Czytaj książkę: «Антракта не будет. Спектакль длинной в 250л»
Глава 1
(Филадельфия, лето 1776-го. Занавес ещё закрыт, а афиша уже в печати. Только в ней другая дата.)
Первое правило любого шоу: премьеру назначает не тот, кто выходит на сцену, а тот, кто печатает афишу.
Начнём с того, как на самом деле родилась независимость. Она родилась тихо, без фанфар, с задней двери.
7 июня виргинец Ричард Генри Ли вносит в Конгресс резолюцию: колонии «должны быть свободными и независимыми государствами». Джон Адамс её поддерживает. Но голосовать рано, часть делегаций не получила от своих штатов инструкций. Решение откладывают.
1 июля проходит предварительное голосование. Девять колоний «за». Пенсильвания и Южная Каролина «против». Делавэр раскалывается пополам. Нью-Йорк воздерживается, его делегаты не уполномочены решать.
Революция, которую будут славить два с половиной столетия, в этот момент висит на волоске. Для шоу, которое на следующий день станет национальным, это плохое начало.
(Свет сужается до одного стола. Заседание второго июля. Двое мужчин берут шляпы и тихо уходят.)
Второго июля независимость принимается потому, что двое её противников остаются дома.
Пенсильванцы Джон Дикинсон и Роберт Моррис не согласны с разрывом, но не хотят мешать большинству. Они отсутствуют, и пенсильванская делегация голосует «за» перевесом три к двум. Южная Каролина ради единства меняет голос. В Делавэре, по рассказу, к которому мы вернёмся позже, тяжёлую партию решает человек, которого вызывают срочным гонцом. В итоге двенадцать «за», ноль «против», Нью-Йорк воздержался.
Это и есть настоящий момент рождения: двенадцать голосов в закрытом зале, без репортёров. Журнал Конгресса фиксирует его сухо, как протокол собрания жильцов.
(Крупный план. Письмо, перо скребёт бумагу. Дата: 3 июля.)
Адамс только что вышел из этого зала и пишет жене Абигейл. Он счастлив и ещё не остыл. Он уверен, что второе июля 1776 года станет самым памятным днём в истории Америки. Потомки, предсказывает он, будут отмечать его как великий праздник: с благодарственными молебнами, с торжеством и парадом, а главное, со «зрелищами».
В оригинале стоит слово Shews. Дальше идёт перечень: игры, спорт, пальба, колокола, костры и иллюминация «от одного края континента до другого, отныне и навсегда».
Отметим, какой список составляет отец-основатель в личном письме. Сначала Бог, потом сразу сцена. Он видит страну как спектакль ещё до того, как она существует. И рассчитывает постановку почти безошибочно: всё сбудется, вплоть до костров.
Ошибётся он в одном. В дате.
(Звук станка. Ночь на пятое.)
Четвёртого Конгресс утверждает текст Декларации, и дальше работает уже не политика, а типография.
В ту же ночь печатник Джон Данлэп выпускает официальный лист. Тираж около двухсот экземпляров, и это называют «листовкой Данлэпа». Рассылают их по штатам, ассамблеям и командирам армии.
Посмотрим на подписи, которых там нет. Нет Джефферсона, нет Франклина, нет героической очереди к перу. Внизу напечатано всего два имени: председатель Конгресса Джон Хэнкок и секретарь Чарльз Томсон. Основная масса подписей будет поставлена только 2 августа, на отдельном пергаменте.
Страна появляется в мире не как рукописный подвиг, а как тираж. В первую ночь у неё есть не документ с автографами, а афиша. С датой, которую придумал печатник.
Горькая деталь №1. До наших дней сохранилось около двух десятков копий листовки (чаще называют двадцать шесть, число уточняется). В 1989 году одну нашли в Пенсильвании за картиной, купленной на барахолке всего за четыре доллара. В 2000 году этот экземпляр ушёл с аукциона Sotheby's более чем за восемь миллионов, и в числе покупателей называют телепродюсера Нормана Лира. Первую афишу страны в итоге купил человек из телевидения. Сюжет сам себя пишет.
(Свет меняется. Ремарка для читателя, которому уже нарисовали духоту.)
Теперь о легенде, без которой не обходится ни один рассказ об этом дне: о жаре.
Принято изображать июльский зал как парилку, где вспотевшие мужчины в париках торопятся закончить дело. Красиво, и в 1787 году, во время Конституционного конвента, жара действительно мучила делегатов. Но 4 июля 1776-го всё было спокойнее.
