Czytaj książkę: «Полководцы Московского царства»

Жизнь замечательных людей

Серия биографий

Основана в 1890 году Ф. Павленковым и продолжена в 1933 году М. Горьким

Выпуск 1830

© Володихин Д. М., 2020

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2020

Воеводы Третьего Рима: между князьями и генералами

В XX веке историческая наука взяла за правило больше говорить не о личностях, а о «массах», «классах», «процессах большой длительности», «генеральных тенденциях развития социума» и «законах мирового исторического процесса». Личность принялись третировать как нечто ничтожное. Историю «монархов, полководцев и святых» объявили старым хламом, недостойным пера историка…

Все это привело историческую науку в тупик: ни один «закон мирового процесса» не открыт по сию пору, а значительная часть самих историков утратила понимание, зачем и для кого они пишут статьи, создают монографии, публикуют источники. «Массы-классы» притч в себе не содержат. Притчи, столь необходимые умному человеку для развития интеллекта и духа, удерживаются исключительно близ личностей.

Что ж, пора возвращаться к истории «монархов, полководцев и святых», ибо она всегда была, есть и будет интересной и поучительной. На страницах этой книги речь пойдет о полководцах. В истории жизни любого выдающегося полководца видны самые магистральные «тенденции развития социума», как океан виден в капле океанской воды.

Надо только присмотреться…

«Империя Рюриковичей» была великой державой раннего Средневековья. Появившись во второй половине IX века, она возвысилась в середине – второй половине X столетия и с конца X века по 1130-е годы переживала расцвет: политический, культурный, экономический. Высокое цветение ее длилось от Владимира Святого до Мстислава Великого. Затем эта величественная громада вошла в состояние многолетнего чудовищного кризиса, войны всех против всех и под звон мечей развалилась на множество независимых земель и княжеств.

Над бескрайними просторами раздробленной Руси тускло горела звезда единства. Звезда эта с каждым десятилетием давала все меньше и меньше света, поскольку память о прежней государственной общности постепенно рассеивалась.

Русь объединяли общая вера, общая Церковь, общий (с региональными разночтениями) язык, общая материальная культура, общая династия правителей, общая этническая основа, общие воспоминания об общем прошлом. Иногда – общий враг: степные кочевники, немецкие или шведские завоеватели. А вот политического объединения уже не получалось. Киев из столицы превратился в драгоценную добычу для борющихся между собой княжеских кланов. Свои, региональные центры силы росли во Владимиро-Суздальской земле, на исходе XII века принявшей политические модели Византии, а также в Смоленском, Полоцком, Черниговском, Галицко-Волынском княжествах. Обособился от Низовской Руси Новгород Великий, и уж затем от него самого начал обособляться Псков.

Вся эта пестрота разбилась вдребезги под ударами монголо-татар. Часть ее оказалась в подчинении у Орды: платила ей дань, соглашалась с тем, что хан ордынский определял, в каком уделе кто из русских князей должен править. Русь, зависимая от ханов, раздробилась в XIV веке еще более, чем это было до Батыева нашествия… Другая часть страны оказалась в подчинении у литовских князей и с конца XIV столетия жила под натиском католицизма, хищно нацелившегося на Южную и Западную Русь.

Для нас, нынешних русских, XIV век – эпоха, сверкающая драгоценной памятью о преподобном Сергии Радонежском, святителе Алексии Московском, великом князе Дмитрии Донском и славном живописце Андрее Рублеве. А для русских людей, живших тогда, это столетие наполнено было нищетой, голодом, массовыми вспышками смертоносных болезней, унижением перед иноплеменниками и иноверцами, карательными ратями Орды и постоянным нажимом Литвы на восток. Труды великих исторических личностей, перечисленных выше, выглядели в ту пору редкими оазисами света в непроглядной ночи бедствующей нации.

А вот XV век разделил историю Руси надвое, оставив темень невыносимо тяжких времен в прошлом. Древняя, почти исчезнувшая с небосклона звезда былого единства сменилась жарким солнцем нового объединения.

Во второй половине столетия появилась Россия – единое Русское государство, где народ, ранее строивший свою судьбу либо «под Ордой», либо «под Литвой», теперь жил как хозяин. Стране предстояло выдержать новые и новые удары прежних господ-ордынцев на рубежах, отобрать у Литвы земли, когда-то входившие в Древнерусское государство, то есть ту же «империю Рюриковичей», и принять имперское наследство от умирающего Византийского мира.

Уже в начале XVI века в Москве осознают себя «Третьим Римом» и «Вторым Иерусалимом», иначе говоря, единственной истинно православной империей. Под рукой московских государей изначально сосредоточивается примерно половина той политической и экономической мощи, какой обладали великие князья киевские в эпоху расцвета Древнерусской державы. Московское царство расширяется, держит оборону, вновь расширяется, опять защищает себя и вновь раздвигает границы… Оно как бы «дышит», и при каждом вдохе территория его медленно, но неуклонно растет.

Именно XVI столетие сделало Россию государством, которое является субъектом большой политики на мировом уровне.

Но для того, чтобы это произошло, московским правителям потребовалось обзавестись военной элитой чрезвычайно высокого класса. Русские воеводы Московского царства обладали выдающимися качествами: богатым опытом, полученным от прежних поколений военачальников, большой энергией, стойкостью, целеустремленностью, отвагой.

Они уже не были теми удельными и великими князьями, которые когда-то по своей воле и своему хотению воевали между собой, бесполезно проливая русскую кровь. Воевод Третьего Рима вела воля московских государей, они подчинялись строгой дисциплине и решали задачи, которые в совокупности своей работали на осуществление общего стратегического плана. Конечно, они еще далеко не столь жестко встроены в военную машину страны, как это будет с генералами Российской империи. У них больше самостоятельности в решении тактических задач. Но в этом есть свое преимущество: система ведения боевых действий, присущая России от Ивана Великого до Бориса Годунова, отличалась большой гибкостью и скоростью реакции.

Кроме того, Россия тех времен – «пороховая держава». Без пищальников, стрельцов, пушкарей с их «нарядом огненного боя» не обходятся главные походы и битвы эпохи. Поэтому русские воеводы быстро учатся применять те преимущества, которые они имеют над большинством соседей, – мощную артиллерию, а также крупные, спаянные дисциплиной, единообразно вооруженные отряды пеших стрелков.

Полководцы Московского царства далеко не столь известны, как их коллеги времен Российской империи. Но они проявляли себя на полях сражений ничуть не хуже Суворова, Румянцева, Кутузова, Паскевича и Скобелева. Военные достижения их огромны и достойны прославления в веках.

Поклонимся им с благодарностью.

Глава 1
Князь Даниил Дмитриевич Холмский

 
Пришла пора; громада русских стран
Стремится вышней силой воедино;
Века дробили Русь, бичи востока
И запада пришли на Русь; Татары
Полцарством овладели, а Литва
От нас отпала с ересью латинской;
Поморье беззащитное досталось
На долю Немцев… Но пришла пора!
С зарей Москва поднимется над Русью…
Царь Иоанн, державный исполин,
Возстал: в его священную десницу
Восточная империя сложила
Последние залоги православья,
И древняго величья Византии;
И мы залоги те с лихвой умножим;
И греческий орел с орлом московским
Державно вознесутся над Европой…
 

Н. В. Кукольник.

Князь Даниил Дмитриевич Холмский

Князь Даниил Дмитриевич Холмский – первый на Руси действительно известный и ярко талантливый полководец нового типа. До середины XV столетия подавляющее большинство знаменитых русских военачальников составляют государи: удельные князья, великие князья… Иногда меж ними проскакивает некий значительный «муж меча и совета», имевший успех на бранном поле. Варяг Свенельд, оказавшийся удачливее князя Игоря, например, или, скажем, Федор Басёнок – военачальник Василия II. Но оба они, как и другие бояре и воеводы древнерусских князей, показали всего лишь искры воинского таланта, и разобрать, какого масштаба полководческий дар им достался, трудно – из-за состояния источников. В их судьбе не было долгого шествия от победы к победе, им не досталось у потомков громкой славы. Свенельд, конечно, знаменит, но скорее не как полководец, то есть не победами своими, а как государственный деятель… Иначе говоря, они представляют собой невеликое исключение в общем ряду.

А ряд этот состоит из личностей, по самой общественной роли своей сочетавших в военной деятельности работу тактика с работой стратега. Князья должны были одновременно мыслить и как правители, и как полководцы, думать и о судьбе очередной битвы, похода, обороны крепости, и о судьбе войны в целом. Порой – о том, что будет происходить после войны и как изменится расстановка сил во всей Руси.

Князь Холмский не таков. Ему выпало служить и сражаться в новое время. Всю «нагрузку» стратегического планирования, включая дипломатическую подготовку войны, поиск союзников, обеспечение крепостей и полевых армий, определение объектов для защиты и нападения, направлений главного удара и последовательности решения боевых задач, взял на себя монарх, а именно Иван III Великий. Фактически он выполнял роль современного начальника Генштаба, военного министра и главнокомандующего в одном лице. Несколько раз Иван III выходил «в поле» сам – в особо важных случаях. Например, при покорении Новгорода и Твери. Но по большей части он доверял ведение боевых действий своим воеводам. Имея необыкновенную интуицию на таланты разного рода – в сфере административной, военной, культурной, – Иван Васильевич умело отыскивал дельных людей, в том числе полководцев. Он редко ошибался. Именно он возвысил с полдюжины даровитых военачальников, приносивших стране триумф за триумфом. Каждый из этих воевод получал шанс проявить в полной мере свой тактический талант, но от решения задач стратегического уровня освобождался. Стратегия со времен Ивана III и до эпохи Смуты оставалась принадлежностью монаршего звания. В то же время от государей русских ушла тактика. Они, конечно, время от времени брали на себя командование полевыми армиями. Но это происходило нечасто. Почти всегда тактикой заведовал воевода, а не великий князь и не царь.

Так вот, Холмский – первый великий русский полководец, который был тактиком в чистом виде. И на ниве тактической борьбы снискал себе высокую славу. Памятник ему вошел в состав мемориала «Тысячелетие России», имени князя летописцы придали блеск, связав его с великими успехами русского оружия второй половины XV века. Сама эпоха, переломная, созидательная, эпоха рождения России, дала Холмскому множество поводов показать себя в походах и сражениях; Даниил Дмитриевич испытывался многое множество раз, но не ведал горечи поражений. Вот истинная звезда на небосклоне войн Ивана III!

В старомосковскую эпоху сплошь и рядом жизнь человека определялась двумя обстоятельствами: положением его рода и его собственным положением внутри рода. Даниил Дмитриевич не исключение.

Неизвестно, когда он родился, скорее всего – в 1440-х годах. Принадлежность его к старшей ветви Тверского княжеского дома, а именно к семейству удельных князей Холмских, формально поднимала его до высшего яруса в иерархии князей Рюрикова рода. Его прадед, князь Всеволод Александрович, занимал великокняжеский стол в Твери в середине XIV столетия. А его прапрадед, князь Александр Михайлович, княжил не только в Твери, но также был, пусть и недолгое время, великим князем владимирским. Но это – «внешнее» положение рода. Внутри рода Даниил Дмитриевич оказался на положении младшего брата и князя-изгоя, когда старший, Михаил, занимает Холмское удельное княжение, а у самой Твери есть государь Михаил Борисович. Для Даниила Дмитриевича же в Тверском княжестве «вакантного» удела не осталось. Не позднее 1460-х годов он перешел на службу к Москве.

Нельзя видеть в нем «перебежчика» в стан неприятеля, поскольку Тверь и Москва на тот момент не имели между собой вражды. Иван III женился на сестре великого князя тверского, а его младший брат Борис, князь Волоцкий, позднее взял в жены племянницу Даниила Дмитриевича. Иными словами, князь ехал служить в дружественную землю.

В дружественную, да… но все же не в отеческую.

Холмский оказался в сложном положении. У себя на родной земле, среди персон Тверского княжеского дома, он оказался лишним человеком. Он там только мешал. А в Москве, под высокой рукой Ивана III, он все-таки считался чужим. Местное боярство и роды служилых князей, давно склонивших голову перед московским сюзереном, составляли плотную среду, не имевшую никакого интереса в том, чтобы допустить приближение к монарху человека со стороны, «приймака».

Поэтому величие при дворе московском Даниил Дмитриевич мог снискать лишь одним способом: оказать выдающиеся услуги Ивану III и принять от него в ответ милости и пожалования. Воинское дарование открывало для этого самый естественный путь.

Другое дело, что в подобной же ситуации оказались князья и других родов. Представители Ростовского, Ярославского, Суздальского княжеского домов, служилые Гедиминовичи и выходцы из менее именитых семейств столпились у подножия престола, ожидая для себя шанса на возвышение. А получив его, кто-то сумел воспользоваться доверием великого князя, а кто-то – нет.

Так, например, высокородный Рюрикович князь Даниил Александрович Пенко из Ярославского княжеского дома счастливо провалил целую кампанию против ливонских немцев…

Холмский же всегда был безотказен и безупречен, как хорошо наточенный клинок дамасской стали.

Боевое крещение князь принял в войнах, которые Москва в 1460-х годах вела против Казани.

Трудная война с Казанским ханством, продлившаяся с осени 1467 года по осень 1469-го, принесла несколько побед, правда, в основном частного характера¹. Из крупных достижений русского оружия следует назвать: удачный рейд на Вятку и Каму весной 1468 года и разгром отряда татар на Каме легкой «сборной» ратью, которую возглавлял, по всей видимости, Иван Дмитриевич Руно², воевода боярского рода, отличившийся еще при Василии II; разгром князем Ф. С. Ряполовским летом 1468 года «татар казанских, двор царев, многих добрых» и взятие в плен некоего князя Хозюм Бердаа³ (тогда же убили татарского «богатыря Колупая»⁴) – невеликая, но все же победа на фоне тяжелой войны, шедшей с переменным успехом; новый фантастически успешный набег на казанцев в мае 1469 года, сожжение посадов Казани (и опять командует легкой ратью Иван Руно). Сюда же относится частичный успех в большом сражении с казанскими татарами у Звенича (Звеничева Бора) летом 1469 года⁵ – здесь к отряду Ивана Руно присоединились крупные силы московские, и общее командование осуществлял, по всей видимости, один из знатнейших нетитулованных служильцев великого князя московского – Константин Александрович Беззубцев. Объединенная рать под командой К. А. Беззубцева успешно отбила натиск татар, но успех на тактическом уровне не избавил ее от необходимости отступить, то есть не дал успеха на уровне стратегическом.

Тяжелый, затяжной характер этого вооруженного столкновения диктовался тем, что на исходе 1460-х годов Иван III располагал лишь ограниченным военным потенциалом Москвы, Ярославля, а также ополчениями восточных приграничных областей. Ему еще не подчиняется ни Тверь, ни Новгород Великий, ни даже – в полной мере – Ростов, не говоря уже о городах и областях Литовской Руси. Фактически Москва на тот момент имеет под рукой для оперирования на востоке лишь немногим больший ресурс, чем было при Василии II. Казанцы наносили контрудары – по Галичу, по Рязанской земле, по костромским волостям – так что наступательные операции приходилось сочетать с оборонительными.

Роль князя Даниила Дмитриевича Холмского на полях сражений войны с Казанью – в высшей степени выигрышная. Иван III расставил по городам, над которыми нависала угроза татарских набегов, «заставы», то есть легкие отряды. Их командиры должны были «встречать гостей». Одна из «застав», очевидно, встала под команду Холмского. Весной 1468 года казанцы появились у Мурома, но взятой добычей не удовольствовались и вскоре вернулись туда же и «много полону взяша». На сей раз они нарвались на контрудар Холмского. Воевода «…иде за ними из Мурома и достиже их и бив их, полон весь отима, а инии, с коней сметався, уидоша в лес»⁶.

Несколькими месяцами ранее, зимой того же года, князь Семен Романович Ярославский совершил рейд «на черемису». Поход имел целью разорить вражескую область, истребить население и взять богатую добычу, что и было исполнено. Сопротивляться рати Семена Романовича местное население не могло, а потому сполна расплатилось за недавний набег казанского хана на русский Галич.

Сравнивая два похода – Д. Д. Холмского и С. Р. Ярославского, нетрудно заметить большую значимость успеха, выпавшего на долю Даниила Дмитриевича: ему удалось истребить значительный контингент живой силы противника и освободить «полон», в то время как Семен Романович смог только отомстить.

Ю. Г. Алексеев придавал этой войне значение стратегически важного предприятия. Исследователь подчеркивал, что «это была первая наступательная война против улуса Чингизидов. Впервые после Куликовской битвы Русская земля от обороны на востоке перешла к наступлению… Военные действия развертывались на широком фронте и на двух операционных направлениях, что в военной истории Руси наблюдается впервые. Широкий размах операций приводит к качественно новому методу руководства войсками. Впервые великий князь не идет в поход во главе своих войск, а находится в тылу, в ставке, из которой осуществляется оперативно-тактическое управление войсками. Впервые великий князь выступает в роли не тактического, а стратегического руководителя… Впервые можно наблюдать зародыш аппарата управления, без которого руководство войсками из ставки невозможно»⁷. Все это справедливые, обоснованные суждения, к которым остается добавить следующее: Казанская война 1467–1469 годов явилась своего рода школой для московского воеводского корпуса и особенно его высшей части – элиты. На протяжении двух лет русские полководцы под стягами Москвы учились слаженности в действиях, дисциплине, а также глубокому, многоходовому планированию. Впоследствии ветераны Казанской войны без труда будут бить слабо организованное ополчение Новгородской вечевой республики.

Муромский бой стал своего рода «пробой сил» для князя Холмского.

Битвы, прославившие Даниила Дмитриевича как великого полководца, состоялись несколькими годами позднее – во время великой войны, когда Низовская Русь во главе с Москвой пошла в наступление на Новгород Великий.

В публицистической литературе столь часто звучал риторический вопрос: «Что славы полководцам, побеждавшим на полях сражений междоусобной войны, когда бились между собой русские с русскими, православные с православными?» Есть в этом вопросе изрядная доля лукавства. На заднем плане его возникает образ вольной вечевой республики, «русской Венеции», которой «московский деспотизм» поставил ногу на грудь, и она захрипела, выдавливая слова покорности.

Но чем жила эта республика, предоставлявшая максимум вольности «господе», то есть нескольким десяткам боярских родов, и минимум прав «людям молодшим», то есть массам бедноты? Она богатела от земельной ренты, торговых прибылей, таможенных и транзитных пошлин, возможно, иных финансовых операций. А в это время Низовская Русь – Владимирская, Тверская, Московская – должна была выходить в поле и драться с ордынцами, чтобы очередной набег не пронзил русское тело точно холодный смертоносный клинок, чтобы не горели города, чтобы русский полон не уходил на работорговые рынки.

