должно быть, совсем растерялась. И я тебя не виню, нелегко просыпаться в незнакомом месте.

– Я подумала, может, у тебя реакция на что-то в чае, – продолжила Филомена. – Хотя ты ведь почти ничего и не выпила.

Я вгляделась в искренние лица слуг. Они лгали! Или… нет? Я несколько месяцев почти без сна проходила обучение в больнице и никогда не чувствовала себя так, как после пробуждения в той комнате. И потом – что с моей шеей? Почему она болела?

Когда спросила об этом, мистер Хоффман лишь закачал головой.

– Не знаю, швестер Молли, но разумно было бы предположить, что шея затекла после сна.

Я знала, как ощущается обычная скованность в шее. Но это было что-то другое.

Разве нет?

Теперь трудно было что-либо понять: большая шишка на макушке затмевала боль в шее. Я осторожно коснулась ее и поморщилась.

– Ну, ну, – сказала миссис Калпеппер. – Давай мы позаботимся о тебе. Возможно…

– А юноша? – вырвалось у меня.

– Юноша? – переспросила миссис Калпеппер.

– Тот, что в подвале. И не говорите мне, что его там нет, ведь он разговаривал со мной. Кто он и почему его держат там в темноте?

Все смотрели на меня с озабоченностью, словно силясь понять, в своем ли я уме.

Миссис Калпеппер сморщила нос.

– Юноша? Дорогая, в том склепе нет ничего, кроме костей, покоящихся в гробах внутри стены. Хозяин Восс не хочет, чтобы кто-либо спускался туда, все из-за уважения к госпоже Агнес. Это его личное пространство для скорби по сестре.

Я знала, что я видела. И слышала того юношу – он обратился ко мне по имени. Даже знал имя моей матери. Я не могла это придумать. И там была Бетани! Она видела его. Я искала подтверждения у нее в лице, но она лишь бросила на меня жалостливый взгляд, стоя за спинами слуг. Ей тоже было жаль меня?

Я сходила с ума?

Со мной что-то было не так?

Возможно, слуги действительно не знали о юноше из склепа. Логически это могло объясняться одним из двух: либо я его себе придумала… либо нет, и он был призраком. Забавно, но мне куда больше хотелось бы верить во второе, чем в первое. В конце концов, далеко не первый раз мне говорили, что я что-то вообразила, хотя я чертовски хорошо знала, что видела. Когда я только начала видеть призраков, мама сначала подумала, будто я шучу. Потом решила, что я выдумываю ради привлечения внимания.

Я не лгала ни тогда, ни сейчас. И к чему это привело?

– Моя дорогая, – нарушил молчание мистер Хоффман, мягко положив руку мне на плечо, – полагаю, ты пережила большое потрясение, оставив городской госпиталь и приехав сюда, в сельскую местность. На твоем месте любой мог бы пребывать в состоянии шока.

– Ты такая бледная, и дыхание слишком учащенное, – сказала Филомена с тревогой.

Неужели в этом все дело? У меня всего лишь… шок? Такой шок, что мне привиделся юноша в склепе? Мой разум вернулся к пациентам, пребывавшим в различных состояниях шока. Иногда они настаивали на вещах, которых на самом деле не было… и видели то, чего не существовало.

Щекам стало жарко от стыда, а внутри зародилась паника. Медсестры должны быть сильными, собранными и трезвомыслящими, а я сидела и сомневалась, вменяема ли я. И не была уверена в ответе.

Постепенно до меня начало доходить все, о чем говорили слуги. Неужели я и вправду только что опозорилась перед всеми? А мистер Восс?.. Я ведь пропустила экскурсию по дому. Что он теперь обо мне подумает?

Господи, что же я наделала?

Тело обмякло на стуле.

– Думаю, тебе стоит прилечь, – сказал мистер Хоффман.

– Да, это правильно, Молли, – вставила Бетани. – Вспомни наши курсы: пациентов в состоянии шока мы укладываем в постель и даем им «волшебный сироп для сна».

Лекарства были последним, что мне сейчас нужно. Кто знает, может, после падения в вестибюле у меня сотрясение и спать нельзя.

– Но…

Миссис Калпеппер посмотрела на меня с жалостью.

– Давайте поможем ей подняться в комнату.

Я не стала спорить. Слишком я была ошеломлена, сомневаясь в собственной разумности и сопоставляя пережитое с тем, что они мне говорили. Поэтому позволила им помочь мне подняться из-за стола и не сопротивлялась, когда мистер Хоффман и Филомена встали по бокам и придерживали меня руками, пока я делала неуверенные шаги.