Томас Джефферсон, человек педантичный, в тот самый день покупает термометр. И записывает показания, как положено исследователю. Температура днём поднималась до 76 по Фаренгейту, примерно 24 градуса Цельсия. Тёплый летний день и не более того.
Жару достроили позже, потому что драме нужна температура. Ремарка «свет жёлтый, воздух тяжёлый» не из документов, а из режиссуры потомков.
Метка: значения термометра берём из записей Джефферсона (документ), а душную атмосферу сразу помечаем как легенду. Это правило всей книги: показываем, где кончается протокол и начинается постановка.
(Свет гаснет. Ритм ускоряется. Страна учится праздновать.)
Страна выбирает дату, которую ей подсунули, и привыкает к ней навсегда.
Первую годовщину Филадельфия отмечает уже в 1777 году, и отмечает именно четвёртого. Корабли украшены флагами, пушки салютуют по числу штатов (тринадцать), звонят колокола, горят костры. Всё, что описал Адамс, сбывается, кроме даты.
Сам Адамс, по сохранившимся свидетельствам, до старости считал праздничным днём второе июля и неохотно принимал приглашения на четвёртое. Эту деталь передают как предание. Но суть ясна: автор афиши видел шоу иначе, чем зрители.
Государственной датой четвёртое станет только в 1870 году, когда Конгресс объявит его неоплачиваемым выходным для федеральных служащих. Оплачиваемым он станет лишь в 1938-м. Ни один сценарист не придумал бы такого: праздник независимости стал оплачиваемым только после Великой депрессии.
(Звучит колокол. Прыжок на пятьдесят лет вперёд.)
Четвёртого июля 1826 года, ровно через полвека, умирают двое.
Около часа дня в Вирджинии, в Монтичелло, умирает Томас Джефферсон. Вечером в Массачусетсе умирает Джон Адамс, тот самый «режиссёр», который обещал стране зрелища и ошибся датой.
По преданию, последними его словами было: «Томас Джефферсон ещё жив». Он ошибся второй раз, теперь о жизни. Легенда красива, документально не подтверждена, и в этой книге помечена именно так.
Страна принимает это как знак свыше. Пятый президент Джеймс Монро умрёт четвёртого июля 1831 года, и знак получит подтверждение. Позже Калвин Кулидж родится в этот день, 4 июля 1872-го. Страна не запрограммировала совпадения, она просто обучилась их замечать. Это тоже часть шоу.
(Затемнение. Звук станка стихает. На чёрном экране надпись.)
Январь 1776-го. Но чтобы понять, как до этого дошло, перемотаем плёнку назад. Тогда революцию не хотел почти никто. А чтобы её захотели, понадобился не юрист и не генерал. Понадобился продавец.
* * *
(Филадельфия, зима 1776-го. Зал битком, но зрители не хотят того, ради чего их собрали. Роль невидимого режиссёра пока вакантна.)
Первое, что нужно знать о революции: в начале её почти никто не хотел.
Летом 1775 года Конгресс принимает «Петицию оливковой ветви», смиренное обращение к Георгу III с просьбой уладить ссоры по-семейному. Подпись под ней ставят те самые люди, которых потом назовут отцами нации. Король петицию даже не принимает: в августе он объявляет колонистов мятежниками.
Через несколько дней, 25 августа, Томас Джефферсон пишет частное письмо. По смыслу: зависимость от Британии, должным образом ограниченная, ему милее зависимости от любой другой державы. Автор будущей Декларации ещё за зиму до её написания не мечтает о разрыве.
Идея независимости в 1775 году выглядит как крайность. Её исповедуют единицы, и порядочные люди перед ней отводят глаза.
Теперь спросим: как за один год из крайности сделать мейнстрим? Для этого нужен не юрист, не генерал и не философ. Нужен продавец.
(Свет падает на стол. За столом человек, у которого есть всё, чтобы стать вашим героем, кроме единственного: успеха.)
Знакомьтесь: Томас Пейн, 37 лет.
Родился в английском Тетфорде, в семье корсетника. Сам пошёл по той же дорожке и стал мастером корсетов. Бизнес прогорел. Он идёт в акцизные чиновники, и дважды его выставляют со службы: сначала за формальности, потом за то, что агитировал за повышение жалованья коллегам. Брак распался. Имущество описали и продали с молотка.
В 1774-м он садится на корабль и плывёт в Америку. По дороге в команде и среди пассажиров вспыхивает тиф. Пейна выносят на берег едва живым.
С собой у него одно: рекомендательное письмо от Бенджамина Франклина, с которым он познакомился в Лондоне. Франклин рекомендует его как человека способного и достойного. Для карьеры в колониях это немного, но хватает на скромную работу в «Пенсильванском журнале» (редактор у Роберта Эйткена). Журнал при нём начинает продаваться лучше.