Новгород в это время вел мирное существование. Он без особенного рвения предоставлял серебро на ордынскую дань-выход. И он не торопился выделять средства на общерусское дело обороны от татар, когда времена дани стали уходить в прошлое. Мало того, стремясь сохранить всю полноту суверенитета и, соответственно, всю полноту прибылей, «господа» новгородская заигрывала с королем польским и великим князем литовским Казимиром, показывая Москве: у нас есть высокий покровитель, в случае необходимости он за нас заступится. В Новгороде могли и архиепископа принять от той части православной иерархии, которая находилась под контролем литовских властей.

Когда эти игры зашли слишком далеко, Москва ударила. И за ней в тот момент стояла вся Русь, истекавшая кровью от бесчисленных битв с татарами, грудью своей защищавшая Новгород с его эгоистичным боярским правительством.

Против Новгорода шли полки не только Москвы, Твери, всей Руси Владимирской, но и отряды псковичей, вятчан и устюжан.

Итак, летом 1471 года войска по приказу Ивана III с разных сторон вошли на Новгородскую землю. Князь Холмский получил в этой кампании роль более заметную, чем воевода «заставы», но довольно скромную, как мыслилось московскому командованию при самом начале боевых действий. Он возглавил передовой конный отряд, в состав которого вошли помимо собственно московских бойцов еще и силы второстепенные: «дети боярские» удельных князей Юрия и Бориса Васильевичей. Вряд ли под началом Даниила Дмитриевича собралось хотя бы десять тысяч человек. Скорее от четырех до семи тысяч. Основные силы с великим князем во главе двигались далеко за спиной легкой рати Холмского.

Казалось бы, какой вред мог нанести этот отряд Господину Великому Новгороду, выглядевшему до начала войны как военная громада, настоящий тяжеловес большой политики? Огромная территория, богатое и решительное боярство в составе политической элиты, сильный союзник на западе, значительный мобилизационный ресурс…

Однако Новгород очень долго не воевал с серьезными противниками. Предыдущую войну с Москвой он проиграл и с тех пор не вел значительных боевых действий. Опыт масштабного вооруженного противостояния оказался утрачен, мышцы ослабели… Поэтому война с Низовской Русью, кроме единственного эпизода, о котором речь пойдет в одной из следующих глав, получила вид сражений между сибаритами и спартанцами.

Легкая передовая рать князя Холмского шла, разоряя новгородские волости, сжигая села и захватывая пленников. Она выполняла задачу устрашения. Дойдя до Русы, Даниил Дмитриевич разграбил местность вокруг города.

Вставший на берегу озера Ильмень, у деревни Коростынь, отряд князя подвергся нападению судовой рати новгородцев. Те высадили десант, подобрались поближе и набросились на невеликую рать Холмского. Однако эффект неожиданности не принес им победы. Со сторожевых постов Холмскому пришла весть: подошел неприятель. Князь ждал новгородцев и ответным ударом опрокинул их. Бой был тяжелый, и сами новгородцы считали, что нанесли в нем серьезный урон неприятелю. Позднее в новгородском летописании появилось краткое описание Коростынской битвы: «И взяша преже Русу и святыя церкви пожгоша, и всю Русу выжгоша, и поидоша на Шалону воюючи; а псковичи по князе [Иване III] пособляюще, и много зла новгородцким волостем учиниша. И новгородци изыдоша противу… на Шалону, а к Русе послаша новгородци судовую рать, и пеши бишися много, и побиша москвич много; и пешей рати паде много, а иныи разбегошася, а иных москвичи поимаша; а коневаа рать не пошла к пешей рати на срок в пособие, занеже владычен стяг не хотяху ударитися на княжю рать, глаголюще: “Владыка нам не велел на великого князя руки подынути, послал нас владыка на пскович”»⁸. Иными словами, с точки зрения новгородцев, причиной конечной неудачи стали разногласия в военном командовании. Московская летопись все объясняет иначе: Холмский быстро поставил в строй своих людей, организовал отпор и перешел в контрнаступление.

Час военной доблести миновал, и Даниил Дмитриевич, связанный долгом службы великому князю, решил продолжить выполнение поставленной перед ним задачи: устрашать. Здесь он повел себя ужасающе, превысив всякую разумную меру карательных акций. Пленникам он повелел «самим меж себя… носы и губы и уши резати, и отпускаху их назад к Новугороду»⁹.

Возвратившись к Русе, Холмский принял на щит вторую, более значительную судовую рать новгородских пешцов. Большая численность не спасла ее: московский отряд решительно атаковал и уничтожил второй контингент новгородского ополчения. Хаотичность в командовании вооруженными силами вечевой республики привела к тому, что организовать одновременный удар двух ратей с разных направлений новгородцы не сумели. Предоставить им поддержку конной рати – тоже. Даниил Дмитриевич разбил их по частям.

Двинувшись к городку Демон, князь получил приказ Ивана III идти на соединение с союзным войском псковичей. Повернув к ним, Холмский наткнулся на главные силы Новгородской республики – конную «кованую рать». Встреча произошла на реке Шелони. Верный своей тактике решительного нападения на неприятеля князь приказал атаковать новгородцев, несмотря на их численное преимущество.

В сущности, одна маленькая часть воинства Ивана III, понеся потери в двух битвах, противопоставила себя исполину – лучшей, сильнейшей армии Господина Великого Новгорода. Необыкновенная отвага и… безумная дерзость! Что же исполин? Потерпел страшное поражение, «мало щит подержавше»¹⁰, как выразились современники. Основной оплот военной мощи новгородской, латная боярская конница, быстро разбежалась с поля боя…

Московская официальная летопись сохранила подробное известие о победе полководца на Шелони: «А новгородцкие посадницы все и тысяцкие, купцы и житии людие, мастыри всякие, спроста рещи, плотници и гончары и прочие, которые родивься на лошади не бывали и на мысли которым того не бывало, что руки подняти противу великого князя, всех тех изменницы… силою выгнаша, а которым бо не хотети поити к бою тому, и они сами тех разграбляху и избиваху, а иных в реку в Волхов метаху, сами бо глаголаху, яко было их сорок тысяч на бою том. Воеводы же великого князя, аще и в мале беста, глаголют бо бывшеи тамо, яко с пять тысяч их только бе, но видевшее многое воиньство и положивше упование на Господа Бога и Пречистую Матерь Его и на правду своего государя великого князя, поидошу… противу их, яко львы рыкающие, чрес реку они Великую, ея же новгородци глаголю никогда тамо броду имуще, а сии же не пытающе броду, вси целы и здравы преидоша ея. Видивше же се новгородци устрашишася зело, возмутишася и восколебашася, яко пьяни. А ся пришед на них начаша преже стреляти их, и возмутишася кони их под ними и начаша с себя бити их, и тако вскоре побегоша гонимы гневом Божиим за свою их неправду… Полци же великого князя погнаша по них, колюще и секуще их, а они сами бежаще, друг друга бьюще и топчаще»¹¹.

Ей вторит Псковская летопись, сухо, без риторических красот, передающая суть дела: «И наехаша [новгородци] на Шолони обонопол реки силу московскую князя Данилья… и вергошася москвици с берега в реку и, перебредши реку, ударишася на них, а новгородци видевше такову дерзость их обратишася на бег; и тако побегоша, и биша их москвичи»¹². Одна решительная атака – и дело сделано. Малыми силами, без больших потерь Холмский разнес «кованую рать» в щепы, точно маленький Давид, повергший великана Голиафа.

Собственно новгородский взгляд на события Шелонской битвы – иной. Новгородец, писавший летописную повесть про 1471 год, выразил мнение, согласно которому причины неудач вечевой республики в войне с Москвой надо искать в разногласиях среди «вятших» и «молодших» людей Новгорода и… в татарах, которые, оказывается, вырвали победу на Шелони.

Еще до начала сражения «…начаша новгородци вопити на больших людей (видимо, на бояр. – Д. В.), которыи приехали ратью на Шолону: “Ударимся ныне”, – кождо глаголюще: “Яз человек молодый, испротеряхся конем и доспехом”». Иными словами, «молодшие» не торопились класть головы за интересы политической элиты. Здесь – явное совпадение с московским летописанием, которое сообщает о «плотниках» и «гончарах», не имевших желания поднять руку на великого князя, но принужденных к тому «господой».

Далее новгородец сообщает об атаке главных сил вечевой республики на москвичей, перешедших через Шелонь: «И начаша ся бити, и погнаша новгородци москвич за Шолону реку». Тут не совсем понятно: то ли в новгородской повести рассказываются сказки, как тяжелобронная боярская рать гнала отряд князя Холмского обратно за Шелонь, и сего быть никак не может, поскольку «кованая рать» Господина Великого Новгорода переправиться через Шелонь в принципе не могла, – в отличие от легковооруженных конников Холмского; то ли имеется в виду, что новгородцы попытались наскоком отбросить москвичей, вставших на берегу, и подобного рода контрудар выглядит логично. В любом случае новгородец признает поражение своих: «И ударишася на новгородцевъ засадная (или «запа́дная», то есть из западни. – Д. В.) рать татарове, и паде новгородцев много, а иныи побегоша, а иных поимаша, а иных в полон поведоша, и много зла учиниша; а все то створися до великого князя. И послаша новгородци посла в Литву, чтобы король всел на конь за Новгород. И посол ездил кривым путем в Немци, до князя немецкого, до местера, и возвратися в Новъгород, глаголюще, яко: “Местер не даст пути чрес свою землю в Литву ехать”»¹³.

По московским источникам, отряды служилых татар шли с другими ратями, Холмскому их не дали. Но одно дело – план на кампанию, а другое – живые боевые действия. И в ходе наступления Холмского Иван III мог отправить ему вдогонку подмогу – небольшой контингент татарской конницы. А может быть, какая-то часть москвичей, снаряженных ориентально, то есть по-татарски, вызвала в горячке боя ассоциацию с грозными ордынцами и напугала новгородское командование. Не столь уж это и важно: были служилые татары на Шелони или их не было. В любом случае много их там присутствовать не могло и роль решающей силы они не играли.

Другое важнее: московское летописание, как правило, спокойно констатирует неудачу своих воевод или бой кровавый, тяжелый, успех в котором дался с большим трудом. Так, например, в рамках той же самой войны на Северной Двине произошла страшная бойня, стоившая обеим сторонам многих потерь. Победила Москва с союзниками, но московский летописец честно признает: был «бой велик». Иначе говоря, победа далась нелегко… К Шелонской битве отношение иное. Четко говорится, что новгородцы побежали быстро, не оказав серьезного сопротивления. Отношение к побежденным – презрительное: горе-вояки!

Так что, вернее всего, хаотично организованное, не рвущееся в бой ополчение Господина Великого Новгорода с удивлением встретило высадку москвичей на свой берег Шелони, попыталось было контратаковать, расстроилось под ливнем стрел и побежало. Командная верхушка «кованой рати» не могла в тяжелых доспехах уйти от погони и попала Холмскому в плен вместе с двумя тысячами рядовых воинов. Боевые стяги стали трофеями москвичей. А постфактум выдумана была какая-то засадная рать, бог весть откуда взявшаяся на низком песчаном берегу Шелони.

14 июля 1471 года в Шелонском сражении новгородская военная машина оказалась сломана решительно и навсегда.

Современный биограф Ивана III Великого Н. С. Борисов высказался на сей счет лаконично и в то же время выразительно: «14 июля 1471 года князь Даниил Холмский своим мечом перевернул… страницу русской истории. Битва на Шелони не привела к немедленному присоединению Новгорода к Московскому государству. Это случилось лишь семь лет спустя. Однако именно она надломила волю той части новгородцев, которая не хотела подчиниться диктату Ивана III. Во время похода Ивана III на Новгород в 1477–1478 гг., завершившегося падением боярской республики, новгородцы уже не пытались сразиться с москвичами в “чистом поле”. Нескольких уроков “московского боя”, преподанных им Холмским, оказалось вполне достаточно для того, чтобы убедить самых рьяных в бесполезности вооруженного сопротивления»¹⁴.

Ю. Г. Алексеев оценивает действия князя Холмского и его помощника в 1471 году иначе: «Если в стратегическом отношении воеводы князь Холмский и Федор Давыдович были далеко не безупречны, то на тактическом уровне действия воевод великого князя на Шелони заслуживают высокой оценки. Успешная переправа вброд через большую реку на виду у неприятеля делает честь их мужеству и глазомеру, а также боевым качествам их войска… В бою проявились тактика, выработанная москвичами в бесконечных схватках на южном рубеже, и качественное превосходство московского служилого ополчения, состоявшего фактически из воинов-профессионалов, над наспех собранной новгородской ратью. Победа на Шелони – победа нового над старым, великокняжеского служилого ополчения над удельно-городским»¹⁵.

Думается, дело тут не только в качестве войска, хотя, конечно, архаичная «рыцарская» конница новгородского боярства оказалась слишком неповоротливой против стремительных конных лучников Москвы, перенявших от татар подвижную манеру боя. Надо учитывать и тактический талант князя Холмского. Наткнувшись на «кованую рать» Новгорода, то есть на главные силы вечевой республики, Даниил Дмитриевич не мог знать численность неприятеля, просто видел, что она значительная, возможно, больше его собственного полка. И он уклонился от прямого таранного столкновения, которое могло дать новгородцам шанс. Вместо этого князь прощупал силы неприятеля, велев обстреливать его из луков. Эта московская тактика, заимствованная от степняков, и раньше наносила решающий урон новгородцам. Таким образом, Холмский испробовал старое средство, наблюдая за тем, как ответят новгородцы. Изобрели с прошлых поражений какой-либо контрход, завели собственные отряды конных лучников? Способны ли эффективно атаковать под градом стрел? Он еще только начинал сражение и мог, в случае необходимости, уклониться от боя – если продолжение сулило трудности. Даже перейдя на другой берег реки, полк Холмского все равно оставался более маневренной и дисциплинированной силой, чем новгородская армия, и, думается, имел возможность ускользнуть у новгородцев из-под носа, прикажи князь Холмский. Воевода ведь не молодечество московское хотел выказать, а разгромить неприятеля, и если задача не решаема, мог отложить ее до более удобного случая, например до подхода основных сил во главе с Иваном III. Или до соединения с псковичами. А новгородцы «посыпались» даже от этого легкого давления, от «прощупывания». Настоящего-то сражения фактически не было: Господин Великий Новгород рухнул от тычка, будто колосс на глиняных ногах. Но именно князь Холмский решил, куда и как нанести этот тычок.

А потом нанес его. Точно. Грамотно.

Что же касается «стратегии», то она ведь и не была делом князя Холмского. Стратегию войны разрабатывал сам Иван III, передвигавший по Новгородской земле своих воевод с их полками, словно пешки и фигуры по шахматной доске.

Время от времени в трудах историко-публицистических и даже (хотя, слава Богу, гораздо реже) в научных встречаются «плачи» по поводу жестокости москвичей, решительно и беспощадно разнесших военную машину Новгорода в щепы.

Тут нельзя не согласиться с одним: на Коростыни Холмский допустил жестокость гораздо большую, нежели это достойно в отношении единоплеменников и единоверцев. Не были новгородцы смертельными врагами москвичам, и, возможно, тут сыграла роль память князя из тверского рода об обидах, давным-давно нанесенных вечевой республикой его предкам… Но, даже поняв этот мотив, принять и оправдать жестокость невозможно. Для христианина подобные действия не достойны веры его.

А во всем остальном… нет причины лить слезы. Как сказала супруга одного пирата, увидев его на виселице с веревкой на шее: «Если бы ты сражался, как мужчина, не болтался бы сейчас, как собака». Vae victis!

Хочешь для себя свободы – умей защитить ее. Не сумел, так вини себя сам.

Кампания 1471 года еще не завершилась актом окончательного присоединения Новгорода Великого к Москве. Это произошло позднее: в результате еще одного военного похода на Новгород осенью 1477 года¹⁶ и «похода миром» 1479 года¹⁷ (впрочем, также сопровождавшегося артиллерийским обстрелом мятежного Новгорода).

В первом из этих двух походов князь Д. Д. Холмский – старший из великокняжеских воевод Передового полка, под его руководством состоит отряд костромичей. Формально полк возглавляет брат Ивана III, удельный князь Андрей Меньшой, но действительное командование не только над костромичами, но и над всем полком, конечно же, в руках у Даниила Дмитриевича. Подойдя к городу, великий князь велел Холмскому встать в «Варкаже», или «Аркажине» монастыре¹⁸, отдельно от Андрея Меньшого¹⁹. Точно так же и другие воеводы – как Передового, так и других полков – разошлись по крупным монастырям и поселкам со своими людьми.

Можно предположить, что их задачей было стремительным броском занять обители, предотвратив их сожжение и опустошение новгородцами, которые могли устроить армии великого князя «выжженную землю», тем более страшную в зимних условиях Русского Севера. Подобные предположения высказывались историками московско-новгородских войн. Официальная летопись московская говорит то же самое: 19 или 20 ноября 1477 года из походного лагеря «на Палинах» великий отправил «…воевод своих под Новгород – городища и монастыри… отнимати, чтобы не пожгли. А велел пойти к Броничю князю Данилу Холмскому…»²⁰ и другим воеводам. Достигнув названного рубежа и заняв обители, военачальники московские должны были ждать дальнейших указаний от великого князя. Но скорее глубинный смысл этого действия, прямо не проговоренный ввиду его очевидности для тактиков новгородской кампании, был иным: следовало расположить части огромного полевого соединения по местам теплым, хлебным, дабы монастыри решали задачу их снабжения, а воинам не приходилось стоять в чистом поле на снегах и при морозе. Заслугой великокняжеских воевод, в том числе Даниила Дмитриевича, следует считать то, что они заняли монастыри со всей необходимой расторопностью, какой требовало дело.

На сей раз новгородцы не решились испытывать судьбу в генеральном сражении. Четыре больших разгрома 1471 года (три из которых, хотелось бы напомнить, устроил им Холмский) научили их больше полагаться на стены города, чем на собственную отвагу. Но и стены им не помогли: Великий Новгород сдался Ивану III и присягнул ему как своему государю.

В данном случае Холмский не добавил себе славы новыми громкими победами, он просто быстро и четко выполнил волю Ивана III. Отслужил свое без яркости, но надежно.

В походе «миром» 1479 года к Новгороду Великому Иван III взял с собой ряд бояр и воевод, среди которых Даниил Дмитриевич числился первым, то есть старшим «по чести». Как выразился историк В. В. Каргалов: «Это было признание»²¹.

Вряд ли на сей раз Даниил Дмитриевич участвовал в боевых действиях, ограничившихся канонадой. Скорее он играл роль советника при Иване III и главного из вельмож почетной свиты великого князя.

Итак, новгородские походы прославили Холмского и подготовили к более трудным испытаниям.

