Czytaj książkę: «Няня для дракона»

НЯНЯ ДЛЯ ДРАКОНА

Попаданка-нянька — книга первая

Дмитрий Ставьев

© Имя Автора, 2026. Все права защищены.

Все персонажи и события этой книги вымышлены. Любое сходство с реальными людьми, местами и событиями случайно.

Оглавление

Глава первая. Табуретка

Глава вторая. Хозяин замка

Глава третья. Режим дня

Глава четвёртая. Белая фигура

Глава пятая. Мука

Глава шестая. Тихий час

Глава седьмая. Мастер Лоум

Глава восьмая. Башня

Глава девятая. Оранжерея

Глава десятая. Двойное дно

Глава одиннадцатая. Письмо

Глава двенадцатая. Кража

Глава тринадцатая. Заседание

Глава четырнадцатая. Ночь Очага

Глава первая. Табуретка

— Полина Сергеевна, вы падаете!

Полина Сергеевна Мельникова ответила, что не падает, а просто слегка накренилась, и в этот момент табуретка под ней сделала то, что делают все табуретки на осенних утренниках: выбрала самый ответственный момент.

Гирлянда из бумажных листьев повисла на её руке. Сорок детей в костюмах ёжиков, лисичек и одного очень убедительного гриба выдохнули хором. Где-то в глубине зала завизжала заведующая. Полина успела подумать: «Надо было взять стремянку», потом пол приблизился, потолок отъехал, и в голове у неё громко и неприятно хлопнуло, как лопается воздушный шарик.

Темнота была тёплая, с запахом гуаши.

Потом запахло по-другому.

Дымом. Жжёной шерстью. Остывшей золой и чем-то горелым, сладковатым, вроде забытой на плите манной каши. Полина лежала на спине, на твёрдом, холодном, и под лопатками чувствовала каждую щель между плитами. Хотела сесть и обнаружила, что голова гудит, как трансформаторная будка.

— Она не шевелится, — произнёс над ней тонкий звонкий голос.

— Шевелится, — возразил другой, басистый и серьёзный. — У неё пальцы шевелятся.

— Это не считается.

— Ням, — сказал третий голос, самый неопределённый, и что-то мягко чавкнуло.

Полина открыла глаза.

Над ней висели три лица. Первое, рыжее, веснушчатое, с вздёрнутым носом и глазами цвета горячего чая, принадлежало девочке лет пяти. Второе, круглое, румяное, с растрёпанным чубом, мальчику того же возраста, который что-то жевал. В руке у него был огарок восковой свечи. Третьего лица почти не было видно: из-под кровати торчал серый хвостик косы и половина бледной щеки.

— Здравствуйте, — сказала Полина. Это вылетело само, по привычке, как «будьте здоровы» после чиха.

— Здрасьте, — машинально ответили все трое.

— Я Полина Сергеевна, — продолжала она, садясь. Комната поплыла и вернулась. — А вы кто?

Девочка и мальчик переглянулись.

— Это новая, — сказала рыжая. — Совсем новая. Она даже не помнит.

— Я помню, — сказала Полина. — Вас, наверное, зовут... Нет, не помню.

— Искра, — рыжая ткнула себя пальцем в грудь. — Это Топ. Это Мышка, она под кроватью, она не разговаривает. Нам пять лет. Нам всем сразу. Мы тройняшки. Нам нельзя говорить про маму, а ты ничего не сказала, значит, пока не уволили. Ты живая?

— Кажется, да.

— Жалко, — сказала Искра, подумала и добавила: — Нет, не жалко. Просто предыдущая вылезла через окно.

— Через окно?

— На втором этаже. Она на дереве повисла. Дядя Пелл её потом снимал.