Так выглядит человек, которого вот-вот услышит вся страна. Чужак без связей, денег и репутации, с годом американской прописки за спиной.
(Звучит голос из-за кулис. Это доктор Бенджамин Раш, врач, подписант, будущий отец американской медицины.)
По собственному рассказу Раша, именно он подталкивает Пейна к главному решению. Тот уже обдумывает книгу о примирении, которой не будет. Раш в разговоре убеждает его писать о независимости, а потом подсказывает название. Рабочее заглавие Пейна: «Простая правда». Раш говорит: нужно «Здравый смысл».
Метка: перед нами воспоминание, а не документ. Раш рассказывает это много лет спустя, и в его пересказе он главный сценарист. К чужим воспоминаниям всегда стоит присматриваться, особенно когда рассказчик хорошо смотрится на заднем плане.
Но название действительно гениальное. Оно делает то, что делает лучший маркетинг: заранее объявляет противников людьми без здравого смысла. Если вы за примирение, вы не просто неправы, вы глупы. Попробуйте после этого возражать.
(Крупный план: 10 января 1776 года, витрина типографии Роберта Белла в Филадельфии. Анонимный памфлет. На обложке подпись: «Англичанин».)
Теперь о методе, потому что в нём вся соль.
Образованные современники пишут для образованных. Латинские цитаты, ссылки на Локка и Монтескьё, аргументы по пунктам, как в суде. Пейн пишет для трактира. Короткие фразы, резкие образы, ни одного термина, который нужно объяснять.
И он бьёт не туда, куда ждут.
Колонисты привыкли считать короля отцом и защитником. Пейн в первой же части разбирает монархию как институт и называет монарха «королевской скотиной». Для читателя того времени эта фраза звучит почти как святотатство. И тут же идёт ход, который сегодня назвали бы запрещённым приёмом: Пейн приводит Библию. В Первой книге Самуила Израиль требует у Бога царя, и Бог ворчит, что народ отверг Его самого. Аргумент не из политики, а из Писания, и для набожных колоний он работает мощнее любого трактата. Король оказывается не помазанником, а наказанием.
Затем Пейн делает вторую вещь: убирает «если». До этого спор шёл о том, как договориться с короной. Пейн утверждает, что договариваться не о чем. «Пора расстаться», пишет он. А в финале разворачивает проект в космический масштаб: у американцев есть возможность начать мир заново.
Это уже не политическая брошюра. Это трейлер.
(Крупный план: типографский станок, лист за листом.)
Теперь цифры, и здесь честность важнее эффектности.
Историки сходятся в одном: тираж был беспрецедентным для колоний. Но точной цифры нет. Оценки расходятся от ста тысяч с лишним экземпляров за первый год до значительно больших чисел. Часть тиражей пиратская, часть напечатана за пределами Филадельфии, учёта никто не вёл. При населении колоний около двух с половиной миллионов человек даже нижняя оценка превращает памфлет в явление, сравнимое с современными суперхитами.
И читали его не глазами, а ушами. По традиционному рассказу, памфлет зачитывали вслух в тавернах, в лагерях, на площадях. Для общества, где значительная часть людей читала плохо, это был аудиоформат.
Реакция героев главной сцены разделилась. Джордж Вашингтон уже в конце января пишет знакомому, что «неопровержимые доводы» Пейна заставят многих решиться на разрыв. Вашингтон осторожен, и такое слово от него дорогого стоит.
А вот Джон Адамс недоволен. Он согласен с целью, но не терпит способ. Пейн предлагает слишком демократическое устройство, как казалось Адамсу, без противовесов, и Адамс в ответ пишет собственный текст, «Мысли о правлении» (1776), как контрпрограмму. Главный провокатор революции вызывает раздражение у тех, кто революцию строит. Продавцам никогда не доверяют, даже когда они продали всё.
Горькая деталь №1. Продавцу не заплатили. Пейн отказался брать авторские: прибыль он собирался направить на закупку варежек для солдат в канадском походе. С издателем Беллом начался скандал: тот требовал вычесть расходы, Пейн ушёл к другим печатникам и открыто объяснил публике причины. Самая читаемая книга эпохи принесла автору долги и репутацию склочника.
(Свет гаснет. Перемотка на тридцать три года вперёд.)
Томас Пейн умирает в Нью-Йорке в 1809 году, в нищете и почти в забвении. Он успел написать «Век разума», где критиковал церковь, и этим навсегда разозлил большинство прежних поклонников. По традиционным свидетельствам, на похоронах было считанное число людей.