Во всех острых ситуациях московско-новгородских войн Даниил Дмитриевич проявлял одни и те же качества личности: решительность, отвагу, стойкую волю к победе, атакующий стиль. Сюда же следовало бы добавить стремление выполнять приказы Ивана III абсолютно точно и быстро.

Любопытно, что когда Холмскому досталась самостоятельная крупная задача, решая которую он не мог опереться на прямой и ясный приказ, поскольку великий князь был далеко, а обстановка требовала действовать без промедления, полководец справился с испытанием достойно. Это свидетельствует о способности князя проявлять независимость мышления. Способности, никоим образом не подавленной строгой дисциплиной великокняжеской службы.

Имеется в виду военная кампания под Псковом, выпавшая на долю Холмского между первым и вторым походами на Новгород.

В конце 1473-го – начале 1474 года, по сообщению Псковской летописи, «…бысть псковичам многи обиды и брани великыя с немцы, и послаша послы своя к великому князю Ивану Васильевичу бити чолом и просити помощи противу немец. И пожалова свою вотчину князь великий, посла князя Данилья и инех бояр много с силами, и приехаша в Псков на Дмитров день, и сташа станы по всему Заволочью». Наступательная операция готовилась зимой. Неожиданная оттепель обратила снежный покров в ледяные реки. Но над ливонскими немцами нависла угроза русского контрудара, притом не силами псковского ополчения, а помощью великокняжеского воинства. Холмский исполнил роль дипломата: он встретил сборное посольство от различных областей Ливонии и, играя отложенной возможностью наступления, добился выгодного мира: «Взяша мир с рижаны на 30 лет, а с Юрьевцы на 20 лет, а пива немцом в Псков не возити, и оттоле преста корчма немецкая. И даша псковичи Данилью 100 рублев, а князем и бояром 50 рублев, и тако поехаша от Пскова генваря в 28 день»²². Впоследствии соглашение, заключенное Даниилом Дмитриевичем, возобновлялось; условия его повторялись под общим наименованием «Данильев мир».

Псковскому сюжету в судьбе полководца посвящена драма Нестора Васильевича Кукольника «Князь Даниил Дмитриевич Холмский» (1840). Музыку для ее постановки на театре написал Михаил Иванович Глинка.

Любопытно, что вскоре после возвращения князя Холмского в Москву на него со стороны Ивана III обрушилась опала. Источники доносят обстоятельства дела скупо, многое приходится додумывать, а кое-что – доугадывать.

До наших дней дошли две грамоты. Одна из них сообщает, что Даниил Дмитриевич был взят под стражу за какую-то вину перед Иваном III, имевшую материальное выражение: 250 рублей. По тем временам – целое состояние, около 20 килограммов ходячей серебряной монеты. Как и в чем провинился князь Холмский, непонятно. На сей счет высказывались разные предположения: оболгали завистники, вскрылось намерение переехать на службу к иному государю (или возникло подозрение в подобном намерении). Но документ вполне ясно сообщает, что причина гнева великого князя – денежная. Возможно, растрата казенных средств. Возможно, дары псковичей Иван III посчитал неуместными для своего служильца, выполнявшего государево распоряжение… Не получается сказать с точностью. Так или иначе, Иван Никитич Воронцов, представитель одного из знатнейших боярских семейств державы, «выручил» Холмского, подписавшись на выплату названной суммы, если тот куда-нибудь сбежит; более того, сам правитель грозно обещал, что в этом случае он заберет себе все имущество и все земельные владения князя²³. Лишь после поручительства Ивана Никитича князя Холмского отпустили на свободу.

Поручителей, подобных И. Н. Воронцову, было восемь (имена других неизвестны). Общая сумма поручительства – две тысячи рублей – совершенно запредельная для XV столетия.

Что за ней стоит? Загадка. Растрата не двухсот пятидесяти рублей, а двух тысяч – акт фантастический: на такие деньги можно было обеспечить конями целый полк… Не очень понятно, как и при каких обстоятельствах воевода мог «спустить» более полутора центнеров серебра.

Поэтому «политическая» версия ареста и опалы остается небезосновательной. Весьма возможно, что обвинение в растрате (да была ли она в действительности?) прозвучало вследствие слишком большой, с точки зрения Ивана III, самостоятельности Холмского в псковских делах (припугнуть, напомнить служильцу, что он не удельный князь, а всего лишь титулованный слуга государев). Или, быть может, некие слова недовольства, высказанные Даниилом Дмитриевичем, оказались восприняты с гневом и подозрением: как смеет? не желает ли сбежать?

Так или иначе, другая грамота сообщает: Даниил Дмитриевич публично, при митрополите Геронтии и целом соборе духовенства, «бил челом» Ивану III о прощении. И великий князь «нелюбье свое… отдал». Но Холмский вынужден был целовать крест на том, что будет всю жизнь служить великому князю московскому и его наследникам, никуда не «отъедет», никакого «лиха» не причинит, а если услышит о неких угрозах или выгодах в отношении своего государя, то немедленно сообщит²⁴.

Загадочный этот и крайне неприятный для Даниила Дмитриевича эпизод впоследствии никак не повредил его карьере. Более того, Холмский уйдет из жизни весьма богатым человеком. Убедившись в честности своего служильца, Иван III богато жаловал его, и Даниил Дмитриевич имел обширные земельные владения в трех уездах – Московском, Дмитровском, Рузском: три села, десятки деревень и починков²⁵. Под занавес службы он оказался на прибыльной должности владимирского наместника.

Более того, в «приближении» у великого князя оказался не один Даниил Дмитриевич, а род его. Так, дети его, Семен и Василий, также станут воеводами на великокняжеской службе. Притом младший, Василий, вырастет в «крупную политическую фигуру»²⁶. Иван III дал ему чин боярина, женил на своей дочери Феодосии, отдавал под команду целые армии. Государь обеспечил князю В. Д. Холмскому чрезвычайно высокий статус, фактически сделал старшим из бояр и своего рода «заместителем». Холмский даже именовался «наместником Московским». В 1508 году, уже при следующем государе московском, Василий Дмитриевич возглавит большое войско, где подчиненными ему воеводами поставлены будут известнейшие военачальники того времени, и вышибет литовцев из Дорогобужа. Однако Василий III, видимо рассматривавший В. Д. Холмского как возможного претендента на престол, то есть опасного конкурента, объявил ему опалу, арестовал и отправил в узилище, где тот и скончался.

До падения князь много лет являлся большим вельможей, «столпом державы».

Что ж, служба великому князю Ивану Васильевичу имела как свои недостатки, так и свои преимущества: монарх умел быть и грозным, и милостивым…

Любопытное замечание по поводу «дела Холмского» принадлежит историку Н. С. Борисову. С его точки зрения, московская знать дружно заступилась за Холмского, пойдя в поручители, поскольку Даниил Дмитриевич перестал считаться на Москве чужаком. Князь, что называется, пустил корни: «Холмский… успел породниться с местной аристократией. Он был женат на дочери… И. И. Заболоцкого – внука знаменитого московского боярина Ивана Всеволожского, ослепленного по приказу великого князя Василия II в 1433 году. Три сестры жены князя Холмского были замужем за виднейшими московскими боярами – [князьями] С. В. Ряполовским, С. Б. Булгаковым и И. В. Булгаком-Патрикеевым, родным братом известного воеводы Даниила Щени… Дочь Холмского была замужем за боярином И. В. Ховриным»²⁷.

Главная угроза, нависавшая над Московским государством во второй половине XV века, это, конечно же, так называемая Большая орда – один из осколков Золотой орды, притом наиболее мощный на годы правления Ивана III. В начале 70-х годов XV столетия (специалисты называют разные даты) великий князь московский счел свою державу достаточно мощной, а Большую орду достаточно ослабевшей, чтобы можно было отказать ордынцам в выплате дани.

Война, которую открывал этот отказ, должна была стать вооруженным столкновением не на жизнь, а на смерть. Иными словами, на такое надо было решиться. А решившись, все возможные ресурсы мобилизовать для неотвратимой борьбы. Битва с Большой ордой это ведь, в сущности, таранный удар лоб в лоб с айсбергом… Так расколется ли айсберг или, быть может, он потопит русский корабль со всеми добрыми упованиями его кормщика?

Первый раз татарская сабля высекла искру из русской тверди в 1472 году: Ахмат сжег приграничный город Алексин, но дальше наступать не решился, так как к тому времени воинство Москвы заблокировало все удобные переправы.

После сожжения Алексина на Оке татарам загородил путь и счастливо отбился Петр Федорович Челяднин «с малыми зело людьми» (возможно, в качестве младшего военачальника в боях участвовал воевода Семен Беклемишев)²⁸. Челяднин в жестоком бою устоял до подхода значительных сил – полков удельных князей Василия Михайловича Верейского и Юрия Васильевича Дмитровского, потом уже и полков самого великого князя, а также служилых татар «царевича» Даниара. По другой летописной версии, первый удар принял князь Василий Михайлович Верейский, а уж потом подошли братья великого князя – Юрий Дмитровский и Борис Волоцкий, и в то же время «приспел воевода Петр Федорович Челяднин с полком»; в последнюю очередь татары сожгли Алексин, но прорвать обороны по окскому берегу не сумели²⁹. Ахмат через крупные силы русского воинства пробиться не смог и отступил, храня в сердце величественное зрелище русского воинства в сверкающих доспехах.

Историк Н. С. Борисов остроумно сказал по этому поводу: «Это было поистине внушительное зрелище: вдоль берега Оки выстраивались тысячи всадников в сияющих на солнце шлемах с флажками-“яловцами” на макушках и начищенных до зеркального блеска железных латах. Летописец, писавший со слов очевидца, замечает, что одетое в железо русское войско сверкало на солнце “якоже море колеблющеся, или езеро синеющеся”. Татары, не имевшие собственной металлургии и всегда страдавшие от недостатка железа, с завистью смотрели на эту великолепную экипировку, делавшую русских воинов практически неуязвимыми для татарских стрел и сабель. Доспехи самих степняков ограничивались главным образом всякого рода изделиями из дерева, кожи и войлока. Только военачальники имели железные шлемы и латы…»³⁰

Вернее всего, именно П. Ф. Челяднин – главный герой Алексинского «стояния». Князь же Верейский и брат Ивана III князь Юрий Васильевич первыми упомянуты в некоторых летописях из-за того, что они стояли выше по своему социальному статусу, нежели Челяднин, который оказался на берегу первым из тех, кто мог дать бой Ахмату.

Даниилу Дмитриевичу досталась тогда роль далеко не первая, не ведущая. Холмского назначили старшим из воевод, выводивших в поле оборонительные отряды самого Ивана III. Однако основные силы под его командованием добрались до места, чтобы прикрывать от ордынцев направление «на берегу», то есть на Оке, позднее отрядов других военачальников (уже после подхода Челяднина и удельных князей). О его участии в боевых действиях ничего не известно³¹. Но сверкающее начищенным металлом многолюдство – главные полки великого князя – на Оку вывел именно он.

Борьба с Ахматом достигла финальной стадии в 1480 году. Хан заключил соглашение о взаимопомощи с Польско-Литовским государством и двинулся на Русь. Ахмат мобилизовал людские ресурсы обширных степных пространств. По словам историка В. Д. Назарова, требование Ахмата к последнему московскому послу в Орде, чтобы великий князь сам прибыл к хану, «…означало восстановление политической зависимости в формах XIII–XIV века, когда великий князь получал ярлык на великое княжение из рук хана, коленопреклоненно, в его главном шатре. Плюс такое посольство сопровождалось неимоверными выплатами как в ходе самого посольства, так и потом в виде разраставшихся размеров выхода, то есть дани».

Иван III именно от всего этого замшелого, архаичного набора унизительных обязательств, составлявших суть ордынского ига, собирался избавить Русь. И он готов был рискнуть, поборовшись за свободу с могучим противником.

Летом 1480 года в Москве узнали о движении Ахмата и начали выдвигать войска ему навстречу. Передовые отряды хана напали на волость Беспуту и разграбили ее. Однако на Оку уже выходили полки Ивана III. Сам он с основными силами встал в Коломне. Его сын и наследник Иван Молодой расположился с полком под Серпуховом. А младший брат великого князя, удельный князь Андрей Меньшой, встал у Тарусы. Прочие, не столь значительные отряды, заняли места по бродам на Оке, исполняя сторожевую службу.

И Ахмат, ожидая помощи от Казимира, короля польского и великого князя литовского, не решился в одиночку прорывать позиции русских войск.

Ведя разведку неприятельского расположения, хан искал слабые места в нем, но не находил. Тогда хан сместился со всеми ордынскими полчищами западнее, обходя окский оборонительный рубеж. Он прошел мимо русских городов Мценска, Любутска и Одоева, встал у Воротынска. Как ни парадоксально, вся эта русская православная область в той войне играла роль союзной Ахмату страны, поскольку являлась тогда частью Великого княжества Литовского.

Между тем Казимир не шел сам с войсками и не присылал подкреплений Ахмату, поскольку связан был по рукам и ногам нашествием ценнейшего союзника Ивана III – крымского хана Менгли-Гирея. Казимир так и не даст поддержки ордынцам. Впоследствии Ахмат отомстит нерасторопному союзнику, разорив на обратном пути русские земли его державы…

Уже в осеннее время Ахмат создал угрозу на другом направлении: хан собирался напасть на коренные земли Московского государства, перейдя реку Угру. Вслед за ним на Угру перешел заслон из великокняжеских полков. Сам же Иван III отправился в Москву – собирать силы, готовиться, если придется, к обороне города и выслушивать советников, часть которых шептала ему в уши неподобное: бежать! А если и не бежать, то договариваться с неверным «царем» Ахматом, соглашаясь на его условия. Город бурлил, народ волновался, требуя защиты от татар, призывая показать силу.

Летопись сообщает: Иван III, отъехав из расположения главных сил на Москву, наследника своего Ивана Ивановича «…там же остави у Оки, а у него остави князя Даниила Холмского, а приказа ему: как придет на Москву и пришле к нему, ино бы с сыном часу того приехал к нему…»; из Москвы же послал грамоту (и не одну!), призывая сына немедленно оставить войска и прибыть в столицу; но тот «…мужество показа, брань прияв от отца, а не еха от берега, а хрестьянства не выда»; видя непослушание сына, великий князь «…посылаше к князю к Даниилу, веля его сильно поимав [Ивана Ивановича], привести к себе; князь же Данило сего не сотвори»; воевода обратился к наследнику престола, увещевая его поехать к отцу, но насилия, вопреки прямому и ясному распоряжению Ивана III, применять не стал; а Иван Иванович ответствовал, что легче ему «зде умрети, нежели к отцу ехати»³². Так оба – храбрец Иван Молодой и еще более мужественный человек, князь Холмский, – остались в войсках.

Для сына великого князя акт ослушания мог обернуться как угодно, однако перед лицом смертельного врага молодой мужчина не желал позориться перед всем войском, приняв «государственный интерес» за высшее благо и подав тыл ордынцам. Но его, допустим, в случае победы отец мог и простить (так и вышло), а в случае поражения все в жизни сей потеряло бы смысл, а то и жизнь была бы отъята. Другое дело – Холмский: надежнейший из воевод Ивана III вдруг являл непокорство в деле самом важном и притом мучительно неудобном для государя… Отчего ему простили бы? Хоть и привилегированному, а все же слуге, именно слуге? Слуга ослушался… Ему и после победы могут дерзость его припомнить… Вот где отвага понадобилась ничуть не меньшая, нежели для противостояния свирепой орде.

Но и ослушников понять можно: увести из войска, готового смертную чашу пить с врагом, душу его – государева отпрыска, надежду рода московских правителей, значило пренебречь духом воинов, скверные мысли заронить в умы.

Иван III не напрасно вошел в русскую историю с прозвищем «Великий». Он мог понять даже смертельное непослушание, если итог его показывал: не прав сам государь, а дерзец прав, и от его правоты державе вышла прибыль, а не оскудение.

Ни Иван Молодой, ни князь Холмский впоследствии не понесли наказания.

Трудно восстановить ход мыслей обеспокоенного отца, но, быть может, вспомнил великий князь слова Вассиана, ростовского архиепископа: «К чему боишься смерти? Человек не бессмертен. Дай мне воинов, и я, старик, сам выйду против татар». Многие не испугались ныне ордынского нашествия, многие пошли биться с врагом без страха. Да и сам Иван III в бою погибнуть не боялся. Но о смерти сына страшно даже подумать! Не пришла ли великому князю на ум история из его собственной юности? Когда ему было всего лишь 12 лет, отец, Василий II, послал его с войском в дальний поход. Сам родитель не мог пойти с воинами, потому что враги ослепили его. Вот и пришлось отправляться сыну. С ним, неопытным мальчиком, войско чувствовало себя увереннее и сражалось храбрее. «Раз сын государев с нами, значит, надо биться крепко!» – говорили тогда седобородые ратники. Тогда они вернулись из похода победителями. Но разве сейчас не то же самое? Пока он, отец, собирает силы в Москве, сыну пришлось заменить его на Угре. Таков долг всей их семьи: она тащит на себе воз государственной работы. И когда родитель в одиночку не справляется, рядом с ним впрягается сын… Все встали за Русь, вот и сын его постоит со всеми вместе. Добудет себе чести, а отцу – доброй славы. Ничего, справится. Он сам когда-то справился, стало быть, и сын сможет.

Такое это было время – суровое, трудное. Юная Россия еще только поднималась из руин старой Руси. Если Россия требовала, мальчики командовали армиями. А если приходил час битвы со смертельно опасным врагом, мальчики шли в бой с оружием в руках. Некоторые погибали, но другие вырывали у врага победу.

Такое это было время! Жизнь страны висела на волоске.

В октябре – начале ноября 1480 года на Угре развернулись решающие события.

Ахмат настойчиво штурмовал Угру, стремясь перейти на левый ее берег. Его встречали на бродах и «перелазах» пищальным огнем и ливнем стрел. Стояние на Угре вовсе не было мирным. Оно представляло собой целый каскад малых боев и больших сражений. Ордынцы искали любую дыру, где им дали бы возможность зацепиться за противоположный берег и перевести через этот плацдарм основные силы. Они производили разведку боем, а если чувствовали слабину, то вводили в сражение крупные подкрепления, засыпали московских ратников стрелами… Но пробиться нигде не могли.

Ордынские конники, сунувшись в одну брешь, вторую, пятую, десятую, всюду встречали легкие, подвижные отряды московских воевод. Москва отбивала их от своего берега с тяжелыми потерями. Лилась кровь, нервно ржали и носились на мелководье кони, лишившиеся всадников, рыкали пищали русские, дым пороховой плыл над водами. Воинство Ахмата изнемогало в этой борьбе, но успеха нигде не добилось.