Полина осмотрелась. Комната была большая, со сводчатым потолком, закопчённым над люстрой так, будто туда регулярно запускали салют. Три кровати у разных стен. Огромное окно в пол, из которого тянуло сквозняком и морем. Камин, в котором лежала горка свежей золы. Занавески обгорели по низу, как рваная юбка. Ковёр у двери зиял чёрным пятном величиной с обеденный стол. Обои над кроватью Искры покрылись копотью, и на копоти чьим-то пальцем была старательно нарисована рожица.

— Это вы? — Полина показала на рожицу.

— Это я, — гордо сказала Искра. — Углём.

— Хорошо получилось. А ковёр?

— Это я.

— Огнём?

— Ага. Нечаянно. Нет, нарочно. Но она заслужила.

— Кто?

— Предпредпредыдущая. Она сказала, что я «ужасный ребёнок».

Полина кивнула с видом человека, которому в первый день сообщили самое главное. Ужасный ребёнок. Это слово она слышала в своей практике раз сто, и каждый раз оно означало одно: ребёнка никто не слушает. Она встала, придерживаясь за кроватный столбик, и тут обнаружила, что ей мешает не только голова. На ней было платье. Серое, глухое, с воротником под подбородок, с мелкими перламутровыми пуговицами по всей длине, с рукавами до запястий. Под ним корсет. Она никогда не носила корсета. Было такое ощущение, что её запаковали в футляр для виолончели.

— Топ, — сказала она, — а что у тебя во рту?

— Свеча, — ответил мальчик с достоинством.

— Свечи не едят.

— Я не ем. Я пробую.

— Давай-ка выплюнем.

— Она вкусная.

— Топ.

— Ладно. — Он вздохнул, как человек, у которого отняли последнюю радость, и выплюнул комочек воска себе в ладонь.

Что-то блеснуло на туалетном столике, у зеркала. Полина подошла, вглядываясь. В мутном стекле, обрамлённом позеленевшей бронзой, отразилась молодая женщина лет двадцати семи: тонкое бледное лицо, тёмные кудри, сколотые в строгий узел, но уже наполовину расплетённые, веснушки на переносице и огромные серые глаза, в которых застыл вопрос. Руки, выглянувшие из рукавов, были чужие, узкие, с тонкими пальцами. На левом мизинце сидело серебряное колечко.

«Спокойно, — сказала себе Полина. — Сначала дети. Потом всё остальное».

Она всегда начинала с детей. Это было правило, которому её научила первая заведующая, ещё в девяносто девятом: если в группе пожар, потоп или землетрясение, сначала считай головы, потом ищи причину.

Она пересчитала головы. Три. Две стоят, одна под кроватью. Все живы. У одной из голов сейчас идёт дым.

— Искра, — спокойно сказала Полина. — У тебя что-то дымится.

— Где?

— На руке.

Искра посмотрела на свои пальцы. Из кончика указательного, тонкой завитой струйкой, поднимался дымок. Он пах палёной шерстью и сладкими пряниками. Девочка надула губы.

— Это я рассердилась, — объяснила она. — Ты на меня смотришь так, будто я сделала что-то не то.

— Я смотрю так, будто ты у меня в гостях.

— Правда?

— Правда. — Полина шагнула вперёд, очень медленно, и присела на корточки, чтобы глаза были вровень. — Можно потрогать?

— Обожжёшься.

— Тогда не буду. Покажешь потом, когда остынет.

Дымок съёжился и исчез. Искра смотрела на неё с таким недоверием, будто в игре её только что обошли по правилам.

— Ты странная, — решила она.

— Мне говорили.

Дверь распахнулась без стука.

— Мисс Ворс! — Голос принадлежал высокому сухому господину в безупречном чёрном сюртуке, с идеальным пробором, прилизанными бакенбардами и улыбкой, которую, казалось, ему выдавали вместе с жалованьем. От него пахло бриолином и крахмалом. — Какое счастье, что вы пришли в себя. Мы все так переживали. Вы упали в обморок в коридоре, и я самолично донёс вас до детской. Позвольте заметить, что это для вас большая честь.

Полина встала. Мисс Ворс. Хорошо. Значит, она мисс Ворс.