Через десять лет английский публицист Уильям Коббет раскапывает могилу и увозит кости Пейна в Англию. Он хочет устроить автору достойное перезахоронение. Не получилось. После смерти Коббета следы останков теряются, и до сих пор неизвестно, где они.
Человек, который продал стране идею независимости, не оставил после себя ни денег, ни надгробия, ни точного адреса, где можно положить цветы.
Это не недосмотр, а закономерность. Хорошее шоу помнит героев, но забывает промоутеров. Те, кто покупает билеты, никогда не спрашивают, кто расклеил афиши.
(Свет меняется. Следующий кадр: Филадельфия, июнь, дом Грэфа. Афиша расклеена, зал распродан. Пора садиться за сценарий. Но кого посадить за стол?)
* * *
(Филадельфия, 11 июня 1776 года. Зал ещё не знает, что ему заказывают самый знаменитый текст в истории. Зал думает, что заказывает запасной вариант.)
Декларацию независимости написали на случай, если на голосование наберётся достаточно голосов.
Ли внёс резолюцию 7 июня. 10 июня Конгресс отложил голосование на три недели: часть делегаций ждала инструкций из своих штатов. Чтобы не терять время, сторонники независимости назначили комитет, пока остальные не созрели. 11 июня Конгресс назначил комитет из пяти человек: Джефферсон, Франклин, Адамс, Шерман и Ливингстон.
Главный документ нации заказан как резервный сценарий, на случай, если спектакль всё-таки разрешат ставить.
(Свет по очереди выхватывает пятерых. Афиша состава.)
•
Бенджамин Франклин, 70 лет.
Самый известный человек в колониях и самый старый в комитете. В июне 1776 года его, по ряду свидетельств, мучила подагра.
•
Роджер Шерман, 55 лет.
Бывший сапожник из Коннектикута. Единственный человек, подписавший все четыре основополагающих документа: Ассоциацию 1774 года, Декларацию, Статьи Конфедерации и Конституцию.
•
Джон Адамс, 40 лет.
Самый громкий оратор Конгресса и самый неудобный человек в зале, как он признавался сам.
•
Томас Джефферсон, 33 года.
Вирджинец. Говорит в Конгрессе мало, пишет много.
•
Роберт Ливингстон, 29 лет.
Самый молодой, из Нью-Йорка. Его отзовут домой до подписания, и Декларацию он не подпишет. Зато спустя четверть века, уже посланником во Франции, он будет вести переговоры о покупке Луизианы (глава 6).
Из пятерых авторов главного документа один его не подпишет. В любом приличном сериале этого персонажа убили бы в конце первого сезона. В истории он дожил до глубокой старости и благополучно сменил декорации.
(Звучит голос из мемуаров. Кадр дрожит: версия первая.)
Теперь главный вопрос: кто решил, что писать будет Джефферсон?
Единственные описания этого разговора оставили сами участники, и написали они их десятилетия спустя. Поэтому подаём их как две версии одного события.
Версия Адамса. По его автобиографии и письму 1822 года, комитет выбирали голосованием: больше всех голосов получил Джефферсон, следующим был сам Адамс. Джефферсон предложил Адамсу писать. Тот отказался и привёл три причины. Первая: вирджинец должен стоять во главе этого дела. Вторая: он сам непопулярен и вызывает подозрения, а Джефферсон нет. Третья: Джефферсон пишет в десять раз лучше. Джефферсон согласился («сделаю что смогу»).
В этой версии главный выбор в истории сделал Адамс, а Джефферсон выступает в роли согласившегося исполнителя.
Версия Джефферсона. В письме Мэдисону 1823 года он рассказывает иначе: комитет единогласно просил именно его взять перо. Он согласился, написал текст, а перед сдачей показал Франклину и Адамсу по отдельности и попросил поправок.
В этой версии никто никого не уговаривал: Джефферсона просто выбрали.
Метка: обе версии это воспоминания (письма двадцатилетней и пятидесятилетней давности, плюс автобиография). Протоколов обсуждения в комитете, по всей видимости, не сохранилось. В обоих рассказах главным распорядителем оказывается автор рассказа.
(Свет переключается. Кадр выравнивается. Разбираем кастинг по существу.)
Почему выбрали именно его: четыре причины, и только одна касается таланта.
Региональная квота. Виргиния, крупнейшая колония, должна была возглавить проект. Это политика, а не литература. Даже Адамс, чьё письмо рисует причины в таком порядке, ставит её на первое место.