Ахмат ждал морозов: как только Угра встанет, грозился он, так и орда пройдет на Русь всей своей страшной мощью.

Иван III, видя, что лед наконец сковал Угру, отвел армию на более удобную позицию, изготовившись там встретить врага. Но Ахмат не стал двигаться вперед. Его войско устало. Область, им занятая, оказалась разорена – не достать более ни корма для коней, ни пищи для людей. Одежда, вовсе не предназначенная для войны по русской зиме, истрепалась. В финале, как говорит летописец, «…татары ободрались одеждой и побежали». Видимо, Ахмат дал приказ на отступление, понимая, что ему, с его измотанными голодными бойцами, уже не тягаться с великокняжескими полками, у которых мощный тыл. Может быть, в следующий раз повезет больше?

Но следующего раза не было.

Главным из воевод в войсках, отправленных с Иваном Ивановичем, был, согласно известию Второй Софийской летописи, князь Д. Д. Холмский, а Ивана III сопровождал князь Федор Палецкий³³. Здесь стоит напомнить: от полевой кампании 1480 года известно совсем уж немного имен: один московский воевода, известный наверняка (а именно князь Даниил Холмский), князь Московского дома Калитичей Василий Михайлович Верейский (не получивший удела, а значит, по статусу приближающийся к служилым князьям-воеводам), двое союзных тверских воевод, двое воевод, командовавших отрядом на второстепенном направлении (Полуэкт Бутурлин и Иван Кика), да еще тот самый князь Ф. Палецкий, который, возможно, не имел воеводского поста и всего лишь сопровождал Ивана III как лицо свиты. На главном направлении, у реки Угры, могло действовать еще пять, десять, а то и больше воевод, но их имена можно определить лишь гадательно.

«Иван Молодой, – пишет московский историк Н. С. Борисов, – во всем… деле играл роль скорее живого символа власти, нежели ее подлинного обладателя. За спиной 22-летнего наследника московского престола стоял знаменитый полководец князь Данила Дмитриевич Холмский. Именно он был фактическим руководителем всех московских войск, преграждавших дорогу Ахмату. По существу, Иван III доверил Холмскому судьбу всей кампании»³⁴.

Автор может лишь присоединиться к мнению Н. С. Борисова, совершенно обоснованному.

Холмский, очевидно, являлся тактиком номер один в русских войсках, оборонявшихся на Угре. Не он планировал перемещения всей армии с одного рубежа на другой, не он менял оборонительные позиции, не он набирал армию, и уж совсем не он определял состав ее командиров. Всем этим ведал государь. Однако в жестоком поединке с татарами Ахмата именно Холмский каждодневно определял действия отдельных отрядов, успевавших затыкать дыры на бродах и «перелазах» через реку, вовремя приказывал открывать огонь, наращивать силу для контрудара и оставлять резервы на тот случай, если в то же самое время ордынцы начнут прощупывать маршрут для прорыва в другом месте. Ему выпало сыграть в сложную, маневренную игру с могучим Ахматом, и Холмский, как старший из русских воевод, переиграл, передумал хана.

Фактически то, чем ему пришлось заниматься, – тактика не столько сражения, сколько особого типа военных действий, который в будущем, уже в XX веке, получит название «фронтовой оборонительной операции». Татары были традиционно сильны в таких «играх», поскольку войско их, поголовно конное, хорошо дисциплинированное, спаянное волей хана, имело возможность стремительно перемещаться на дальние расстояния и осуществлять многоходовые планы властителя. Холмский должен был побить татар в той сфере, где они всегда чувствовали себя уверенно, действовали энергично, располагали широким опытом. Что ж… он их побил.

Победа на Угре имела великое, или, как сейчас любят говорить, – геополитическое значение. Она перевернула страницу истории, ознаменованную зависимостью Руси от Орды. Стратегически главную работу, направленную к одолению на Угре, проделал Иван III. Тактически – князь Д. Д. Холмский. И надо бы почаще вспоминать, что его имя связано с созданием внешнеполитического суверенитета юного государства Россия.

Однако даже этот великий успех полководца затмевается иной, более поздней его победой. Самый знаменитый триумф князя Холмского, можно сказать, венец достижений на бранном поле – взятие Казани в 1487 году.

Об этом уже писали биографы Даниила Дмитриевича. Так, например, историк В. В. Каргалов высказался с уверенностью: «Главный ратный подвиг полководца – взятие Казани в 1487 году»³⁵.

До сего времени московские усилия смирить Казань, избавиться от угрозы, нависавшей над восточными областями, имели переменный успех. Казанское ханство по сравнению с Большой ордой и Крымским ханством было «младшим юртом», то есть областью, которая слабее в военно-политическом отношении, да и в «иерархии чести» занимает место пониже. Однако борьба с нею стоила Москве дорого. При Василии II Москва терпела от Казани горчайшие обиды, сам великий князь сидел у основателя Казанского ханства Улу-Мухаммеда в плену. Иван III воевал с Казанью в 1460-х годах и хотя и наступал, а не оборонялся, но добился лишь половинчатого успеха. Об этой тяжелой войне уже говорилось выше, придется к ней возвращаться и в следующих главах. В 1487 году перед великим князем московским открылось уязвимое место Казанского ханства: два брата-правителя, Алегам (Али-хан, Ильхам) и Магмед-Аминь (Мухаммед-Эмин), враждовали, между ними разверзлась пропасть жестокой борьбы за престол. Иван III поставил на более слабого – Мухаммед-Эмина, решив оказать ему помощь и превратить в подручника Москвы на Казанском «юрте».

Поход начался в апреле.

Русские воинские документы того времени подробно рассказывают о том, что произошло, когда московская сила вмешалась в казанские распри: сначала Магмед-Аминь прибрал к рукам власть, затем Алегам, приведя ногайское войско и договорившись с казанцами, согнал его, но «князь великий Иван Васильевич всеа Русии послал под Казань Магмед-Аминя царя да воевод своих на царя Алехама козанского. А воеводы были по полкам под Казанью с Магмед-Аминем царем: в большом полку князь Данило Дмитреевич Холмской (а с ним еще три полка, двигавшихся «в судах». – Д. В.)… А берегом в конной рати отпустил великий князь Иван Васильевич всеа Русии к Казани воевод своих князя Федора Хрипуна да князя Василья Мниха Семеновичев Ряполовских Стародубских…»³⁶.

Холмский разгромил Алегама, пытавшегося решить исход войны в открытом поле. Русская летопись сообщает: когда Иван III «…посла на Казанское царство с великим воинством, за бещестие и срамоту отца своего, воевод своих: князя Данила Холмского, князя Александра Оболенского, князя Семиона Ряполовского. И встрете их казанский царь Алехан с татары своими на реке на Свияге. Бывшу же у них бою велику, и поможе Бог и святая Богородица московским воеводам, и побиша ту многих казанцов: мало их живых в Казань утече, и град затворили, и осадити не успеша (иначе говоря, не успели как следует изготовиться к осаде. – Д. В.), и самого царя Алехама жива яша руками, и с ним во град вошедша. И яша матерь его, и царицу его, и два брата его и к Москве сведоша. И достальных казанцов и покориша Московскому царству и повинных учиниша»³⁷.

Но прежде, чем Казань сдалась, Алегам, после разгрома в поле скрывшийся в городе, еще сделал несколько попыток контратаковать из-за стен его. А ханский вассал, некий Аль-Гази, возглавил внешнее воинство, досаждавшее нападениями на русский лагерь.

Даниил Дмитриевич, увидевший реальную возможность захватить Казань, но не имевший к тому достаточно сил, быстро сориентировался и вызвал подмогу. Ожидая ее, князь блокировал город с помощью «острога» – дерево-земляных укреплений. Иван III направил к нему конное воинство во главе с князем Василием Федоровичем Шуйским, а также судовую рать под командой князя Ивана Васильевича Ромодановского. Это придало уверенность действиям русских под Казанью.

Холмский сначала ударил на Аль-Гази и отогнал его. Затем воевода затянул тугую петлю вкруг казанских стен, отшвыривая атакующего вновь и вновь Алегама. Сами казанцы в итоге изнемогли от битв и сдали как правителя своего, так и город свой. Иной летописный текст гласит: «На всяк день татарове, из города вылазя, билися с Русью. И прииде на царя и на татар изнеможение. И царь Аляхам сам выеде из города неволею… в руки воеводам… И город взяли»³⁸.

Холмский простоял у Казани всего семь недель: с середины мая по начало июля 1487 года.

Вместо пленного Алегама князь посадил «на царство» Магмед-Аминя³⁹.

Взятие Казани – успех огромный, фантастический. Захват одной из ордынских столиц и не снился Руси во времена, скажем, Дмитрия Донского или даже Василия II. Казань на протяжении нескольких десятилетий представляла собой постоянную угрозу для Москвы. Набеги казанцев обходились страшно дорого! Казань не имела столько сил, чтобы сокрушить Москву, но располагала ресурсами «молодого хищника», жадного до чужого имущества и мечтающего о рабах-иноплеменниках. Тысячи и тысячи русских томились в казанском плену. Победа князя Холмского позволила Ивану III без малого на два десятилетия избавить Россию от опасностей со стороны Казанского ханства. Государь московский ставил туда «подручных» правителей, подкрепляя твердость их пребывания на престоле вооруженной силой. И русский пахарь на восточных рубежах мог спокойно идти за плугом, а русский купец – не бояться грабежа.

Исключительно высоко оценивает результаты победы над казанскими татарами в 1487 году современный историк В. А. Волков: «Победа, одержанная Москвой над Казанью, имела огромное значение. Окончательно покорить татарское государство в 1487 году не удалось, но на долгие годы оно попало в тесную зависимость от русской политики. Впрочем, московское правительство не выдвигало тогда к Казани особенных территориальных и политических требований, ограничившись полученными от нового казанского “царя” обязательствами не воевать против Русской Державы, не выбирать нового хана без согласия великого князя, а также гарантиями обеспечения безопасности русской торговли. Мухаммед-Эмин пользовался полным доверием и поддержкой русского правительства»⁴⁰.

Холмский успешно решил тактическую задачу, которую после него на протяжении шестидесяти пяти лет не сумел решить никто из русских полководцев, действовавших на восточном направлении. Сложность ее состояла в том, что у войска, идущего на Казань, чрезвычайно растянуты коммуникации. Проще говоря, его неоткуда снабжать. При этом боевые действия происходят во враждебной среде: местные народы на всем протяжении почти вековых русско-казанских войн, с середины XV столетия по середину XVI, чаще проявляли недоброжелательное а то и открыто враждебное отношение к пришельцам с запада. Для них русские воеводы были примерно тем же, чем являлись темники Батыя для русских в 1237–1240 годах: чужаками, разорителями. А значит, русскую армию помимо борьбы за столицу ханства ожидали еще и нападения с разных сторон, из засад, от малых «городков» татар и «черемисы». Стремление же довезти припасы, артиллерию, значительную часть войск на судах нередко создавало дополнительный риск для судьбы всей кампании: «судовая рать» могла попасть в западню, что, в свою очередь, создавало опасность для сил, шедших «полем». Впрочем, даже если «судовая рать» счастливо доставляла провиант, порох, пушки, подкрепления, то и на этих запасах огромное воинство не могло долгое время поддерживать свое существование во враждебной стране… Таким образом, разделение сил при наступлении на Казань почти неизбежно, но весьма рискованно, а растянутость коммуникаций в любом случае создает труднорешаемую проблему обеспечения.

Ключик, подобранный Холмским к Казани, выглядит вроде бы просто и незамысловато: князь действует с максимальной быстротой и решительностью. Он искал боя, то есть способа перемолоть живую силу противника и тем самым деморализовать его. Князь громит внешнюю рать казанцев, громит рать, вышедшую из города, вызывает подмогу, видя, что не имеет должного преимущества в силах, устраивает тесную блокаду и угрожает скорым беспощадным штурмом самой Казани. Запасы в лагере его полевого соединения не успевают иссякнуть, а дело уже сделано.

Но до такой «простоты» может додуматься только искусный военачальник, притом человек отважный, волевой, энергичный. Холмский понимал, что долгая осада работает против него, что оставлять безнаказанными нападения извне нельзя, что действовать надо на пределе возможностей русской армии. Мало кто после него достигал той же ясности в понимании этих тактических и «логистических» проблем.

Несколько лет спустя, будучи уже немолодым человеком, Даниил Дмитриевич еще успел поучаствовать в первой большой войне между Россией и Великим княжеством Литовским. Летом 1492 года он возглавил большую пятиполковую рать, направленную в набег на северские города, пребывавшие тогда под властью Литвы.

О походе этом известно крайне мало. Во время переговоров осенью 1492 года литовский дипломатический представитель Иван Владычка заявил, обращаясь к Ивану III: «Пришла к нам весть, што люди твои, в головах князь Федор Оболенский, приходил со многими людьми войною безвестно, и городы наши Мценеск и Любутеск зжог, и наместника нашего мценского и любутского Бориса Семеновича свел, и бояр мценских и любутских з жонами и з детьми и иных многих людей головами в полон повели, и животы и статки побрали»⁴¹. Оболенский командовал самым малым, а именно Сторожевым полком в армии Холмского. Летопись сообщает, что он взял город Мценск⁴². Расстояние между Любутском и Мценском огромное, около 130 километров по прямой, а это три-четыре дня конного хода. Маловероятно, чтобы князь Федор Васильевич Оболенский-Телепень оперировал на обоих направлениях. Видимо, под Любутском осуществляли тактическую работу другие части из состава армии князя Д. Д. Холмского.

Если Мценск был взят столь незначительными силами, то неизвестно, какое применение нашли прочие полки. Вероятно, они, зайдя на литовскую территорию, по терминологии того времени – «распустили войну», то есть разорили пограничные места и взяли «полон», вместе с тем захватили Любутск, а потом спалили городские укрепления.

В целом можно констатировать еще один поход в карьере князя Д. Д. Холмского, завершившийся успешно.

В 1493 году полководец оставлен в Москве, при особе великого князя. Косвенно это свидетельствует о том, что Даниилу Дмитриевичу уже не хватает здоровья на дальние походы. Иначе князь, столько раз показывавший свой блистательный тактический талант, вряд ли оказался бы вне масштабных военных действий, которые тогда велись на западе России.

Вскоре он скончался.

Князь Холмский был блистательной кадровой находкой Ивана III. Его тактический дар стал солидной гирей на чаше весов переменчивой судьбы рождающейся России. Именно этим инструментом Иван III «сломал» сначала Новгород, затем Казань, именно с его помощью он отразил нашествие Ахмата. Можно многое говорить о социально-экономических и внешнеполитических факторах, действовавших при создании единого Русского государства, но совершенно неправильно сбрасывать со счетов фактор личный. Талантливый полководец всегда в цене. Порой на его плечи ложится бремя спасителя отечества. Иногда он – разрушитель старого порядка, иногда – его восстановитель. Но, стоит повторить, он всегда в цене, поскольку его способности имеют непостижимую мистическую природу дара Божьего, а без него все осложняется.

Итак, искусный полководец всегда в цене… но особенно, если за его спиной – талантливый правитель.

Два несомненных лидера, своего рода «маршала» Ивана Великого, делящие, если применить спортивную терминологию, первое и второе места, это князья Даниил Дмитриевич Холмский и Даниил Васильевич Щеня. Оба они принесли рождающейся на их глазах и их трудами России множество побед. Оба по результативности могут сравниваться с самим А. В. Суворовым. Трудно сказать, кто из них первенствует по заслугам перед отечеством. Скорее можно говорить о другом: когда счастливая звезда первого из них закатывалась, слава второго только-только начала восходить. Фактически в начале 1490-х годов Щеня сменил Холмского в роли абсолютного лидера русской военной элиты.

Значит, пришло время поговорить о князе-Гедиминовиче Данииле Васильевиче по прозвищу Щеня.

Глава 2
Князь Даниил Васильевич Щеня

Тактическая деятельность таких титанов русского военного командования, как князья Д. Д. Холмский и Д. В. Щеня, отмечена пятью-шестью крупными победами на каждого, что ставит их в один ряд с самыми знаменитыми полководцами отечественной истории от начала Руси до наших дней. В сущности, это были русские Наполеоны XV столетия. Или, точнее, Суворовы русского Средневековья. Причем сказать это можно безо всякого преувеличения и безо всяких оговорок.

Князь Даниил Васильевич Щеня происходил из знатнейшего рода Гедиминовичей – потомков великих князей литовских.

Его дядя, И. Ю. Патрикеев, – один из величайших вельмож правления Ивана III, государственный деятель высшего уровня, его сын Василий Косой (двоюродный брат Даниила Васильевича) – также один из ведущих государственных деятелей конца XV столетия. В 1499 году оба они, отец и сын, проиграв при дворе решающий раунд политической борьбы, вынуждены были принять иноческий постриг. После этого какое-либо их участие в военных делах перестало быть возможным.

Однако их близкие родственники, князья Д. В. Щеня и М. И. Булгаков, не пострадали, сохранив прежнее положение в военной элите. Да и другие Гедиминовичи⁴³ продолжали служить, получая высокие посты. Можно с уверенностью сказать, что в командной иерархии вооруженных сил Московского государства Гедиминовичи конца XV – начала XVI века занимали выдающееся, даже исключительное положение. Очень точно сказал о Гедиминовичах историк А. А. Зимин: «Все они, главным образом, полководцы, отчасти наместники»⁴⁴.

Гедиминовичей ценили великие князья московские. И дело здесь не только в том, что они были хороши в службах своих. Есть и иная, думается, более серьезная причина.

Великое княжество Литовское в XIV и XV веках, вплоть до двух больших войн, которые выиграл у него Иван III, являлось державой намного более сильной, нежели Московское государство. И территориально больше, и демографически благополучнее, и в экономическом плане богаче. Это заставляло Москву с почтением смотреть на великих князей литовских и весь их род. Если же кто-то из этого разветвленного семейства оказывался на московской службе, то это обстоятельство давало московским правителям право на законную гордость, во-первых, потому, что Гедиминович становился своего рода живым экспонатом на «выставке достижений народного хозяйства»: вот-де, какие люди у нас под рукой ходят; во-вторых, Гедиминович теоретически мог быть использован как «свой претендент» в случае смуты в Великом княжестве Литовском и борьбы престолонаследников. Московские Рюриковичи почитали за честь породниться с Гедиминовичами. Даниил Васильевич Щеня приходился внучатым братом великому князю московскому Василию III Ивановичу: сестра великого Василия Васильевича Темного (деда Василия III), Анна Васильевна, была замужем за князем Юрием Патрикеевым, родным дедом князя Даниила Васильевича.

Однако при Иване III местническая система (то есть система назначений на высшие государственные и военные посты по знатности) еще не действовала. Она только-только формировалась. Поэтому для блестящей карьеры в те времена «превосходства крови» еще не хватало. Многое зависело от личных способностей, энергии, воли, отваги, ума.