— Благодарю вас, — сказала она. — А вы?

— Огастус Пелл, дворецкий замка Серый Утёс. Вы, видимо, ещё не оправились. Милорд желает видеть вас в кабинете через полчаса. Он, разумеется, не любит ждать. Третья няня за сезон, знаете ли... — Он сочувственно вздохнул, и вздох у него получился настолько гладкий, что на нём можно было кататься. — Надеюсь, вы продержитесь дольше, чем предыдущие.

— Сколько продержалась предыдущая? — спросила Полина.

— Три дня.

— А самая долгая?

— Одиннадцать, — сказал Пелл с таким видом, будто это было достижение. — Мисс Кравиц. Она ушла в монастырь.

Он поклонился и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате стало очень тихо.

— Ты следующая, — сказала Искра.

Полина обернулась.

— Следующая?

— Мы всех выгоняем. — Искра сказала это не зло, а деловито, как говорят о погоде. — Это такая игра. Кто остался, тот выиграл. Пока выигрываем мы.

Из-под кровати донеслось тихое шуршание. Полина покосилась, и ей показалось, что серый хвостик косы на секунду выглянул чуть дальше, чем раньше.

— Знаете что, — сказала она, подняв рукава и оглядывая детскую, закопчённую, холодную, пахнущую золой и обидой. — Давайте так. Играем по моим правилам. Или вообще не играем.

— Какие правила? — спросил Топ.

— Сначала мы умываемся. А потом завтракаем.

— А потом?

— А потом посмотрим.

Глава вторая. Хозяин замка

Кабинет лорда Дарнхольда оказался самой тихой комнатой замка. Полина поняла это ещё на пороге, потому что звук остановился в дверях.

Это была длинная, строгая комната с высокими окнами и тяжёлыми шторами. Стены, обшитые тёмным деревом, вдоль них книжные шкафы до потолка. Огромный письменный стол, на нём бумаги, чернильница, ровно сложенные стопки. В камине тлел огонь, ровный, аккуратный, как бухгалтерская запись. Пахло воском, старой кожей и холодным металлом.

За столом сидел человек.

Он не встал. Он поднял голову, и Полина невольно остановилась.

Лорд Арн Дарнхольд был высок, сухощав, широкоплеч. Лицо правильное и жёсткое, как нарисованное одним росчерком: скулы, прямой нос, тонкая полоска рта. Тёмные волосы с проседью у висков падали на лоб. Но глаза... Они были цвета старого янтаря, и зрачки в них, при свете камина, сузились в тонкую вертикальную щель. Как у кота. Или у существа, которое ни капли не кот.

— Мисс Ворс, — сказал он. Голос низкий, глуховатый, без интонации. — Садитесь.

Она села. Кресло оказалось неожиданно мягким, и от этого ей стало не по себе.

— Вы упали в обморок.

— Да, милорд. Прошу прощения.

— Не за что. Это случается. — Он сложил руки на столе. На правой руке, на тыльной стороне ладони, Полина заметила тонкий узор чешуек, который то проступал, то исчезал, как узор на воде. — Вы нужны мне на тридцать дней. Пробный срок. Если не справитесь, я пойму. Если уйдёте раньше, тоже пойму. Но предупрежу: в этом замке нянь не держат силой.

— Принято.

— Три условия. — Он поднял палец. — Первое: не шуметь в северном крыле. Там мои покои. Второе: не пускать детей на башню. Там опасно. Третье: не говорить с ними о матери.

— Почему?

Глаза у него потемнели.

— Это третье условие. Оно не требует объяснений.

— Милорд, — осторожно сказала Полина. — Дети три года прожили без матери. Они о ней всё равно думают.

— Мисс Ворс.

— Я только хочу понять.

— Третье условие, — повторил лорд ровно, и в голосе у него впервые звякнул металл, — не обсуждается.