Безопасность. Адамс нервировал половину зала. Джефферсон не нервировал никого. Хорошо подобранный автор манифеста это тот, кого не боятся читать вслух.
Репутация пера. В 1774 году Джефферсон написал «Краткий обзор прав Британской Америки». Брошюру напечатали без его ведома, и она разошлась по обе стороны океана. В 1775-м он писал черновик «Декларации о причинах и необходимости взяться за оружие», но Дикинсон счёл текст слишком резким и переписал его конец. Автор независимости уже был отредактирован один раз, в сторону мягкости.
Молчание. Адамс вспоминает, что за всё время совместной работы в Конгрессе не слышал, чтобы Джефферсон сказал больше пары фраз подряд. Человек, который не говорит в зале, но пишет безупречно. Для главного текста страны это идеальный профиль: автор не спорит с аудиторией.
Выбор автора национального документа определили квота, безопасность и уместная молчаливость. Талант пришёл четвёртым пунктом.
(Затемнение. Джефферсон за кулисами, и сюжет получает побочную линию.)
В те же недели Джефферсон мечтал не о Декларации, а о Вирджинии.
Весной 1776-го он писал, что хочет участвовать в решающем деле, которое творится не в Филадельфии, а в Вильямсбурге. Там собрался конвент, который готовил конституцию штата. Для Джефферсона это казалось важнее. Он даже набросал три варианта конституции Вирджинии и отправил их домой: в тех самых июньских днях, когда писал текст, ради которого мы его помним. До конвента его проект не дошёл вовремя, но его преамбула, перечень обвинений против короля, была принята в конституцию штата.
Получается, что в июне 1776-го Джефферсон написал обвинительное заключение против короля Георга III дважды. Один раз для Вирджинии, второй для всех тринадцати. Первое работало как репетиция второго.
(Мы в комнате. Второй этаж дома каменщика Якоба Графа, угол Седьмой и Маркет-стрит.)
Условия съёмки. Джефферсон снимает две комнаты у местного каменщика. Пишет он за портативным пюпитром, который сам придумал и заказал у краснодеревщика Бенджамина Рэндольфа. Этот пюпитр сохранился: на временной выставке Смитсоновского музея можно увидеть стол, за которым Джефферсон писал Декларацию.
Работа заняла около двух с половиной недель. 28 июня комитет вынес текст на стол Конгресса. Но между первым черновиком и этим днём лежал ещё один этап, о котором потом любили умалчивать.
(Крупный план. Лист бумаги. Чьи-то пальцы рисуют на нём тяжёлые косые линии.)
Редактура, или как «священное» стало «очевидным».
Джефферсон показал черновик по отдельности Адамсу и Франклину. Правок было немного, но одна из них важнее остальных. Вместо «мы считаем эти истины священными и неоспоримыми» в тексте стоит «самоочевидными». Историк Карл Беккер отмечал, что почерк, которым вписано «self-evident», похож на почерк Франклина, но однозначной уверенности в авторстве у него нет. Сегодня говорят, что Франклин, возможно, внёс эту правку. Библиотека Конгресса, показывая черновик в новой экспозиции, называет автором замены Франклина.
Автор ли именно он, мы не знаем. Мы знаем другое: в одном слове заменили религиозный аргумент на рациональный. Если истина «священна», с ней можно спорить только как еретик. Если «самоочевидна», с ней может не согласиться разве что глупец. Адресат был тот же, но рычаг сменился.
Всего в тексте насчитывают 86 изменений. 47 внёс комитет, ещё 39 добавил Конгресс 2, 3 и утром 4 июля. То есть до публичных правок у комитета уже было больше сорока своих. Джефферсон, который позже жаловался на Конгресс, редко упоминал, что значительную часть его текста подправили свои.
(Затемнение. Вторая ремарка: Джефферсон возвращается к своему столу и видит, что пишет, как привык, чужими словами. Но откуда они?)
Автор назначен, текст написан, правки внесены. Остаётся вопрос, на который сам Джефферсон отвечал нервно и уклончиво даже через полвека: откуда он взял слова, которые мы цитируем до сих пор?
* * *
(Второй этаж дома Графа. Свеча, пюпитр, лист бумаги. Анатомический театр: на столе лежит самая знаменитая фраза Америки, и мы берём скальпель.)
Самая цитируемая фраза страны, если разобрать её на детали, почти целиком собрана из чужих.
Положим её на стол: «Все люди созданы равными, и Творец наделил их некоторыми неотъемлемыми правами, среди которых жизнь, свобода и стремление к счастью».
Это не лозунг, а механизм. Теперь посмотрим, откуда взята каждая шестерёнка.