Князь Даниил Васильевич Щеня занял в русской истории место одного из величайших полководцев, проявив все перечисленные качества в изрядной мере.

Неизвестно, когда он родился. Впервые князь упоминается в грамоте по земельным делам от 1457 года. Очевидно, участвовать в сделках с земельной собственностью мог лишь совершеннолетний человек, а совершеннолетие в ту пору наступало около пятнадцатилетнего возраста. И, следовательно, Даниил Васильевич родился не позднее 1442 года. Видимо, и ненамного раньше – учитывая срок его службы (последнее назначение в полки относится к 1515 году).

Притом о каких-либо должностях в военной сфере, занимаемых Щеней, на протяжении более тридцати лет с момента первого его упоминания в письменном источнике ничего не сообщается ни в летописях, ни в документах. Он участвовал в дипломатических переговорах, сопровождал Ивана III в мирном походе на Новгород 1475 года как один из бояр (то есть успел удостоиться высшего служебного чина в России), но нигде в воеводах не бывал. Или как минимум до нас не дошло никаких данных о воеводских его назначениях.

Князь Даниил Васильевич Щеня, настоящая военная звезда XV столетия, впервые получил воеводское назначение лишь в 1489 году, когда московским полкам отдали приказ идти на Вятку. Под командой князя оказались четыре полка, он лично возглавил Большой полк, а главным его помощником стал Григорий Васильевич Морозов прозвищем Поплева – первый воевода Передового полка: «А грамоты писали от государя и великого князя к воеводам князю Данилу Васильевичю Щеняти да Григорью Васильевичю Морозову»⁴⁵. Помимо сухопутных сил Даниилу Васильевичу придали в поддержку еще и судовую рать во главе с воеводой Иваном Ивановичем Салтыком Травиным. По земле шли конные полки москвичей, владимирцев, тверичей, а также 700 бойцов от полувассальной теперь Казани. На судах двигались «…устюжане и двиняне, и важане, и каргопольцы, и белозерцы, и вологженя, и вычегженя, и вымичи, и сысоличи»⁴⁶.

Таким образом, на Русском Севере разворачивалась одна из главных кампаний богатого войнами правления Ивана III. Масштаб ее по сию пору недооценен. Фактически происходила ликвидация последнего оплота удельной эпохи на колоссальных северных пространствах. Речь шла о судьбе обширной области, до сих пор жившей обособленно от центральнорусских земель.

Вятка была давней головной болью Москвы. Вятская земля расположена намного восточнее Ярославля, Нижнего Новгорода, Вологды и севернее Казани. Она как бы нависает над Казанским ханством, представляет собой идеальный плацдарм для боевых действий против него и, соответственно, идеального младшего союзника-подручника для Москвы. Но статус подчиненного союзника при коалиции русских земель, возглавляемых Москвой, являлся смертельно опасным, а потому страшно неудобным для Вятки. Во-первых, Вятка да и любая самоуправляющаяся область Руси не прочь сохранить самостоятельность; под высокую руку Москвы она не торопится. Во-вторых, за каждый акт военной помощи Москве вятчане рискуют поплатиться, когда придет карательная рать казанцев. Наконец, в-третьих, трудно сказать, какова этническая и вероисповедная структура вятского населения в конце XV века: насколько многочислен там русский православный элемент, на который только и может опереться Москва? Вопрос на основе известных источников в принципе не решается… Ясно лишь одно: помимо христиан, двигающихся из сердца Руси на восток и колонизирующих всё новые и новые пространства, там, очевидно, проживает и коренное местное население, присутствует и какое-то количество татар.

Отсюда политика лавирования Вятки между двумя великими державами – Казанским ханством и Россией.

Вятка то целовала крест великому князю московскому под давлением всей мощи его (1459), то принимала послов казанского хана… а в годы большой московско-казанской войны второй половины 1460-х она, несмотря на прямые и ясные распоряжения, не торопилась оказать поддержку Москве в ее титанической борьбе. Кончилось тем, что татары пришли с большим войском в Вятскую землю, и вятчане «не возмогоша… противитись им и предашася за казанского царя Обреима»⁴⁷. Но и под властью Казани они не задержались. В новгородско-московской войне 1471 года они твердо стоят за Москву… А несколько лет спустя их разоряют казанские татары. Затем сами вятчане дважды идут разорять устюжскую – то есть русскую! – область. К Устюгу на защиту от вятчан выступили войска великого князя. Но, правда, по самой Вятке они не ударили, видимо, не столь уж много пришло сил.

В 1487 году князь Холмский Казань взял, Москва утвердила там своего ставленника, и поле для лавирования исчезло. У вятчан остался лишь гораздо более простой выбор: подчиниться Москве или сопротивляться. Они колебались. Наместника великого князя над собой терпеть не захотели…

Походы на Устюг стали катастрофической ошибкой Вятки.

В ответ выступил Щеня. Миссия его готовилась со всей основательностью. Рука Ивана III ставила под знамена князя больше, больше и больше сил… Нетрудно разглядеть в этой основательности твердую волю Ивана Васильевича, направленную к решению давней проблемы: с вятской «болячкой» надо покончить раз и навсегда. Северные летописцы рисуют картину эпического столкновения: будто бы против Вятской земли собралось то ли 64 тысячи, то ли даже 72 тысячи бойцов. Сколь бы сомнительной (мягко говоря) ни являлась эта цифра, она показывает, что в глазах местных жителей московско-вятская война 1489 года стала неординарным событием. Таким, какого до сих пор не знал Русский Север.

Официальные летописи содержат о вятском походе характерную формулировку: рать князя Щени двинулась 11 июня 1489 года на вятчан «за их неисправление».

Даниил Васильевич показал решительный стиль командования: он быстро осадил главные города вятчан – Котельнич и Хлынов. Первым пал, очевидно, Котельнич. Судьба всей области решалась в переговорах между воеводой Ивана III и местной знатью, осажденной в Хлынове. Переговорщики-вятчане соглашались «бить челом» и покориться «на всей воле великого князя», но выдавать «изменников и коромольников» не желали. Щеня нажал. Вятчане попросили срок на обдумывание – до завтрашнего дня, но размышляли двое суток и ответили «…что им трех человек не выдавать». Щеня демонстративно начал приготовления к приступу. Он показал, что собирается поджечь деревянные укрепления Хлынова с помощью смолы и бересты. Иначе говоря, он очень хорошо осознавал свою роль: не только возглавлять воинство, но и решать важнейшую политическую задачу, притом решать ее с непреклонной твердостью. В итоге «…вятчане… видевшее свою погибель сами вышли большие люди своими головами и добили челом воеводам на всей воле, а изменников выдали головою»⁴⁸.

Щеня, покорив главные вятские «грады», арестовал тамошнюю знать – как православную, так и мусульманскую (неких «арских князей»). Вятское боярство впоследствии Иван III разослал по городам коренной Руси: в Дмитров, Боровск, Кременск, дав на новых местах поместья; арских князей отпустил; все население повелел провести через присягу, то есть православные целовали крест, а мусульман «привели к роте». Что же касается главных вятских «коромольников» Ивана Аникеева, Пахомия Лазарева и Палку Багадайщикова, то их, бив кнутом, повесили в Москве⁴⁹.

Таким образом, Вятка целиком и полностью утратила суверенитет, не осталось даже тени его. Вся огромная Вятская земля стала частью молодой России.

А Даниил Васильевич Щеня начал карьеру полководца с блистательного успеха: положил к ногам великого князя московского огромный, стратегически важный регион.

Новую, намного бόльшую славу ему принесут московско-литовские войны.

С XIII столетия к западу от русских земель и княжеств, объединенных сначала под властью тверских князей, а потом московских, выросла Литовская Русь. Это были города и области, подчинявшиеся великим князьям литовским, но не знавшие зависимости от ордынцев: Киев, Чернигов, Полоцк, Витебск, Мстиславль, Смоленск, Владимир-Волынский, Новгород-Северский, Путивль. По обе стороны «литовского рубежа» жили единоплеменники и единоверцы.

На протяжении XIV – середины XV столетия Великое княжество Литовское занимало огромную территорию и являлось одним из самых могущественных государств Европы.

В первой половине XV столетия это держава-мастодонт. У нее к тому же репутация военно-политического тяжеловеса: литвины воевали много, чаще удачно, и, бывало, даже татарам наносили ощутимые удары. Для Восточной Европы Великое княжество Литовское – своего рода чемпион по боям без правил в супертяжелом весе. Иначе говоря, мало кто всерьез отважится вступить с ним в борьбу.

Однако при всей своей мощи Великое княжество имело крайне уязвимую политическую природу. Литовские государи порой оказывались слабее собственных подданных: богатых и самовластных магнатов (богатейших аристократов), князей, шляхты (дворян). Кроме того, если северо-западные земли княжества тяготели к католицизму, то западные и южные (Литовская Русь) хранили верность православию. В конце XIV века великий князь литовский Ягайло одновременно занял польский престол и принял католичество. В течение нескольких последующих десятилетий предпринимались настойчивые попытки обратить население Литовской Руси в католицизм. С 1413 года Великое княжество Литовское и Польша состояли в так называемой Городельской унии: у них был один государь, но Литва получала широкую автономию. По законам того времени русское православное дворянство имело меньше прав и привилегий, чем шляхта, принявшая католичество.

Это не раз приводило к восстаниям. В 1430-х годах по территории Великого княжества Литовского прокатилась страшная гражданская война, кровь лилась рекой… Смоленск, помня старинную независимость свою, время от времени отделялся от Литвы. Страшная борозда, оставленная на теле «мастодонта» вероисповедным различием, не зарастала…

Между тем Москва со второй половины XIV века могла оказать литвинам сопротивление лишь в тех случаях, когда это касалось жизненно важных вопросов. Великое княжество Московское было меньше территориально, беднее экономически, обладало не столь значительным демографическим ресурсом и к тому же подвергалось множеству ордынских нашествий, что отнимало силы, не давая их использовать на «Западном фронте». Литва при Дмитрии Донском осаждала Кремль. Литва захватила Смоленск, когда Московское княжество не имело сил дать ей отпор. Литва простирала руки к Новгороду и Рязани. Литва взяла под контроль Торопец и Вязьму. Москва против Литвы была как перспективный кандидат в мастера спорта по боксу против всемирно известного чемпиона.

В 1449 году между Москвой и Литвой был заключен мирный договор. В нем была четко показана восточная граница земель, на которые распространяется власть великих князей литовских. Дальше этой границы Литве не суждено было продвинуться никогда. Наступательная энергия державы, в течение полутора веков наводившей ужас на монархов Восточной Европы, исчерпалась. Теперь ей с трудом хватало сил, чтобы обеспечить безопасность собственных границ.

Можайск играл тогда роль западного форпоста Москвы против Литвы.

Через полвека Московское государство сделалось намного сильнее. К Москве тяготели православные князья и города Литвы. К тому же неумение литовских государей оборонять южные рубежи от набегов татар заставляло их подданных во множестве склоняться к переходу под власть великих князей московских. По подсчетам современных историков, три из пяти набегов крымских татар на земли Литовской Руси оказывались успешными…

К большой войне требовался только повод. Литовско-польские монархи с тревогой смотрели на подчинение Москве Новгорода Великого и Твери, где в последние десятилетия литовское влияние было весьма сильным. В свою очередь, Иван III не видел оснований оставлять под властью западного соседа старинные русские земли и претендовал на возврат всей Литовской Руси. Чувствуя его силу, русские князья, подданные польско-литовского государя Казимира IV, начали один за другим переходить с семьями и войсками на сторону Москвы.

На границах московских и литовских владений в 1486 году начинается необъявленная война: набеги, ответные набеги, малые столкновения, почти большие сражения, борьба нервов… Многие полагали, что эта приграничная война будет тлеть еще долго. Но Иван III, внимательно следивший за ее ходом и как бы прощупывавший, какова обороноспособность противника, высчитал удобный момент для нанесения решающего удара. Владея Новгородом Великим, Тверью, избавившись от угрозы со стороны Большой орды и поставив себе под контроль Казань, государь московский чувствовал себя значительно увереннее в этом конфликте. Отец его не обладал и половиной тех сил, которыми располагал теперь Иван Васильевич.

Масштабные боевые действия начались в 1492 году, когда умер Казимир IV: государственный аппарат Великого княжества Литовского оказался в какой-то степени заторможен безвластием, а также борьбой аристократических группировок у трона. Отличный момент! С этого года отсчитывается долгая эра московско-литовских войн. Жесточайшая борьба Москвы и Литвы – один из главных политических процессов в истории всей Восточной Европы. Уже и Великое княжество Литовское влилось в Речь Посполитую (Польско-Литовское государство), уже и Московское государство превратилось в Российскую империю, а борьба все продолжалась и ожесточение не стихало. Отголоски этого вооруженного противостояния звучали даже в XX веке, и нет гарантий, что в XXI столетии оно не возобновится.

Первая московско-литовская война окончилась оглушительным поражением Литвы. Множество городов было занято московскими воеводами, притом в ряде случаев население само открывало им ворота, не оказывая ни малейшего сопротивления. «Кандидат в мастера спорта» очень быстро отправил «чемпиона» в нокаут.

Москва нанесла ряд ударов по нескольким направлениям. В числе наиболее удачных оказался поход из Твери на «Литовскую землю», вскоре продолженный походом на Вязьму. Возглавил войска Щеня. Под командованием у Даниила Васильевича в первом случае собралась армия, состоящая из четырех полков: Большого, Передового, Правой руки и Левой руки. Большинство воевод – тверичи боярского и княжеского происхождения. Под рукой у князя явно оказалось далеко не столь много сил, как в 1489-м, когда он покорял Вятку. Во втором походе он располагал уже пятью полками (еще и Сторожевым), но у каждого полка имелось всего по одному воеводе, а это верный признак того, что и в этом случае сил собралось не особенно много. Если бы полки были более многолюдными, Москва назначила бы по обычаю двух-трех воевод на каждый из них. Тылы Щене обеспечивает под Тверью князь Василий Иванович Косой-Патрикеев, но тактика, по всей видимости, – именно за Щеней.

Даниилу Васильевичу, несмотря на незначительный масштаб ратного контингента, зимой 1492/93 года удалось взять Вязьму⁵⁰. Более того, как сообщают документы того времени, князь пленил и отвез в Москву тамошних князей и панов. Те перешли к Ивану III на службу, дав крестное целование и получив от него в пожалование собственные земли.

Лишь один из вяземских князей, а именно Михаил Дмитриевич, попал в заточение и умер в кандалах. Очевидно, он не хотел смириться с властью Москвы и оказал сопротивление. Ему, в отличие от остальных, было за что драться: князь носил почетный титул «королевского слуги», являлся богатым, притом привилегированным землевладельцем, считался в политических раскладах Великого княжества Литовского крупной фигурой. Следовательно, вяземская кампания не была исключительно мирной, Даниилу Васильевичу пришлось применить вооруженную силу, пусть и без больших боев – ни летописи, ни документы того времени их не упоминают. Скорее всего, полевое соединение Щени стремительно подошло к Вязьме, не дав старшему из тамошних князей собрать серьезные силы для противодействия. И, быть может, Михаил Дмитриевич попытался дать отпор с небольшим отрядом – кто был под рукой, – ожидая помощи из глубины Великого княжества Литовского. Но помощь не пришла, а прочие вязьмичи, в том числе и остальные члены княжеского рода, не испытали желания всерьез биться с московским войском, неожиданно появившимся у стен города. Быстрота и решительность действий московского полководца решили все дело.

Между тем взятие Вязьмы – очень серьезный стратегический успех. Вяземское удельное княжество представляло собой выступ, глубоко вклинивающийся в земли литвинов. И оно станет для российского военного командования превосходным плацдармом для будущего натиска в общем направлении на Дорогобуж и Смоленск.

Вот вторая боевая заслуга князя Д. В. Щени перед юной Россией. Притом заслуга – весомая.

Когда закончилась война, Иван III по договору 1494 года получил как Вязьму, так и иные города, а его дочь, княжна Елена Ивановна, вышла замуж за нового великого князя литовского Александра Ягеллона. Родственные связи, протянувшиеся между Москвой и Вильно (столицей Литвы), не предотвратили новой войны.

Она обернулась для зятя Ивана III крахом.

О второй, гораздо более масштабной московско-литовской войне речь пойдет ниже. До нее еще целых шесть лет. И… как бы ни был талантлив тот или иной полководец, и в его военной судьбе раз-другой случаются осечки. Поражение – урок, который впоследствии может привести к победе… если этот урок хорошо усвоен.

«Осечка» в воеводской карьере Даниила Васильевича произошла летом 1495 года.

После того как Иван III присоединил Новгородскую вечевую республику к России, ее дела, в том числе и ее внешнеполитические проблемы стали проблемами великого князя. Одна из них – очень непростые взаимоотношения со шведами («свейскими немцами»). С домонгольской эпохи шведы считали Северную Новгородчину своей территорией. Неоднократно вступали в вооруженную борьбу за Ижорскую область, да и в целом за все обширные земли, с севера и юга прилегающие к течению Невы. Ситуацию совершенно не меняло то, что Швеция находилась к концу XV столетия в подчиненном положении относительно могучего Датского королевства, контролировавшего в ту пору и собственно шведские территории, и страну норвежцев, и (через шведов) значительные финские области.

Для Ивана III важным делом стало выяснить, на какую границу может здесь претендовать Россия, поглотившая Новгородское государство.

В августе или сентябре 1495 года русское полевое соединение под командой князя Д. В. Щени совершило поход к Выборгу («Выбору»), принадлежавшему тогда шведам. Борьба за город приняла ожесточенные формы. Щеня разорял местные земли, осаждал Выборг несколько месяцев, обстреливая город из артиллерийских орудий, проделывая в крепостных стенах проломы, бросая полки на приступ, а шведы сопротивлялись всеми силами и ресурсами. Русские захватили одну из башен, а шведы то ли спалили, то ли взорвали ее. Погиб видный военачальник Иван Андреевич Плещеев-Суббота. Шведы – тогда! – отстояли город. Выборг располагал первоклассной, чрезвычайно мощной крепостью…

Даниил Васильевич отступил, оставив часть пушек. Затем (летом 1496 года), видимо в назидательных целях, он совершил разорительный набег на те же места. А до того под Нейшлот ходили князь В. И. Косой-Патрикеев и А. Ф. Челяднин, нанесшие поражение передовому отряду шведов и отогнавшие из вражеских земель многочисленный «полон». Новая разорительная атака русских пришлась по северной части Финляндии. Еще один вспомогательный удар был произведен по шведам из Пскова.

Колоссальная область, подвластная шведам, оказалась приведена в состояние совершенного опустошения.