Вместо того чтобы выйти в вестибюль и подняться по парадной лестнице, они провели меня через кладовую дворецкого к узкой лестнице, предназначенной специально для прислуги. Подниматься было непросто, но, когда мы добрались до второго этажа, я с удивлением обнаружила, что эта лестница находилась всего в нескольких шагах от моей комнаты, а вид на нее преграждала пальма в горшке.

– Я хочу поговорить с мистером Воссом, – выпалила я вдруг, снова охваченная паникой от мысли, что они мне лгут.

Миссис Калпеппер покачала головой:

– У него был тяжелый день, поэтому он рано ушел на покой. Ты увидишь его завтра, когда вы оба хорошенько отдохнете. А пока вот твоя комната. Ну же, дитя, заходи.

Моя комната была прямо через коридор, всего в нескольких шагах. Как только они провели меня внутрь и зажгли свечу у кровати, я отмахнулась от дальнейшей помощи.

– Со мной все в порядке, – соврала я.

– Завтра я приду за тобой, чтобы ты могла приступить к своим обязанностям, – объявила миссис Калпеппер. – Пожалуйста, постарайся отдохнуть.

– Утром тебе обязательно станет лучше, – добавил мистер Хоффман, стараясь говорить обнадеживающе, хотя я не была уверена, что поверила его словам.

Но после небольшой суматохи все они ушли, спустившись по лестнице для прислуги. Я быстро закрыла дверь и повернула маленький ключик, чтобы ее запереть.

И стала ждать.

– Ты в порядке, Молли? – раздался где-то в комнате голос Бетани.

Ни капли не в порядке. Я находилась за миллион миль от дома без возможности вернуться и задавалась вопросом, зачем вообще здесь нахожусь. Сомневалась в мотивах прислуги. В собственных умственных способностях.

Я была растеряна, смущена и напугана.

И хоть Бетани была рядом, я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

Я прижалась щекой к двери, пока Бетани бродила сзади по комнате, и старалась осмыслить все, что говорили слуги. Все, что я пережила.

Но в основном мои мысли возвращались к тому единственному, чего я никак не могла понять.

Тот юноша был настоящим.

Живой или мертвый – я не выдумала его. Там действительно кто-то был закован в цепи. Он по-прежнему стоял у меня перед глазами, в плену под теми странными письменами. И чем больше я об этом думала, тем сильнее убеждалась, что он настоящий.

– Ты же видела его, да? – тихо спросила я Бетани.

– Кого?

– Прежде чем исчезнуть, ты сказала, что с подвалом что-то не так. Ты видела его? Юношу, закованного в подвале?

– Я видела… – Она сделала паузу, и я повернулась, глядя на нее в мерцающем свете свечи у кровати. – Тьму и смерть.

Меня пробрал легкий холодок.

Я отошла от двери и устроилась на постели, прислонившись к изголовью и вглядываясь в окно. На улице дул ветер, и прохладный сквозняк просачивался сквозь щелки в деревянных рамах. Глядя на атриум внизу, я заметила, что комнаты мистера Восса теперь были погружены во тьму. Я не знала, что это означало: спал ли он уже или покинул покои. Он разочаровался во мне? И недоволен тем, что привез меня сюда, а я не оправдала его ожиданий?

Я попыталась отпустить все это и стереть события ночи из памяти, но не смогла. И точно знала: ощущение, что меня опоили, не было выдумкой. Возможно, прислуга говорила правду. Может, они ничего мне и не подсыпали в чай.

Но если не они, то кто? Мистер Восс? Это не имело никакого смысла. Ничто из происходящего не имело смысла. Я знала лишь одно: в этом доме творилось что-то неладное. И все сходилось к тому юноше из подвала.

Тьма и смерть.

Сомнение разрасталось в груди и тяжелым камнем тянуло вниз. В больнице я была лучшей в группе – уверенной, знающей свое дело. А здесь? Я была словно странница в чужой стране, не понимающая ни языка, ни местных обычаев. Я не знала…

По сути, ничего.

Вжавшись в подушки, я обхватила себя руками. Я не в силах была сдерживать подступившие слезы – и тяжелую тоску, навалившуюся на меня с головой.

«О мама, – взмолилась я, пока пронизывающий ветер завывал и стучал в окно, – что же я наделала, приехав сюда? Мне страшно. Прошу, помоги».

