Czytaj książkę: «Антитраст против конкуренции»

© The Independent Institute, 1990

© John Willy & Sons, Inc., 1982

© АНО «ИРИСЭН», 2005

Предисловие к русскому изданию

Антимонопольное регулирование в последнее время нередко рассматривается в российском экспертном сообществе как панацея, с помощью которой можно преодолеть структурные проблемы российской экономики, повысить ее эффективность, сделать более конкурентоспособной и не допустить олигархических злоупотреблений.

Логику таких рассуждений можно представить примерно так: поскольку в развитых странах действует антимонопольное законодательство, а их экономика – несомненно, производительнее и эффективнее, чем российская, то для успеха достаточно перенять соответствующие институты. В качестве дополнительного обоснования могут приводиться аргументы из учебников по микроэкономике для первого курса. Немногочисленные специалисты в данной узкой области привели бы еще и аргументы, почерпнутые из довольно экзотических англоязычных книг и журналов, впрочем, не выходящих за пределы экономического «мейнстрима». Как бы то ни было, «западного» происхождения институтов антимонопольного регулирования обычно бывает достаточно, чтобы появилась уверенность в их полезности. Книга американского профессора Доминика Арментано заставляет серьезно усомниться в таком подходе.

Представленный в ней материал свидетельствует, что антимонопольное законодательство, вопреки устоявшимся стереотипам, вовсе не защищает конкуренцию, а наоборот, приводит к ее подавлению. Основанием для подобного вывода служит не только критика теоретических основ этого вида регулирования, но и анализ наиболее известных антимонопольных дел. Как свидетельствует опыт, антимонопольная политика не только наказывает эффективных производителей, работающих лучше, чем конкуренты, но и ограничивает применение как раз тех приемов ведения бизнеса, которые наиболее выгодны для потребителей. Единственными выигравшими от такой политики сторонами остаются неэффективные производители и олигархические бизнес-структуры.

Для нашей страны этот вид регулирования относительно нов. В России рецепция теории и практики антимонопольного регулирования произошла одновременно с теми процессами, которые ныне принято называть «либеральными реформами 90-х годов XX века». Причем в ходе заимствования «с Запада» эти идеи и институты рассматривались как неотъемлемая часть свободной рыночной экономики.

Почему же институт антимонопольного регулирования был перенят столь некритическим образом? По нашему мнению, причиной послужили определенные идеологические представления, господствовавшие в нашей стране в период заимствования и во многом преобладающие до сих пор.

С одной стороны, свою роль сыграло наследие советской идеологии в виде «ленинской теории империализма – монополистического, загнивающего и умирающего капитализма». Школьникам и студентам страны Советов упорно доказывали, что рынок «неизбежно рождает» концентрацию производства и монополию и что этот монополизм становится причиной «загнивания и умирания».

С другой стороны, знакомство советских людей с западной экономической мыслью, как правило, ограничивалось так называемой неоклассической экономической теорией, которая была фактически принята на вооружение некоторыми экономическими «школами», существовавшими в СССР в «эпоху застоя». Именно эта теория, которую критикует в своей книге профессор Арментано, служит общепризнанным научным обоснованием антимонопольного законодательства в его современном виде. В период, когда заимствование перешло в практическую плоскость, «неоклассика» соединилась с распространенным восприятием «западных» институтов как однозначно либеральных, рыночных и прогрессивных только лишь в силу их происхождения.

Оказали влияние и идеологические факторы ситуативного характера. Во-первых, это представление о чрезвычайной монополизированности советского хозяйства, которая, якобы, неизбежно должна была сохраниться в ходе рыночных реформ. При этом совершенно не принималось во внимание, что такого рода эффекты, если они и существовали, во многом вызывались определенными административными структурами, которые были демонтированы в ходе реформ.

Бытовало также представление о «монополизме» как о причине макроэкономических проблем, в частности инфляции. Утверждалось (да и сейчас нередко утверждается), что галопирующий рост цен происходил в результате взвинчивания их монополистами. Абсолютно абсурдная идея, поскольку даже в соответствии с неоклассической теорией, изложенной в элементарных учебниках по экономике, «монополист» устанавливает завышенную цену сразу, а не поднимает ее постепенно на протяжении длительного периода.

Наконец, с некоторых пор стало модным обзывать монополизмом все плохое, не пытаясь даже разобраться в причинах того или иного негативного явления. Например, если поставщик вовремя не расплачивался с потребителем, то утверждалось, что причина – в его «монополизме», хотя на самом деле проблема заключалась в неспособности государства обеспечить выполнение контрактных обязательств средствами законного принуждения.

И вот, идея антимонопольного регулирования была принята в России «на ура», без какой-либо попытки разобраться в вопросе, и взвесить все «за» и «против». Рецепция «западного» института произошла самым «антизападным» способом, какой только можно себе представить.

Было бы неверным, однако, утверждать, что советская практика не знала ничего подобного антимонопольному регулированию. Говоря о запрете самовольного снижения объемов производства производителем, завоевавшим большую долю рынка, российский экономист В. Новиков справедливо отмечает, что этот подход к регулированию хозяйствующих субъектов – аналог социалистической «борьбы с тунеядством». Фактически, эта предпосылка – приложение к сфере капитала того же самого принципа о противодействии «тунеядству», который лежал в основе советского законодательства, – «распоряжаясь своим трудом, гражданин обязан руководствоваться не частным, а общественным интересом».

В момент, когда пишется это предисловие, Государственной Думой России принят в первом чтении проект нового закона «О защите конкуренции». Этот документ направлен как на ужесточение норм антимонопольного законодательства, так и на расширение полномочий Федеральной антимонопольной службы в регулировании экономики. Например, п. 2 ст. 5 разрешает «доминирующему» производителю такие действия, как снижение объемов выпуска продукции, создание дискриминационных условий и т. д., если тот докажет антимонопольному органу или суду, что эти действия способствуют совершенствованию производства или стимулируют научно-технический прогресс (ст. 8). Этот пример служит хорошей иллюстрацией того, что логика антимонопольного регулирования, проведенная последовательно, превращает антимонопольную службу и суды в аналог «Госплана» – экономического органа страны, которой больше не существует.

Анализ, проведенный профессором Арментано, показывает, что даже такой мощной экономике, как в США, антимонопольное законодательство наносит значительный вред. Оно может стать существенным тормозом и для экономического развития нашей страны, которая с большим трудом преодолевает доставшиеся ей в наследство структурные трудности.

Представленная на суд читателя книга – не абстрактное упражнение в экономической теории, это в первую очередь анализ правоприменительной практики. Практический вывод один: антимонопольные законы в нынешней форме наносят ущерб национальной экономике и создают почву для злоупотреблений. В реальности монополистические эффекты – всегда следствие такого государственного вмешательства в деятельность свободного рынка, как предоставление исключительных прав, лицензирование, протекционизм и т. д. С этими причинами монополизма и надо бороться.

Справедливости ради отметим, что действующий российский закон «О конкуренции и ограничении монополистической деятельности на товарных рынках», в отличие от американских аналогов, состоит из двух частей. Первая – это имитация западного антимонопольного законодательства, анализируемого профессором Арментано, а вторая направлена на ограничение тех действий государственных и муниципальных органов, которые направлены на уменьшение конкуренции. Если следовать логике данной книги, то отмене подлежит лишь первая часть, а вторая требует расширения и совершенствования.

Несмотря на последовательную и достаточно радикальную позицию автора, книга «Антитраст против конкуренции» будет полезна и тем читателям, которые не согласятся с его выводами. Здесь важно не только ознакомиться с аргументами эрудированного и высокопрофессионального оппонента. Анализ антимонопольных разбирательств в общеэкономическом контексте и в связи с реальным поведением предприятий сам по себе представляет большую научную ценность.

Книга будет полезна всем российским читателям в качестве средства против столь распространенного в наши дни «интеллектуального иждивенчества», когда те или иные экономико-политические решения, принятые развитыми странами, бездумно имитируются применительно к России. На самом деле даже устоявшиеся на Западе институты вовсе не воспринимаются там как догма, а погружены в «едкую среду» критического рационального исследования, постоянно испытывающую их на прочность. То, что «отсюда» кажется общепринятым и бесспорным, «там» постоянно подвергается сомнению и может быть изменено в любой момент. Это нужно иметь в виду при каждой попытке адаптации западных институтов к российским условиям.

Наконец, использованный автором книги метод анализа правоприменительной практики – а именно, рассмотрение фигурантов антитрастовых процессов в более широком экономическом контексте, может представлять значительный интерес для исследователей антимонопольного регулирования в России. Здесь нашим экономистам предстоит большая работа, и мы надеемся, что книга профессора Арментано станет в ней хорошим подспорьем.

В. Г. Завадников,

Председатель Наблюдательного Совета АНО «ИРИСЭН»

Декабрь 2005 г.

Предисловие автора ко второму изданию

Я рад, что книга Antitrust and Monopoly снова выходит в свет. Я по-прежнему убежден, что эта книга заполняет собой существенный пробел в специальной литературе для изучающих антимонопольное законодательство. Заинтересованным читателям, желающим продолжить обсуждение экономической теории и анализ конкретных судебных дел, стоит познакомиться также с моей работой Antitrust Policy: The Case for Repeal (Washington, D.C.: Cato Institute, 1985).

Доминик Т. Арментано,

Уэст Хартфорд, Коннектикут.

Предисловие

Книга «Антитраст против конкуренции», написанная живо и занимательно, будет хорошим введением в предмет для всех, кто хочет разобраться, что же стоит за сегодняшними газетными заголовками о слияниях и поглощениях. Читателю предлагается систематическое изложение исторических фактов, вскрывающее роль антимонопольного законодательства в американской экономике и позволяющее взглянуть с точки зрения исторической перспективы на аргументы о необходимости контроля над слияниями и поглощениями.

Блистая эрудицией, профессор Арментано разоблачает мифы, которыми обросло антимонопольное законодательство. Приводимые им яркие примеры свидетельствуют о том, что антимонопольное регулирование затрудняет процесс конкуренции, а вовсе не способствует ему. Действующие антимонопольные законы накладывают ограничения на одни компании, чтобы улучшить положение или защитить прибыли других, что является очередным примером законотворчества в интересах отдельных групп в погоне за административной рентой.

Классические антимонопольные судебные дела проанализированы столь исчерпывающе, что данная книга должна быть включена в круг обязательного чтения любого вводного курса по теории монополии и конкуренции как в экономических, так и в юридических учебных заведениях. Профессор Арментано показывает, как компании, приносящие пользу потребителям в виде более низких цен и улучшения качества товаров, становились объектом судебной расправы. Основываясь на утверждениях, не имеющих отношения к делу либо не соответствующих фактам, суды подвергали компании принудительной ликвидации, штрафам и тройному возмещению ущерба.

Анализ, проведенный Арментано, демонстрирует, насколько ошибочным является антимонопольное законодательство, даже с учетом того, что в последнее время его исполнение улучшилось или, по крайней мере, сделалось менее вредоносным. Однако смягчающие поправки не могут устранить наносимый вред. Должны быть отменены сами эти законы.

В настоящее время, когда в средствах массовой информации широко освещаются крупнейшие слияния, раздаются призывы к более жесткому применению антимонопольного законодательства. Исторические примеры, подробно описанные профессором Арментано, показывают, каким является адекватный подход к этой проблеме.

Книга также помогает понять, что монополия, не поддерживаемая государственным регулированием и искусственно создаваемыми правительством барьерами для входа на рынки, не является проблемой. В конце концов, как отмечал профессор Уолтер Адамс по поводу периода до 1950 года, именно «государственная политика предоставила “зеленую улицу” бесконтрольному образованию монополий [путем горизонтальных слияний]». Хотя Адамс – твердый сторонник антимонопольного законодательства, тем не менее и он вынужден признать, что период, предшествовавший принятию в 1950 году блокирующей слияния поправки Селлера – Кифовера к закону Клейтона, являл собой «красноречивое свидетельство динамизма и конкурентного духа американской экономики, … наглядное проявление в экономике силы конкуренции, которая удерживала свое господство, несмотря на “зеленую улицу” бесконтрольному образованию монополий», предоставленную государственной политикой.

Полагаю, данная книга должна быть прочитана каждым конгрессменом, поскольку в мире, где рынки все более глобализируются, допустимая погрешность при проведении государственной политики слишком мала, чтобы попустительствовать невежеству среди людей, определяющих эту политику, или позволить узкоэгоистическим интересам возобладать над соображениями общего блага.

Йейл Броузен,

Заслуженный профессор экономики и бизнеса (в отставке) Высшей школы бизнеса Чикагского университета.

Вступительное слово

Часть материала, вошедшего в эту книгу, публиковалась в работе The Myths of Antitrust: Economic Theory and Legal Cases (Arlington House, 1972), которая впоследствии была дополнена и переработана и вышла под названием Antitrust and Monopoly: Anatomy of Policy Failure (John Wiley and Sons, 1982). Настоящее издание содержит новое предисловие, несколько измененное вступительное слово и переработанное введение, но основная часть текста соответствует изданию Wiley & Sons 1982 года.

Мое твердое несогласие с ортодоксальной теорией конкуренции и монополии и с традиционной антимонопольной политикой за прошедшие годы ничуть не смягчилось. Если уж на то пошло, я еще более убедился в том, что теория и практика антимонопольного законодательства глубоко ошибочны и что все антимонопольные законы должны быть незамедлительно отменены. Когда я впервые рекомендовал это, мне было сказано, что отмена антимонопольного законодательства интеллектуально необоснованна и политически немыслима. Сегодня мало кто из тех, кто следит за состоянием дел в этой сфере, может быть столь же уверен в подобных выводах. Я надеюсь, что число приверженцев «антимонопольной» точки зрения еще более уменьшится после прочтения этой книги.

Я хочу выразить особую благодарность каждому из тех, кто помогал мне в работе над книгой «Антитраст против конкуренции».

Я хочу поблагодарить Эдварда Х. Крейна из Института Катона за проявленный интерес к публикации рукописи. Особое удовольствие доставляет мне возможность выразить признательность Роберту Гессену из Гуверовского института Стэндфордского университета и Уолтеру Гриндеру из Института гуманитарных исследований Университета Джорджа Мэйсона за их неизменную поддержку моих изысканий. Моя особая благодарность также – Уильяму Хэммету из Манхэттенского Института в Нью-Йорке за дружескую помощь и заинтересованность в моей работе.

Очень полезными были для меня неформальные беседы с Йейлом Броузеном, Гарольдом Демсецем, Дональдом Дьюи, Арменом Алчяном, М. Брюсом Джонсоном, Израэлем Кирцнером, Мюрреем Н. Ротбардом, Уэсли Дж. Либелером и другими профессорами и экономистами, которые проложили путь к столь необходимой реформе и, надеюсь, в будущем – отмене антимонопольного регулирования. Хотя я многому научился у них (как и у многих других), они ни в коем случае не несут ответственности за любые мои ошибки или упущения.

Наконец, я хочу поблагодарить Дэвида Дж. Торо и Институт независимости за их ободрение и поддержку, сделавшие возможным новое издание книги «Антитраст против конкуренции».

Введение

За последние десять лет в США произошли некоторые изменения в реализации антимонопольной политики. Федеральные антимонопольные регулирующие органы (а также некоторым образом суды) в меньшей степени, чем раньше, озабочены образованием конгломератов и вертикальными слияниями; горизонтальными слияниями в рамках более мягких критериев; связанными сделками, направленными на ограничение транзакционных издержек и «проблемы безбилетника»; концентрацией рынка, происходящей в результате внутреннего роста компаний; «нехищнической» ценовой дискриминацией.

Этот сдвиг в антимонопольном регулировании и в правоприменительной политике вызван целым рядом причин¹. Одна из главных причин состоит во все большем разочаровании специалистов в традиционной доктрине «барьеров для входа»², приверженцы которой утверждают, что на высококонцентрированных рынках компании возводят экономические барьеры (например, в виде дифференциации продуктов), необоснованно препятствующие входу на рынок более мелких конкурентов и позволяющие доминирующим компаниям осуществлять «монопольную власть». Критики данной теории доказывают, что на самом деле большая часть этих экономических «барьеров» является результатом эффективного рыночного взаимодействия, ведущего к повышению благосостояния потребителей. Там и тогда, где и когда доминирующие компании не в состоянии добиться подобных результатов, на рынок неизбежно придут новые участники, которые будут конкурировать с ними. Поэтому не следует нападать на более высокие экономические результаты под предлогом борьбы за устранение «барьеров для входа».

Другой причиной ослабления традиционной политики принуждения стала все более широкая критика теории концентрации³. Как утверждает эта теория, концентрация рынков способствует сговорам между компаниями и доказательством служит то, что на высококонцентрированных рынках прибыль (исчисляемая на основе данных финансовой отчетности) превосходит средний (нормальный) уровень.

Эти представления в настоящее время подвергаются серьезной критике. Одни аналитики утверждают, что не удается эмпирически подтвердить наличие на больших отрезках времени какой-либо связи между высокой нормой прибыли и высоким уровнем концентрации⁴. Другие специалисты доказывают, что прибыль, определяемая на основе данных бухгалтерского учета, является неподходящим показателем наличия «монополии» или неэффективного распределения ресурсов⁵. Третьи говорят, что высокая норма прибыли в долгосрочном периоде может представлять собой просто рыночное вознаграждение за систематическое внедрение инноваций и принятие на себя предпринимательского риска⁶. Вполне ожидаемо, что более эффективные компании будут зарабатывать больше и расти быстрее, чем менее эффективные⁷. Если рыночная концентрация является просто естественным следствием более высоких экономических результатов, то роль антимонопольного регулирования становится довольно двусмысленной.

Последней причиной изменения подхода к антимонопольному регулированию послужило то, что повторный анализ некоторых классических судебных дел не подтвердил общепринятых обоснований традиционного применения антимонопольных законов⁸. Во многих из этих дел, касавшихся как государственных, так и частных предприятий, проигравшие судебную тяжбу компании-ответчики на самом деле снижали цены, расширяли объемы выпуска, производили быструю техническую модернизацию и в целом вели себя так, как диктует эффективный и конкурентный рыночный процесс. Однако именно такое конкурентное поведение приводило к инициированию антимонопольного разбирательства. В настоящее время среди специалистов по антимонопольному регулированию широко признано, что конкуренция – это процесс, а не равновесное состояние и что само антимонопольное регулирование (особенно в случаях, направленных против частных компаний) зачастую применялось и применяется как своего рода юридическая «дубинка», с помощью которой можно не допустить соперничества и защитить сложившуюся рыночную структуру от конкуренции⁹.

Но, несмотря на столь впечатляющие теоретические и эмпирические шаги по пересмотру ортодоксальных представлений, антимонопольное регулирование в начале 1990-х годов по-прежнему живет и здравствует. Ни один из антимонопольных законов не был отменен или переработан. Ограниченные законодательные предложения администрации Р. Рейгана по изменению разделов закона Клейтона (принятого в 1914 году) при попытке провести их через конгресс закончились ничем¹⁰. Большинство экономистов и даже некоторые из наиболее серьезных критиков антимонопольного регулирования по-прежнему верят, что какое-то регулирование необходимо для повышения экономической эффективности и ограничения «рыночной власти». В частности, Антимонопольное управление Министерства юстиции и Федеральная торговая комиссия продолжают регулировать крупные горизонтальные слияния и все так же запрещают соглашения об установлении цен и разделе рынков, поддержание цен перепродажи и так называемые «хищнические практики».