Однако Выборг стоял крепче скалы. Более того, шведы ответили контрударом на Ивангород – крепость, недавно созданную русскими на реке Нарове, напротив города Нарва. Ивангород пал, подвергся разрушению, правда, его очень скоро восстановили.

В целом русско-шведская война не принесла успеха. Россия показала шведам: вместо неустойчивой в военно-политическом плане Новгородской вечевой республики им теперь на востоке и юго-востоке противостоит вся мощь великой державы; в то же время и шведы показали силу, не дав России добиться территориальных приращений; надолго вперед определилась русско-шведская граница. Со времен Ореховецкого мирного соглашения 1323 года русско-шведский рубеж проходил по реке Сестре и далее в общем направлении на север и северо-запад. Сдвинуть его на сей раз не удалось… Не помогло даже то, что сильный союзник России, король датский, располагавший формальным сюзеренитетом над шведскими территориями, обещал Ивану III отдать часть Карелии, когда-то захваченную шведами и вписанную в Ореховецкий договор в качестве «добровольной» жертвы новгородцев.

Для князя Щени, как можно убедиться, безуспешная борьба за Выборг стала тяжелым испытанием.

Однако через несколько лет князь Даниил Васильевич обновит громкую славу большого полководца. Это произойдет в великой московско-литовской войне 1500–1503 годов, кардинальным образом изменившей карту Восточной Европы. Именно в эти годы натиск литвинов на восток был всерьез и по-настоящему обращен вспять. По сравнению со второй войной Ивана III против Великого княжества Литовского первая (1492–1494 годы) представляет собой всего лишь пробу сил, пусть и весьма удачную⁵¹.

Кампания 1500 года началась целым рядом успехов русского воинства. В частности, воевода Юрий Захарьич Кошкин отбил у литовцев Дорогобуж. Отсюда московские рати могли угрожать Смоленску – одной из величайших драгоценностей в державном наряде великих князей литовских. Его литвины трудно подчиняли, затем большой кровью удерживали… Потеря города означала бы откат литовской экспансии на рубежи столетней давности. Поэтому на защиту смоленского направления были выведены лучшие силы государства. Им навстречу Иван III двинул московские резервы во главе с Д. В. Щеней. Ю. З. Кошкин оказался в подчинении у князя. Он посмел высказать недовольство в письме Ивану III, однако из Москвы пришел строгий приказ: покориться! Очевидно, московский государь более доверял опытнейшему Даниилу Васильевичу, а потому именно в его руки сознательно вручил судьбу грядущей баталии. Иван III умел разбираться в людях, он прекрасно чувствовал чужой талант и вовремя делал на него ставку. Это кадровое чутье редко подводило государя…

Две армии, столкнувшись, вступили в битву, исход которой решал очень многое в этой войне.

Летописи по-разному освещают сражение. Согласно одним, битва состояла из двух боев, отделенных друг от друга переходом войск гетмана Острожского через реку. Согласно другим, у баталии был всего один «раунд».

Источники, созданные в Великом княжестве Литовском, представляют ход дела следующим образом: великий гетман литовский князь Константин Иванович Острожский и с ним литовская знать («маршалк дворовый наместник Мерецкой и Оникштейский пан Григорий Станиславович Остикович, подчаший и наместник Бельский пан Миколай Миколаевич Радзивилл, маршалк пан Ян Петрович, маршалк наместник Новогрудский и Слонимский пан Литовар Хрептович») явились к Смоленску. Там ими была получена весть, что воевода великого князя московского «Юрий Захарьинич» (то есть Юрий Захарьич Кошкин) стоит на реке Ведроши с очень малыми людьми. Князь Константин добавил к своему воинству всю силу смоленского воеводства и, вооружившись и снарядившись, пошел к Дорогобужу. По дороге у Жельни (Ельни? Сельни?) литвины взяли «языка» из московского войска, именем Герман, когда-то служившего одному из литовско-русских магнатов, а потом перебежавшего на службу к Москве. Герман сообщил, что Юрий Захарьич долго стоял под Дорогобужем с малыми людьми. Но третьего дня к нему подошли на помощь большие воеводы: князь Данила Васильевич Щеня и князь Иван Михайлович Перемышльский со многими иными воеводами и значительным воинством. Далее язык говорил, что литве «не гораздо биться с Москвой», поскольку московское войско сильно превосходит гетманскую армию в численности. Но литовцы не поверили ему и приказали повесить, а сами пошли вперед. Придя к деревне Лопатино и не дойдя до деревни Ведроши две мили, они достоверно узнали, что москвичи, крепко вооружившись, ждут их, стоя на реке Ведроши. Князь Константин «и иные паны и все люди с ними», как сообщает источник, «положась на помощь Божью, решили биться», несмотря на то, что уступали русским полкам в численности. Бог весть, как назвать это: отвагой, безрассудством или лукавством побежденных, постфактум упорно подчеркивающих (неведомо: правдиво или нет?) превосходство победившего врага в силах. Впрочем, вернемся к истории Ведрошской баталии. От Лопатина к Ведроши Острожский и его люди прошли лесом «в злую грозу, с большими трудностями», вышли на поле и столкнулись с москвичами. Начался бой. Было много убитых и раненых с обеих сторон. Москвичи повернули, перешли речку Ведрошь к своему Большому полку и там ополчились. Литва же, как только подошла к речке, быстро ее форсировала и начала биться. Москвичи, по мысли их неприятеля, ошибаясь в оценке его численности, полагали, что из лесу на них выходит множество людей. Опасаясь подхода крупных резервов противника, они бьются с осторожностью. Острожский со своими военачальниками видит в них это колебание и надеется опрокинуть и погнать армию Ивана III. Ему кажется: вот-вот Москва побежит… Потом, когда литва «…вся вышла на поле, увидели и поняли москвичи, что литвы немного. Ведь литовского войска было не больше 3500 конников и пешцы, а Москва выставила 40 000 хорошо вооруженных и снаряженных конников, да с ними еще пешцы». Что касается собственной численности, то тут литвины вряд ли ошибаются, они ведь имеют о ней четкое представление, а вот численность русской армии для них – предмет, служащий оттачиванию воображения… Увидев храбрость невеликого литовского войска, москвичи сначала удивились, а потом единодушно пошли в наступление. «Литва же, сразившись, ощутив, что ее мало, а москвичей много, не смогла дальше стоять, побежала. Москвичи же гнали их, многих убили, а иных взяли в плен. Тогда пленен был гетман князь Константин Острожский, пан Григорий Станиславович Остикович, пан Литовар Хрептович и иные многие паны. Ян же Петрович пропал без вести, а других многих убили или же пленили. Москва же, возвратившись с побоища, всех панов направила к великому князю в Москву». Авторы летописей, составленных на землях «Литовской Руси», с ужасом перечисляют, сколько городов и замков сдалось под натиском московских ратей и союзников Москвы среди местных князей: «Того ж лета князь Московский забрал вси замки Сиверские и всю Сиверь, у головах замки Бранеск, Стародуб, Новогород Сиверский, Трубечевск, Чернигов, Путивль и иных по Сиверы замков шестьдесят»⁵².

Летописи, возникшие на землях России, рассказывают иное. Официальная московская летопись, составлявшаяся при великокняжеском дворе, передает ход сражения без затей: сошлись две рати в кровавой сече, одна одолела, а другая побежала. Затем – подсчет знатных пленников и прославление победителей.

Вот обширная выдержка оттуда: «Тое же весны послал князь великий [Иван Васильевич] воеводу и боярина своего Юрья Захарьича с многими… людьми к Дорогобужу; Юрья шед, Дорогобуж взял. Слышав же то князь великий Александр Литовский и собра силу многу и посла на Юрья Захарьича воевод своих, многих панов и гетманов, с многими людьми; и князь великий Иван Васильевич всеа Русии послал к Юрью на помощь воеводу боярина своего князя Данила Васильевича Щеня с Тверскою силою. И снидошася воеводы великого князя… с литовскими воеводами на Миткове поле на речке на Ведроши, месяца июля 14, во вторник, на память святого апостола Акилы. И бысть промежи ими бой велик и сеча зла; и милостию Божиею и Пречистыа его матере одолеша воеводы великого князя… литовских воевод многих побиша силы великого князя Александровы, а иных многих живых поимаша воевод, панов и гетманов и панских детей, князя Константина Острожскаго и пана Григорья Остиковича и пана Литавора моршалку и иных многых, послаша их в Москву к великому князю. А з бою пригонил к великому князю Михайло Ондреев сын Плещеева, июля 17, в пяток, и сказал великому князю воевод его здравие и Божию помощь над литовскою силою. И бысть тогда радость велика на Москве»⁵³.

Именно в таком виде известие о победе на Ведроши разошлось из официального летописания по великому множеству летописных памятников. Такова, можно сказать, официальная версия, и в ней нет ничего лишнего. Православная рать сошлась с врагами в бою и одолела их; враги понесли тяжкие потери; в столице православной державы – радость; прочее – ненужные, с точки зрения проинструктированного «сверху» летописца, подробности.

Что же получается? Цветистая версия побежденных и сухая, крепко «отжатая» руками власти версия победителей. История лишается полнокровности, из нее уходят краски, столь необходимые для глубинного ее понимания и для сопереживания предкам.

Однако северные русские летописи, составители которых, как видно, имели самостоятельные источники информации о битве, приводят те самые «ненужные» для верхов, а для историка столь драгоценные детали, которые отсутствуют в «выглаженной» официальной версии.

Нюансы подобного рода приходится собирать по крупицам из разных памятников.

Итак, действия воеводы Юрия Захарьича Кошкина и князя Даниила Щени – часть громадной наступательной операции, и дистанция между различными ее участками составляет сотни километров. Еще одно войско возглавляет брат Юрия, Яков Кошкин, и оно берет Брянск. Из Новгорода Великого тогда же наступает Андрей Федорович Челяднин, а из Пскова движется вперед и захватывает Торопец князь Александр Владимирович Ростовский. Поддержку им оказывают вассальные татары казанские. Иными словами, наступление ведется такими силами, чтобы литовцы в принципе не могли организовать оборону повсюду и везде. Скоро помимо Дорогобужа, Брянска и Торопца пали Почеп, Радогощ, Любеч, Попова Гора, Пропойск, Дроков, Мглин, Чечереск (ныне Чечерск) и Путивль.

То, что по крохам приходится собирать из разных летописей, щедро предоставляет имперский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн в своих «Записках о Московии». По его словам, Иван III выставил в поле три больших отряда: «Первый отряд направляет он к югу против Северской области, второй на запад против Торопца и Белы (Белой. – Д. В.), третий помещает он посредине против Дорогобужа и Смоленска. Кроме того, он сохраняет еще в запасе часть войска, чтобы она могла скорее всего подать помощь тому отряду, против которого замечено будет боевое движение Литовцев… (это и есть армия князя Д. В. Щени. – Д. В.). Когда оба войска подошли к некоей реке Ведроши (Vuedrasch), то Литовцы, бывшие под предводительством Константина Острожского, окруженного огромным количеством вельмож и знати, разузнали от некоторых пленных про число врагов, а также и их вождей, и возымели от этого крепкую надежду разбить врага»⁵⁴.

Видимо, располагая сведениями, полученными от пленников, один из московских летописцев уточняет состав сил гетмана Острожского: «…великого князя [литовского] двор из Вильны и из Подолиа и из Волынские земли, а из Смоленска воевода Ян Станислав, а с ним многиа воеводы, и вси смоляне лучшие люди»⁵⁵. Иными словами, князю Щене противостоит огромная сборная сила, соединившая ресурс многих областей и наиболее боеспособную часть литовского воинства – двор самого великого князя.

Другой летописец, северный, помогает понять, какими силами располагали русские воеводы. По его словам, князь Щеня помимо «тверской силы» и присоединенного к армии отдельного небольшого корпуса Юрия Захарьича Кошкина располагал еще и государевым двором Ивана III: «Вси князи служебнии, и бояре, и дети боярския, и много силы с ними»⁵⁶. Судя по воинским документам («разрядам»), «Государев полк» или, иначе, «Государев двор» Ивана III в сражении не участвовал. Однако, весьма вероятно, великий князь послал Даниилу Васильевичу на подмогу часть своего двора, вошедшую в состав Большого полка.

Это значит, что лучшим соединениям Великого княжества Литовского оказались противопоставлены не случайные провинциальные ополчения, а лучшие соединения Московского государства. Иначе говоря, у речки Ведроши столкнулись главные силы двух великих держав.

Но и это еще не всё: списки военачальников Ивана III, дошедшие до наших дней, позволяют увидеть весь масштаб сил, попавших под командование князя Щени. Помимо перечисленных выше контингентов ему подчинялись также удельные князья со своими войсками: Семен Иванович Стародубский, Василий Иванович Шемячич, Иосиф Андреевич Дорогобужский, а также Иван Михайлович Воротынский с отрядом татар.

Иван III долго готовился к решающей битве. Он, как стратег, сделал все, чтобы в этот день у его воевод хватило сил для победы. Собственно, и воеводы к генеральному сражению были подобраны из числа лучших военачальников.

Не говоря о самом князе Данииле Васильевиче, одаренном и признанном войсками полководце, подарившем России Вятку и Вязьму, на должности полковых воевод попали: опытнейшие князь Федор Васильевич Оболенский-Телепень и Яков Захарьич Кошкин; брат последнего Юрий, недавно взявший Дорогобуж, а также прославившийся многими походами князь Михаил Федорович Телятевский-Микулинский. Этот «костяк» командования обеспечивал грамотное руководство полками и решительность в действиях.

Тот же северный летописец, совершенно независимый от официального великокняжеского летописания, рассказывает подробности, близкие «литовской» версии: «И сретошася обои полки… на Тросне и стояша много дни, и последи литва перелезли по мосту за Тросну. И ступишася обои полцы на бою, и бишась по шти часов обои полцы, имащеся за руки, сечахуся». Следовательно, все-таки была пауза, когда два воинства стояли на разных берегах реки, и была атака литовцев, с безрассудной отвагой форсировавших реку себе на горе. Сражение приобрело вид ужасающей бойни. Кровь текла «по удолиям» как река, и конь трупов перескочить не мог. «А литва побеже, и мало их утече за Тростну за реку, занеже великого князя сила пешая зашли за мост посекли на Тростне. И много в реце истопе…» Иными словами, часть бойцов князя Щени зашла литовцам в тыл и разрушила мост, по которому они переправились через реку, что привело к большим потерям в полках отступающего противника. Пленных Иван III разослал «по городам в заточение». Самого князя Константина Острожского «…оковав, посла в заточение на Вологду. И велел его ненужно держати, и поити, и кормити доволно, а иным воеводам и князем и паном кормили по полу деньге за день, а князю Констянтину Острожскому кормили по 4 алтына на день. А своим князем и воеводам воздал князь велики честь и дары, и жалованья».

И, похоже, стояние на двух берегах реки, а возможно, и «первый раунд», предшествовавший решающей схватке, действительно имели место.

Упоминавшийся уже имперский дипломат Сигизмунд Герберштейн, источник не очень надежный (поскольку сведения барон собирал почти через два десятилетия после событий на Ведроши), но и не бросовый, независимо от летописания свидетельствует о чем-то подобном: «Так как речка мешала столкновению, то с той и другой стороны стали искать переправы или брода. Раньше всего переправились на противоположный берег несколько Московитов и вызвали на бой Литовцев; те без всякой боязни оказывают сопротивление, преследуют их, обращают в бегство и прогоняют за речку; вслед затем оба войска вступают в столкновение, и с той и другой стороны завязывается ожесточенное сражение. Во время этого сражения, ведшегося с обеих сторон с одинаковым воодушевлением и силою, помещенное в засаде войско, про грядущую помощь которого знали весьма немногие из Русских, ударяет с боку в средину врагов. Пораженные страхом Литовцы разбегаются; полководец войска вместе с большинством знатных лиц попадает в плен; прочие, сильно перепуганные, оставляют врагу лагерь»⁵⁷.

Итак, ход боевых действий можно реконструировать следующим образом:

1. Юрий Захарьич Кошкин с небольшим полевым соединением берет Дорогобуж.

2. Великий князь литовский направляет против него гетмана Острожского с большими силами. Острожский пополняет свою армию полком смолян и движется в сторону Дорогобужа.

3. Кошкин узнает о приближении гетмана и вызывает подмогу. Князь Щеня является незамедлительно с крупными силами. Полевое соединение Кошкина входит в состав армии Щени.

4. Острожский, остановившись у Ельни и собирая данные, колеблется: ему ранее сообщали, что отряд Кошкина намного слабее его воинства, но захваченный «язык» говорит, что теперь противник гетмана уже не Кошкин, а Щеня «в силе тяжкой»; языку то ли не верят, то ли верят отчасти и полагаются на собственную удаль; гетман двигается дальше; у деревни Лопатино Острожский получает точные данные, что его ждут московские полки, изготовившиеся к бою; он продолжает наступление и проходит на протяжении нескольких часов через неудобную для марша лесистую местность, утомляя свои войска.

5. На опушке леса у берега речки Ведроши происходит первый бой. Передовой отряд князя Щени завязывает сражение и после упорной схватки отступает на другой берег, под защиту основных сил, увлекая за собой литвинов. Эту работу выполнил либо Сторожевой полк под командой того же Ю. З. Кошкина, либо Передовой полк, возглавляемый князьями М. Ф. Телятевским, П. В. Оболенским-Нагим и В. Б. Турениным. Очевидно, Даниил Васильевич применил здесь древнюю хитрость из тактического арсенала татар: заманить неприятеля в ловушку, «подставив» ему малую часть своих сил и наполнив врага уверенностью в собственном превосходстве. В конце концов та воинская наука, которую Москва получила в боях с Ордой, а позднее с ее осколками, дала ценный опыт и для «Западного фронта»…

6. Усталые отряды гетмана Острожского дерзко устремляются вперед, форсируют речку Ведрошь и вступают в бой с главными силами Москвы. Сражение носит ожесточенный и затяжной характер, обе стороны несут тяжелые потери. Армия литвинов по своим боевым качествам – вовсе не боярское ополчение Новгородской вечевой республики, в 1471-м сломленное Холмским как сухой тростник. Это куда более серьезный противник.

7. По приказу Щени один из его отрядов за спиной у литвинов разрушает мост, а другой наносит врагу удар во фланг или тыл «из засады». Важный момент, стоит его подчеркнуть: там, где Константин Иванович Острожский очертя голову бросается в бой, Даниил Васильевич Щеня с холодной головой маневрирует, продумывает и успешно реализует тактические комбинации. В сущности, российский полководец тактически обыгрывает литовского. Его талант ложится в основу победы, как и стратегический гений Ивана III, и стойкость и дисциплина рядовых воинов, а также воинское искусство младших воевод.