Из ноздрей у него поднялась тонкая струйка дыма, почти незаметная. Он, кажется, сам её не заметил. Полина промолчала, глядя на дымок, и вдруг подумала, что только что нашла в этой обстановке один живой элемент, и он горит.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда у меня встречный вопрос. Во сколько дети обычно встают?

Лорд моргнул.

— Простите?

— Во сколько просыпаются. Что едят на завтрак. Когда ложатся спать. Любят ли сказки.

Он смотрел на неё с растерянностью человека, которого спросили, сколько у него в погребе мышей.

— Это знает кухарка, — произнёс он наконец. — И... Пелл.

— А вы?

— Я... — Он потёр переносицу. — Я занят. У меня поместье, торговые дела, переписка с королевским двором.

— Милорд, у вас три ребёнка, которым по пять лет, и вы не знаете, что они едят на завтрак.

Наступила пауза. Лорд Дарнхольд откинулся на спинку кресла, и Полина поняла, что сказала лишнее. Но он не вспылил. Он смотрел на неё с каким-то странным, почти научным интересом.

— Вы первая, — медленно сказал он, — кто задаёт мне этот вопрос.

— А остальные?

— Остальные спрашивали, много ли платят и можно ли им выходные.

— Я тоже хочу выходные, — сказала Полина. — Но сначала разберусь с завтраком.

Уголок его губ едва заметно дёрнулся. Может, показалось.

Дверь кабинета распахнулась без стука, и на пороге возникла высокая, прямая, как копьё, старуха в чёрном шёлковом платье, с жемчужными серьгами и кружевным воротником. Лицо у неё было узкое, холодное, надменное, как у портрета на стене. Глаза светло-серые, водянистые, цепкие.

— Арн, — сказала она. — Разумеется, ещё одна.

— Тётя Орелия, — лорд поднялся. — Мисс Ворс, моя тётка, вдовствующая леди Дарнхольд. Тётя, это новая няня.

— Разумеется. — Старуха оглядела Полину с головы до ног и поджала губы. — Молода. Бледна. Худа. Продержится неделю. Если повезёт.

— Благодарю за прогноз, миледи, — сказала Полина. — Постараюсь не оправдать.

В кабинете стало тихо. Лорд Дарнхольд взглянул на неё с изумлением. Леди Орелия вскинула бровь.

— Разумеется, — повторила она, но уже тише. — Посмотрим.

Она вышла, не прощаясь. Лорд сел. Некоторое время смотрел в камин. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Мисс Ворс.

— Да?

— Моя тётя права в одном. Предыдущие жаловались на шум по ночам.

— Какой шум?

— Не обращайте внимания. Старый замок. Ветер в трубах. — Он отвернулся. — Вы можете идти.

Полина встала. У двери оглянулась.

— Милорд.

— Да?

— Дети любят сказки?

Он долго не отвечал. Потом, глядя в огонь, сказал:

— Мать читала им. Каждый вечер.

И замолчал.

Она вышла, тихо притворив дверь. В коридоре, на каменном полу, под тёмными гобеленами, она остановилась и прислонилась лбом к холодной стене. Ей хотелось одного: вернуться в детскую и обнять трёх маленьких людей, которые уже решили, что она следующая в списке изгнанных.

— Мисс Ворс, — прозвучал за спиной елейный голос Пелла. — Вы потерялись? Позвольте проводить.

— Спасибо, я найду дорогу.

— Но замок такой огромный...

— Мистер Пелл. — Она повернулась. — А что за шум по ночам?

Улыбка на лице дворецкого осталась в точности той же, но глаза на секунду стали мелкими, как бусины.

— Шум? — переспросил он. — Мисс Ворс, вы, должно быть, всё ещё нездоровы. В замке тихо, как в склепе. Спокойной ночи.

Она так и не узнала, что это была ложь, пока не наступила ночь.