Таким образом, несмотря на некоторый ревизионизм последнего времени, базовая парадигма антимонопольного регулирования остается неизменной. По-прежнему жива глубоко укоренившаяся вера в то, что, несмотря на все имевшие место ошибки, антимонопольное регулирование в целом способствовало превращению рыночной экономики в более конкурентную и что при отсутствии должных законодательных запретов восторжествует «монопольная власть» и обладающие ею промышленные монополии.

Представления общественности в отношении монополизма и антимонопольных законов по большей части были созданы экономистами академической школы. Два поколения экономистов, как либеральных, так и консервативных, в целом признавали антимонопольное регулирование общественной силой, играющей важную роль в поддержании конкуренции и преодолении проблем, обычно ассоциируемых с монопольной властью. Несмотря на то, что некоторые экономисты отрицательно оценивают отдельные разделы антимонопольных законов и правоприменительные процедуры и что совсем немногие из них призывают к отмене антимонопольных законодательных актов, исторически основная часть ученых-экономистов поддерживала и продолжает поддерживать это законодательство и решительную политику по его применению¹¹. Более того, некоторые влиятельные экономисты являются сторонниками значительного усиления антимонопольного регулирования, в особенности в сфере установления цен, или же выступают за принятие дополнительного законодательства, направленного на радикальную реструктуризацию высококонцентрированных отраслей американской экономики. Таким образом, несмотря на критику, усилившуюся в последнее время, антимонопольная философия по-прежнему занимает прочное положение в традиционных представлениях о смешанной экономике.

Однако это общественное и профессиональное признание эффективности антимонопольного регулирования основывается на важных предпосылках, которые редко формулируются в явном виде и еще реже подвергаются сомнению. Одна из этих предпосылок представляет собой веру в то, что принятая экономистами стандартная теория конкуренции и монополии дает правильный взгляд на экономическую действительность и может служить теоретической основой для антимонопольного регулирования. Другая значимая предпосылка состоит в том, что история антимонопольного регулирования содержит впечатляющие практические примеры неэффективного использования ресурсов и монополистических злоупотреблений, предсказанных традиционными теоретическими построениями.

В настоящем исследовании будет доказано, что ни одна из этих главных предпосылок не подтверждается. Будут приведены доводы в пользу того, что ортодоксальная теория конкуренции и монополии является внутренне противоречивой и некорректной и не может предоставить разумных оснований для какой бы то ни было антимонопольной политики. Далее будет продемонстрировано, что промышленные корпорации, выступавшие ответчиками в классических антимонопольных процессах, расширяли объемы производства, снижали цены, совершенствовали технологии и в целом были вовлечены в процесс напряженной конкуренции. На основании этого будет сделан вывод, что и теория, и история антимонопольного регулирования представляют собой мифологию, не согласующуюся ни с логикой, ни с фактами.

Все это не означает, что само понятие монопольной власти является мифом или что злоупотребления монопольным положением отсутствуют в американской системе предпринимательства, – отнюдь нет. Это означает лишь то, что наша официальная антимонопольная политика есть обман, что общественное внимание к проблеме монополий в США было полностью дезориентировано и направлено по ложному пути. Государство – а вовсе не рынок – является источником монопольной власти. Государственное лицензирование, сертификаты общественной полезности, франшизы, пошлины и другие законодательно вводимые ограничения могут создавать и на деле создают монополии и монопольную власть для отдельных корпораций, защищая их от конкуренции. Монополистические злоупотребления всегда связаны с государственным вмешательством в производство или товарный обмен, и в таких ситуациях действительно наносится ущерб потребителям, имеет место недопущение продавцов на рынок, а конечным результатом всего этого становится неэффективное использование ресурсов. Но, что важно для нашего обсуждения, эти монополистические явления законны: они создаются и санкционируются политической властью в собственных интересах. Законодательные ограничения на совместную деятельность и конкуренцию должны быть отменены. Сознательно или нет, но подавляющее большинство монополистических злоупотреблений в бизнесе всегда оставалось вне поля зрения антимонопольного законодательства и антимонопольной политики.

Данная работа имеет две существенные особенности, отличающие ее от многих других, в которых обсуждается конкуренция, монополия и проблемы антимонопольного регулирования. Во-первых, многие предшествующие исследования исходили из того, что неоклассические теории конкуренции и монополии в сущности правильны; глубокая критика этих взглядов в лучшем случае рассматривалась как маргинальная и зачастую упоминалась лишь в сносках. Эти исследования, по сути, не затрагивали ничего существенного в логике и политических выводах неоклассической теории. Во-вторых, многие работы на эту тему описывали беспорядочную массу антимонопольных дел, не снабжая их соответствующей информацией о поведении и экономических результатах деятельности предприятий. Вследствие этого действительное поведение компаний, которым предъявлялись обвинения, удивительным образом осталось без сколько-нибудь внимательного рассмотрения. По-видимому, эти работы исходили из того, что читатели заранее предполагают: компании, обвиненные в нарушении антимонопольных законов, действительно повышали цены, сокращали объемы выпуска, производили низкокачественные товары, успешно договаривались с конкурентами, вытесняли конкурентов с рынка с помощью хищнических методов и вообще наносили вред потребителям.

Эта книга с очевидностью опровергает два вышеупомянутых взгляда. В ней показано, что неоклассические теории предлагают модели статического равновесия, существенно не совпадающие с реальными явлениями эффективности и конкуренции. Кроме того, обсуждаемые в книге антимонопольные судебные дела – а это только классические дела – представлены в контексте, который, по мнению автора, дает возможность понять поведение соответствующих компаний. Там, где это возможно, читателям предоставлена информация, которая позволит им сделать самостоятельные выводы об экономической виновности или невиновности ответчика.

В заключение следует сказать, что основная цель этой книги – снабдить преподавателей, юристов, студентов, бизнесменов и других заинтересованных лиц удобным путеводителем по обширному массиву неортодоксальных взглядов в сфере теории конкуренции и антимонопольной политики. В свете этого намерения данная работа не предъявляет читателю сбалансированный набор противоположных мнений. Напротив, она выдвигает крайнюю позицию, подкрепленную конкретными аргументами и фактами, которые, хотелось бы надеяться, вызовут у вдумчивого читателя потребность критического переосмысления антимонопольной политики Соединенных Штатов.

Глава 1. Легитимность антимонопольной политики

Процесс конкуренции играет важнейшую роль в рыночной экономике. На рынке, где существует конкуренция, коммерческие организации стремятся к оптимальному распределению ресурсов, осуществляют инновации, совершенствуют технологии и в целом эффективно реагируют на потребительский спрос. В условиях слабой конкуренции или полного ее отсутствия вовсе не обязательно взаимодействие свободных рыночных сил автоматически приведет к позитивному экономическому поведению субъектов рынка и соответствующим экономическим результатам. Действительно, часто утверждается, что если бы предпринимательские структуры смогли искусственно прекратить рыночные процессы посредством образования монополий или заключения тайных соглашений, то это могло бы привести к неэффективному использованию ресурсов и стало бы утилитаристским оправданием для широкого государственного регулирования.

Возникновение антимонопольного законодательства

Несмотря на то, что американская экономика до сих пор опирается преимущественно на институты частной собственности и добровольного обмена, ей никогда не было свойственно строгое соблюдение принципов laissez-faire¹¹². Упадок системы свободного рынка усилился с ростом крупного бизнеса в период после Гражданской войны. В то время представители бизнеса, профсоюзного движения, правительства и даже отдельные экономисты утверждали, что необходим некоторый регулирующий контроль над экономикой для защиты потребителя от трестов и свойственных им бесчестных методов ведения бизнеса¹³. Считается, что антитрестовский закон Шермана (1890) и другие антитрестовские акты² были приняты, чтобы остановить распространение монополизма в экономике страны и восстановить эффективную рыночную конкуренцию.

Традиционно считается, что антимонопольное законодательство разрабатывалось для ограничения «монопольной власти»¹⁴. Однако ревизионистский анализ закона Клейтона, закона о Федеральной торговой комиссии, закона Робинсона – Патмана серьезно поколебал устоявшиеся взгляды. Целый ряд исследователей доказали, что эти антитрестовские законодательные акты находили поддержку со стороны сложившихся деловых интересов и использовались представителями бизнеса в попытках ограничить процесс конкуренции. Будучи не в состоянии эффективно конкурировать с более успешными компаниями, определенные круги бизнес-сообщества стремились создать политические и юридические барьеры, с тем чтобы защитить и укрепить свои позиции на рынке. Таким образом, в соответствии с данной точкой зрения, было бы правильнее считать антимонопольное движение скорее консервативным, нежели прогрессивным, и рассматривать его как важную составляющую «триумфа консерватизма» в американской политической жизни¹⁵.

Любопытно – и в этом, возможно, есть доля иронии, – что Антитрестовскому закону Шермана почти полностью удалось избежать ревизионистских нападок. Он до сих пор считается законодательным актом, единственной целью которого была защита потребителей от власти монополий и предотвращение «искусственного завышения цен» на рынке¹⁶. И хотя некоторые экономисты признают, что закон Шермана не всегда использовался с этой целью, они, тем не менее, не сомневаются в том, что намерением законодателя являлось повышение общего благосостояния потребителей.

Однако всегда существовали основания сомневаться в традиционном толковании причин принятия закона Шермана. Публично сенатором Шерманом было объявлено о его намерении сделать противозаконными те коммерческие соглашения, которые приводили к «перекладыванию издержек на плечи потребителей». Именно эта фраза фигурировала в первоначальном варианте законопроекта¹⁷. Тем не менее эта формулировка отсутствовала в законе, принятом сенатом США: в нем не упоминалось предполагаемое «единственное» намерение законодателя сделать незаконным «повышение цен в результате сговора». К тому же как минимум до 1911 года судебная практика применения закона Шермана не имела никакого отношения к реальной деятельности обвиняемых корпораций, или, другими словами, к выяснению того, действительно ли имело место «завышение цен». Суды были абсолютно глухи к аргументам защиты, свидетельствовавшим о том, что обвиняемые тресты не повышали цен, не ограничивали выпуск продукции (на деле они понижали цены и увеличивали выпуск) и не нарушали закон путем создания препятствий для торговли. Также нет ни малейших доказательств того, что конгресс США, обратив внимание на неверное толкование судами своего «намерения», предпринял какие-либо попытки пересмотреть формулировку закона (или правоприменительную практику), с тем чтобы привести ее в соответствие с первоначальным замыслом сенатора Шермана. Иначе говоря, существуют обоснованные сомнения в чистоте намерений представителей правительства и бизнеса на момент зарождения антимонопольного движения.

Более того, как будет показано в настоящей работе, закон Шермана, подобно родственным ему законам, постоянно использовался для ограничения конкуренции и свободных рыночных процессов независимо от истинных намерений законодателя. Далее мы покажем, что антимонопольное законодательство по сути защищало существующую экономическую структуру. Неясно, насколько целенаправленным был этот протекционизм, но на практике законы действовали именно так.

Законность антимонопольной политики

Хотя истинные намерения законодателя в случае антимонопольных законов навсегда останутся для нас несколько туманными, легитимность законодательства, регулирующего торговлю между штатами, никогда не ставилась под сомнение. Прежде всего, в разделе 8 статьи 1 конституции США установлено, что конгресс имеет полномочия и законодательную власть «регулировать торговлю между разными штатами…». Более того, на практике суды неоднократно принимали совершенно четкие решения о том, что правительство должно законодательно регулировать использование частной собственности там, где пользование ею «затрагивает общественные интересы». Например, в известном деле Munn v. Illinois (Манн против штата Иллинойс), рассматривавшемся в 1877 году, Манн и его партнер Скотт доказывали, что законодательная власть штата Иллинойс не имеет касательства к их частному предприятию – зернохранилищу, что правительство не имеет права требовать от них обнародования расценок, получения от штата лицензии на деятельность или соблюдения ограничений на максимальный уровень цен. Верховный суд США большинством голосов выразил свое несогласие с аргументами ответчиков и, сославшись на обилие прецедентов английского общего права, заявил, что использование частной собственности, затрагивающее интересы общества, «должно контролироваться обществом во имя общего блага». Используя сугубо утилитаристскую риторику, председатель Верховного суда Уэйт утверждал, что общественные интересы оправдывают всестороннее регулирование со стороны общества.

Частная собственность облекается общественным интересом, если ее использование становится общественно значимым и оказывает воздействие на общество в целом. Следовательно, если кто-либо использует принадлежащую ему собственность таким образом, что подобное использование затрагивает общественный интерес, то он тем самым делает общество заинтересованной стороной в таком использовании и должен контролироваться обществом во имя общего блага… Прекращая такое использование, данное лицо лишает общество заинтересованности; но, покуда использование продолжается, продолжается и контроль¹⁸.

Так как в экономике, основанной на обмене, использование любой частной собственности затрагивает общество, то данное судебное решение и многие последовавшие за ним создали юридический прецедент, означающий, что законодательная власть правомочна осуществлять регулирование практически любой частной коммерческой деятельности. Как ясно выразился судья Робертс в своей речи по делу Nebbia v. New York (Неббия против штата Нью-Йорк) в 1934 году, «…штат имеет право принять такую экономическую политику, которая, по его обоснованному мнению, будет способствовать росту общественного благосостояния, а также проводить такую политику в жизнь посредством законодательства, соответствующего данной цели»¹⁹.

В действительности отказ от строгого подхода с позиций права частной собственности и его замена утилитаристским анализом с точки зрения общественного благосостояния произошли задолго до дела Munn v. Illinois. Мортон Дж. Горвиц убедительно доказал, что в начале XIX века на уровне штатов принимались десятки важных судебных решений, которые явным образом воплощали в себе триумф утилитаристски понимаемых общественных интересов над правом собственности²⁰. Например, во имя технического прогресса при рас смотрении некоторых дел о загрязнении водоемов суды были более чем склонны жертвовать традиционным принципом общего права о строгой деликтной ответственности в пользу прагматичной заботы о росте общего экономического благосостояния. Во многих случаях собственникам участков на берегу реки, расположенных выше по течению, позволялось наносить ущерб собственникам участков, расположенных ниже по течению, в том случае, если общественная выгода, связанная с техническим прогрессом, превышала, по мнению судов, общественные издержки. Таким образом, дела Munn v. Illinois и Nebbia v. New York являются кульминацией изменений в философии права, ставших оправданием масштабному государственному регулированию пользования частной собственностью в так называемых общественных интересах.

Легитимность антимонопольной политики

Несмотря на то что государственное регулирование экономической деятельности в виде антимонопольного законодательства, по общему мнению, признано законным, возникает вопрос: является ли оно допустимым в свободном обществе? Если строго следовать теории естественных прав, подобное регулирование – и законодательство – недопустимо²¹. Согласно этой теории, индивид обладает неотъемлемыми правами: правом на жизнь, правом на свободу и правом на собственность. Эти права предполагают свободу любого лица или лиц вступать в любые непринудительные коммерческие отношения на любых взаимоприемлемых условиях, производить или обменивать любые принадлежащие им блага или средства производства, сохранять за собой любую собственность, полученную в результате такого обмена. Данная теория утверждает, что можно владеть и распоряжаться собственностью, можно использовать ее любым образом, если это не нарушает чьих-либо прав, можно полностью или частично обмениваться собственностью с кем-либо на любых взаимоприемлемых условиях, можно сохранять и использовать плоды перечисленных усилий. Вся эта деятельность является правомерной, так как логически вытекает из естественного права человека на жизнь и совершение действий по ее поддержанию. Отсюда же следует, что нельзя применять силу против чьей-либо частной собственности, нельзя насильственно вмешиваться в добровольные сделки с чьей-либо собственностью, нельзя вводить регулирование или налагать запрет на определенные виды деловых соглашений, организационных структур или делового сотрудничества. Такого рода деятельность является неправомерной, так как нарушает естественные права индивида распоряжаться собственностью по своему усмотрению.

В приведенной интерпретации функция государства в подобной социальной системе состоит в определении и защите прав на жизнь и собственность, а также в разрешении споров по возможным нарушениям прав. Правительство не должно регулировать производство и цену сельскохозяйственной продукции, вводить ограничения на производство бензина, запрещать предложение труда по цене ниже некоторого фиксированного уровня или ограничивать добровольное слияние частной собственности. Такие действия государства являются нарушением права собственности и противоречат принципу свободного и добровольного обмена. Поэтому антимонопольное законодательство в той степени, в которой оно ограничивает добровольные соглашения или обмен частной собственностью, не будет соответствовать социальной системе, основанной на естественных правах. Таким образом, аргументация против антимонопольной политики может быть частично сформулирована в строго нормативных терминах.

Экономисты и государственное регулирование

Изложенная выше философия прав собственности, несомненно, остается позицией меньшинства. Многие интеллектуалы (и уж точно большинство экономистов) полагают, что право частной собственности не является неотъемлемым или естественным. Они считают, что отношения собственности являются полезными социальными условностями, которые при определенных обстоятельствах способствуют росту общественного благосостояния и поэтому санкционированы государством. Например, при наличии достаточной конкуренции свободная торговля желательна, поскольку, как утверждается, она макси мизирует производство общественного продукта и минимизирует общественные издержки. Однако при наличии на рынке монополии или сговора экономическая деятельность может в интересах общества регулироваться посредством законодательства. Эта позиция ставит отношения добровольного обмена в зависимость от их предполагаемого воздействия на общественную эффективность и благосостояние, и поэтому ее можно определить как утилитарно-прагматическую²².

Исторически почти все экономисты рационализировали свою веру в капиталистическую рыночную систему и оправдывали единичные случаи регулирования этой системы государством, используя аргументацию утилитарно-прагматического характера. Например, в «Богатстве народов», первом систематическом труде по экономике, Адам Смит раскритиковал за неэффективность все прежние экономические системы, опиравшиеся на государственное регулирование, в особенности меркантилизм²³. Смит выступал против государственных ограничений на производство и торговлю, поскольку они, по его мнению, сдерживают накопление капитала и замедляют процесс создания национального богатства. Отмена регулирования позволила бы частным предпринимателям в условиях конкуренции произвести наибольшее количество экономических благ для наибольшего числа людей.

Смит не распространял свои доводы в защиту свободной торговли на все сферы экономики. В «Богатстве народов» есть многочисленные примеры, подтверждающие неверие Адама Смита в то, что объединение частных воль и интересов всегда преобразуется в общественное благо. В тех случаях, когда такого преобразования не происходит, явно необходимо участие или даже регулирование со стороны государства. Ярким примером подобной ситуации служит национальная оборона, но еще более показательными являются другие исключения из общего правила невмешательства: образование, строительство мостов, каналов и дорог, почтовая служба²⁴. Смит, по-видимому, часто смягчал принципы laissez-faire, если чувствовал, что частные материальные интересы не будут или не смогут действовать в интересах всего общества, как он их понимал²⁵.