8. Гетманские полки окружены и сдаются. Кто может – бежит, однако многие беглецы находят смерть в водах речки. «Лагерь», то есть, очевидно, обоз Острожского, достается победителям как трофей. Большинство военачальников армии великого князя литовского, включая и командующего, оказываются в плену. Разгром полный.

9. Поражение на Ведроши, во-первых, приводит к деморализации неприятеля и, во-вторых, надолго лишает его возможности оказывать мощное организованное сопротивление России. В результате всё новые и новые города и «замки» открывают ворота перед воеводами Ивана III.

Фактически кампания 1500 года оборачивается для Великого княжества Литовского военной катастрофой, растянувшейся на полгода. Война еще будет продолжаться несколько лет, мирное соглашение стороны заключат лишь в 1503 году. И великого князя литовского на пути к миру еще ждут новые поражения (например, под Мстиславлем в 1501 году). Но основу для победы в этой войне составили успехи именно 1500 года: после них ошеломленный противник уже не сумел оправиться. А для юной России мир принес колоссальное приращение земель на западе. Десятки городов, когда-то входивших в состав домонгольской «Империи Рюриковичей», вернулись в состав единого Русского государства, ныне возглавляемого Москвой⁵⁸.

В сущности, победа России на Ведроши повернула вспять литовское «стремление на восток» и мощно повлияла на всю политическую историю Восточной Европы.

Чтобы завершить рассказ о российском триумфе на Ведроши, осталось обговорить некоторые важные частности.

Численность гетманского воинства можно определить – хотя бы очень приблизительно. Почти вся командная верхушка армии Острожского оказалась в плену, кто-то погиб (тот же маршалк Ян Петрович, которого в литовских источниках с лукавым простодушием числили в пропавших «без вести»); остались на свободе лишь Николай Николаевич Радзивилл да смоленский воевода Ян Станислав. Видимо, та же участь постигла и гетманское полевое соединение в целом: большинство погибло или же оказалось в плену. Одна из новгородских летописей сообщает, что в сражении полегло больше пяти тысяч литовцев, «изымаша на бою князя Констянтина Острожского, Григорья Остикова, Литовара, Николая Юрьева сына Глебовича, Николая Юрьева сына Зиновьева, князя Тюве Татарина, и всех поиманых боле пятисот человек». Вологодско-Пермская летопись противоречит этому известию, сообщая, что литва потеряла убитыми больше тридцати тысяч бойцов, но это уже плод чистой фантазии⁵⁹. Типографская летопись добавляет к числу знатных пленников неких «Друцких князей и Мосальских князей»⁶⁰. Итак, при потере большинства командиров, очевидно, потеряно и большинство рядовых воинов. Исходя из этого, можно предположить, что Острожский располагал воинством в шесть – девять тысяч бойцов, из которых три с половиной тысячи составляла кавалерия. Полученные цифры сходятся с подсчетами мобилизационных ресурсов Великого княжества Литовского, сделанными несколько лет назад историком А. Н. Лобиным. Конечно, следует оговориться, что подсчеты эти носят весьма приблизительный характер.

Численность же армии князя Щени – величина в принципе неопределяемая. Один из летописных источников сообщает, что в кампании 1500 года (не только у Даниила Васильевича под рукой, а вообще в поле) находилось 60 тысяч воинов, но сколько здесь правды, сказать трудно. Вероятно, летописец многократно преувеличил мобилизационные возможности России.

Можно лишь сравнивать боевые силы князя Щени с силами, привлеченными к боевым действиям в иных кампаниях. Так, например, летописные источники подчеркивают, что боевым ядром армии Даниила Васильевича являлась «тверская сила». В полоцком походе 1562–1563 годов дети боярские «дворовые и городовые» из Тверской земли (сама Тверь, Кашин, Ржев, Зубцов, Клин) составили около 950 человек. Если добавить дворян из небольшой удельной Старицы, которых в государевом разряде не учитывали, получится около тысячи или чуть более человек. Если присоединить к детям боярским боевых холопов, число примерно удвоится: две – две с половиной тысячи человек. Государев двор без новгородцев и представителей иных дальних городов составлял несколько более 2700 человек детей боярских. У Щени в лучшем случае под командой имелась половина от этого числа – 1300–1400 бойцов; добавив боевых холопов, получим те же 2700 человек (опять-таки в самом лучшем случае, а скорее значительно меньше, может быть, всего около тысячи). К ним прибавятся силы четырех удельных князей, то есть по несколько сотен бойцов на каждого, в лучшем случае две-три тысячи воинов на всех. Еще несколько сотен служилых татар при князе Воротынском: по тому, как составлен разряд, видно, что отряд их был незначительным. Плюс легкое четырехполковое боевое соединение Юрия Захарьича Кошкина. Оно составило в армии князя Щени Сторожевой полк, а некоторые его части вошли в Передовой полк и полк Левой руки. Иначе говоря, дали примерно 25, самое большее 30 процентов от общей численности. Итак, верхняя планка – 12–13 тысяч бойцов, а нижняя – около шести с половиной – семи тысяч, сплошь кавалерия. Резюмируя: князь Даниил Щеня, скорее всего, мог выставить для боя от семи до двенадцати тысяч человек.

Иными словами, Д. В. Щеня имел, видимо, некоторое превосходство над литовцами, но далеко не столь значительное, как они пытаются уверить.

Можно предполагать, что армия князя Щени также понесла серьезные потери в битве, поскольку в своем победном донесении он запросил у Ивана III подмоги. И великий князь московский послал ему дополнительное войско во главе с воеводой Дмитрием Васильевичем Шеиным и князем Семеном Романовичем Ярославским. Значит, пришлось возмещать солидную потерю в людях.

Место, где происходило сражение, русские летописцы обозначают по-разному: «у Смоленска», «на Миткове поле на речке на Ведроши», «на реке на Полме», «на реке Тросне» и, наконец, выдержка из документа: «[воеводы] ходили к Рословлю и к Ельне, и бой им был на Ведрошке».

Иначе говоря, ясно, что сражение происходило на Смоленской земле, однако точная его локализация затруднительна. Особенно осложняет дело то обстоятельство, что названия малых рек и сел с веками изменились. Поэтому специалисты высказали на сей счет несколько противоречащих друг другу версий.

До недавнего времени большинство специалистов высказывались в пользу того, что сражение произошло западнее Дорогобужа. Позднее это мнение было пересмотрено.

Наиболее правдоподобная из версий в окончательном виде обобщена блистательным историком войн России Ю. Г. Алексеевым: «…в русских географических источниках XVIII в. село Ведроши (отождествляемое с селом Алексино) называется центром погоста того же имени, расположенного между речками Сельней, Росной, Полною и безымянным ручьем (который, возможно, в XV в. носил имя Ведроши)… Сражение, по-видимому, произошло на территории Ведрошского погоста между реками Ведрошей (Ведрошкой) – на западе, Полмой (Полной, Польней? – Д. В.) и Росной (Тросной⁶¹) – на востоке. Отдельные эпизоды сражения могли происходить на каждой из этих рек, но решающая битва имела место на Ведроше (может быть, там шла последняя ее фаза, и именно этот топоним сохранился в большинстве источников)»⁶². Другие специалисты ассоциируют Ведрошь с речкой Сельней или ручьем, впадающим в нее. Сути дела это не меняет – район примерно тот же.

Обозначенная местность расположена на востоке от Смоленска, ближе к Дорогобужу (юго-восточнее этого города). С недавних пор близ села Алексина установлен скромный памятник «Поле Ведрошской битвы 1500 г.», а рядом с ним – поклонный крест… Между тем победа в битве на Ведроши должна быть поставлена в один ряд с Ледовым побоищем, Полтавой и Рымником. А одаренный тактик, «автор» ведрошской победы князь Даниил Щеня, достоин памятника в столице России, а не только места в новгородском многофигурном мемориале «Тысячелетие России».

Надо бы также поставить еще один памятник – на страницах учебников. По сию пору учебная литература за редкими исключениями избегает рассказа о великом боевом успехе России… Почему? Почему?!

Ведрошская битва – величайший среди полевых сражений успех русского оружия в борьбе с Литвой. И не только в XV столетии, но и на протяжении огромного хронологического отрезка от Александра Невского, разбившего литовских князей при Зижиче и Усвяте, до князя Пожарского, отбившего корпус Ходкевича от Москвы. Таким образом, с середины XIII века по начало XVII самый значительный «полевой» триумф русско-литовской борьбы – именно победа на Ведроши.

Даже Герберштейн, симпатизировавший скорее Великому княжеству Литовскому, нежели России, признавал великий масштаб этого триумфа. Барон, в частности, писал: «Таким образом через одно только сражение и в один и тот же год владыка Московский достиг того, чего великий князь Литовский Витольд (Витовт. – Д. В.) добивался в течение многих лет и с превеликими усилиями»⁶³.

В советское время из-за превратно толкуемого «интернационализма» московско-литовские войны вообще оказались на периферии исследовательской активности, редко появлялись на страницах научно-популярной литературы и пребывали на изрядном расстоянии от школьных учебников. Ведрошь… нельзя сказать, чтобы совершенно забыли, нет, и все же поминали относительно редко. Позднее ситуация если не выправилась, то, во всяком случае, улучшилась. Об успехах русского оружия в наши дни вновь стали говорить. Идут научные дискуссии, пусть то и дело прерываемые каскадами националистических конвульсий. Сама тема борьбы Московского государства и Великого княжества Литовского попала в фокус общественного внимания. Однако по сию пору то громадное значение, которое имел разгром гетмана Острожского, недооценивается.

А вместе с тем и воинский талант Д. В. Щени.

Это полководец-гора. Его мало кто знает за пределами круга профессиональных ученых, и очень жаль: фигура военачальника подобного уровня способна встать в центр национального «пантеона» исторических личностей в рамках массового сознания какой-нибудь европейской страны средних размеров. А Россия столь богата военной славой, что в венце ее даже драгоценные камни первой величины порой лишаются достойной оправы…

Вскоре после Ведроши на долю Даниила Васильевича выпала тяжкая задача. Иван III приказал ему идти под Псков и переломить ход крайне тяжелой войны с ливонскими немцами. Эту задачу князь решил в двух больших сражениях – при Гельмеде и у Смолина озера⁶⁴.

Первым командующим на «Псковском фронте» был князь Даниил Александрович Ярославский по прозвищу Пенко. Весьма знатный человек, старший в доме ярославских Рюриковичей, он участвовал в московско-литовских войнах 1492–1494 и 1500–1503 годов, однако никак не отличился на поле боя. А в кампаниях против ливонских немцев Даниил Александрович сыграл неоднозначную, если не сказать отрицательную роль. Весной 1500 года ливонские немцы ограбили, а затем пленили больше двухсот новгородских и псковских купцов в Дерпте, после чего вторглись на Псковщину и разорили Русскую землю до самого Пскова. С точки зрения геополитики удар был нанесен при чрезвычайно выгодных обстоятельствах. Москва дралась насмерть с Литвой, немцы могли рассчитывать, что останавливать их наступление русским просто нечем. Однако они недооценили военный потенциал России. В ответ на дерзкие действия немцев Иван III отправил воинство во главе с князем Д. А. Пенко-Ярославским – для противодействия агрессору.

Под общим командованием князя Ярославского была сосредоточена большая сила: новгородская рать князя В. В. Шуйского-Немого, псковская рать князя И. И. Горбатого-Суздальского, а также два полка тверичей и три полка то ли ярославских, то ли московских. Однако Даниил Александрович потерпел поражение в битве с неприятелем на реке Серице и отступил в Псков; в битве погибли псковский посадник Иван Теншин, а также крупный военачальник из тверских бояр И. Б. Бороздин; после победы в поле противник захватил городок Остров и учинил зверства над местным населением.

Тогда, по словам Воскресенской летописи, «князь великий… послал Данила Васильевича Щеня да князя Александра Васильевича Оболенского и иных воевод со многими людьми Немецкие земли воевать Ливонскиа, за их неправду… воеводы же великого князя, два князя Данила (курсив мой. – Д. В.), начаша землю Немецкую пленити и жещи, и сещи, и в полон вести. И внезапу лучися им бой велик: на третьем часе нощи… придоша немцы безвестно… со многою силою, с пушками и пишальми, и Божиею милостию воеводы великого князя одолеша, овех побиша, а иных поимаша, а много их утече; и тогды же на том бою убиша князя Александра Васильевича Оболенского. И ходиша воеводы близ Колывани и выидоша на Иваньгород, а землю Немецкую учиниша пусту»⁶⁵. Псковская летопись добавляет яркую подробность: бегущих немцев, как свиней, русские ратники избивали шестоперами, ленясь, то ли брезгуя, вынуть сабли. Так была добыта важная победа в сражении под Гельмедом (1501). И похоже, что собственными силами и собственным разумением, без князя Д. В. Щени, князь Д. А. Пенко-Ярославский вряд ли добился бы успеха.

Историк А. А. Зимин с некоторым сомнением относился к этой победе. По его словам «…исход битвы неясен. Большинство немецких источников пишет об успехе немцев, но летописи и ревельский бургомистр Ганс Шер говорят о победе русских»⁶⁶. Думается, это сомнение в исходе битвы не вполне обоснованно: Зимин ссылается на нарративные источники – русские летописи и немецкие хроники, между тем запись в разряде – это документ, вызывающий меньше сомнения в достоверности. А разрядная запись гласит: «…посылал князь великий воевод своих против немецких людей князя Данила Александровича Пенка, да изо Пскова намесника своего князя Ивана Борисовича Горбатова со псковичи. А с Москвы государь послал воевод своих князя Данила Васильевича Щеня да князя Олександра Васильевича Оболенского, и иных воевод многих со многими людьми. И немцы, собрався со многою силою, и встретили великого князя воевод князя Данила Пенка на Сереце безвестно многие люди. И великого князя воеводы не успели против их вооружитися и отъидоша от них прочь. (Таким образом, неуспеха русских войск в Серицкой битве и их последующего отступления разряд не скрывает, лишь преуменьшает масштаб поражения. – Д. В.) И прииде на помочь от великого князя ко князю Данилу Пенку князь Данило Васильевич Щеня да князь Олександро Васильевич Оболенской и иные воеводы. И два князя Данила совокупишася и пошли в немецкую землю. И немцы против их не сташа и сели по городам. И великого князя воеводы приидоша подо Псел-город. И немцы ночью безвестно на них пришли. И бысть им бой велик, и немец многих побили, а великого князя воеводу убили князя Олександра Оболенского. А по росписи по полком воеводы были: в большом полку князь Данило Олександрович Пенка Ерославской да князь Данило Васильевич Щеня, да князь Василей Васильевич Шуйской; а в грамоте писалось двум князь Данилом с товарыщи. В передовом полку князь Олександр Васильевич Оболенской да Петр да Василей Борисовичи Бороздины…» и т. п.⁶⁷ По всей видимости, первое столкновение с немцами произошло силами одного полка – Передового, – во главе которого и стоял князь Александр Васильевич Оболенский. Он погиб, и само это боевое столкновение не принесло удачи московским войскам. Однако подход основных сил переменил ход сражения, отдав победу в руки князя Д. В. Щени и его воинства, немцы же понесли тяжелые потери.

К тому же выводу пришел и специалист по военной истории Ю. Г. Алексеев: он считал, что названный поход в Ливонию «можно расценивать как крупный успех оперативного масштаба. Противнику был нанесен большой материальный и моральный ущерб, войска его были разбиты»⁶⁸.

Ливонские немцы показали, что еще сохраняют боеспособность и после Гельмеда, нанеся удары у Красного городка, а затем у Изборска, который захватчики пытались штурмовать, но не имели успеха. Вторжение ливонцев было нацелено на Псков, однако под стенами города противник ничего не добился. Контрнаступление князя Д. В. Щени вынудило неприятеля отступить; новая баталия состоялась у озера Смолина (1502), где немцы, отбившись в недолгом бою, ушли, но потеряли обоз⁶⁹. Оценка этого сражения в русских и немецких источниках диаметрально противоположна: обе стороны приписывают себе победу, но с оговорками и признанием того, что сражение в целом было до крайности тяжелым. Типографская летопись сообщает скорее о неясном исходе баталии: «Учинишася… бой месяца сентября 13 день, и бишися, и разидошася обои». Тот же Ю. Г. Алексеев, анализируя исход битвы, приходит к выводу, который по тону близок к этому летописному известию: «Сопоставление русских и немецких источников позволяет оценить событие у оз. Смолина как бой с неопределенным исходом»⁷⁰.

Но так или иначе, а немцам пришлось покинуть Псковскую землю, угроза самому Пскову исчезла. Таким образом, усилиями одного (!) Щени (уже без князя Ярославского) был достигнут частичный тактический успех, хотя и не полный разгром неприятеля. Остается добавить: когда князь Ярославский действовал в одиночку, без Щени, то удостоился от псковичей скверной оценки: «проторей» от него много, а идти в бой против немцев он не спешит⁷¹.

В середине 1500-х годов князь Даниил Васильевич Щеня – в зените славы. Он не только считается лучшим, то есть самым талантливым и безусловно надежным военачальником высшего тактического уровня, он еще и царедворец из числа самых доверенных, самых высокопоставленных вельмож при особе великого князя Ивана III. Так, в момент, когда слабеющему титану, государю московскому, пришлось составлять завещание, среди немногочисленных знатнейших бояр присутствовал и Щеня.

Формально старшим среди российских воевод считался тогда сын великого Холмского – Василий Данилович. Но он сохранит свое высокое положение недолго, станет жертвою опалы (1508), и тогда на смену ему придет именно Щеня.

В 1505 году место скончавшегося Ивана III на русском престоле занимает Василий III. Великий князь Василий Иванович родился 25 марта 1479 года. При жизни отца получил колоссальный управленческий опыт. Бывал в опале за какие-то смутные связи с заговорщиками, получил прощение. От матери, Софьи Палеолог, внучки одного константинопольского императора, племянницы другого и супруги Ивана III в течение долгих десятилетий, Василий Иванович мог получить понимание того, как плести большую придворную интригу. От отца – как рассуживать суды и вести державные дела. После кончины родителя он взошел на престол взрослым человеком с навыками государственного деятеля. Он не обладал могучим стратегическим гением родителя, не умел творить чудеса в дипломатии и с невероятной точностью высчитывать, когда и куда именно следует нанести решающий удар, чтобы противник уже не оправился от полученной раны. Однако Господь Бог все же не обошел его своими дарами в такой степени, чтобы можно было сказать: на сыне великого отца природа отдохнула. Василий III обладал должной твердостью характера, крепкой верой (даже, пожалуй, более крепкой, прямой и прозрачной, нежели у Ивана III) и необходимой долей отваги. Подобно отцу, он передоверял тактику своим воеводам, но мог и сам выйти в поле. А среди воевод он больше держался за открытые отцом кадры, нежели разыскивал новые. При нем в пантеоне великих русских полководцев распустился разве что один цветок – боярин и воевода Иван Хабар… Щеня же для великого князя был живой драгоценностью.