Её комнату отвели рядом с детской, маленькую, спартанскую, с узкой кроватью, комодом и окном в сад. Полина стояла у окна, глядя на чёрные силуэты деревьев, и считала про себя до ста, как делала в детском саду, когда после тихого часа ей хотелось взвыть. За стеной ровно, сопя, спали дети. В камине догорало полено.

Около полуночи в коридоре заскрипела третья половица.

Потом из дальнего конца замка, тихо, едва слышно, как через толщу воды, донеслось пение. Женский голос. Тонкий, протяжный, надломленный. Колыбельная без слов. Печальная до слёз.

Полина замерла.

За стеной, в детской, кто-то тихо заплакал.

Глава третья. Режим дня

В шесть утра Полина встала, умылась ледяной водой из кувшина, заколола волосы так, как умела, и вошла в детскую с листом бумаги и куском угля.

Три кровати. На одной, откинув одеяло, раскинулся Топ с открытым ртом. Вторая пустовала: Искра сидела на подоконнике, прижав нос к стеклу, и смотрела на рассвет. Третья, у стены, тоже была пуста, но из-под неё торчал край серого одеяла, придвинутый к самой стене.

— Доброе утро, — шёпотом сказала Полина.

— Оно не доброе, — отозвалась Искра, не оборачиваясь. — Оно опять началось.

— Что началось?

— Утро.

Полина улыбнулась.

— Хорошая новость, — сказала она. — Утро каждый день начинается заново. Можно попробовать сделать его добрым.

Она прикрепила лист к двери кусочком воска и нарисовала углём таблицу. Шесть строк. Время слева, картинка справа. Солнышко: подъём. Умывальник: умывание. Каша: завтрак. Домик: уборка. Дерево: прогулка. Подушка: тихий час. Рисовала быстро, уверенно, как рисуют те, кто делал это сто раз на чужих стенах.

— Это что? — спросила Искра, подойдя.

— Режим дня.

— Для чего?

— Чтобы знать, что будет дальше.

— А зачем знать?

— Потому что когда знаешь, что будет дальше, не страшно.

Искра посмотрела на таблицу долго и подозрительно, как на хитрый капкан. Потом ткнула пальцем в картинку.

— А это что?

— Это называется «дежурный». Каждый день один из вас будет главным: помогает накрывать, убирает за всеми, говорит, что делать. Сегодня главная ты.

— Я? — Искра поперхнулась. — Я главная?

— Если хочешь.

— Хочу! — Она вдруг раскраснелась, глаза загорелись, и от кончиков пальцев на секунду потянуло дымком. — Я главная! Топ, вставай! Я главная!

— А я кто? — зевнул Топ.

— Ты подчинённый.

— Я хочу быть главным.

— Завтра, — сказала Полина. — По очереди. Так честно.

Она подошла к кровати у стены и опустилась на колени. Из-под покрывала смотрели два серых, широко открытых глаза. Полина достала из кармана листок бумаги, нарисовала на нём мышку с огромными ушами и улыбкой, подписала «Доброе утро» и осторожно просунула под кровать.

— Это тебе, — сказала она. — Не обязательно отвечать.

Листок исчез. Через минуту из-под кровати, шурша, выкатился обгрызенный угольный карандаш.

Полина сдержала улыбку.

Завтрак стал сражением.

Столовая замка, огромная, холодная, с длинным столом, на котором можно было бы разместить небольшую армию, пахла овсяной кашей, дымом из камина и воском от свечей. Полина усадила детей, повязала каждому салфетку и придвинула миски. Кухарка, тётушка Руфь, пышная, красная, громкая, как печка, поставила на стол чайник и вдруг, наклонившись, шепнула:

— Держитесь, голубушка. Они только с виду ангелы.

— С виду они дьяволята.

— А внутри ангелы, — подмигнула Руфь. — Но об этом надо знать.

Топ съел кашу за сорок секунд. Потом, не торопясь, придвинул к себе миску Искры и принялся за неё. Искра, увидев это, издала вопль и, не раздумывая, дунула. Огненный язычок, короткий, жёлтый, как от спички, лизнул край скатерти.