Иеремия Бентам и философские радикалы добавили ясности полуутилитаристской экономической философии Адама Смита²⁶. Бентам верил в гармонию интересов, выраженных в частной экономической деятельности индивидов, и считал, что они создают устойчивую экономическую систему, т. е. что универсальный порядок «надежно и неосознанно устанавливается посредством самопроизвольного разделения задач и автоматического механизма обмена». Философские радикалы одобряли свободный рыночный капитализм, поскольку эта политико-экономическая система позволяла произвести «наибольшее количество благ для наибольшего числа людей». Вмешательство государства, a priori не осуждаемое, отвергалось прежде всего потому, что выгоды от него редко превышали издержки, как показал опыт и «гедонистическое исчисление». Таким образом, вопрос легитимности вмешательства государства в экономическую жизнь радикалы, как и Смит, рассматривали в утилитаристском ключе: они поддерживали такое экономическое устройство, которое соответствовало интересам всего общества, как они их понимали.

Этот подход лежал в основе методологии и идеологии большинства классических экономистов и, несомненно, был базовым почти во всех учениях представителей неоклассической школы. Смит, Рикардо, Милль, Маккаллох, Сениор, Маршалл и, конечно, Кейнс²⁷ не только никогда не признавали, что верят в laissez-faire в чистом виде, но и никогда не считали laissez-faire частью какой бы то ни было четкой и последовательной теории государственной политики²⁸. Единственный принцип, которым они руководствовались в отношении вопроса легитимности государственного регулирования, был по сути утилитаристским: хотя свободный рынок является в целом допустимым, государство может и должно осуществлять свое вмешательство, если его представители, должным образом избранные и действующие из лучших побуждений, считают, что такое вмешательство служит интересам общества.

Антимонопольная политика и общественные интересы

Однако, данный подход к государственной политике ведет к серьезным трудностям. Помимо проанализированных выше нормативных соображений проблематичным является также и то, что прагматическая точка зрения может оказаться не столь прагматичной и научной, как ее хотели бы представить. Утилитаристы и прагматики предполагают, что существует некий универсальный метод точного определения экономических издержек и выгод от общественных мероприятий, позволяющий целенаправленно действовать в соответствии с интересами общества²⁹. Однако издержки и выгоды отдельного индивида субъективны по своей природе; невозможно обобщить субъективные оценки издержек и выгод для разных индивидов и привести их к общему знаменателю³⁰. Иначе говоря, однозначного способа точного вычисления максимального «блага» для наибольшего числа людей или определения совокупного объема общественных издержек, связанных с достижением какой-либо коллективной цели, может и не быть. Соответственно, может не существовать строгого метода доказательства того, что антимонопольная политика способствует эффективности экономики (и общества в целом) в некотором собирательном утилитаристском смысле.

Большинство исследователей категорически не согласны с этим выводом. По их мнению, имеется убедительная экономическая теория и исторические данные в поддержку того, что антимонопольная политика в конечном итоге действительно способствует росту общественного благосостояния. И даже признавая, что эмпирические свидетельства не поддаются точному измерению, они утверждают, что эта теория и факты являются серьезным оправданием антимонопольной политики в конкурентной рыночной системе.

Содержание настоящей работы оспаривает данную точку зрения, широко распространенную среди экономистов и в обществе в целом. Далее мы будем доказывать, что, напротив, факты свидетельствуют об отсутствии злоупотреблений по отношению к потребителям со стороны компаний, обвинявшихся в нарушении антимонопольного законодательства, и о том, что это законодательство защищало их конкурентов и снижало эффективность рынка. Более того, в настоящей работе утверждается, что неверное направление экономической политики было не только выбрано не случайно, но логически вытекало из неприменимой на практике и глубоко ошибочной теории конкуренции. Наконец, антимонопольное законодательство предлагается рассматривать как часть целого спектра правовых механизмов (куда входят тарифы, лицензирование, ограничения на ценообразование), которые, по общему признанию, ограничивают конкуренцию и способствуют монополизму в экономике. Парадокс, связанный с антимонопольной политикой, заключается прежде всего в том, что она делает экономику менее конкурентной и менее производительной. Доказательству и разъяснению этой точки зрения и посвящена данная работа.

Глава 2. Теория конкуренции и рыночная экономика

Обсуждение теоретических основ антимонопольного законодательства уместно начать с общеизвестного исторического факта, заключающегося в том, что после окончания Гражданской войны уровень конкуренции снижался. Джозеф У. Макгуайр в своей фундаментальной работе «Бизнес и общество» выдвигает типичное объяснение этой ситуации с точки зрения расхожих представлений.

Всегда существовали многочисленные силы, стремившиеся снизить конкуренцию. В течение тридцати лет после Гражданской войны эти силы в США стали преобладать… Конкуренция, эффективно регулировавшая деловую активность в предвоенные десятилетия, начала устойчиво снижаться вследствие доминирования нескольких компаний в основных отраслях промышленности и все большего распространения практики тайных соглашений среди этих и других компаний³¹.

Кажется, все просто и ясно. Конкуренция эффективно действовала в период до начала Гражданской войны, но после войны начала устойчиво снижаться. В основных отраслях доминировали группы крупных корпораций, которые либо монополизировали рынок, либо вступали в сговор, для того чтобы ограничить свободу торговли и конкуренцию. Создается впечатление, что действия этих групп были эффективными, а закон Шермана стал логичным ответом на ухудшение экономической ситуации. Для ее исправления в систему свободного рынка были внесены коррективы.

И все же эта точка зрения выглядит странно, особенно в изложении Макгуайра. Всего за абзац до приведенного выше он сообщает читателю следующее.

С 1865 по 1897 год снижение цен с каждым годом усложняло предпринимателям планирование. Во многих областях прокладывание новых железнодорожных линий привело к включению в общенациональный рынок территорий к востоку от Миссисипи, и даже небольшие компании в маленьких городках были вынуждены конкурировать с другими, зачастую более крупными фирмами, расположенными вдали от них. В то же время происходили значительные прорывы в технологии и производительности. Короче говоря, это была прекрасная пора для потребителей и ужасающая – для производителей, особенно если учесть, что интенсивность конкуренции росла³².

Здесь что-то не сходится. Не очень понятно, как конкуренция могла устойчиво снижаться, с одной стороны, и становиться более интенсивной – с другой. Кроме того, если она снижалась вследствие того, что крупные фирмы стали доминировать в определенных отраслях, то как данный период мог быть «прекрасной порой для потребителей»? Если рост крупного бизнеса привел к снижению конкуренции на рынке, почему тогда имело место перепроизводство и откуда возникли «значительные прорывы в технологии и производительности»? Далее, как согласуются возрастающая степень монополизации и распространение сговоров с общим снижением цен, произошедшим в данный период, и с выводом Макгуайра о том, что эта пора была «ужасающей» для производителей? И наконец, если допустить, что верна вторая из приведенных выше цитат, то что останется от традиционного оправдания регулирования с помощью антимонопольной политики?

Чтобы двигаться далее в наших рассуждениях, нужно обратиться к теории конкуренции и монополии, которая позволит нам делать выводы о возрастании или снижении уровня конкуренции в экономике. Также, прежде чем мы сможем утверждать – или согласимся либо не согласимся с утверждением, – что на свободном рынке возможно появление монопольной власти, которая ведет к неэффективному использованию экономических ресурсов и снижению благосостояния отдельных потребителей и общества в целом, нам следует вооружиться теорией распределения ресурсов. Как показали цитаты из Макгуайра, в любой исторической ситуации факты создают неоднозначную картину происходящего, поэтому необходима теория, способная объединить факты и объяснить историю бизнеса.

Неоклассическая теория конкуренции

Конкуренцию можно определить как «усилия двух или более сторон, действующих независимо, по установлению деловых отношений с третьей стороной путем предложения ей наиболее выгодных условий»³³. Это определение полностью соответствует обычному употреблению данного термина. В бизнесе, например, конкуренция понимается как непрерывный процесс соперничества между продавцами за превращение потенциальных клиентов в постоянных. Основной акцент делается на стратегиях, определяющих ценовую политику, дифференциацию продукта, рекламу, обслуживание, научные исследования и разработки, технологические новации, а также множество действий, направленных на обеспечение продаж с последующим по лучением прибыли. Конкуренция – это не просто механическая оптимизация при известных ограничениях, а непрерывный поиск и использование возможностей получения прибыли в условиях неопределенности. Распределение ресурсов происходит эффективно, если соперничающие производители (предприниматели) находятся в процессе поиска и адекватно реагируют на постоянно меняющиеся рыночные условия.

Экономисты, в общем и целом, придерживаются совершенно иных взглядов на конкуренцию и распределение ресурсов, и именно эти взгляды используются для оправдания антимонопольного регулирования. Это не означает, что они верны и что антимонопольная политика допустима в рыночной экономике. Напротив, далее мы будем доказывать, что подобные взгляды в своей основе являются заблуждением. При этом чрезвычайно важно понимать традиционные теории конкуренции и монополии и знать их уязвимые места, поскольку эти теории до сих пор составляют интеллектуальную основу антимонопольной политики. Не зная их, трудно воспринимать классические примеры антимонопольных разбирательств, рассматриваемые далее в данной книге, и вынесенные по ним решения.

Совершенная конкуренция и распределение ресурсов

На протяжении более 100 лет экономисты строят экономические модели, описывающие ситуацию идеальной или оптимальной конкуренции, которая приносит наибольшую выгоду потребителям и обществу при минимально возможных экономических издержках. При этих оптимальных условиях ограниченные ресурсы используются таким образом, что любое другое распределение ресурсов не может улучшить положение одного экономического агента, не ухудшив при этом положение другого. Такое распределение ресурсов называется оптимальным по Парето и имеет место в совершенно конкурентном равновесии³⁴.

В соответствии с наиболее простым определением, чистой, или атомистической, конкуренцией называется такая ситуация, когда все поставщики товаров малы по сравнению с объемом совокупного предложения; товары, производимые и продаваемые различными поставщиками, воспринимаются потребителями как однородные; ресурсы являются мобильными, искусственные ограничения для входа на рынок, спроса, предложения или ценообразования отсутствуют. Кроме того, условия для совершенной конкуренции считаются выполненными, если вся существенная информация о рынке верна и в полной мере известна всем участникам рынка³⁵.

Для того чтобы понять, почему многие экономисты считают эту концепцию конкуренции оптимальной, необходимо кратко обрисовать механизм ее функционирования. В рассматриваемой модели предполагается, что изначально на рынке уже существует значительное количество мелких фирм и что они уже производят однородную продукцию, т. е. продукцию, которая не различается с точки зрения потребителей. Если эти фирмы настолько малы, что объем производства каждой из них в отдельности не оказывает заметного влияния на общий объем производства, то вся произведенная ими продукция реализуется по рыночной цене, определяемой рыночным спросом и предложением (см. рис. 1).

Рисунок 1. Рыночная цена и объем выпуска определяются спросом и предложением

Считается, что на чисто конкурентном рынке отдельные компании не могут устанавливать цены самостоятельно. Ни один производитель не сможет продать свою продукцию по цене выше рыночной, т. к. точно такая же продукция может быть реализована любым другим производителем по рыночной (более низкой) цене. И ни одна фирма не установит цену на уровне ниже рыночной, поскольку вся ее продукция может быть продана по рыночной цене. Таким образом, в условиях совершенной конкуренции каждая отдельная фирма на рынке сталкивается с горизонтальной кривой спроса на свою продукцию, которая определяет рыночную цену и показывает, сколько единиц товара потребители готовы приобрести по данной цене.

Предполагается, что в условиях конкуренции в краткосрочном периоде компании не способны регулировать цену или любую другую переменную характеристику своего товара (например, качество). Следовательно, они вынуждены максимизировать прибыль, устанавливая объем выпуска на таком уровне, что предельные издержки производства и продаж равны рыночной цене товара. При таком уровне выпуска дополнительные издержки производства и продаж единицы товара (предельные издержки) будут равны дополнительному доходу (предельному доходу) от продажи этой единицы товара. Если же при таком уровне производства средние издержки, включающие «нормальную» прибыль, будут меньше среднего дохода, то совокупный чистый доход (экономическая прибыль) будет максимальным для некоторой типичной компании (см. рис. 2).

Рисунок 2. Объем выпуска определяется равенством предельных издержек и рыночной цены (предельного дохода)

В условиях чистой конкуренции положительная экономическая прибыль будет временной. В конце концов предприниматели мобилизуют дополнительные ресурсы и произведут дополнительную однородную продукцию (вход на рынок свободен) с целью получить экономическую прибыль, потенциально возможную в рассматриваемой отрасли. Но изменение объема выпуска вскоре приведет к снижению рыночной цены товара и сократит экономическую прибыль каждого отдельного производителя. Продолжая эту логику, можно показать, что выпуск будет увеличиваться до тех пор, пока рыночная цена не упадет до такой степени, что уничтожит всю экономическую прибыль (остается нормальная прибыль, заложенная в «издержки»). Графически это означает, что цена установится в точке минимума функции средних издержек (AC), в которой имеет место равенство цены, предельных издержек и минимальных средних издержек (см. рис. 3). Поскольку экономическая прибыль и убытки полностью отсутствуют, а спрос и предложение считаются известными и неизменными, рассматриваемая отрасль приходит в состояние равновесия. Распределение ресурсов становится настолько эффективным, насколько это возможно, а благосостояние общества при данном распределении дохода достигает максимума.

Рисунок 3. Равновесие для отдельной фирмы в условиях чистой конкуренции

Совершенная конкуренция и политика регулирования

Из условия равновесия и теории конкуренции очевидным образом следуют важные практические выводы. Например, если данная теория конкуренции верна и если описанная форма конкуренции действительно существует на рынке, то антимонопольная политика становится ненужной, поскольку в этом случае совершенно конкурентный рынок автоматически обеспечит общественно оптимальное поведение экономических агентов, в то время как вмешательство регулирующих органов, по всей вероятности, не позволит создать никаких дополнительных выгод для общества.

С другой стороны, если рынки не являются совершенно конкурентными, то нет никаких гарантий эффективного распределения ресурсов. Согласно концепции совершенной конкуренции, в этих условиях будут возникать потери и неэффективность³⁶. Совершенно конкурентными не являются рынки, для которых характерны присутствие крупных компаний, действие территориальных преимуществ, ценовая дискриминация, дифференциация продукции, связанные продажи, реклама, сговоры и взаимозависимое соперничество. Считается, что компании на таких рынках обладают определенной монопольной властью. В соответствии с традиционной теорией, для рынков, обладающих описанными свойствами, может потребоваться антимонопольное регулирование со стороны государства, с тем чтобы сделать их более конкурентоспособными и повысить их общественную эффективность³⁷.

Это не означает, что энтузиасты государственного регулирования верят в возможность (или даже необходимость) законодательного преобразования реального бизнеса в чисто конкурентный. Это ложная позиция создания «мальчика для битья», которая ни в коей мере не поддерживается в данной книге. Тем не менее следует подчеркнуть, что модель конкуренции, описанная выше, остается стандартным эталоном оптимальности, идеальной точкой отсчета, которой пользуется большинство сторонников регулирования, доказывая, что концентрация отдельных отраслей и прочие признаки несовершенной конкуренции ведут к потерям и неэффективному распределению ресурсов³⁸. Именно неявное принятие совершенной конкуренции как некоего стандарта экономической эффективности делает возможной критику крупных слияний, дифференциации продукции и рекламы. Считается, что потребители, предпочитающие разнообразную продукцию, ради нее жертвуют «эффективностью»³⁹.

Отсылка к модели совершенной конкуренции позволяет сторонникам государственного регулирования бизнеса характеризовать состояние отрасли, которая по своей структуре приближается к атомистической конкуренции, как «более конкурентное»; и наоборот, неэффективным распределением ресурсов объявляется любое распределение, которое не соответствует условиям совершенной конкуренции. Согласно неоклассической теории, снижение уровня конкуренции и экономические потери возникают по мере удаления от этих условий; по мере приближения к ним уровень конкуренции повышается, а рынки становятся более эффективными. Это окончательно проясняет связь между данной концепцией и государственной политикой антимонопольного регулирования. По словам одного из ведущих микроэкономистов:

…в теории рыночной экономики чистая конкуренция приводит к ряду условий, которые при заданном распределении дохода являются условиями достижения максимального благосостояния. Тогда реальные экономические показатели могут оцениваться в сравнении с потенциальными «наилучшими» показателями. Несовершенная конкуренция или монополия являются факторами, которые препятствуют достижению «наилучшего» распределения и использования экономических ресурсов. Вследствие этого модель чистой конкуренции часто используется как основа государственного регулирования в ситуациях несовершенной конкуренции. Вероятно, она лежит в основе философии и правоприменения Антитрестовского закона Шермана 1890 года⁴⁰.

Несовершенная конкуренция и неэффективное использование ресурсов

Важно понимать, почему считается, что в условиях монополии или несовершенной конкуренции компании используют ресурсы неэффективно. Объяснение стоит начать с наблюдения о том, что в условиях несовершенной конкуренции фирмы обладают некоторым контролем над ценами на свою продукцию. Этот контроль может возникать вследствие дифференциации продукции поставщиками, неполной информации о рынке или же вследствие сговора фирм с целью ограничения производства. Указанные факторы являются основными компонентами несовершенной конкуренции.

Например, при дифференциации продукции отдельные продавцы обнаруживают, что кривая спроса на их товар не горизонтальна, а имеет отрицательный наклон и что они не потеряют всех своих клиентов, если немного повысят цену по сравнению с ценой конкурентов. О таких продавцах говорят, что они контролируют цены или имеют монопольную власть по сравнению с продавцами однородной продукции в условиях конкуренции. Именно контроль над ценами и объемом предложения, а также последующее деловое соперничество столь характерны для монополистической или несовершенной конкуренции на рынке.

Аналогично, если фирмы вступают в сговор и ограничивают производство, то цены могут быть выше, чем в условиях совершенной конкуренции. Потребители будут покупать меньше, а платить больше, т. е. пострадают от ограничения производства. Более того, считается, что благосостояние общества снижается вследствие неэффективного распределения ресурсов, связанного с ограничением производства в результате сговора.

В условиях монополистической или несовершенной конкуренции компании по-прежнему максимизируют прибыль, устанавливая объем выпуска на уровне, при котором предельный доход равен предельным издержкам. Но если продукты не являются полностью взаимозаменяемыми, то график функции спроса для каждой фирмы будет иметь отрицательный наклон, а назначаемая ею цена будет превышать как предельный доход, так и предельные издержки (см. рис. 4).

Рисунок 4. Фирма с «монопольной властью» производит меньший объем продукции (QM) и устанавливает более высокую цену (РМ), чем «конкурентная» фирма

Таким образом, в равновесии цена, по которой потребители приобретают продукцию компании, превышает издержки фирмы по производству и поставке дополнительной единицы продукции. Даже если экономическая прибыль равна нулю, цена все равно будет превышать предельные издержки, средние издержки производства не будут минимальными, а ресурсы тем самым будут считаться распределенными неэффективно вследствие монопольного поведения фирмы.