Василий III придерживался стратегии отца. Великий князь продолжал объединение русских земель, присоединив к Московскому государству Псков и Рязань. Он также упорно дрался с Литвой за Смоленск и Полоцк. В этой тяжкой борьбе ему препятствовало новое настроение горожан Литовской Руси: от Александра Ягеллона крупные русские города его державы получили обширные права на самоуправление. Это было экстренной мерой, предпринятой в критических обстоятельствах. Фактически великий князь литовский «покупал» лояльность своих иноверных подданных, живших теперь в «прифронтовой полосе». Не повергни Иван III литовские армии, так ничего бы не «подарил» литовский правитель городам Руси… Горожане (небезосновательно) сомневались в том, что московские государи сохранят за ними эти права, и оказывали русским войскам более упорное сопротивление, чем раньше.

В 1505–1506 годах разразился масштабный конфликт с Казанью, фактически ускользнувшей из объятий московского вассалитета и устроившей резню русских (погибло 15 тысяч человек). Василий III попытался восстановить свою власть над ханством. Наступление на Казань мыслилось московским стратегам как масштабная «фронтовая» операция. Весной 1506 года туда были направлены две большие рати по пять полков – судовая и конная.

Первая из них, судя по количеству воевод и фигуре командующего, объединяла главные силы. Возглавляли ее брат Василия III князь Дмитрий Иванович Жилка и воевода князь Ф. И. Бельский. Конную, вспомогательную рать возглавил князь А. В. Ростовский. Судя по количеству воевод, она, даже уступая по численности судовой рати, была все же весьма значительной: в одном только Большом полку числилось четверо воевод, в других полках – от одного до трех.

Судовая рать Дмитрия Жилки прибыла под Казань ровно на месяц раньше конной – 22 мая 1506 года. Высадилась без разведки, двинулась к Казани в пешем строю, напоролась на татарскую засаду и понесла тяжелые потери.

Однако от осады Дмитрий Иванович не отказался и встал у стен города. Он отправил гонца в Москву и получил оттуда ответ: ждать подмоги, не начинать штурм Казани, пока не подойдет новая рать – под командованием опытного воеводы князя В. Д. Холмского. Но Дмитрий Иванович, проигнорировав этот приказ, не стал ее дожидаться. Как видно, его мучило ожидание кары со стороны Василия III за беспечность, проявленную при высадке и стоившую очень дорого. Он понимал: когда прибудет князь В. Д. Холмский – не только крупный военачальник, но еще и доверенное лицо Василия III, его свойственник (Василий III приходился ему шурином), тогда командование перейдет в другие руки. Следовательно, с приездом Холмского у незадачливого полководца не останется ни единого шанса делом оправдаться за поражение, а до сего момента это еще возможно – если взять город самостоятельно, притом в самые короткие сроки. Князь Ростовский подошел к Казани с полками конной рати 22 июня. Под Казань уже двигалась рать князя В. Д. Холмского, но дойти еще не успела; Дмитрий Иванович опять не стал ее дожидаться. 25 июня он попытался штурмовать город, но напоролся на ответную вылазку татар и вновь потерпел тяжелое поражение. Русские войска, утратив порядок, отступали. Часть их уходила с Дмитрием Ивановичем на судах к Нижнему Новгороду, а другая часть под командой служилого татарского царевича Геналея и русского вельможи Ф. М. Киселева отправилась «полем» к Мурому. Вслед за потрепанными полками помчалась казанская погоня. Но царевич и Киселев погоню разбили, взяли пленников и спокойно дошли до Руси. Виновник казанского разгрома – все тот же Дмитрий Жилка, пожелавший, надо полагать, отмыть грех прежнего своего поражения триумфальным взятием Казани. Не имея достаточно сил после тяжелых потерь при высадке, он возомнил, что свежих полков князя А. В. Ростовского ему хватит для победы. Но безобразное командование («с небрежением», как говаривали люди той эпохи) опять привело его к неуспеху.

Тогда Василий III вызвал Даниила Васильевича и отправил его к Мурому. Там следовало собрать и сосредоточить оборонительную армию, к которой присоединятся остатки полевой рати, вышедшей к городу из-под Казани. Щеня спешно выполнил приказ великого князя: у Мурома и по другим восточным городам России встал солидный заслон от грядущих набегов казанского хана. Под командованием Щени оказалось пять полков.

Россия показала, что у нее заготовлен для дальнейшей борьбы солидный военный ресурс. Поэтому мятежный казанский хан предпочел в скором времени принести Василию III присягу.

Правда, это будет временный успех: вскоре Крымское ханство вырвет Казань из-под московского контроля и сделает ее своей подручницей.

Между тем на литовском направлении вспыхнула новая война. И там моментально понадобился Щеня – войну на западе он знал и понимал гораздо лучше, чем войну на востоке.

В хрониках великого московско-литовского противостояния война 1507–1508 годов выглядит как малозначительное, к тому же краткое событие. Однако в действительности она стала серьезным испытанием России на прочность.

Боевые действия начались весной 1507 года. Русские армии несколько раз врывались на земли Великого княжества Литовского, творя опустошение, сжигая посады, отгоняя пленников. Одну из этих армий возглавлял князь Д. В. Щеня, наносивший удар из Великих Лук в общем направлении на Полоцк и Оршу. Но на сей раз не случилось того, что происходило при Иване III. Города Литовской Руси перестали открывать перед московскими полками ворота. Так, например, Оршу взять не удалось. А из литовско-русских князей те, кто мог и желал стать подданными Москвы, уже сделали это. Союзником Василия III стал лишь один крупный литовско-русский магнат (и превосходный полководец) – князь Михаил Глинский, поднявший восстание. Несколько городов и крепостей встали на его сторону. Однако хорошо укрепленные Минск и Слуцк отбили восставших от своих ворот.

А вот правительственные литовские войска действовали более успешно: им удалось взять под контроль Торопец, Дорогобуж, некоторые другие населенные пункты. Василию III пришлось выбивать их оттуда, и здесь решительность князя Щени очень пригодилась.

И к осени 1508 года относится его доклад Василию III о событиях в Торопце: «Лета 7017-го сентября в 4 день писал к великому князю ис Торопца князь Данило Васильевич, что он пришол со всеми людьми в Торопец, а торопченя его встретили, и он тех к целованью привел; а которые у него не были, и он по тех послал; а которые люди литовские приводили торопчан к целованью за короля, и те люди бежали. И князь великий князю Данилу со всеми людьми в Торопце велел и быть. Да в Торопец же велел итить с Лук князю Михаилу Микулинскому да Григорью Федоровичю со всеми людьми, а Петру Годунову с Лук и Степану Порховскому изо Ржевы и из Холмскова погосту Василью княж Юрьеву сыну Ростовского велено итить с людьми в Торопец же ко князю Данилу».

Другая московская рать отбила Дорогобуж.

Но в целом война выглядела как тяжелое предприятие, которое за полтора года не дало обеим сторонам ни единого решающего успеха. Воеводы уступили место дипломатам. Мирное соглашение, заключенное на 14 лет, вряд ли устраивало Москву и не особенно радовало Вильно: явного победителя оно не выявило.

Москва поступилась в пользу литвинов клочком земли с городками Любеч и Лоева Гора. Потеря, конечно. Однако предыдущая война принесла России территорию в несколько десятков раз большую, чем та, с которой пришлось расстаться в 1508 году. А единственным по-настоящему ценным приобретением Василия III стал переход в российское подданство Михаила Глинского со всеми его многочисленными сторонниками. Это было достойное пополнение московского военного потенциала. И оно, конечно, вызывало досаду у великого князя литовского и короля польского Сигизмунда I Старого, поскольку, с его точки зрения, «изменники» ушли ненаказанными…

Обе стороны понимали, что результат этого военного столкновения – промежуточный и грядет новая большая война. Она-то и расставит все точки над i: кто господствует в регионе и по каким рубежам пройдет граница, которая покажет силу, влияние и возможности двух великих держав относительно друг друга.

Россия и Великое княжество Литовское готовились к новому раунду вооруженного противоборства. Порубежные области кипели набегами и боями, число взаимных обид быстро росло.

Очень точно описал предвоенную обстановку современный историк А. Н. Лобин: «1509–1512 гг. прошли в пограничных спорах. Вооруженные люди с той и другой стороны нападали на порубежные села, захватывали скот, секли крестьян и уходили на свою территорию. И все же эти споры не могли стать поводом для нового широкомасштабного конфликта. Серьезно обострили русско-литовские отношения известия о подстрекании Сигизмундом крымских татар напасть на южные рубежи России – уже в мае 1512 г. татарские набеги опустошили уезды за р. Окой. Одновременно с этим из Литвы были получены сведения о заключении под стражу литовскими властями сестры [московского] государя, великой княгини Елены»⁷².

Думается, повод мог быть любым, и его отыскали бы даже в том случае, если бы Великое княжество Литовское не проявляло себя столь агрессивно и не обижало вдовствующую великую княгиню Елену. Стратегический спор между двумя государствами-великанами оставался нерешенным, и это давало вескую причину находить поводы к войне.

Другое дело, что наём крымского хана для боевых действий против Московского государства действительно создал для Василия III серьезную проблему.

Московская дипломатия была превосходно вооружена долгим опытом выстраивания отношений с Ордой и ее осколками – ханствами Чингизидов, племенными объединениями ногайцев. Московские послы умели договариваться с татарами и даже направлять их силу против литовцев. Особенно хорошо получалось это при Иване III: крымский хан был его полезнейшим союзником. Но при Василии III ситуация начала меняться. Во-первых, после казанской катастрофы 1506 года татары почувствовали: Москву опять можно бить! Во-вторых, испортились отношения с «крымским царем» Менгли-Гиреем. Литовцы сумели перенаправить всю хищную энергию ханства в сторону Русского государства. В 1507 году Россия впервые почувствовала «крымскую угрозу»: отряды крымских мурз, очевидно незначительные, принялись разорять Северу – Белёвские, Козельские и Одоевские «места», – но их отбили. Впоследствии борьба между двумя дипломатическими системами за Крым приведет к тому, что тамошние правители будут поочередно использоваться то Литвой против Москвы, то Москвой против Литвы: кто больше заплатит, кто больше уступит, кто посулит больше политических льгот, тот и пользуется боевыми ресурсами хана-союзника… Накануне первых походов на Смоленск силы крымцев совершенно отчетливо послужили именно на благо литовцев.

Москва, как видно, имела от своих крымских доброхотов известия о нарастающей угрозе: именно тогда в Туле, на «набегоопасном» направлении быстрыми темпами были возведены мощные деревянные укрепления. А несколько лет спустя здесь выросла каменная крепость. Но столь дерзкого и энергичного натиска, который она встретила со стороны Крыма, никто не ожидал.

Весной – осенью 1512 года крымские «царевичи» совершили три больших похода на территорию России. Первый удар был нанесен в апреле 1512 года. Татары приходили к Одоеву и Белёву, на Коломну и «на Волкону». Их отряды широко разошлись по южнорусским областям: как сообщают летописи, татары «…плениша волости Воротынские и Одоевские, и Коломну, и Волок (Волкону?)». Затем состоялся второй набег: в июле на Рязанщину пришел «царевич» Магмут (Ахмат). Но тяжелее всего был третий набег: 6 октября «приидоша татарове на Резанскую волость безвестно и приидоша под город и стояли 3 дни, и острог взяли и прочь пошли с полоном». Их возглавлял «царевич» Бурнаш (или Бурнос) – Гирей.

Первый набег был неожиданным, и не видно, чтобы московское военное командование успело быстро организовать противодействие, но в мае выдавить неприятеля из южных областей удалось. Москва выставляла полки на юг, и Василий III вновь позвал под русские стяги уже совсем немолодого, но лучшего полководца, а тот безропотно принял меч усталой рукой…

По «крымским вестям» в мае к Оке спешно вышел сын Даниила Васильевича, Михаил, с легким полевым соединением, собранным наспех; затем вслед за ними пошли лучшие полки во главе с самыми надежными воеводами, как тогда говорили, «в силе тяжкой». Оборонительную армию возглавил князь Д. В. Щеня, получивший под команду пять полков и весь цвет московской знати. Дополнительные силы скорым маршем отправились к Кашире и Серпухову. Действия Щени да как минимум само присутствие его с большой армией и вызов новых резервов из сердцевинных областей Руси сковали крымцев, заставили их отойти, не пытаясь прорваться глубже.

А когда «…царевичи [крымские] пошли с украины… князь великий князю Данилу Васильевичю и сыну ево князю Михаилу велел ехати к себе»⁷³.

Никакой яркой победы не было. Но выстроить оборону в сложной ситуации все-таки удалось.

В 1512 году Россия вступила в большую войну с Великим княжеством Литовским. Это вооруженное столкновение резко отличалось от звездных, триумфальных войн эпохи Ивана III. В ней не случалось легких успехов. Ярких, блестящих побед удавалось добиться лишь два-три раза за все десятилетие борьбы. А прочее – тяжелый, кровавый труд, страшно измотавший обоих противников. Победа в этой войне была достигнута дорогой ценой. Но все же ее удалось добиться, и значение ее огромно.

Россия проламывалась все дальше и дальше на запад, неся с собою прочную веру православную, мощь Третьего Рима, а вместе с тем – возможность объединения для всех русских, тогда еще шедших общей дорогой и не успевших разойтись на тропинки для великороссов, белорусов и украинцев. Русская цивилизация содержала в себе древнюю, высокую, изысканную культуру Константинопольской империи. Россия давала соседям выбор: единая восточно-христианская Империя или разъединенная, страдающая от бесконечных междоусобных войн и церковного раскола Европа. То, что станет Россией, не обрушится впоследствии в ужасающий хаос религиозных войн между католиками и протестантами.

Эта война в судьбе князя Щени была последней. И финальный аккорд служения отечеству принес полководцу неувядаемую славу…

Помимо изменившегося настроения горожан устремлениям Василия III мешало иное, чрезвычайно важное обстоятельство: напомним, что могучее Крымское ханство перестало быть союзником России. Отныне тамошние правители вели переменчивую политику. Они могли нанести удар и по московским владениям, и по литовским – в зависимости от собственных интересов, финансовых вливаний, которые следовали одно за другим с обеих сторон, а также успехов дипломатии Василия III и Сигизмунда I. Крымская проблема до крайности осложнила борьбу на литовском фронте.

Двумя основными объектами наступательных операций российского воинства стали, как отмечалось выше, Смоленск и Полоцк. В доордынские времена они являлись частью «Империи Рюриковичей». Польско-Литовское государство стремилось защитить оба города и окружавшие их земли и, по возможности, отбить колоссальные области, ранее утраченные в борьбе с Иваном III.

Первое время в фокусе военных действий обеих сторон стоял Смоленск.

Этот город – древняя столица одного из русских княжеств. В XIII–XIV столетиях Смоленское княжество являлось фактически независимым государством. Но к западу от него постепенно разбухала громада Литвы. В 1404 году литовцы после долгой борьбы захватили Смоленск. В 1440-х годах город поднял восстание и на два года освободился от чужой власти. К нему примкнуло Мстиславское княжество во главе со своим правителем князем Юрием. Но русское восстание в конце концов было подавлено. Москва, не имевшая тогда сил для борьбы с Литвой, признала ее права на Смоленск. Московские полки участвовали в большой внутренней войне Великого княжества Литовского несколькими годами ранее, в 1430-х, но тогда русское дело потерпело там поражение. Да и в самой Москве имелись доброхоты Литвы… Более того, Московское княжество претерпевало затянувшуюся кровавую распрю между разными ветвями местного дома Рюриковичей. Так что ввязываться в серьезную войну сочли делом слишком рискованным. Очевидно, это решение опиралось на трезвый анализ собственных сил и средств относительно ресурсов противника.

Впоследствии соотношение сил изменилось, и теперь литовцам пришлось отстаивать захваченную ими Смоленщину. Василий III лично руководил действиями русской армии, осаждавшей Смоленск. Он рассчитывал использовать четыре крупных «козыря».

Во-первых, как уже говорилось выше, Москва в 1508 году (еще в прошлую войну с Литвой) обрела могучего союзника в лице князя Михаила Глинского. Потерпев поражение, князь нашел прибежище в Москве. Глинский, прирожденный лидер, имел дар убеждения, а у него в Смоленске было немало сторонников. Во-вторых, московские ратники доставили под стены города мощную артиллерию. Она тоже умела убеждать… по-своему. Используя связи Глинского, Василий III заполучил из Центральной Европы высококлассных артиллеристов, ратников наемной пехоты и кавалерии. В-третьих, опираясь на недавно присоединенный Псков как на мощный дополнительный ресурс, великий князь московский вызвал оттуда тысячу пищальников – пехотинцев с ручным огнестрельным оружием. К псковским добавились пищальники из других городов, но не столь многочисленные. Наконец, в-четвертых, Василий III мог использовать мощную, превосходно отлаженную мобилизационную машину, созданную еще его отцом. В результате он вывел сильную шестиполковую армию.

Всё вместе обещало успех.

Но добиваться этой победы пришлось два года.

Во второй половине 1512 года на Смоленскую землю обрушился предварительный удар: войско во главе с князем И. М. Репнёй-Оболенским. Легкий корпус московской конницы разорял местность, отсекал дороги, занимался разведкой, готовил позиции для прихода основных сил. Примерно тогда же была произведена вспомогательная наступательная операция: «Ходили воеводы воевать к Брясловлю и к Дрисвяту»⁷⁴.

Вслед отряду Репни-Оболенского отправилась главная московская рать: «Декабря в 19 день князь великий Василей Иванович всеа Русии, слушев обедни у Пречистой богородицы, пошел с Москвы на Литовскую землю к городу к Смоленску ратью. А с ним братья ево князь Юрья да князь Дмитрей Ивановичи да князь Федор Борисович Волоцкой, да зять государев Петр царевич, да царевич Шиховлеяр⁷⁵; да бояре: князь Данило Васильевич Щеня, князь Олександр Володимерович Ростовской, Григорей Федорович [Челяднин]»⁷⁶. Стоит запомнить: Щеня в первом походе не только отряжен в великокняжескую свиту, он также занимает важнейший пост – его назначили первым воеводой Большого полка. Иными словами, он фактически возглавляет всю громадную осадную армию помимо Государева полка, где «дворовым воеводой» поставлен дворецкий Василий Андреевич Челяднин. Следовательно, Щеня в его изрядном возрасте вовсе не казался слишком старым для командования полками, и великий князь вновь возлагал на него надежды как на опытного, искусного тактика. А князь Михаил Львович Глинский состоит в Большом полку всего лишь вторым воеводой, пусть на него также возлагаются надежды… иного рода.