— Ой, — сказала Искра.

Скатерть занялась мгновенно. Топ взвизгнул. Мышка, которая сидела за дальним краем стола и клевала кашу крошечными порциями, нырнула под стол. Руфь охнула, выронила половник.

— Раз, два, три! — крикнула Полина.

Это вырвалось само. Тот самый голос, каким она двадцать лет останавливала сорок детей на горке. Не крик, не визг, а ровный, твёрдый, громкий, как удар гонга.

— Тишина!

Все замерли. Даже огонь, кажется, на секунду присел. Полина схватила кувшин с водой, в два движения залила занявшийся угол, сорвала со стола горящую скатерть и швырнула в камин. В столовой пахло мокрой гарью.

— Так, — сказала она ровным голосом, обводя взглядом застывшие лица. — Все целы?

— Да, — прошептала Искра.

— Топ?

— Да. А каши больше нет.

— Будет. Теперь слушайте. Огонь в доме нужен в камине и на свечке. На столе огня не бывает. Договорились?

— Это случайно, — сказала Искра, и губы у неё задрожали.

— Знаю.

— Я не нарочно.

— Знаю, — повторила Полина и присела перед ней. — Хочешь, я научу тебя одной штуке?

— Какой?

— Как не поджигать, когда злишься. Очень простая. Нужно дышать, как шарик.

— Как шарик?

— Вот так. Вдох, и шарик надувается. — Она широко развела руки, глубоко вдохнула, раздула щёки. — Выдох, и шарик сдувается. Тихо-тихо, медленно-медленно. Попробуй.

Искра попробовала. Раздула щёки, как воздушный шар, надулась до красноты, выдохнула и вдруг прыснула.

— Смешно, — сказала она.

— Вот именно. Когда смешно, не горит.

— А если не смешно?

— Тогда шарик всё равно помогает. Давайте все вместе.

Они сидели за обгорелым столом, четверо, надувая щёки и выдыхая, и пятая, из-под стола, тоже сопела тихо, как мышь. Тётушка Руфь стояла в дверях, прижав к груди полотенце, и качала головой.

После завтрака Полина достала верёвку, длинную, толстую, с узлами, которую нашла в чулане, и объяснила про паровозик. Дети хватались за узлы, шли гуськом за ней, гудели «ту-ту-ту» и маршировали по длинным коридорам замка, мимо портретов, доспехов, гобеленов. Она говорила: «Налево!» «Направо!» «Стоп!» Они слушались, потому что это была игра, а не приказ, и в этой игре не требовалось быть хорошими. Требовалось держаться за верёвку.

Мышка шла последней. Не говорила, не улыбалась, но держалась за узел обеими ручками, и когда паровозик поворачивал, послушно поворачивалась со всеми вместе.

На втором этаже, у широкого окна, Полина остановилась. Наверху, на галерее, в тени колонн, стоял высокий человек в тёмном и смотрел вниз. Лорд Дарнхольд. Он не двигался. Не здоровался. Просто смотрел на хвост из троих детей, держащихся за верёвку, и на женщину, шагавшую впереди. Лицо у него было такое, будто он не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь что-то подобное.

Потом он развернулся и ушёл.

Вечером она вымыла детей, одного за другим, в большой медной ванне, в которой Топ немедленно устроил шторм. Читала им сказку про Колобка, которого переделала на лету: «Колобок, который никого не боялся». Колобок катился по лесу, и всех встречных, зайца, волка, медведя, угощал тёплой булочкой. Все удивлялись, а лиса не успела съесть, потому что он шепнул ей на ухо волшебное слово «пожалуйста».

— И она не съела? — прошептал Топ с круглыми глазами.

— Нет. Она задумалась и отпустила.

— Хорошая лиса.

— Она не плохая. Просто ей раньше никто не говорил «пожалуйста».