Большинство экономистов согласится с тем, что данная конкретная экономическая ситуация не в лучшую сторону отличается от совершенной конкуренции по уровню цены, объему выпуска и уровню издержек. В условиях конкуренции цена всегда определяется предельными издержками и минимальным значением функции средних издержек, т. е. производство осуществляется в самой эффективной точке. Таким образом, неоклассическая теория вроде бы обеспечивает научное подтверждение традиционных предположений относительно монополии: равновесная цена оказывается выше, объем выпуска ниже, а издержки выше, чем при конкуренции в сопоставимых условиях⁴¹.

Модель сравнения издержек и выгод

С момента публикации классической статьи Арнольда Харбергера в 1954 году принято описывать экономическое различие между монополией и конкуренцией, а также соответствующие потери благосостояния и неэффективность распределения ресурсов с помощью так называемого треугольника чистых потерь (треугольника Харбергера)⁴² (см. рис. 5). На этой базовой схеме ОХ обозначает конкурентную цену и равняется долгосрочным средним и предельным издержкам. ОРМ – это монопольная цена, которая больше конкурентной по вышеописанным причинам. В рамках данного подхода очевидно, что, если бы государственное антимонопольное регулирование могло сократить монопольную власть или исключить ее возникновение, результатом этого стало бы повышение экономической эффективности вследствие снижения цен и увеличения объема выпуска. Считается, что именно этот фундаментальный экономический принцип лежит в основе любой рациональной антимонопольной политики в США⁴³.

Рисунок 5. Модель сравнения издержек и выгод

Базовую экономическую модель, описанную выше, можно расширить, включив в нее экономические последствия и влияние на политику регулирования со стороны таких факторов, как сговор в бизнесе, слияния, разукрупнения и повышение эффективности предпринимательской деятельности. Например, если монопольная власть, установившаяся в результате тайного сговора или горизонтального слияния, угрожает сокращением производства и повышением цен, то в этом случае ресурсы будут использоваться неэффективно, а благосостояние общества снизится (как объяснялось выше). Площадь треугольника АВС на рис. 5 представляет чистые потери благосостояния, соответствующие снижению производства с QC до QM. И наоборот, если бы антимонопольная политика могла предотвратить или прекратить подобное сокращение выпуска продукции, то благосостояние общества повысилось бы вследствие более эффективного распределения дефицитных экономических ресурсов. Эта теория также применима к предложениям, направленным на разукрупнение силами государства отраслей с высокой степенью концентрации. Предполагается, что в подобной ситуации снижение концентрации уменьшит монопольную власть и приведет к увеличению объема производства при более низких ценах.

Выиграет ли в конечном счете общество от такого государственного регулирования, будет зависеть от влияния последнего на издержки⁴⁴. В отношении соглашений о фиксировании цен и соглашений о разделе рынков традиционная экономическая литература практически единодушна: законодательное устранение таких соглашений не поднимет уровень издержек для бизнеса и будет действовать в интересах общества в смысле повышения общественной эффективности⁴⁵. Более того, издержки могут даже снизиться, так как, по мнению некоторых исследователей, компании расходуют ресурсы на завоевание монопольной власти, а затем тратят монопольную прибыль в невыгодной для общества неценовой конкуренции. Таким образом, считается, что общественные издержки от монополии превышают чистые потери, определяемые треугольником Харбергера⁴⁶.

Дело усложняется в свете политики, направленной против слияния корпораций. Как показано на рис. 5, даже небольшое увеличение экономической эффективности, связанное со слиянием или повышением концентрации в отрасли (сокращение издержек с AC₁ до AC₂), могло бы с легкостью перекрыть потери в благосостоянии, связанные с чистой монопольной властью (сокращением производства), которые носят строго перераспределительный характер. В целом можно сказать, что если площадь прямоугольника XYBT превышает площадь треугольника АВС, то меры, направленные на предотвращение слияний или снижение концентрации отраслей, нанесут вред благосостоянию общества и не могут быть оправданы даже с утилитаристской точки зрения. Если сокращение производства продукции осуществить затруднительно или невозможно и если крупные бизнес-организации демонстрируют ощутимую экономию от масштаба и увеличение эффективности, то антимонопольная политика – даже если рассматривать ее в рамках традиционной теории – не сможет улучшить благосостояние общества.

Критика неоклассической теории конкуренции

За последние три десятилетия представленные выше традиционные теории конкуренции и монополии не были обойдены критикой со стороны экономистов. У. Дж. Баумоль, например, признал, что в условиях монополизации всех отраслей экономики было бы трудно говорить о неэффективном распределении ресурсов⁴⁷. Р. Липси и К. Ланкастер согласились с тем, что государственная политика, направленная на устранение лишь части монопольных эффектов, не обязательно приводит к более эффективному распределению ресурсов⁴⁸. Кроме того, давно признано, что вся функция издержек в долгосрочном периоде может быть ниже в условиях монополии, чем в условиях конкуренции. И наконец, в традиционном анализе и выводах о благосостоянии общества не принимаются в расчет экстерналии, неделимость факторов производства и неэкономические составляющие общественного благосостояния.

Горизонтальная кривая спроса и неэффективное распределение ресурсов

Хотя подобные критические заключения представляют интерес, традиционный подход к теории конкуренции и монополии содержит более серьезные, фундаментальные противоречия. Первое противоречие связано с внутренней логикой самой модели конкуренции и, в частности, с возникновением идеи о горизонтальной кривой спроса, являющейся точкой отсчета для конкуренции и соответствующего анализа общественного благосостояния. Теория чистой конкуренции предполагает, что кривая спроса на продукцию каждой отдельной фирмы является горизонтальной и бесконечно эластичной. Но возможно ли такое с точки зрения логики?

Есть несколько возражений, которые можно выдвинуть против идеи абсолютно горизонтальной функции спроса. Первое заключается в том, что рыночная цена определяется совокупным спросом и совокупным предложением на рынке. При равновесной цене покупатели приобретают (или желают приобрести) некоторое определенное количество товара – и не более того. Отсюда следует логичный вывод, что любое увеличение предложения – если предполагается, что дополнительный объем товара будет распродан, – должно оказывать ощутимое влияние на рыночное предложение и рыночную цену. Эффект может быть и небольшим, но он должен иметь место, для того чтобы возможно было продать дополнительную продукцию.

Недостаточно заявить, что единичная фирма настолько мала, что выпускаемая ею продукция не оказывает «ощутимого» воздействия на рынок. Что понимать под ощутимым воздействием? Если дополнительную продукцию предполагается распродать, то воздействие будет ощутимым в той мере, в какой это затрагивает потребителя. Экономический мир, в отличие от чистой математической модели с «параметрическими» ценами, не имеет «бесконечно малых изменений», как в математическом анализе. Изменения в объеме выпуска, даже небольшие, являются дискретными и должны иметь заметное воздействие на цены. Хотя индивидуальные функции спроса могут быть почти горизонтальными и крайне эластичными при определенных условиях, существование совершенно эластичной функции спроса на продукцию каждого из продавцов представляется логически невозможным⁴⁹.

Цены на конкурентном рынке могут оставаться неизменными даже при небольшом увеличении предложения. Тем не менее данное наблюдение не доказывает, что отдельно взятая функция спроса является горизонтальной или что продавцы не могут влиять на рыночную цену. Оно лишь демонстрирует, что рыночный спрос (несколько) сместился так, чтобы было приобретено (несколько) большее количество продукции, чем имеется на рынке. Однако если кривая спроса не изменилась, возросший объем продукции должен продаваться по более низкой рыночной цене.

Еще одно возражение против горизонтальной кривой спроса заключается в том, что с математической точки зрения такая кривая не является функцией. Функциональная зависимость между двумя переменными означает, что для каждого значения независимой переменной существует одно и только одно значение зависимой переменной. В экономических моделях, хотя привычные оси и поменялись местами, «цена», конечно, является независимой переменной, тогда как «объем спроса» представляет собой зависимую переменную. А совершенно эластичная кривая спроса подразумевает существование бесконечного количества значений для зависимой переменной («объема спроса»), соотносимых с любым значением независимой переменной («ценой»). Очевидно, что тогда совершенно эластичная кривая в условиях конкуренции (предположим на мгновение, что она может существовать) не является функцией спроса.

Следовательно, мы должны заключить, что концепция совершенно эластичной функции спроса безосновательна и должна быть отвергнута сама по себе, безотносительно критики реалистичности или оптимальности атомистической конкурентной модели.

Данная критика имеет большое значение для государственной политики и анализа общественного благосостояния. Если реальные кривые спроса даже теоретически не могут быть горизонтальными, то традиционная теория неэффективного распределения ресурсов в условиях несовершенной конкуренции рушится. Неоспоримо одно: если все кривые спроса имеют отрицательный наклон, то цена отличается от предельного дохода при любых состояниях рынка. Всем продавцам в подобных обстоятельствах придется сократить объем выпуска до точки, в которой предельные издержки равны предельному доходу, а не цене. При этом очевидно, что подобное поведение не может объясняться только наличием монопольной власти, но, напротив, является естественным для всех бизнес-организаций.

Традиционная теория способна дать заключение о неэффективности распределения ресурсов в этих условиях лишь на основании их сравнения с совершенно конкурентным равновесием. Поскольку цена превышает предельные издержки, а выпуск ограничен, то результат считается общественно неэффективным. Но если подобное состояние равновесия с горизонтальной функцией спроса логически невозможно, то данная интерпретация неэффективности распределения ресурсов неверна. С каким стандартом сравнивается «неэффективное распределение ресурсов»? По сравнению с каким стандартом выпуск продукции является «ограниченным»? На основании какого реального стандарта эффективности определяется «общественная неэффективность»? Без использования совершенной конкуренции в качестве точки отсчета монопольная власть и монополистическая конкуренция неотличимы от любых других рыночных ситуаций, где фирмы сталкиваются с наклонной кривой спроса и максимизируют свою прибыль, приравнивая предельный доход к предельным издержкам.

И действительно, зачем продолжать называть такие ситуации «монополистическими»? Все фирмы на свободном рынке стремятся произвести такой объем продукции, при котором предельный доход и предельные издержки равны. Подобное распределение ресурсов является естественным в условиях конкуренции на свободном рынке при отсутствии законодательных барьеров для входа на него; монопольная власть не имеет к этому никакого отношения. Такие конкурентные рынки стремятся к состоянию равновесия, в котором предельный доход равен предельным издержкам, а компании получают прибыль, сопоставимую с прибылью в других секторах рынка (см. рис. 6).

Эту общую теорию входа на рынок, определения цен и объема производства можно легко распространить на процесс конкуренции между несколькими крупными компаниями, реализующими большую часть продукции на рынке. Главная характеристика поведения компаний в условиях олигополии, да и конкуренции в целом, состоит в существовании высокой степени взаимозависимости (соперничества) между продавцами на рынке. Компании понимают, что остальные участники рынка будут реагировать на их действия, поэтому функция спроса, с которой сталкивается каждый продавец, должна учитывать наиболее вероятные ответы конкурентов на изменения цен и прочих факторов. Состояние равновесия, к которому теоретически стремятся подобные рынки, будет таким, как показано на рис. 6.

Рисунок 6. Равновесие для компании на конкурентном рынке

Конкуренция как процесс динамического поиска

В концепции совершенной конкуренции есть и другие несоответствия. Безусловно, одно из наиболее важных состоит в том, что теория конкуренции никак не связана с процессом конкуренции. Теория совершенной конкуренции в своей основе статична и не является теорией рыночных процессов⁵⁰. Стандартная теория предполагает наличие таких условий, которые автоматически приводят к равновесию. Однако эти предположения не объясняют сложных вопросов, связанных с природой процесса конкуренции, и могут с легкостью привести к неверным выводам относительно государственной политики.

Неоклассическая теория конкуренции начинается с заданных условий – с информации, которая уже известна и корректно донесена до всех участников рынка. Экономическая деятельность, осуществляемая в таких условиях, представляет собой механическую максимизацию прибыли, которая не оставляет места для проб и ошибок. В правильном понимании модель совершенной конкуренции не движется к состоянию равновесия, а сама является условием равновесия.

Поскольку теория совершенной конкуренции начинается с предположений о равновесии, она исключает из рассмотрения существенные аспекты реального процесса конкуренции. Например, вопрос о том, как предприниматель узнает потребительский спрос, в стандартной теории превращается в предположение о том, что данная информация уже известна всем предпринимателям полностью и без искажений. Вопрос о том, как предприниматель находит наиболее эффективное сочетание факторов производства, в традиционной модели становится допущением, что такие сочетания уже известны и применяются всеми поставщиками. Вместо вопроса о том, как предприниматель определяет виды и степень дифференциации производимой продукции, возникает предположение об однородности всей продукции. Короче говоря, модель исходит из наличия информации, выявление которой составляет цель процесса конкуренции.

Более того, оптимальность конкурентного равновесия тривиальна. Совершенная конкуренция оптимальна, если вся необходимая информация известна, и только в том случае, если она неизменна. Оптимальность совершенно конкурентного решения зависит от статичности мира с неизменными параметрами и предпочтениями. При этом очевидно, что с течением времени на любом реальном рынке обстоятельства и предпочтения меняются, и это серьезно ослабляет применимость неоклассической модели. Совершенно конкурентное равновесие в меняющемся мире не может быть эффективным, поскольку перемены означают возникновение новых продуктов, новых комбинаций факторов, нового понимания предпочтений потребителей и их реакции на цены. Меняющийся мир допускает возможность соперничества, проб и ошибок, непрерывной предпринимательской деятельности. Но такой процесс постоянного неравновесия несовместим с допущениями модели совершенной конкуренции и ее статическим подходом.

Предпринимательская конкуренция. Конкуренция – это не заданное состояние, а всегда динамический процесс, где продавцы непрерывно стремятся предложить участникам рынка более привлекательные альтернативы. В отличие от модели совершенной конкуренции, это процесс поиска возможностей для получения прибыли, а затем оперирование условиями рынка таким образом, чтобы эти возможности можно было использовать. Если и существует движение в сторону равновесия, то оно состоит именно в процессе поиска и приспособления к рыночным условиям. Конкуренция – это не состояние, а процесс установления равновесия, при котором предприниматели стремятся координировать свои производственные планы с предполагаемыми планами других участников рынка при отсутствии однородной продукции и несовершенстве информации.

В качестве иллюстрации данного процесса представим, что занимаемся покупкой и продажей шариковых ручек. Сделав допущение об обладании полной информацией о рынке, мы тем самым совершенно исключим из рассмотрения весь процесс конкуренции. Если же, наоборот, исходить из того, что знания, связанные с предпочтениями покупателей, технологиями, ценами на факторы производства, рекламой, территориальными факторами и десятками других переменных, носят приблизительный характер, то процесс конкуренции становится социальным локомотивом, помогающим обеспечить более тесную экономическую координацию. При этом некоторые фирмы дифференцируют свою продукцию, а некоторые нет. Одни фирмы могут делать акцент на долговечности своей продукции и продавать свои ручки в розничных магазинах, другие – только на цене и распространять продукцию по почте. Некоторые ручки могут быть изготовлены крупными производителями, которые ранее предлагали своим покупателям только перьевые ручки. Другие могут быть произведены новыми предприятиями, применяющими принципиально иные технологии. Поскольку знание рынка неидеально, отдельные фирмы могут осуществлять значительные вложения в рекламу, оповещение и привлечение потенциальных покупателей, другие – ограничиваются минимальными рекламными расходами или вообще не рекламируют свою продукцию. Необходимо подчеркнуть, что вся эта предпринимательская деятельность является конкурентной и только в процессе поиска компании могут понять, как распределить ресурсы эффективно. Такая деятельность не только не вредит конкуренции или эффективности, как это предполагает стандартная модель, но является сущностью конкуренции.

Неоклассическая конкуренция и общественное благосостояние. Главной ошибкой, свойственной традиционной концепции конкуренции, является то, что та самая практика деловых отношений, составляющая суть процесса конкуренции, трактуется в ней как неэффективное распределение ресурсов. Компании конкурируют друг с другом путем дифференциации продукции, создания новых товаров, предоставления скидок, расположения в местах, удобных для покупателей, рекламирования цен и услуг, при обретения более дешевых ресурсов по сравнению с конкурентами. И так как эта деятельность отсутствует в ходе максимизации в условиях совершенной конкуренции и в самом состоянии равновесия, то она часто классифицировалась как монополистическая и неэффективная. Однако то, что некоторые «окрестили» монополией, на самом деле является процессом конкуренции на рынке, находящемся в неизбежном состоянии неравновесия.

Наиболее пагубной трактовка неоклассической модели является в случае дифференциации продукции. Поскольку в стандартной модели конкуренции изначально предполагается однородность продукта, то, следуя своей собственной логике, модель должна трактовать дифференциацию продукции как признак неэффективности. Но почему надо начинать анализ конкуренции с предположения об однородности существующей продукции? Если бы, наоборот, конкурентная модель строилась на основе выявления предпочтений потребителей, однородность продукции могла бы стать одним – но только одним – из возможных конкурентных исходов. Другие возможные исходы основывались бы на различной степени дифференциации продукции, поддерживаемой добровольными предпочтениями, которые демонстрируют потребители. Если признать, что дифференцированные продукты имеют субъективную ценность, за которую покупатели согласны платить, то совершенную конкуренцию с однородной продукцией нельзя считать единственно оптимальной или эффективной.

Серьезной аналитической ошибкой является принятие процесса конкуренции на рынке за монополию. Ошибочным также является отождествление простой максимизации прибыли отдельными фирмами (в равновесии) с реальной конкуренцией в бизнесе. Так, связь нулевой экономической прибыли с эффективным распределением ресурсов или, наоборот, полного отсутствия ценовой политики с конкурентным поведением является совершенно условной: фирмы, принимающие цены как заданные, не более конкурентны, чем фирмы, устанавливающие цены. Если конкуренция определяется динамически, то возможными и желательными являются самые разные стратегии установления цен и максимизации прибыли. Не следует также ожидать, что реальное состояние отрасли придет к долгосрочному равновесию (если бы только мы могли ждать достаточно долго); долгосрочные равновесия в нашем мире не встречаются. Короче говоря, при формировании государственной политики необходимо отказаться от каждого из аспектов модели совершенной конкуренции. В отличие от распространенного мнения, эта модель не только бесполезна и не обладает прогностическими возможностями, но и ведет к ложным ожиданиям в отношении предпочтительной для общества структуры рынков и деятельности компаний. Последствия ее использования в качестве стандарта для антимонопольной политики при определении степени конкуренции или монопольной власти ничем не отличаются от катастрофы.

Пересмотр моделей благосостояния

Теперь обратимся напрямую к анализу модели благосостояния, описанной выше в этой главе. Следует напомнить, что в этой модели неэффективность распределения ресурсов соотносится с некими объективно определенными «конкурентными» ценой и объемом выпуска. Но если совершенная конкуренция одновременно является логически невозможной и неоптимальной, то стандарт эффективности для измерения потерь благосостояния исчезает. Если все компании на открытых рынках столкнутся с наклонными функциями спроса, то цена отклонится от предельных издержек, а объем выпуска будет ограничен. Далее, даже если бы данное «ограничение» производства имело смысл, то почему более высокие цены и прибыль не привлекают компании на рынок, не приводят к повышению объемов производства и снижению цен? Почему в отсутствие государственных ограничений на объем производства «треугольник чистых потерь» не исчезает в результате конкуренции?