Ответа не последовало. Его никогда не было, когда я пыталась поговорить с ней. Зато вспышка озарения прорвалась сквозь бурю мучительных мыслей.

– Черт возьми, я знаю этот голос, – прошептала я себе под нос.

Резко сев на кровати, заставила себя вспомнить каждую деталь своего спуска в склеп. Как юноша сидел на полу. Его кандалы. Растрепанные темные кудри, обрамлявшие лицо, которое я едва могла разглядеть за его вытянутой рукой, заслонявшей свет. Богатую, но рваную и грязную одежду.

Хорошую одежду… Темную… Нет, черную одежду. Вновь представила его перед собой таким, каким он был на полу склепа, в своем камзоле. Заметила ли я в тот момент что-то еще, чего не осознавала? Думай! И именно когда раздражение было так велико, что хотелось швырнуть что-нибудь через всю комнату, я вдруг вспомнила деталь, которую забыла.

У юноши из склепа к отвороту камзола была приколота цветочная бутоньерка.

По спине пробежал холодок.

Внезапно все встало на свои места: кусочки ночной головоломки неожиданно сложились в голове.

Я определенно знала этого юношу. С самого детства видела, как он появлялся и исчезал.

Он был Черным женихом.

Глава 8

Мне больше не нужно было раздумывать. Я знала это так же ясно, как собственное имя. Только не понимала, почему он оказался там, внизу.

Напуганная и растерянная, я подперла дверь стулом и села на кровать, наблюдая и выжидая. Однако, несмотря на все свои усилия, все-таки уснула, сидя на страже. Наутро меня разбудил стук Филомены. Свет в комнате был серым и рассеянным, а воздух холоднее, чем в ле́днике¹⁷ у мясника.

– Я проснулась, – пробормотала я, потирая руки, чтобы согреться. Шишка на голове болела так сильно, что казалось, будто мозг сжался внутри черепа, пытаясь укрыться от боли. Зато шея больше не беспокоила.

– Завтрак будет подан внизу через час, – раздался голос Филомены за дверью. – А пока мистер Хоффман хотел бы, чтобы ты собралась и встретилась с ним у покоев хозяина, где ты начнешь выполнять свои обязанности медсестры.

– Хорошо, – сказала я через дверь.

Замерла, дождавшись, пока звук ее шагов не станет тише моего колотящегося сердца. Затем убрала стул, подпиравший ручку двери, пересекла комнату и выглянула в окно: солнце светило, а ветер шелестел разноцветными листьями, цеплявшимися за ветви деревьев. Занавески на балконе мистера Восса были задернуты. Если я надеялась, что сон прояснит ужасы прошлой ночи, то ошибалась. Ведь я по-прежнему не знала, стоит ли доверять прислуге, и не могла понять, как меня занесло в поместье, в котором призрак, которого я видела почти половину своей жизни, был каким-то образом закован в цепи.

Как можно заковать в цепи чертова призрака?

Я не имела ни малейшего представления. И, что еще хуже, не знала, как это выяснить. Прислуга совершенно бесполезна, оставался только мистер Восс. Но я понятия не имела, как начать разговор. «Сэр, вы в курсе, что в вашем склепе закован призрак?» – явно не лучший вариант. Возможно, более дипломатичный разговор с ним смог бы прояснить ситуацию.

– Бетани? – тихо позвала я, оглядывая комнату. Я нашла ее потягивающейся на неубранной постели, словно она спала там всю ночь.

– Уже пора на смену? – лениво спросила она. А когда села, на ее лице появилось удивление. – Ой! Мы же не в больнице, совсем забыла, – смущенно добавила она. – Как замечательно!

– Мне нужно в уборную. Пойдешь со мной? Мне не помешал бы дозорный.

– Конечно! Она такая же шикарная, как и весь дом?

– Вот и узнаем…

Выглянув из комнаты и убедившись, что длинный коридор пуст, я быстро воспользовалась ближайшей уборной и привела себя в порядок.

Решив, что теперь я выгляжу достаточно прилично, я взяла медицинскую сумку из комнаты и сказала Бетани:

– Посиди тут немного. Мне нужно пойти в покои к мистеру Воссу…

Она запрыгала на месте:

– О-о! О! Я тоже хочу пойти!