Дети лежали, укрытые одеялами по подбородок. Искра смотрела в потолок. Топ уже посапывал. Из-под кровати Мышки торчал уголок листка с карандашной мышкой.

— Полина? — вдруг сказала Искра.

— Да.

— А ты не боишься?

— Чего?

Искра замялась.

— Привидения.

Полина присела на край кровати.

— Какого привидения?

— Оно приходит ночью. Поёт. И мы горим.

— Кто горит?

— Мы. — Искра говорила тихо, без обычной бравады, и её веснушки стали отчётливее на побледневшем лице. — Мы не хотим, но горим. Оно такое грустное, что нам страшно. А когда страшно, огонь сам выходит. Все няни ушли из-за него.

— Какое оно, привидение?

— Белое. Высокое. Оно похоже на маму.

У Полины внутри всё сжалось. Она положила руку на тёплую ладошку и тихо сказала:

— Я посижу с вами, пока вы не уснёте.

— А если оно придёт?

— Тогда я скажу ему «здравствуйте». Это моё любимое оружие.

Искра слабо улыбнулась. Через десять минут она заснула. Полина сидела на стуле у окна, при единственной свече, и слушала, как дышат дети. В замке стояла сонная, густая тишина.

В полночь заскрипела третья половица.

Потом, далеко-далеко, из глубины каменных коридоров потекла тонкая, надтреснутая, нечеловечески печальная песня.

Глава четвёртая. Белая фигура

Полина вышла в коридор.

Босая, в одной ночной рубашке, с накинутой на плечи шалью. Свечу она оставила в детской, на подоконнике, чтобы дети, если проснутся, увидели свет. Коридор тянулся перед ней чёрной кишкой, и в конце его, там, где стояло высокое стрельчатое окно, мерцало что-то белое.

Пение стало громче. Голос был женский, тонкий, высокий, протяжный. Он не произносил слов, только тянул одну и ту же мелодию, снова и снова: три шага вверх, один вниз и долгая, дрожащая пауза. От этой паузы по коже бежали мурашки.

Полина сделала три шага вперёд.

Фигура у окна была белая. Высокая. Закутанная от макушки до пят в длинное, развевающееся полотно, под которым угадывались плечи и поникшая голова. Она стояла спиной, лицом к окну, на фоне чёрного неба и далёких огоньков моря. Рядом с ней, на подоконнике, лежало что-то маленькое и блестящее, но Полина не смогла разглядеть.

— Здравствуйте, — громко сказала она.

Пение оборвалось.

Фигура замерла. Не повернулась, не вскрикнула, не растаяла в воздухе, как положено порядочному привидению. Она просто стояла, будто решала, как ей реагировать. Полина услышала тихий, торопливый шорох, будто кто-то перебирал ногами на месте.

— Вы замёрзли? — спросила она. — Хотите чаю?

За спиной у неё раздался детский крик.

Страшный, звонкий, на самой высокой ноте. Следом ещё один, потом третий, низкий, трубный: Топ. Полина обернулась. Из дверей детской вырвался оранжевый отсвет, пахнуло жаром, и она бросилась назад, не думая ни о чём.

Дети сидели на кроватях, сбившись в кучу. Искра в центре, с растопыренными руками, и с её ладоней, как с двух факелов, лился огонь. Живой, ревущий, с языками в человеческий рост. Он лизал занавески, обугливал подоконник, ползал по потолку золотыми змеями. Топ, прижавшись к сестре, ревел басом, и из-за его спины торчали два маленьких круглых крыла, красных, как кленовые листья. Мышка вжалась в угол, под кровать, и оттуда, тоненько, как котёнок, выла.

— Тихо! — крикнула Полина.

Огонь взревел громче.

Она знала, что нельзя кричать на ребёнка, который в истерике. Она знала это умом, но сердце у неё колотилось, как бешеное, и каждая клеточка просила бежать, спасаться, звать на помощь. Единственное, что помогло, это память о сорока малышах и о группе в день пожарных учений.