Более того, в стандартных моделях благосостояния предполагается, что издержки и выгоды представляют собой объективно измеримые факторы. Однако со строгой теоретической точки зрения понятие объективных совокупных издержек и выгод для общества в целом является серьезным заблуждением. Издержки не только трудно точно определить и измерить в бухгалтерском учете. Строго теоретическое понимание издержек и прибыли заключается в их исключительно личностной и субъективной природе⁵¹. Издержки какой-либо деятельности – это субъективные значения, присваиваемые экономическим агентом альтернативным возможностям, от которых он отказывается в момент принятия решения. Такая субъективная величина никогда не может быть известна внешнему наблюдателю и поэтому не может быть объективным образом агрегирована для общества в целом.

Если общественные издержки и выгоды нельзя измерить или агрегировать, то заявленная роль неоклассических моделей в обосновании рациональной антимонопольной политики оказывается под вопросом. Как можно показать общественную неэффективность, например, «ограничивающих» соглашений между компаниями, когда выгоды и потери, связанные с такими соглашениями, в принципе невозможно обнаружить, подсчитать или сопоставить? Как мы узнаем, что картельные цены ущемляют потребителей или «общество»? Как мы можем сравнить пользу, получаемую обществом, до и после создания картеля или монополии? И как мы теперь можем заявлять, что определенные формы неценовой конкуренции не соответствуют общественным интересам? Похоже, даже самая лучшая и наиболее обоснованная неоклассическая теория погрязла в серьезных методологических противоречиях.

Альтернативная теория эффективности

Совершенно иная концепция экономической эффективности и распределения ресурсов может быть выработана на основе строго субъективистского подхода к издержкам и полезности. Этот подход предполагает, что действия отдельных индивидов целенаправленны и сосредоточены на достижении поставленных целей путем применения схем (планов) использования ресурсов, соответствующих этим целям. Если привлеченные для выполнения намеченных задач средства соответствуют целям, то говорят, что эти средства или планы используются эффективно.

Эффективное достижение целей в контексте социума требует, чтобы конкретный запланированный вид деятельности был скоординирован с запланированной деятельностью других участников рынка. Такая координация не является автоматической в условиях разделения труда и ограниченной доступности точной информации, поэтому неизбежно возникают взаимно несовместимые планы. Если бы участники рынка владели полной информацией о нем, то все планы были бы полностью скоординированными, а рынки стали бы эффективными по определению. Но предположить наличие полной информации – значит исключить из рассмотрения проблему общественной эффективности. Вопрос заключается не в том, как будут распределены ресурсы, если каждый будет иметь полную информацию. Проблема состоит в понимании процессов, благодаря которым генерируется, передается и используется более точная информация, что, в свою очередь, дает возможность наилучшим образом обеспечить координацию планов.

Свободная рыночная экономика автоматически порождает ценовую информацию, которая используется экономическими агентами в попытках скоординировать рассогласованные планы. Люди, принимающие решения, могут отслеживать по ведение участников рынка, будучи чрезвычайно заинтересованными в применении тех схем использования ресурсов, которые наилучшим образом координируются с планами других участников. Поскольку информация не является полной и постоянно меняется, процесс корректировки планов никогда не приведет к окончательному равновесию. Необходимо подчеркнуть, однако, что процесс конкуренции на рынке является мощным стимулом для выявления и использования информации, а также для корректировки планов, которые не достигают целей. Короче говоря, свободный рынок создает среду, в рамках которой индивиды и организации могут вести эффективную деятельность. Это является необходимым и достаточным условием эффективности рыночных процессов⁵².

С этой точки зрения добровольные рыночные соглашения – даже соглашения об ограничении производства в неоклассическом понимании – могут быть эффективными, поскольку направлены на повышение степени координации планов соответствующих участников рынка. Подобные соглашения должны считаться приемлемыми ex ante³ для достижения желаемых целей. Законодательный запрет или ограничение подобных соглашений в рамках данной концепции неизбежно приведет к снижению эффективности и общественной скоординированности.

Существует несколько явных преимуществ рассматриваемой теории эффективности. Во-первых, вся профессиональная полемика, направленная против активной рекламы и дифференциации продукции, просто рассыпается, поскольку относится к обсуждению целей, в то время как понятие общественной эффективности связано только со средствами. Во-вторых, нигде в нашем обсуждении эффективности не требуется агрегирование издержек и выгод индивидов; экономические агенты самостоятельно производят оценку своих издержек/выгод, и общественное благосостояние увеличивается благодаря свободному обмену, поскольку индивиды могут лучше координировать свои планы и заключать любые соглашения, которые они считают эффективными. Наконец, все государственные ограничения или запреты на торговлю и контрактные соглашения тем самым оказываются общественно неэффективными в научном понимании, которое не зависит от аргументации, основанной на естественных правах для свободных рынков, кратко описанной в главе 1.

Экономисты и теория конкуренции

Вышеупомянутая критика в адрес теории совершенной конкуренции и ее роли в формировании политики регулирования отчасти встречается и в классической литературе, хотя в вопросах государственной политики позиции этой теории все еще весьма сильны. Некоторые экономисты красноречиво доказывали, что понятие совершенной конкуренции является заблуждением и что простое сравнение уровня благосостояния в реальном мире и в модели очень рискованно. Эта критика приобрела большое значение в 1930-е годы, когда Джоан Робинсон и Эдвард Чемберлин разработали свои теории соответственно несовершенной и монополистической конкуренции. Джоан Робинсон, например, писала:

Для того чтобы провести обоснованное теоретическое сравнение объемов производства по конкретной отрасли в условиях конкуренции и в условиях монополии, необходимо сделать очень сильные допущения. Во-первых, мы должны четко представлять, что мы понимаем под рассматриваемым товаром. Во-вторых, желая понять, что произойдет с объемом производства и ценами, если определенный товар, до сих пор производившийся конкурирующими фирмами, монополизируется, мы должны допустить, что в результате этого ни кривая спроса на товар, ни издержки производства любого заданного объема продукции не изменятся. Эти предположения вряд ли могут быть выполнены в какой-либо реальной ситуации⁵³.

Кроме того, существовали целые классы промышленной деятельности (Робинсон особо выделяет железные дороги, а также системы газоснабжения и передачи электроэнергии), в которых, вследствие сильного разброса в издержках, любые общие сравнения бессмысленны⁵⁴.

Профессор Чемберлин критиковал неоклассическую теорию конкуренции еще более резко:

Понимание того, что продукция дифференцирована, поднимает проблему разнообразия и делает очевидным факт, что чистая конкуренция не может более ни в каком отношении считаться идеальной с точки зрения анализа общественного благосостояния… Различия во вкусах, желаниях, доходах и местонахождении покупателей, а также различия в использовании товаров – все это указывает на потребность в многообразии и необходимость заменить концепцию «конкурентной модели» моделью, объединяющей монополию и конкуренцию. До какой степени и в каком виде должна существовать монополия, а также при каких мерах социального регулирования – все это остается под вопросом⁵⁵.

Такие экономисты, как Дж. М. Кларк, Дж. К. Гелбрейт и Самнер Г. Шлихтер, также отвергали концепцию совершенной конкуренции как идеал общественного благосостояния при решении вопросов государственной политики⁵⁶. И наконец, два интеллектуальных титана – Йозеф Шумпетер и Ф. А. фон Хайек, – придерживаясь весьма различных точек зрения на процесс конкуренции, были единодушны в критике модели чистой конкуренции как ориентира для анализа экономической политики.

Критика Шумпетера. Шумпетер постоянно упрекал своих коллег-экономистов за рассуждения о конкуренции и, соответственно, о капитализме в статических терминах. В его понимании, конкуренция была непрерывным процессом «созидательного разрушения», возникающим в результате появления «нового товара, новой технологии, нового источника сырья, нового типа организации… [процессом,] который обеспечивает решительное сокращение затрат или повышение качества… и угрожает существующим фирмам не незначительным сокращением прибылей и производства, а полным банкротством»⁵⁷. Этот вид инновационной конкуренции был несовместим с совершенной конкуренцией и тем идеальным предприятием, существование которого предполагалось в условиях совершенной конкуренции. Вместо этого «самым мощным двигателем» динамической конкуренции является крупная капиталоемкая фирма. Шумпетер приходит к выводу о том, что:

совершенная конкуренция не только невозможна, но и нежелательна и никак не может считаться образцом идеальной эффективности. Следовательно, ошибочно строить теорию государственной экономической политики исходя из принципа, что большой бизнес надо заставить работать так, как работала бы данная отрасль в условиях совершенной конкуренции⁵⁸.

Критика Хайека. Австрийский экономист Ф. А. фон Хайек обрушился с критикой на неоклассическую теорию конкуренции в своей лекции в Принстонском университете в 1946 году⁵⁹. Хайек доказывал, что многие экономисты исключают из рассмотрения процесс конкуренции или просто принимают как данность то, что компании заранее знают вкусы потребителей, наименее затратные комбинации ресурсов и всю остальную необходимую информацию о рынке. Если бы данные сведения были заранее известны, рассуждал Хайек, то рынки уже достигли бы равновесного состояния. По его словам, «современная теория конкурентного равновесия изначально предполагает существование ситуации, которая, на самом деле, есть следствие процесса конкуренции»⁶⁰.

Для Хайека, как и для всех современных представителей неоавстрийской школы, конкуренция – это сам процесс поиска, а не окончательное статическое состояние равновесия. Теория равновесия, не принимающая во внимание процесс предпринимательства, была просто бесполезной для понимания конкуренции на рынке.

Выводы

Теория совершенной конкуренции нелогична и неприменима в анализе экономической политики. Условия, которые неизбежно ведут к равновесию, просто принимаются в ней как данность. В то же время конкуренция в бизнесе всегда является процессом, в котором предприниматели, обладая неполной информацией, пытаются корректировать рыночные условия таким образом, чтобы достичь лучшей координации спроса и предложения. Важно отметить, что эти корректировки не ограничиваются ценой и объемом производства, как в стандартной модели, а могут охватывать любые экономические аспекты, существенные для потребителей. В конце концов, даже тайный сговор может быть эффективным, если применить теорию эффективности и рыночных процессов, основанную на понятии взаимной координации планов.

Эти теоретические аргументы в отношении конкуренции имеют большое практическое значение. Антимонопольная политика в США часто была связана с пониманием конкуренции, характерным для совершенно конкурентной модели. Следовательно, многие элементы приспособления предпринимателей к условиям рынка, такие как дифференциация продукции, снижение цен и реклама, постоянно трактовались экономическими аналитиками неверно, а именно – как действия, ведущие к неэффективному распределению ресурсов. Кроме того, горизонтальные соглашения о ценах практически всегда рассматривались как неэффективные и антисоциальные по своей сути⁶¹. И если традиционная теория конкуренции и распределения ресурсов неверна, то легитимность всей антимонопольной политики становится весьма сомнительной.

Структура и отраслевая организация рынка

Может возникнуть мысль, что подобная критика традиционной концепции конкуренции должна окончательно решить вопрос выбора экономической политики. Казалось бы, ни один серьезный исследователь антимонопольного законодательства никогда не примет совершенную конкуренцию в качестве оптимального ориентира и не станет применять структуру совершенно конкурентного рынка в качестве образца для реальной конкуренции. Тем не менее, эта концепция не только не забыта, но и служит теоретической базой как популярного структуралистского подхода к конкуренции, так и теории отраслевых рынков. Не сказать, чтобы все экономисты – даже те, кто поддерживает антимонопольную политику, – согласны со структуралистским подходом или что не существует решительного несогласия по поводу значимости отдельных структурных факторов. Но все же стоит отметить, что поддержка антимонопольного регулирования как в теории, так и на практике в значительной мере основана на структурных соображениях⁶².

Следует четко обозначить связь структуралистского подхода к конкуренции с концепцией совершенной конкуренции. Подход, основанный на структуре рынка, предполагает, что последняя «определяет поведение фирм в отрасли, а это поведение, в свою очередь, определяет качество функционирования отрасли»⁶³. Но это в точности совпадает с позицией школы, использующей совершенную конкуренцию в качестве критерия эффективности. Теория совершенной конкуренции предполагает аналогичную одностороннюю связь между структурой рынка, действиями его участников и результатами этих действий. И, как будет показано далее, действия, которые структуралисты признают допустимыми, идентичны допустимым действиям участников рынка в рамках концепции совершенной конкуренции⁶⁴.

Следовательно, критика концепции совершенной конкуренции одновременно является критикой всей структуралистской методологии. Если модель совершенной конкуренции нелогична и неприменима, то структура рынка или ее изменения a priori не демонстрируют нам ничего в отношении конкуренции или благосостояния. А без ориентации на какой-нибудь приемлемый критерий благосостояния структуралистское обсуждение концентрации, барьеров для входа на рынок, высоких норм прибыли, дифференциации продукции, разорительной рекламы и слияний в лучшем случае бессодержательно, а в худшем – является полным заблуждением. Для обоснования этого утверждения полезно провести критический обзор некоторых из наиболее часто используемых приемов анализа в теории отраслевых рынков.

Индекс Лернера

Так называемый индекс Лернера является одним из старейших инструментов для измерения монопольной власти и оценки потерь общественного благосостояния⁶⁵. Предположим, что некоторый товар производится и продается в условиях несовершенной конкуренции. По описанным выше причинам его цена всегда будет превышать предельные издержки производства. Индекс монопольной власти Лернера определяется путем деления разности цены товара и предельных издержек на цену: (P – MC)/P. Величина индекса тем больше, чем больше отклонение цены от предельных издержек. При совершенной конкуренции индекс равен нулю.

Что это означает? Если совершенная конкуренция является идеалом с точки зрения общественного благосостояния – а Лернер именно так и считал, – то очевидно, что индекс будет простым и удобным методом оценки степени монопольной власти и сопутствующих ей потерь в эффективности распределения ресурсов. Получив этот небольшой импульс, многие экономисты стали определять степень монопольной власти и потери общественного благосостояния в экономике в целом, опираясь на аналогичное правилу Лернера простое предположение о том, что отклонение цены от предельных издержек является индикатором неэффективного функционирования экономики⁶⁶.

Очевидно, что если издержки и прибыль субъективны, а совершенная конкуренция не является критерием оптимальности, то все эти так называемые оценки монопольной власти и потерь общественного благосостояния ошибочны. Как только мы признаем, что разнородность компаний, видов продукции и предпочтений является желательным фактором экономической жизни и что на динамическом рынке равновесие при полной информации и однородной продукции невозможно, отклонение цены товара от предельных издержек перестает служить доказательством неэффективности распределения ресурсов в любой осмысленной интерпретации. Цены отклоняются от предельных издержек на любых рынках, поскольку кривые спроса никогда не бывают совершенно эластичными, а попытки уравнять реальную жизнь с вымышленным миром совершенной конкуренции неправомерны.

Исследования взаимосвязи прибыли и концентрации в отрасли

Похожая методологическая ошибка совершается и при пользующемся неизменной популярностью исследовании взаимосвязи между концентрацией и прибылью, в ходе которого экономисты ищут зависимость между нормами прибыли (рентабельностью инвестиций или ценных бумаг) в различных отраслях и степенью концентрации этих отраслей⁶⁷. Идея подобной взаимосвязи вытекает не посредственно из неоклассической теории конкуренции, согласно которой в равновесии при совершенной конкуренции экономическая прибыль исчезает, а бухгалтерская при быль между отраслями выравнивается (если не учитывать риски).

Поэтому удобным способом выявления отраслей, требующих вмешательства регулирующих органов, мог бы стать расчет корреляции между концентрацией отраслей и соответствующими нормами прибыли. Если отрасли функционируют как конкурентные, то корреляция будет незначительной или нулевой. Если же корреляция высокая и сохраняется с течением времени, то может иметь место неэффективное распределение ресурсов и Министерство юстиции США должно принять меры для исправления этого несовершенства рынка⁶⁸.

Аналогично оценкам потерь общественного благосостояния, критика которых приведена выше, подобное измерение уровня монополизации и неэффективности распределения ресурсов не имеет смысла. Если нулевая экономическая прибыль или одинаковая бухгалтерская прибыль не является критерием конкуренции в динамично изменяющемся мире, то различия в уровне прибыли не обязательно отражают наличие монопольной власти, неэффективность распределения ресурсов или ущемление прав потребителей. Главная ошибка здесь состоит в предположении о существовании долгосрочных равновесий или плавном непрерывном движении к равновесному состоянию после некоего первоначального экзогенного толчка. Долгосрочные равновесия в действительности невозможны, а изменения предпочтений, издержек, рисков, информации и уровня неопределенности не являются краткосрочными феноменами, влияние которых на прибыльность нивелируется в долгосрочном статическом равновесии. Изменения и реакция предпринимателей на эти изменения происходят непрерывно и наблюдаются как в долгосрочной, так и в краткосрочной перспективе. Точнее говоря, существует постоянный процесс уравновешивания и координации, но ожидать его завершения было бы полной иллюзией. Поэтому существующие различия в нормах прибыли между отраслями объяснимы в контексте условий полноценной рыночной конкуренции, которая не достигла и не способна достичь окончательного долгосрочного равновесия.

Даже если бы имелась статистическая корреляция между различиями в нормах прибыли и определенными рыночными структурами, результаты не следовало бы интерпретировать отрицательно, т. е. в том смысле, что монопольная власть на концентрированных рынках ведет к высоким нормам прибыли и потерям в общественной эффективности. Как предложил Гарольд Демсец, разумнее считать, что эффективные компании увеличивают свою долю на рынке быстрее, чем менее эффективные конкуренты, и поэтому скорее эффективность и прибыльность обусловливают определенные уровни концентрации, чем наоборот⁶⁹. Таким образом, мы приходим к выводу, что подобное распределение ресурсов способствует повышению общественной эффективности и полностью согласуется с потребительскими предпочтениями.

Перекрестная эластичность и конкуренция

Анализ перекрестной эластичности стал еще одним распространенным методом, с помощью которого предпринимались попытки измерить уровень конкуренции и монополии на рынках. Коэффициент перекрестной эластичности характеризует реакцию покупателей одного товара на изменение цены другого товара. Предположим, что группа мелких производителей выпускает и продает карандаши. Если производитель Х изменит цену карандашей, это может повлиять на количество карандашей, продаваемых производителем Y. Например, повышение цены Х, при прочих равных условиях, может привести к повышению продаж Y; понижение цены Х может привести к снижению продаж Y. Если изменение цены на один товар подобным образом влияет на объем продаж другого товара (в этом случае говорят о высокой перекрестной эластичности), то можно заключить, что товары являются достаточно близкими аналогами друг друга, т. е. конкурируют на рынке. С другой стороны, если изменение цены Х имеет слабое или нулевое воздействие на объем продаж Y (в этом случае говорят о низкой перекрестной эластичности), то можно заключить, что товары не являются близкими аналогами и не конкурируют друг с другом на рынке. Вообще говоря, границы рассматриваемого рынка также можно определить с помощью коэффициентов перекрестной эластичности.