– Нет, – отрезала я. – Пока нельзя. Не сейчас… – Ну, пока я не смогу трезво оценить Восса. В данный момент я даже начала сомневаться, видел ли он вообще Бетани той ночью в больнице. – Он не знает, что ты здесь со мной. Дай мне сначала разведать, как обстоят дела, прежде чем ты появишься перед хозяином дома, ладно?

Надув губы, Бетани наконец согласилась не идти за мной. Позову ее, когда закончу.

Собравшись с духом, я осторожно двинулась по коридору и свернула в Зал Менажерии. В самом конце, у дверей покоев хозяина Восса, мистер Хоффман сидел в кресле с откидной спинкой и читал книгу.

Сердце заколотилось от волнения.

– Доброе утро, – сказал он с энтузиазмом, который звучал слегка натянуто. – Надеюсь, тебе удалось отдохнуть? Как твоя голова?

Она болела настолько, что мне хотелось принять аспирин.

– Неплохо, спасибо.

– Рад это слышать. О! У меня есть кое-что, что может поднять тебе настроение. – Он наклонился и достал что-то из-за кресла.

Мою сестринскую лампу.

– Утром заменил стекло, – сказал он, протягивая ее мне.

Наши взгляды встретились, и я уловила тревогу за маской его бодрости. Неужели он опасался, что я буду требовать с его работодателя объяснений по поводу того, что со мной произошло вчера… и того, что я видела в подвале? Ну, может, и буду.

– Спасибо, – холодно сказала я, принимая лампу.

– Постарайся не уронить ее снова. – В его словах проскользнула едва уловимая нотка предостережения, от которой я невольно напряглась. Но, словно актер, вышедший на свет рампы, мистер Хоффман тут же просиял, улыбнулся и жестом указал на позолоченные двери перед нами: – Ну что ж, хозяин Восс с нетерпением ждет тебя. – И уже тише добавил: – Здоровье у него слабое. Прошу, не доставляй ему лишнего беспокойства, упоминая что-то… ненужное.

Ах вот оно что! Он намекал на вчерашнее? Внутри вспыхнула злость, и я уже открыла рот, чтобы возразить, но один лишь взгляд на позолоченные двери заставил меня сдержаться. Спорить с мистером Хоффманом прямо у покоев хозяина, пожалуй, было бы не самой разумной идеей.

– А как вы себя сегодня чувствуете? – спросила я его с легким прищуром. – Кажется, вы совершенно оправились от недомогания, что мучило вас в дороге.

– Пребывание в особняке оказывает лечебное действие, – ответил он с мягкой улыбкой, будто это вполне логично объясняло и его состояние, и чудесное выздоровление за одну ночь.

Но я не собиралась с ним спорить, поэтому вежливо кивнула и похлопала по своей медицинской сумке.

– Что ж, хорошо. Думаю, я готова приступить к работе.

– Прекрасно, – сказал он, и в голосе у него прозвучало искреннее облегчение. – Прошу, входи…

Нервничая, я глубоко вдохнула и последовала за ним в комнаты мистера Восса.

За дверью была тесная прихожая. За ней открывалось просторное многокомнатное помещение, с обшитыми красным бархатом и палисандром стенами. От палочек, горевших в нескольких небольших расставленных по комнате курильницах, поднимался дым с ароматом гвоздики. Он щипал глаза, к тому же стояла невыносимая жара. Теперь было понятно, почему в остальной части дома прохладно – все отопление словно сосредоточилось в этих покоях. Кроме включенных на полную мощность газовых светильников и благовоний, в причудливом камине добавлял жара пылающий огонь, а в многочисленных канделябрах горели пчелиные свечи, усиливая дымное марево в комнате.

На полу были разбросаны набросанные друг на друга марокканские ковры с яркими геометрическими узорами. Продвигаясь дальше через арочный проем в зону с кроватью, я заметила занавешенный балкон, который был виден из моей комнаты. В небольшом углублении стояли передвижная меловая доска на колесах и неприбранный стол, заваленный старыми книгами, а сотни других книг располагались на высоких полках вдоль задней стены.

В центре всего этого стояла огромная кровать с балдахином, который я видела из своего окна. А рядом в кресле с откидной спинкой перед камином сидел мистер Восс, одетый в шелковый халат из золотой с черным парчи.

У его ног лениво развалились два громадных зверя – свирепые на вид собаки с пестрой коричневой шерстью, черными мордами и тяжелыми цепями вместо ошейников. Оба так агрессивно залаяли на меня, что я отступила, испугавшись, что они могут на меня броситься.

– Кокки! Пеппи! Лежать, проказники! – скомандовал Восс.