При попытке оценить уровень конкуренции на рынке таким способом или получить осмысленные выводы об эффективности распределения ресурсов возникают серьезные методологические трудности. Наиболее существенной проблемой является то, что любой анализ перекрестной эластичности со временем неизбежно столкнется со смешением колебаний в объеме продаж, вызванных изменением цен, и колебаний в объеме продаж, вызванных любыми другими факторами. Поскольку в реальной жизни непостоянны все факторы, то нет никакой определенности относительно того, изменением какого именно из них вызван результат, полученный при анализе перекрестной эластичности. Экономические теоритические конструкции, подобные эластичности, не поддаются верификации на основе эмпирического опыта, который неизбежно представляет собой мозаику сложных и неповторяющихся событий.

Далее, все близкие аналоги на рынке различаются по своему внешнему виду, надежности, качеству, сроку службы, техническому обслуживанию, удобству доставки, гарантийному сроку и многим другим свойствам, которые покупатели считают важными. Если бы окончательная цена товара была единственной существенной переменной, то, в принципе, перекрестная эластичность могла бы стать индикатором конкуренции тех или иных продуктов на рынке в определенный момент времени. Тем не менее, если цена не является единственным фактором, а прочие условия не остаются неизменными, то подобные оценки могут указать лишь на незначительную роль разницы в ценах как фактора конкуренции на рынке. Анализ перекрестной эластичности исходит из неявного предположения об одномерности конкуренции; он не учитывает неценовых факторов, используемых компаниями в конкурентной рыночной борьбе⁷⁰.

Наконец, если бы даже перекрестная эластичность позволяла измерять конкуренцию, она не давала бы никакой определенности относительно общественного благосостояния. Что, если потребители считают товар особенным и продолжают покупать его, несмотря на снижение цены на аналогичный товар другого производителя? Означает ли в данном случае низкая перекрестная эластичность причинение вреда потребителям или обществу, если, по-видимому, это те же самые потребители, которые игнорируют различия в цене? Стоит признать, что неравновесие и дифференциация присущи всем конкурентным ситуациям, – и становится очевидным, что анализ перекрестной эластичности не дает никаких содержательных результатов в отношении распределения ресурсов и благосостояния.

Барьеры для входа на рынок

Тема так называемых барьеров для входа на рынок занимает решающее место в традиционной структуралистской теории, поскольку предполагается, что именно эти барьеры, созданные ведущими фирмами отрасли, ограничивают конкуренцию и не позволяют использовать ресурсы наиболее эффективно. Критики выделяют три самых важных барьера: дифференциация продукции, экономия от масштаба и реклама.

Дифференциация продукции. С дифференциацией продукции связывают ограничение конкуренции и нанесение ущерба потребителям вследствие того, что такая дифференциация повышает издержки выхода на конкурентный рынок. По сравнению с выходом на рынок однородной продукции, производители должны затратить дополнительные ресурсы, чтобы дифференцировать свой продукт. Критики часто приводят в качестве примера тот факт, что крупнейшие автомобильные компании изменяют дизайн продукции ежегодно, повышая тем самым уровень издержек, необходимый для выхода на этот рынок⁷¹. Потенциальные участники должны иметь возможность предпринимать аналогичные меры по смене дизайна, поскольку в противном случае не смогут выдержать конкуренцию в данной отрасли. Следовательно, высокие затраты на дифференциацию («ложную» дифференциацию, как считает большинство критиков) блокируют выход на рынок и позволяют сохранять рыночные позиции ведущих компаний. Более того, ограничив конкуренцию, автомобильные концерны обычно перекладывают издержки на потребителей путем повышения цен, что ведет к дальнейшему сокращению благосостояния отдельных потребителей и общества в целом.

Можно показать, что критики воспринимают данный вопрос целиком и полностью неправильно. Потенциальные конкуренты считают выход на рынок трудным или невозможным только потому, что, по мнению потребителей, ресурсы распределены удовлетворительно. Дифференциация продукции, особенно дифференциация, сопровождающаяся повышением цены, может стать барьером для входа, только если потребители предпочитают эту дифференциацию и готовы платить более высокую цену, связанную, скажем, с ежегодными изменениями в автомобильном дизайне. Если потребители не поддержат такие изменения, а вместо этого предпочтут фирмы, меняющие дизайн реже или не меняющие его совсем, то дифференциация продукции вряд ли станет барьером для новых компаний. Напротив, в последнем случае дифференциация была бы приглашением для входа на рынок и более активной конкуренции.

Следовательно, критиковать коммерчески успешную дифференциацию продукции за неэффективное распределение ресурсов означает критиковать то самое распределение, которое потребители явным образом одобрили. Дифференциация продукции противоречит только ложному представлению об оптимальности распределения ресурсов в условиях совершенной конкуренции, которое не соответствует никакому реальному распределению, возникающему в результате свободного выбора потребителя на открытом рынке⁷².

Экономия от масштаба. Аргументация, основанная на существовании барьеров для входа на рынок, оказывается особенно нелогичной, когда она применяется к снижению издержек на крупномасштабных предприятиях. Тот факт, что некоторые компании обладают более низкими средними издержками вследствие больших объемов производства, может действительно создать препятствия для входа на рынок мелким фирмам с более высокими издержками⁷³. Таким образом, предполагается, что мы должны расстраиваться из-за снижения конкуренции и соответствующего ему неэффективного распределения ресурсов, поскольку относительно неэффективные фирмы не могут успешно конкурировать с относительно эффективными! Однако потребители не жалеют ни об экономии от масштаба, ни о снижении конкуренции, так почему об этом должны сожалеть критики? Потребители могут увеличить конкуренцию в любой момент, проявив свое желание платить больше, чтобы покрыть высокие издержки мелких и менее эффективных фирм. То, что потребители обычно этого не делают, свидетельствует о правильном распределении ресурсов. Крупные эффективные компании угрожают только мечте о чудесном мире чистой конкуренции, а не эффективности в рамках свободного рынка.

Реклама. Аналогичные аналитические ошибки наблюдаются в традиционной критике рекламы. Конечно, легко признать, что реклама может быть бесполезной в совершенно конкурентном равновесии, потому что совершенно конкурентная модель опирается на предположение о наличии полной информации⁷⁴. Но такое предположение не объясняет, как данная информация возникает или становится известной участникам рынка. В мире конкуренции нельзя предполагать, что информация общеизвестна; это должно объясняться с точки зрения теории рыночных процессов.

Рекламирование продукции объясняет наличие и распространение информации. Действительно, трудно представить, как можно продавать товары без какой-либо рекламы, поскольку без нее об этих товарах никто никогда не узнает.

Рекламу часто критикуют за то, что она стремится убеждать, а не информировать. Но если исходить из того, что реклама имеет место в условиях неравновесия, в которых продажа продукции не происходит автоматически, то оценить адекватность этой критики непросто. Любая, даже так называемая информационная реклама направлена на продажу продукции, поэтому неясно, почему рекламу, насыщенную «чистой» информацией, следует предпочесть более эмоциональной и убедительной рекламе⁷⁵.

Непросто охарактеризовать и традиционное разграничение между издержками производства и издержками продажи, которое проводится некоторыми экономистами. Все расходы, включая расходы на рекламу, являются издержками продажи в том смысле, что они осуществляются с одной целью – продать продукцию потребителям. Товары продаются сами по себе только в совершенно конкурентном равновесии. Так как продукция предназначена для продажи, расходы на рекламу являются не менее закономерными, чем расходы на прочие ресурсы, и имеют огромное значение на конкурентном рынке. По этой причине не представляется оправданным особо выделять их для отдельного анализа и критики⁷⁶.

Необоснованным является также утверждение о том, что реклама общественно эффективна только в том случае, если она изменяет рыночный спрос и позволяет реализовать экономию от масштаба. В некоторых элементарных учебниках по экономике и менеджменту по-прежнему проводится сравнение издержек и цен на товар до его рекламирования и после⁷⁷. Однако подобные сравнения недопустимы, поскольку сравниваемые товары уже не одни и те же. Издержки и цена яблок после их рекламирования бессмысленно сравнивать с издержками и ценой яблок до рекламы: в восприятии потребителей это уже разные товары. Являются ли более высокие расходы общественно эффективными и допустимыми, должна определять конкуренция, а не внешние наблюдатели.

Реклама, конечно, может привести к снижению средних совокупных издержек и стать барьером для конкуренции. Это возможно, если реклама в СМИ расширит рынок для продукта или если она заменяет собой более дорогие и менее эффективные маркетинговые приемы. Но, как и в случае с любой экономией при использовании ресурсов, о подобных вещах никогда не жалеют, особенно когда речь идет о потребителях. Если они хотят видеть больше конкуренции между продуктами, они всегда могут отдать свои предпочтения фирмам с высокими издержками и высокими ценами; на открытом рынке без законодательных барьеров должны присутствовать все конкуренты, которым потребители согласны платить.

С другой стороны, если реклама ведет к повышению издержек и цен, то она вряд ли может считаться барьером для входа на рынок. Повысить издержки и цены на рынках без законодательных ограничений на вход означает стимулировать появление новых конкурентов. Следовательно, неэффективная реклама всегда будет действовать как приглашение для новых участников рынка и поэтому не требует вмешательства со стороны антимонопольных органов.

Концентрация

Концентрация является наиболее популярным и важным инструментом анализа организации рынков. Рыночная концентрация (коэффициент концентрации) означает долю активов или продаж крупнейших фирм в определенной отрасли или на определенном рынке. Средняя рыночная концентрация измеряет степень концентрации на всех рассматриваемых рынках путем усреднения показателей концентрации для каждого из них. Совокупная концентрация равна доле активов (продаж) крупнейших компаний в экономике безотносительно конкретных отраслей или рынков. Все три показателя концентрации были использованы структуралистами для доказательства того, что определенная степень контроля над рынком или изменение этих долей во времени имеет прямое отношение к монопольной власти, конкуренции и общественному благосостоянию. Их вывод заключался в том, что высокая (или возрастающая) степень концентрации в отдельной отрасли или экономике в целом негативно влияет на конкуренцию и является общественно неэффективной⁷⁸.

Даже если принять атомистическую конкурентную модель за оптимум, концентрация или ее изменение ничего не скажут нам о конкуренции или благосостоянии потребителей. Наличие отрасли или отраслевого сектора с высокой (или возрастающей) степенью концентрации вполне согласуется с понятием конкуренции в динамическом определении. Если конкуренция представляет собой процесс соперничества между компаниями на открытых рынках, то благодаря возрастанию концентрации этот процесс может приобрести бо́льшую интенсивность и стать более эффективным. Концентрация увеличивается по мере роста небольших фирм, демонстрирующих большую эффективность по сравнению с остальными. Концентрация также может повыситься из-за внедрения фирмами новых продуктов, ставших более популярными у потребителей по сравнению с другими товарами-аналогами. Компании могут осуществлять слияния, с тем чтобы добиться экономии от масштаба в производстве, распределении, научно-исследовательских разработках или финансировании капиталовложений, и эта экономия, в свою очередь, также может привести к увеличению концентрации. Во всех перечисленных случаях повышение концентрации совершенно не означает, что уровень конкуренции непременно снизится или что возникнут потери ресурсов, а общественное благосостояние (даже если бы мы могли его измерить) автоматически снизится. Концентрация может разрушить чудесный мир совершенной конкуренции, но вряд ли нанесет вред эффективности конкурентного процесса.

Это становится еще более очевидным, когда повышение концентрации обусловлено поведением потребителей, которые сосредотачивают свои расходы на продукции одной фирмы или группы фирм и стойко игнорируют продукцию других. Означает ли такая концентрация наличие монопольной власти, неэффективность распределения ресурсов или снижение удовлетворенности потребителей? Здесь, как и везде, структуралисты понимают вопрос неверно. Отталкиваясь от данной степени концентрации и используя неоклассическую теорию цен, они приходят к пессимистическим выводам о поведении фирм и функционировании рынков. Тем не менее, если бы они отталкивались от выявленных предпочтений потребителей на открытом рынке, они бы увидели, что рыночная концентрация отражает только выбор покупателей и эффективность предпринимательской деятельности, т. е. что структура рынка определяется его функционированием, а не наоборот. Если концентрация отражает вкусы, технологию и улучшение координации фирм, то называть подобные ситуации неэффективными было бы полным абсурдом.

Но даже в пределах структуралистской теории понятие концентрации рынка стало объектом для основательной критики⁷⁹. Как определяется высокая степень концентрации, какое увеличение концентрации можно считать опасным и являются ли критерии одинаковыми для всех рынков? Если концентрация не изменяется со временем, хотя ведущие компании меняют свои позиции и долю рынка или уступают место новым компаниям, то какие выводы следует сделать из этой информации? Прежде всего, как определить границы рассматриваемого рынка: следует ли учитывать импортируемые и бывшие в употреблении товары и нужно ли исключить из расчета иностранные и непромышленные активы? Как можно дать объективные и однозначные ответы на эти вопросы?

Примером неоднозначности является серьезное правительственное исследование концентрации, опубликованное в 1969 году под названием «Исследования Комитета по стабильности цен». В работе использовались данные по 213 отраслям, хотя классификация производственной сферы выделяет свыше 400 различных отраслей. Почти половина всех отраслей в экономике была исключена из исследования, поскольку их продукция в 1963 году стала слишком дифференцированной по сравнению с продукцией 1947 года, что сделало корректное сопоставление невозможным. Следовательно, тенденции в степени концентрации рассматривались для старых консервативных отраслей, товарные линейки которых не претерпели значительных изменений. Далее, в работе использовались средние невзвешенные показатели концентрации для различных рынков, из которых не исключались иностранные и непромышленные активы, принадлежавшие охваченным исследованием национальным производителям, и в которых не учитывались импортированные или бывшие в употреблении товары⁸⁰. И хотя было сделано заключение о том, что «средняя рыночная концентрация производственных отраслей не проявила заметной тенденции к возрастанию или снижению за период с 1947 по 1966 год»⁸¹, из этого методологического кошмара просто невозможно получить сколько-нибудь определенные выводы, касающиеся конкуренции или благосостоянии потребителей.

Даже если бы концентрация была абсолютно надежным индикатором конкуренции, существует на удивление мало эмпирических доказательств того, что выраженное возрастание средней рыночной концентрации со временем (при соответствующем снижении уровня конкуренции в экономике) действительно имело место. Исследования отраслевой концентрации за период 1901–1947 годов, а некоторые – за период вплоть до 1976 года, обнаруживают в лучшем случае умеренно возрастающий тренд. Ранние работы Эйдельмана⁸², Наттера⁸³ и Нельсона⁸⁴ служат подтверждением идеи о том, что общий уровень отраслевой концентрации, достигнутый в начале XX века, остается относительно стабильным до сих пор.

Если даже вычисление средней рыночной концентрации является методологическим кошмаром, то показатель совокупной концентрации еще более далек от того, чтобы характеризовать уровень конкуренции и благосостояния потребителей⁸⁵. Рыночная концентрация хотя бы затрагивает конкуренцию между компаниями на одном и том же рынке. Совокупная же концентрация, напротив, рассчитывается не по микроэкономическим данным о рынках, а путем определения доли крупнейших компаний в продажах или активах всей обрабатывающей промышленности. Однако, что означает данная степень концентрации или возрастание (снижение) совокупной концентрации применительно к ценам, издержкам, инновациям, конкуренции или распределению ресурсов в отдельной индустрии, неизвестно. Короче говоря, совокупная концентрация даже сама по себе не может измерить конкуренцию или общественную неэффективность.

Заключение

Мы показали, что теория совершенной конкуренции и структуралистский подход к конкуренции по своей природе являются некорректными и не могут служить основой какой бы то ни было рациональной антимонопольной политики. То, что эти теории принимают за проявления монопольной власти, на самом деле представляет собой экономические преимущества, которых добились определенные компании – абсолютную экономию и экономию от масштаба, например, – или следствия предпочтений потребителей в пользу одного вида продукции перед остальными. Более того, неэффективное распределение ресурсов, которое описывают данные теории, на самом деле неэффективно, только когда оно сравнивается с несопоставимым критерием – совершенно конкурентным равновесием. Очевидно, что данная теория монопольной власти должна быть признана несостоятельной для использования в целях антимонопольного регулирования.

Монополия и рыночные процессы

Отказ от стандартной теории монопольной власти и распределения ресурсов не означает отказ от всех подобных теорий. Если конкуренция является процессом, при котором предприниматели предлагают более «привлекательные альтернативы другим участникам рынка»⁸⁶, тогда возможность по своему усмотрению ограничивать подобные предложения и способы адаптации к рыночной ситуации определяется как монопольная власть. А так как адаптация является неотъемлемой частью функционирования свободного рынка, то источник ограничений для входа на рынок и для права гибко реагировать на меняющиеся условия должен находиться вне рынка.

Правительство может препятствовать процессу конкуренции посредством законотворчества, создавая правовые барьеры для входа на рынок и ограничивая процесс обмена. Подобные ограничения наносят вред потребителям и попадающим в рамки этих ограничений компаниям, поскольку при этом не происходит взаимовыгодного обмена и координации планов⁸⁷. Нанесение ущерба потребителям и неэффективность распределения ресурсов имеют место по той причине, что использование ресурсов происходит не в полном соответствии с добровольными предпочтениями участников рынка. Государственные франшизы, сертификаты общественной полезности, лицензии, тарифы, программы по поддержанию цен, патенты и любые другие способы вмешательства государства в добровольный обмен и производство являются примерами монополии. Все они способны нарушить координацию планов и привести к сосредоточению монопольной власти в руках компаний, законодательно защищенных от открытой конкуренции⁸⁸. С этой точки зрения именно государство, а не свободный рынок является настоящим источником монопольной власти.

Один из выводов данной концепции состоит в том, что монопольная власть не может существовать без прямой поддержки государства, хотя и было широко распространено мнение, что, наоборот, конкурентные рынки без присмотра регулирующих органов превращаются в монопольные. Предполагалось, что некоторые компании способны хищническими методами устранить своих конкурентов и в конце концов монополизировать рынок. Более того, установив контроль над рынком, эти компании якобы могут воспользоваться своей властью – сократить объем выпуска и повысить цены.

Однако такая аргументация всегда имела серьезные недостатки. Даже если бы подобный сценарий развития событий был вероятным (а он маловероятен, так как хищнические методы устранения конкурентов являются весьма дорогостоящими на открытых рынках⁸⁹), то попытки устранения конкурентов все равно представляют собой конкурентный процесс. Крупные компании, ведущие себя подобным образом, надо полагать, постарались бы снизить цены, увеличить свою эффективность и производительность, предложить дополнительные услуги потенциальным покупателям, т. е. сделать все, чтобы обезопасить свой бизнес от соперников. С точки зрения потребителей, такая конкурентная деятельность является просто замечательной, и ей ни в коем случае не следует препятствовать.