Собаки подчинились и, еще пару раз полаяв для пущей убедительности, снова улеглись.

– Мисс О'Ринн, – весело сказал Восс, подзывая меня к себе. – Пожалуйста, не обращайте внимания на Пеппи и Кокки. С тех пор как умерла Агнес, они сами не свои.

Эта пара собак была изображена на портрете Агнес…

– Это ее охотничьи псы? Впечатляют. Какой они породы?

– Голландские овчарки, с очень хорошей родословной. Они предпочитают женщин мужчинам, так что вам не о чем беспокоиться.

– О, хорошо. – Вот только выглядели они так, будто раздумывали, как бы поудобнее вцепиться мне в физиономию.

– При Агнес они были покладистее… – сказал он, и глаза у него затуманились. Опустилась тень. Он быстро совладал с собой и улыбнулся мне: – Просто игнорируйте их. Доброе утро, моя дорогая. Мне доложили, что вчера вы довольно остро отреагировали на наш чай. Сегодня вам лучше? Отдохнули? Как голова? Не думаете возвращаться в город, надеюсь? Потому что могу вас заверить: то, что с вами произошло, крайне необычно, и я готов пойти на все, чтобы вам было комфортно в моем доме.

– Эм… – Я не знала, как ответить на все его вопросы. Его приподнятое настроение и осведомленность о вчерашних событиях ошеломили меня. Слуги все ему рассказали?

Даже о том, что я видела в подвале того юношу?

Моего призрака.

То, насколько спокойно он ждал ответа с широко раскрытыми глазами, полными ожидания, заставляло меня почувствовать себя глупо. Будто он был разумным, а я – тупицей. Что мне оставалось в такой ситуации – прямо предъявить обвинения, что у него в подвале закован призрак? Я не могла произнести это слово на букву П перед таким богатым джентльменом.

С другой стороны, ни один другой богатый джентльмен не мог видеть Бетани. Я вспомнила, какой шок испытала месяц назад в больничном кабинете, когда он ждал, пока мистеру Хоффману наложат швы. Может, это я тоже вообразила?

После вчерашней ночи я уже ни в чем не могла быть уверена.

– Сегодня мне лучше, – произнесла я, осторожно поглядывая на собак, следивших за каждым моим движением. – Хотя насчет чая я все еще не могу понять…

– Вполне вероятно, это могло быть из-за гибискуса, – вставил мистер Хоффман. – Миссис Калпеппер говорила, что одна из бывших сотрудниц покрылась сыпью после того, как выпила этот чай. Может, нам следует приготовить другую смесь?

– Замечательная идея, Хоффман, – похвалил хозяин. – Возможно, на этой неделе съездим в город. А пока, может, вам лучше пить только простой цейлонский чай, мисс О'Ринн?

Все это звучало так невинно. Просто нежелательная реакция? Я была младшей медсестрой и знала, как проявляется эта реакция. Это чертовски раздражало. Я не могла высказать все, что думаю, не могла быть откровенной. А сдерживать язык у меня получалось плохо, и в больнице мне почти не приходилось этого делать. Честное общение являлось основой моего обучения. Врачи были прямолинейны до жесткости, но по крайней мере я знала свое место.

Мне нужно было научиться держать язык за зубами и просто наблюдать. Это был единственный выход. Мама научила меня ценности спокойствия в стрессовых ситуациях, и именно этим я решила сейчас руководствоваться.

Если они собирались вести себя так, словно все было в порядке, то и я буду делать то же самое.

– Вы правы, мистер Восс, – согласилась я, натягивая дружелюбную улыбку. – Не волнуйтесь обо мне. Я приехала, чтобы заботиться о вас, и именно этим и займусь. Кстати, как вы сегодня себя чувствуете? Могу ли я вас осмотреть?

– Разумеется. Пеппи, Кокки, прочь, зверюги! – Он свистнул, и обе собаки встали и трусцой побежали в дальний угол комнаты. Хоть какое-то облегчение. Восс снова поудобнее устроился в своем кресле. – Делайте все, что нужно, мисс О'Ринн. Постараюсь быть лучшим пациентом, каким только смогу. Я так рад, что вы здесь.

Боже, каким он был жизнерадостным! И необыкновенно красивым – Бетани оказалась права на этот счет. Возможно, он не был столь очарователен, как она описывала, но выглядел достаточно привлекательно, чтобы мне было трудно встретиться с ним взглядом.