Кроме того, фирмы покидают открытые рынки в конечном счете благодаря выбору потребителей. Именно потребители решают покончить с конкуренцией поставщиков (возможно, на время), отказываясь от продукции некоторых производителей в пользу того, что им кажется лучшей альтернативой. Они могут игнорировать более низкие цены и более качественные услуги, сохраняя существующую структуру рынка. Тратя свои деньги на продукцию, которая максимально соответствует их субъективным представлениям о полезности, потребители тем самым сокращают количество компаний на рынке. Следует ли ограждать потребителей от возможности осуществлять свободный выбор ради того, чтобы якобы защитить их самих от возникающей монополии? Ресурсы не являются распределенными неэффективно, если они распределены в соответствии с проявившимися предпочтениями потребителей на открытом рынке.

Наконец, «монополист» на свободном рынке не «контролирует рынок» (это ошибочная формулировка теоретиков организации отраслевых рынков) и не может распределять ресурсы неэффективно, как предполагает традиционная теория. Рынок не только не подвергается монополизации или контролю, но остается открытым для конкуренции, т. е. для любых предпринимателей, имеющих правильное представление о том, как обслужить потребителей более эффективно, чем уже оперирующая на рынке компания. Последнюю следует рассматривать как фирму, монополизирующую текущие предпочтения потребителей, а не сам рынок товаров и услуг⁹⁰. Если предпочтения изменятся, то монополия преобразуется в более привычную структуру.

На самом деле, продолжительные дискуссии о монополии на полностью свободном рынке являются надуманными, поскольку подобные ситуации хоть и не вызывают сожаления, как отмечалось выше, но в действительности исключительно редки. Для того чтобы установить монополию на свободном рынке, необходимо безошибочное предпринимательское чутье (как в краткосрочном, так и в долгосрочном периоде) в отношении потребительского спроса, технологий, места расположения, поставки материалов и цен, а также тысяч других неопределенных величин; требуется также точное определение границ соответствующего рынка. Лишь немногие компании в истории бизнеса, будь то до или после возникновения антимонопольного законодательства, смогли приблизиться к этому идеалу, не говоря уже о его воплощении на длительный период. Так называемая спокойная жизнь, которой якобы наслаждается монополист на свободном рынке, является, как мы увидим далее, частью антимонопольного мифа.

В то же время определенные группы интересов использовали государство в попытке законным путем добиться монопольного положения в рамках капиталистической системы. Вполне вероятно, что стремление к установлению государственного контроля над входом на рынок и ограничению конкуренции во многих отраслях было вызвано их неспособностью самостоятельно монополизировать свободный рынок. В последующих главах мы постараемся обосновать как иллюзорность явления монополии на свободном рынке, так и связь разрушительной монопольной власти с государственным регулированием в экономике.

Глава 3. Монополия и закон Шермана: от дела E. C. Knight (1895) до дела Standard Oil of New Jersey (1911)

Первый судебный процесс, начатый в соответствии с новым законом и дошедший до Верховного суда, имеет огромное значение. Такой процесс зачастую является испытанием закона на применимость и даже конституционность. Поэтому иск, который правительство подало в 1893 году против American Sugar Refining Company по обвинению в нарушении закона Шермана и по которому в 1895 году Верховным судом было вынесено решение, стал чрезвычайно важным во многих отношениях⁹¹.

Дело E. C. Knight (1895)

Однако дело E. C. Knight стало небольшой катастрофой для Министерства юстиции США и для практики применения антимонопольного законодательства на федеральном уровне. Да, большинство Верховного суда допускало, что приобретение компанией American Sugar Refining Company компании E. C. Knight и трех других независимых заводов по производству сахара создавало тенденцию к образованию монополии в сахарной промышленности и увеличило долю первой компании на этом рынке до 95 %. Но, хотя на рынке Восточного побережья оставалась только одна крупная компания по производству сахара (Nash Spaulding & Company)⁹², Верховный суд определил, что создание «Сахарного треста» не было нарушением закона Шермана. Свое решение судьи мотивировали тем, что близкое к монопольному положение American Sugar Refining Company в производстве сахара не обязательно означало монополизацию или противозаконное ограничение торговли между штатами и что такое монопольное положение в отрасли лишь случайным, косвенным образом затрагивало торговлю и коммерческие отношения между штатами⁹³. Представляя мнение большинства, судья Верховного суда Фуллер в заключение сказал:

Закон [Шермана] запрещает монополию и ограничение торговли или коммерческих отношений между штатами и зарубежными странами, в то время как в данном случае следует сделать вывод о том, что результатом оспариваемой сделки [по приобретению компаний] явилось образование монополии на производство предмета первой необходимости…⁹⁴.

Из этого не следует, что попытка монополизации или фактическая монополия на производство была попыткой, предполагаемой или совершенной, монополизации коммерческих отношений, несмотря на то, что при сбыте товара неизбежно задействуются механизмы торговли. В доказательствах не усматривается намерение ограничить торговлю или коммерческие отношения, а того факта, что, как мы видели, они могут быть косвенно затронуты, недостаточно для принятия решения в пользу истца⁹⁵.

Следовательно, монополии-производители не подпадали под юрисдикцию федеральных судов, пока не имели места попытки со стороны этих компаний ограничить торговлю или коммерческие отношения.

Сахарная промышленность

Изменения на рынке производства сахара после 1895 года практически полностью лишили решение не ликвидировать «Сахарный трест» Хавемейера практического значения с экономической точки зрения. Независимо от судебной системы конкурентные рыночные силы в сахарной промышленности быстро уничтожили близкое к монопольному положение «Треста». Доля American Sugar в производстве сахара на внутреннем рынке непрерывно снижалась с 95 % в 1893 году до всего лишь 25,06 % к 1927 году. После того как компанию обвинили в попытке ограничить производство в 1893 и 1894 годах, на рынке переработки сахара возникла конкуренция, в результате которой доля American Sugar снизилась до 85 %, а прибыль – до уровня, на котором она находилась до 1893 года. Таким образом, конкуренция на свободном рынке нейтрализовала власть «Треста» еще до того, как было вынесено решение по делу Knight⁹⁶.

Причины неизбежного возникновения конкуренции на рынке производства сахара установить нетрудно. Высокий тариф на внутреннем рынке, более чем доступное сырье по исторически низким ценам, отсутствие эксклюзивных патентов, относительно простая технология, а также возрастание роли свекловичного сахара на внутреннем рынке сделали выход на рынок переработки сахара легким и в меру прибыльным. Такие компании, как United States Sugar Refining, California & Hawaiian Sugar Refining, New York Sugar Refining, Arbuckle Brothers, Federal Sugar Refining, Warner, Revere, Cunningham Sugar Refining, Pennsylvania Sugar, Western Sugar Refining, Godchauz Sugars, W. J. McCahan Sugar Refining and Molasses, Savannah Sugar Refining, Imperial Sugar и National Sugar Refining (25 % акций которой владела American Sugar Refining), а также многие другие были – в то или иное время – активными конкурентами American Sugar, и многие из них сумели выжить и добиться процветания. В 1920 году, например, насчитывалось уже 105 заводов, производивших сахар из свеклы; к тому времени производство такого сахара достигло почти 15 % рынка сахара-рафинада. Короче говоря, хотя в определенный момент «Сахарный трест» доминировал в отрасли, и ему принадлежали акции нескольких потенциальных конкурентов, он оказался совершенно неспособен предотвратить появление конкурентов на рынке сахара-рафинада.

Кроме того, практически отсутствуют статистические данные в подтверждение того, что компания American Sugar Refining смогла воспользоваться своей предполагаемой монопольной властью на рынке в течение сколько-нибудь продолжительного периода времени. Розничная цена сахара-рафинада составляла более 9 центов за фунт в 1880 году; 6,9 цента в 1890 году; 5,3 цента в 1895 году; 6,1 цента в 1900 году; 6 центов в 1905 году и 6 центов в 1910 году. Оптовые цены составляли 9,602 цента за фунт в 1880 году; 6,171 цента в 1890 году; 4,152 цента в 1895 году; 5,320 цента в 1900 году; 5,256 цента в 1905 году и 4,972 цента в 1910 году. Теоретическая разница в цене между нерафинированным и рафинированным сахаром, за счет которой владелец сахарорафинадного завода получал прибыль, колебалась от максимального уровня 1,437 цента в 1882 году (задолго до «монополии») до 0,72 цента в 1890 году; 0,882 цента в 1895 году; 0,5 цента в 1899 году; 0,978 цента в 1905 году и 0,784 цента в 1910 году. В 1895 году (когда доля American Sugar на рынке сахара-рафинада составляла 95 %) разница была меньше, чем в 1910 году (когда ее доля составляла менее 62 %). В 1894 году цены на сахар-рафинад были на 0,852 цента ниже, чем в 1910 году. В заключение следует отметить тот факт, что неспособность антимонопольного законодательства ликвидировать «Сахарный трест» не породила всеохватную эксплуататорскую монополию, возникновение которой предсказывалось экономической теорией, а любые торговые ограничения, имевшие место в сахарной промышленности, происходили не по причине монопольной власти на рынке, а вследствие тарифной политики государства⁹⁷.

Вполне очевидно, что Верховный суд не интересовала никакая информация о деятельности компании American Sugar Refining. Экономический анализ тарифа на сахар, условий входа на рынок переработки сахара, цен и объемов производства, а также обвинения в использовании хищнических методов не сыграли большой роли в принятии судом окончательного решения.

Дело Northern Securities (1904)

Дело компании Northern Securities, решение по которому было вынесено Верховным судом в 1904 году, стало поворотным моментом в юридическом преследовании монополий на основании закона Шермана⁹⁸. Большинство членов Верховного суда согласилось с тем, что холдинговая компания Northern Securities, которая приобрела контрольные пакеты акций двух прежде «независимых и конкурировавших» железных дорог – Northern Pacific и Great Northern, – связывающих разные штаты, является трестом, или объединением, направленным на ограничение коммерческих отношений между штатами. Как заявил член Верховного суда судья Харлан, оглашая мнение большинства:

Ни одна схема или проект не может более определенно подпадать под юрисдикцию закона [Шермана]… или более эффективно и гарантированно подавлять свободную конкуренцию между подконтрольными компаниями. Такое объединение является, согласно положениям закона, трестом; но если оно таковым не является, оно является объединением, направленным на ограничение коммерческих отношений между штатами и международной торговли; и этого достаточно для того, чтобы оно было запрещено законом. Само существование такого объединения и власть, получаемая холдинговой компанией как доверительным собственником, представляют собой угрозу и ограничение той свободы торговли, которую конгресс намерен признавать и защищать и на защиту которой общество имеет право⁹⁹.

В связи с тем, что закон Шермана охватывает все ограничения свободы торговли, а не только необоснованные или неразумные, а также поскольку в решении по делу TransMissouri Freight Association (Ассоциации грузоперевозчиков через Миссури)¹⁰⁰ четко устанавливалось, что соглашения, ограничивающие свободу коммерческих отношений между штатами с участием железных дорог, подпадают под юрисдикцию закона Шермана, судья Харлан, как и федеральный окружной суд¹⁰¹, пришел к выводу, что компания Northern Securities нарушила закон Шермана. Хотя судья Брюэр выразил частичное несогласие с мнением Харлана, мотивируя это тем, что закон Шермана ставит вне закона не все ограничения свободы торговли, а только необоснованные ограничения, он согласился с признанием действий компании Northern Securities противозаконным ограничением, несущим угрозу снижения выгод свободной конкуренции для общества.

Решение по делу Northern Securities не было единогласным. В письменной форме было заявлено два особых мнения: одно – председателя Верховного суда Уайта и другое – члена Верховного суда судьи Холмса (судья Пекхэм присоединился к обоим особым мнениям), которые оспаривали аргументацию решения большинства. Уайт утверждал, что владение акциями двух конкурирующих железных дорог не является коммерческими отношениями между штатами. Термин «коммерческие отношения между штатами», как установлено в деле Гиббонс против Огдена (Gibbons v. Ogden), подразумевает «товарооборот и, более того, торговые связи между штатами». По мнению Уайта, речь в деле компании Northern Securities идет не о товарообороте или торговых связях, а о владении активами; вопрос же владения акциями корпорации в данном штате находится в компетенции штата: «Я полагаю, что владение акциями корпорации штата ни в каком смысле не является оборотом товаров между штатами или осуществлением торговых связей между ними»¹⁰².

Судья Холмс был еще более категоричным в своем особом мнении. Он также согласился с тем, что влияние, оказываемое фактом владения акциями компанией Northern Securities на торговые отношения между штатами, является «косвенным» и «не демонстрирует безусловность или масштабность», а также что, если столь «отдаленных последствий осуществления обычного права собственности и проявления свободы личности достаточно для того, чтобы сделать такое осуществление противозаконным, тогда едва ли можно найти сделку, связанную с торговлей между штатами, которая не будет признана преступной решением присяжных или суда»¹⁰³. Более того, Холмс утверждал, что тайные сговоры в соответствии с общим правом «были объединениями, создаваемыми с целью не допустить участия посторонних в бизнесе».

Ограничение посредством заключения контракта со стороной, не участвующей в бизнесе, является основанием для решения по делу United States v. Joint Traffic Association, 171 U.S. 505, которое продолжает и подтверждает решение по делу United States v. Trans-Missouri Freight Association, 166 U.S. 290. Я полностью принимаю эти решения не только как обязательные для меня, но и как решения, критиковать которые или отказываться от которых у меня нет желания. Но данное положение не применено и, как мне кажется, не может быть применено без искажения очевидного смысла слов к соглашению, по которому конкуренция прекращается в интересах всего общества, – соглашению, которое оставляет стороны без внешнего ограничения. Такое положение само по себе не требует того, чтобы вся существующая конкуренция была сохранена. Оно вообще практически не относится к конкуренции. Оно только требует, чтобы свобода одной из сторон в торговле между штатами не была ограничена контрактом с третьей стороной. В пределах данного утверждения прекращение конкуренции вследствие любой формы объединения является законным¹⁰⁴.

Следовательно, для Холмса противозаконное ограничение было невозможным до тех пор, пока не заключалось соглашение с третьей стороной в целях ограничения торговли и конкуренции. Но в случае компании Northern Securities никогда не предпринималась даже попытка применить подобное соглашение¹⁰⁵. Естественное устранение конкуренции между любыми двумя сторонами (например, между двумя конкурирующими железными дорогами) как следствие их добровольного слияния или объединения было, таким образом, совершенно законным. Если бы это было не так, продолжал Холмс, «любое такое объединение, как малое, так и большое, подпадало бы под юрисдикцию закона Шермана», применение которого в этом случае стало бы не попыткой регулирования торговых отношений, а «попыткой перестройки общества», для которой у конгресса не имелось ни законной власти, ни желания¹⁰⁶.

Обстоятельства дела Northern Securities

На самом деле ни мнение большинства, ни особые мнения не учитывали (и, в той мере, в какой речь идет о судебном прецеденте, вполне обоснованно) существенные экономические факторы. Прежде всего, например, активно ли конкурировали две железные дороги друг с другом; как развивалась конкуренция и нанесло или могло ли нанести их добровольное объединение ущерб интересам общества? Как по этому поводу заметил Б. Х. Мейер: «Было сделано предположение о подавлении конкуренции, но не был вначале задан вопрос о наличии конкуренции, а также о том, выиграло ли бы общество, если бы конкуренция была сохранена»¹⁰⁷.

Начало компании Northern Securities фактически положило не слияние двух конкурировавших железных дорог, а соперничество между железной дорогой Great Northern, принадлежавшей Джеймсу Дж. Хиллу, железной дорогой Northern Pacific, принадлежавшей Дж. П. Моргану, и железной дорогой Union Pacific, принадлежавшей И. Х. Гарриману¹⁰⁸. Хотя Great Northern и Northern Pacific с географической точки зрения являлись альтернативными путями из Сент-Пола в Сиэтл, ожесточенные ценовые войны по разным причинам закончились задолго до 1904 года. Мейер указывал, что дороги существовали в «относительном мире» в течение, по меньшей мере, двадцати лет¹⁰⁹. Обе компании поддерживали единые тарифы, благодаря которым загрузка вагонов, отправляемых обратно, и равномерно распределяемый между ними грузооборот повысили эффективность и привели к экономии на обеих железнодорожных линиях, а также сделали возможным в целом низкий уровень тарифов, который оказался бы разорительным для других железных дорог¹¹⁰.

На пути непрерывного снижения издержек встали два фактора: 1) необходимость более надежных договоренностей для обеспечения единых тарифов и 2) необходимость контроля над железнодорожной линией Берлингтон с ее стратегическим расположением. Линия Берлингтон протянулась на восток от Сент-Пола до Чикаго и проходила через «основные рынки крупного рогатого скота, важные хлопковые, угольные районы и территории, богатые полезными ископаемыми»¹¹¹. Она служила логическим продолжением железнодорожной системы Хилла – Моргана, и в январе 1901 года начались переговоры о ее покупке. Хотя Гарриман обратился с просьбой об участии в переговорах, его просьбу отклонили, а месяц спустя линия Берлингтон была продана представителям Хилла – Моргана¹¹².

Тогда на Уолл-стрит И. Х. Гарриман начал свое знаменитое наступление на саму Northern Pacific. В целях получения контрольного пакета цена на обычные акции железной дороги Northern Pacific взлетела со 144 долл. за акцию до более чем 1000 долл. в течение всего четырех дней¹¹³. Хотя Гарриман смог заполучить большую часть обычных и привилегированных акций Northern Pacific, формальности не позволили ему управлять компанией. Не удалось ему также свести к нулю экономические преимущества тесного сотрудничества Хилла – Моргана¹¹⁴. Таким образом, создание холдинговой компании Northern Securities было логически неизбежным шагом по консолидации активов для того, чтобы сделать железнодорожные планы Хилла – Моргана неподконтрольными Гарриману.

В целях предотвращения возможности будущих «набегов» на акции Great Northern и Northern Pacific, а также для укрепления положения двух указанных железных дорог и связей между ними в конкурентной борьбе с «Суэцким каналом, открытым морем и всем миром» была выдвинута идея создания холдинговой компании. При этом неизменно подчеркивалось, что создание компании Northern Securities не имеет ничего общего с желанием ограничить свободу конкуренции между компаниями, вошедшими в холдинг¹¹⁵.

Короче говоря, создание компании Northern Securities, учрежденной в штате Нью-Джерси в ноябре 1901 года, не вело к ограничению конкуренции между двумя ранее конкурировавшими железнодорожными системами. Напротив, с точки зрения участников сделки, она привела к эффективному и в высшей степени целесообразному объединению железнодорожных активов. Как бы свидетельствуя об эффективности такого объединения, тарифы на железнодорожных линиях Хилла – Моргана продолжали снижаться в период с ноября 1901 года по 1903 год¹¹⁶. Но в принятии Верховным судом окончательного решения экономические факты и экономический анализ не играли никакой роли.

Вдохновленное вердиктом по делу компании Northern Securities, Министерство юстиции возбудило целый ряд исков против крупных холдинговых компаний. Наиболее важным из них оказалось уголовное дело, возбужденное 15 ноября 1906 года в федеральном суде города Сент-Луис против компании Standard Oil of New Jersey. Данная отрасль и данное антимонопольное разбирательство важны по трем причинам: во-первых, дело создало важные прецеденты в толковании судами антимонопольного законодательства; во-вторых, легенда о компании Standard Oil породила массу «общеизвестных фактов», касающихся поведения и результатов деятельности крупных корпораций, и, наконец, изучение нефтяной промышленности сделает возможным разумное обсуждение гипотезы о том, что предпринимательская монополия вообще не является проблемой свободного рынка, а возникает вследствие вмешательства государства в дела бизнеса.

Дело Standard Oil of New Jersey (1911)

Начало современной нефтеперерабатывающей промышленности было положено в 1846 году, когда канадский геолог доктор Абрахам Геснер обнаружил, что жидкое топливо можно получать из угля, а керосиновую фракцию отделять и использовать для освещения¹¹⁷. Несколькими годами позже ряд компаний занялся производством жидкого топлива из глинистого сланца. Получаемое при этом керосиновое масло не осаждалось и не дымило, когда его использовали в масляных лампах соответствующей конструкции, и, самое главное, этот керосин был дешевле по сравнению с существующими источниками освещения. В частности, предложение китового и спермацетового жира было нестабильным, а цены на них нередко превышали 3 долл. за галлон; более дешевый газ не был повсеместно доступным. Поэтому когда Бенджамин Силлиман, профессор Йельского университета, доказал компании Pennsylvania Rock Oil потенциальную ценность нефти, обнаруженной в болотистых ручьях штата Пенсильвания, с коммерческой точки зрения оставался единственный вопрос: можно ли найти нефть в большом количестве? Полковник Э. Л. Дрейк, 39-летний человек без определенных занятий и бывший проводник на железной дороге, дал ответ на этот вопрос в 1859 году, открыв месторождение нефти в городе Титусвилль, штат Пенсильвания. Со скважины Дрейка, дававшей 25 баррелей в день, и цены 20 долл. за баррель сырой нефти началась нефтяная промышленность и нефтяная эпоха.

Нефтяная промышленность: 1860–1911

Когда вести о нефти просочились наружу, северо-западную часть штата Пенсильвания наводнили предприниматели, спекулянты, неудачники, торговцы лошадьми, бурильщики и банкиры. Нищие фермеры сдавали свою землю в аренду по фантастическим ценам, и буровые вышки начали портить пейзаж. Существовавшие города заполнялись до отказа в одночасье, и почти столь же быстро появлялись новые города. Разнообразные искатели нефти работали день и ночь, прилагая бешеные усилия к тому, чтобы обнаружить местонахождение таинственных залежей черного золота.

Но установка вышки и бурение скважины на арендованной земле были только началом проблемы. Поток сырой нефти необходимо было контролировать, и всегда существовала большая угроза возникновения утечки и пожара. К тому же тяжелую, едкую сырую нефть нужно было как-то хранить и транспортировать. Использовавшиеся в то время бочки были слишком непрочными, поэтому пришлось придумывать новые. Погонщикам приходилось вести упряжки, нагруженные разлитой по бочкам нефтью, по пояс в грязи, перевозя их от нефтяных скважин к ручью Ойл Крик, ближайшему месту транспортировки. Затем бочки сплавляли на плоскодонках вниз по ручью – если была вода. Время от времени лесозаготовительные компании выше по течению открывали плотины (и обычно брали плату в несколько центов за бочку), а капитаны речных судов ловко доставляли ценный груз в доки Ойл-Сити. Несложно догадаться, что большое количество нефти не достигало пункта своего назначения, а при ее транспортировке погибало множество людей. Тем не менее Ойл-Сити был переполнен жаждущими покупателями и цена на сырую нефть была высока, поэтому первые капли нефти вскоре превратились в полноводный ручей.

Инвестиции в отрасли, связанные с молодой нефтяной промышленностью, возрастали. Железнодорожники чуяли запах денег, которые можно было заработать на транспортировке, и быстро проложили рельсы для вывоза нефти из северо-западной части штата Пенсильвания в Ойл-Сити, а затем к месту расположения первых нефтеперерабатывающих заводов. Изготовители бочек – некоторые из них работали прямо на берегу ручья Ойл Крик – утроили производство, затем еще раз утроили; но его все равно не хватало, чтобы удовлетворить спрос. Мулы и лошади были на вес золота, а рисковые капитаны речных судов ценились крайне высоко. Быстро возникли компании, перевозившие сырую нефть на баржах из Ойл-Сити на нефтеперерабатывающие заводы Кливленда и Питтсбурга. В 1865 году был построен двухдюймовый деревянный нефтепровод – только для того, чтобы быть разрушенным внезапно лишившимися работы погонщиками. В том же году еще один нефтепровод был построен, разрушен теми же персонажами, восстановлен и затем взят под охрану агентством Пинкертона, что возымело успех. Тогда же была придумана цистерна – металлическая бочка, в которую можно было закачивать нефть, хранить и транспортировать по железной дороге. Сырая нефть стала доступной в больших количествах, и ее можно было эффективно перевозить по суше и воде к месту назначения. Ручей сырой нефти превратился в могучий поток.

Развитие отрасли принесло неоднозначные плоды, особенно для владельцев небольших скважин. Выгодные цены в 20 долл. за первые баррели сырой нефти быстро упали до 12 долл., затем до 2 долл., а в начале 1862 года – до 10 центов за баррель¹¹⁸. Впоследствии они несколько повысились, но легкая прибыль исчезла навсегда. Законы спроса и предложения жестко вернули нефтепромышленников к действительности. Тем не менее стабильная добыча, эффективная транспортировка и относительно низкие цены открыли дорогу другому направлению деятельности – нефтепереработке. Именно нефтеперерабатывающие компании и особенно Standard Oil превратили нефтяную промышленность в одну из самых быстроразвивающихся отраслей американской экономики.

Нефтеперерабатывающие компании. К 1865 году развитие нефтеперерабатывающей отрасли шло полным ходом. Первым регионом, в котором появились нефтеперерабатывающие заводы, был регион, где добывали сырую нефть, и в нем насчитывалось не менее тридцати независимых предприятий по нефтепереработке¹¹⁹. Но стоимость переработки нефти в северо-западной части штата Пенсильвания была высокой из-за больших расходов на оборудование для погрузки и транспортировки, на серную кислоту, а также из-за высокой стоимости земли. Соответственно, другие районы, которые имели лучшее месторасположение (с точки зрения издержек), развивались быстрее, чем неизменно отстававшие нефтеперерабатывающие заводы в регионе добычи. Так, Питтсбург, расположенный менее чем в шестидесяти милях от Ойл-Сити, быстро превращался в столицу нефтеперерабатывающей промышленности. Он находился близко к перспективным рынкам (например, к Филадельфии), располагал хорошими железнодорожными и водными транспортными путями, а также дешевым углем и рабочей силой. К 1865 году 80 нефтеперерабатывающих заводов производили из сырой нефти керосин и сопутствующие продукты, а небо над Питтсбургом затянуло дымом¹²⁰. Прочие нефтеперерабатывающие заводы находились в Балтиморе, Филадельфии и Нью-Йорке, и отрасль быстро развивалась. По данным некоторых источников, на тот момент существовало всего около 250 независимых нефтеперерабатывающих предприятий¹²¹. Но, как выяснилось, самые интересные события происходили в Кливленде, штат Огайо.

Хотя в Кливленде к 1866 году насчитывалось около пятидесяти нефтеперерабатывающих заводов, его стратегическое положение в нефтеперерабатывающей отрасли всегда было непрочным. Кливленд был расположен в 150 ми лях от региона нефтедобычи и в 600 милях от Нью-Йорка и важных восточных рынков. Хотя его местонахождение было превосходным для охвата потенциальных рынков на западе, ближайшее будущее города зависело от уровня тарифов на транспортировку.

Если бы можно было понизить тарифы на транспортировку нефти по каналу Эри, а тарифы на перевозку по двум конкурирующим железным дорогам – Atlantic и Great Western, с одной стороны, и Lake Shore Railroad, с другой, – не только понизить, но и удержать на этом уровне, нефтеперерабатывающие заводы Кливленда смогли бы конкурировать с другими аналогичными заводами на восточных рынках. Ключом к конкурентоспособности Кливленда и прилегающей территории было транспортное сообщение, и этот ключ открыл путь к основным направлениям развития отрасли.

Компания Рокфеллера. Джону Д. Рокфеллеру было 23 года, и он уже владел успешным посредническим бизнесом к тому моменту, когда рискнул вложить 4000 долл. в спекулятивную сделку с нефтеперерабатывающим заводом в Кливленде. Дела компании быстро пошли в гору под техническим руководством Сэмюэла Эндрюса, и в 1866 году был построен второй нефтеперерабатывающий завод. Позже доля Мориса Кларка, одного из первых партнеров компании, была выкуплена (за 72 500 долл.), а Рокфеллер привлек к делу своего брата Уильяма – за его предпринимательские таланты, и проницательного и богатого Генри Флеглера – ради дополнительного капитала. К 1868 году внимание Рокфеллера целиком и полностью было обращено к нефти и прибылям, которые можно было получить, «экономя каждый цент».

Компания Рокфеллера, Эндрюса и Флеглера быстро добилась процветания в условиях интенсивной конкуренции благодаря непревзойденной экономической эффективности во всех аспектах своей деятельности. Вместо того чтобы покупать нефть у оптовых торговцев, они получали прибыль оптовиков, направляя своих перекупщиков в регион нефтедобычи. Они производили собственную серную кислоту, бочки, пиломатериалы, вагоны и клей. Они вели точный учет всего – от заклепок до пробок для бочек. Рядом со своими заводами они создали сложную систему нефтехранилищ. Рокфеллер торговался при покупке сырой нефти так искусно, как никто другой до или после него, а Сэм Эндрюс получал больше керосина из барреля сырой нефти, чем конкуренты. Кроме того, компания Рокфеллера выпускала самый чистый керосин и сумела сделать прибыльной продажу большей части остатков нефтеперегонки в виде мазута, твердого парафина и вазелина. Таким образом, не было ничего удивительного в том, что к концу 1860-х годов компания при самых низких издержках производила лучшие нефтепродукты в отрасли и процветала даже тогда, когда разница в цене между сырой нефтью и нефтепродуктами повсеместно претерпевала значительное сокращение. Неизменный оптимист, Рокфеллер увеличивал объем производства, когда другие вели более осторожную политику, и к 1870 году его компания была самым крупным нефтеперерабатывающим предприятием в Кливленде и, вполне возможно, во всей стране.

Успех компании Рокфеллера. В 1870 году доля Рокфеллера в общем объеме нефтепереработки не превышала 4 %, а количество независимых нефтеперерабатывающих предприятий достигало 250. К 1874 году компания Рокфеллера перерабатывала почти 11 000 баррелей нефти в день, что составляло примерно 25 % всего объема производства в отрасли, и приобрела 21 из 26 своих конкурентов в Кливленде¹²². К 1880 году общая доля компании на рынке достигла 80–85 %, а количество независимых нефтеперерабатывающих предприятий сократилось до 80–100¹²³. В течение этого неустойчивого периода Рокфеллер предпринял безуспешные попытки сговора с другими нефтеперерабатывающими и железнодорожными компаниями (South Improvement Company), в целях получения скидок вел многочисленные сражения с железными дорогами (более подробно об этом ниже), а также продолжительную войну интересов с Empire Transportation Company и Pennsylvania Railroad. В конце десятилетия компания Рокфеллера праздновала победу, имея обширные активы в трубопроводном транспорте и парке цистерн, а также чрезвычайно выгодную позицию в переговорах с некоторыми железными дорогами. К 1880 году Джон Д. Рокфеллер был бесспорным нефтяным королем, а его положение казалось неуязвимым.

Но как ему удалось добиться подобного успеха? Каким образом Standard Oil of Ohio (название было принято при регистрации в штате Огайо в 1870 году) так быстро увеличила свою долю на рынке? И почему многие другие компании были проданы, допустив создание предполагаемой «почти монополии» в нефтепереработке? Отвечая на эти вопросы, необходимо особо подчеркнуть, что 1870-е годы были сложным периодом для любых спекуляций, и в особенности для перенасыщенной мощностями нефтеперерабатывающей промышленности. Дефляционная политика Министерства финансов США (изъятие из оборота бумажных денег в целях возобновления платежей металлическими деньгами в конце 1870-х) и последующее снижение общего спроса и цен в период после Гражданской войны нанесли ущерб разогретым рынкам, включая, конечно, и нефтеперерабатывающую отрасль. Цены на светлые нефтепродукты (керосин) упали с 30 центов за галлон в 1869 году до 22 центов в 1872 году и до 10 центов к ноябрю 1874 года¹²⁴. Многие компании, появившиеся в отрасли во время Гражданской войны, покидали рынок по мере того, как цены падали без видимой перспективы улучшения ситуации. Другим компаниям, менее гибким, пришлось закрыться, поскольку они представляли собой мелкие неинтегрированные предприятия, не способные сокращать свои издержки с той же скоростью, с которой снижались рыночные цены. По этим двум причинам в рассматриваемый период можно было ожидать общего сокращения количества нефтеперерабатывающих заводов независимо от присутствия Standard Oil.

Компания Standard Oil of Ohio приобрела многие нефтяные компании в начале 1870-х годов, порой по ценам ниже их первоначальной стоимости. Тем не менее в этом нет ничего подозрительного. Стоимость практически всех активов, и в особенности активов в нефтеперерабатывающей промышленности, упала в 1870-е годы вследствие перепроизводства и дефляции. Первоначальная стоимость нефтеперерабатывающего завода в 1865 году не имела никакого значения в 1875 году, поскольку рыночные условия кардинально изменились. Standard Oil нельзя поставить в вину то, что она заплатила рыночную цену 1875 года за активы, которые утратили большую часть своей рыночной стоимости. Во многих случаях приобретенные компании оказались настолько неэффективными, что были в дальнейшем закрыты.

Более того, предприятия-конкуренты зачастую сами стремились быть приобретенными компанией Standard Oil, причем по «безумным» ценам. Вполне типичной является история Джорджа Риса. В 1882 году взятками и шантажом Рис пытался заставить Standard Oil заплатить 250 000 долл. за нефтеперерабатывающий завод, который он предлагал ей в 1876 году за 24 000 долл.; в 1890 году он запросил 500 000 долл.¹²⁵. Другие примеры, которые приводит Джон Макги, свидетельствуют о том, что это была довольно распространенная практика¹²⁶.

К тому же технологии и потребности отрасли в капитале быстро менялись, и компаниям, которые оказались слишком маленькими, чтобы осуществлять инновации или пользоваться преимуществами экономии от масштаба, было суждено играть незначительную роль. Метод сухой перегонки (крекинг сырой нефти) был внедрен в 1875 году, и минимальный объем производства для эффективного нефтеперерабатывающего завода увеличился до 1000 баррелей нефти в сутки. Кроме того, крупные заводы и сопутствующее оборудование стоили гораздо дороже простых перегонных аппаратов 1860-х годов. Все это, конечно, ограничивало возможности мелких операторов. Большое количество сырой нефти, перерабатывавшейся в конце 1880-х годов, было очень плохого качества, с высоким содержанием серы, и давало меньше керосина. Эффективное использование такого сырья стало возможным только благодаря успешным экспериментам химика Германа Фраша и 200 000 долл., которые компания Standard Oil рискнула вложить в научные исследования. Технологические инновации и экономия от масштаба, несомненно, во многом повлияли на формирование структуры нефтяной промышленности.

Высокоэффективное производство в 1870-е годы означало цистерны, трубопроводы, источники сырья, дешевые бочки, огромные хранилища и возможности для экспорта. Компания Standard Oil активно инвестировала во все это, а ее более мелкие конкуренты – нет. Standard Oil часто осуждают за то, что у ее конкурентов не было возможности пользоваться цистернами, иметь доступ к дешевым трубопроводам и крупным хранилищам. Но компания, естественно, не могла нести ответственность за то, что конкуренты не работали или не могли работать в этих областях столь же эффективно. Разве это нечестно – покупать или строить трубопроводы и затем эксплуатировать их в целях получения более низких тарифов на перевозки по железной дороге? Разве нечестно владеть цистернами и эффективно их использовать? Разве нечестно вкладывать миллионы в хранилища, чтобы извлекать преимущества из малейших изменений спроса и предложения на сырую нефть или нефтепродукты? И разве было нечестным со стороны Рокфеллера окружить себя выдающимися людьми, обладающими исключительным «интеллектом, сообразительностью и проницательностью»? Хотя конкуренты, которые не поступали или были неспособны поступать аналогичным образом, могли рассматривать подобную деятельность как нечестную, ее главное обоснование снова и снова получало подтверждение на рынке: издержки производства и цена продукции снижались, прибыли Standard Oil росли.

В период с 1870 по 1885 год цена на керосин упала с 26 до 8 центов за галлон¹²⁷. За это же время средние издержки Standard Oil сократились с почти 3 центов за галлон в 1870 году до 0,452 цента в 1885 году¹²⁸. Очевидно, что компания функционировала относительно эффективно, и значительная доля этой эффективности передавалась потребителю в виде более низких цен на более качественный продукт.

Скидки и железные дороги. Вопрос о скидках на транспортировку по железной дороге вызвало большие споры в вопросе о развитии компании Standard Oil. По мнению некоторых критиков, именно получение Standard Oil нечестных и дискриминационных скидок позволило ей одержать победу над конкурентами и практически монополизировать нефтяную промышленность.

Скидкой является уступка в цене – обычно тайная, – предоставляемая железной дорогой грузоотправителю. Ее непосредственным результатом является снижение транспортных расходов грузоотправителя. Но для понимания причин предоставления скидок и определения справедливости их предоставления требуется понимание экономики железных дорог¹²⁹.

Железные дороги представляют собой отрасль с высокими фиксированными и низкими переменными издержками. Большую часть расходов железных дорог составляют фиксированные выплаты, такие как процентные платежи и расходы на амортизацию, которые должны осуществляться независимо от интенсивности перевозок. Поэтому железные дороги всегда испытывают потребность в перевозках и их тарифные сетки зачастую отражают этот факт. Железнодорожные тарифы, как и все цены на свободном рынке, определяются конкуренцией. Поскольку переменные издержки железнодорожного транспорта низки, тарифы могут колебаться от уровня существенно выше средних издержек, если ценовая конкуренция слаба, до уровня значительно ниже средних издержек при интенсивной конкуренции. Как и любое другое предприятие, железные дороги взимают столько, сколько можно получить за транспортировку, и, как и в случае практически любого другого предприятия, тарифы различаются в разное время и в разных местах в зависимости, опять-таки, от степени конкуренции. Как и любой компании, железной дороге в краткосрочном периоде выгодно предоставить дополнительный объем услуг, если выручка покрывает непосредственные (т. е. переменные) издержки. Поскольку средние переменные издержки низки (особенно если грузоотправители покрывают часть из них), цена на направлениях с высокой конкуренцией может упасть очень резко, практически до нуля. Тем не менее, доход, пусть даже такой маленький, лучше, чем ничего, и железные дороги понижают тарифы, если у них нет выбора. Им остается надеяться на то, что дефицит на направлениях, где тарифы ниже средних издержек, будет компенсирован за счет направлений, где тарифы выше средних издержек.