Czytaj książkę: «Имя нашей гибели»

Пролог

Мне было девять, когда я впервые увидел Элли.

Не ведьму. Не тьму. Не врага. Просто девочку, которая сидела на старой яблоне за церковью и ела незрелые яблоки с таким видом, будто весь мир был создан для того, чтобы она его доводила.

Я жил при церкви Святого Михаила в деревне Кройцберг, затерянной между холмами Баварии. Мой отец — настоятель, мать умерла при родах, и я рос среди свечного воска, латыни и запаха сырого камня. Я верил в то, что мне говорили: свет защищает, тьма ждёт, молитва сильнее меча. Я ещё не знал, что однажды мне придётся стать и мечом, и молитвой одновременно.

Элли появилась в деревне летом. С ней пришла старуха, которую все звали бабкой Мартой, — сгнетённая, молчаливая, с глазами, цвет которых менялся в зависимости от погоды. Говорили, что они из Трансильвании. Говорили, что Марта знает травы. Не говорили вслух, что она знает и кое-что ещё, но все в деревне это понимали, и потому тихо боялись, и потому не трогали.

Элли было, наверное, десять. Она не знала точно — сказала мне это позже, небрежно, как сообщают погоду. Волосы у неё были чёрные, как земля после дождя, и спутанные, и в них запутались травинки и мелкие листья, и она не пыталась их вытащить, будто они были частью её. Кожа бледная до синевы. Руки тонкие, в царапинах. Колени в зелёных разводах — она лазала по деревьям босиком, и мне было непонятно, как ей не больно.

Она меня возненавидела с первого взгляда.

— Ты из церкви? — спросила она, глядя на меня сверху вниз, с ветки, болтая ногами в воздухе.

— Мой отец там служит, — ответил я.

— Тогда уходи.

— Это не твоя земля.

— Это не твоя церковь. Она стоит на костях. Ты знаешь?

Я не знал. Потом узнал — церковь построили на месте старого капища, и фундамент её уходил в землю, где веками лежали вещи, которым не было названия. Но тогда, в девять лет, я только нахмурился и сказал:

— Бог не боится костей.

— А я не Бог, — она откусила яблоко и скривилась. Кислое. — И не боюсь.

Она спрыгнула с дерева. Приземлилась бесшумно, хотя ветка была на высоте двух моих ростов. Я хотел сказать что-то, но она уже шла прочь, и я заметил, что трава под её ногами чуть приминалась, а потом распрямлялась — не как под обычным шагом, а как от дуновения ветра, которое шло от неё, а не снаружи.

Я не мог не пойти за ней.

*****

Следующие недели прошли в тени. Я ходил за ней — не шпионил, нет, я просто оказывался там, где она. У ручья, где она собирала какие-то корешки. На кладбище, где она сидела на самой старой плите и разговаривала с тем, кого я не видел. В поле, где она лежала в высокой траве и смотрела на небо, и облака над ней двигались не в ту сторону.

Она меня замечала. Конечно, замечала. Но не гнала — и это было страннее всего, потому что от других детей деревни она убегала, а взрослых сторонилась, а меня — терпела. Как собаку, которое ходит следом и не кусается.

Однажды я подошёл ближе, чем обычно. Она сидела на берегу ручья, ноги в холодной воде, и в ладонях держала что-то маленькое, живое. Это был жаб. Она шептала ему на языке, которого я не понимал, и жаб сидел спокойно, не пытаясь прыгнуть. Потом она опустила его в воду, и он уплыл, и поверхность ручья пошла рябью, хотя ветра не было.

— Ты ведьма? — спросил я.

— А ты дурак? — ответила она, не обернувшись.

— Мой отец говорит, что ведьмы воруют детей.

— Твой отец ворует чужие истории и пересказывает их задом наперёд. — Она наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были тёмно-янтарные, и в тот день, на солнце, я впервые заметил в них зелёные прожилки, как у мха на старом камне. — Ведьмы не крадут. Ведьмы помнят.

— Что помнят?

— То, что все забыли.

Это был первый настоящий разговор. После него она перестала меня гнать. Потом — стала говорить первой. Потом — начала ждать, когда я приду.

К концу лета я знал о ней всё, что она позволяла знать. Знал, что бабка Марта учит её не травам, а чему-то старше трав. Знал, что Элли видит вещи, которых не вижу я: тени, которые двигались неправильно, свет, который шёл от земли, а не от солнца. Знал, что деревенские боятся их обеих и что боязнь эта растёт.

И знал — хотя не мог бы этого объяснить — что когда она рядом, мир становится больше. Не лучше, не добрее — больше. Как будто комната, в которой я жил всю жизнь, оказалась без одной стены, и за ней — поле, и за полем — лес, и за лесом — то, чему нет края.

А для неё, кажется, я был единственным человеком, который не отворачивался.

Всё сломалось в августе.

Приехал епископ. Старый, жёсткий, с руками, которые пахли ладаном и чем-то кислым. Он приехал, потому что кто-то — я никогда не узнал кто — донёс, что в деревне живёт ведьма. Не Элли. Бабка Марта.

Я слышал, как епископ говорил с отцом за закрытой дверью. Слова: «очистить», «испытать», «не потерпим». Голос отца — тихий, осторожный, согласный. Я прижался к двери, и дерево впилось мне в щёку, и я слушал, и внутри меня что-то сжималось — не страх, хуже: понимание, что никто не поможет. Что отец не поможет. Что бог, которому я молился каждое утро, не спустится с неба ради старой женщины и девочки с янтарными глазами.

Я побежал к ним.

Элли была дома — в хижине на краю деревни, где пахло сушёными травами, дымом и чем-то сладковато-горьким, чему я не знал названия. Бабка Марта сидела у очага и смотрела в огонь с выражением, которое я не мог прочитать. Не страх. Не покорность. Что-то гораздо старше — усталость, которая длилась дольше, чем человеческая жизнь.

— Марта, — сказал я, задыхаясь, — они идут.

Старуха посмотрела на меня. Впервые — по-настоящему. До этого я был для неё тенью, спутником Элли, мальчиком из церкви. Теперь она видела меня целиком, и её глаза — серые, как зола — задержались на моём лице дольше, чем было нужно.

— Ты пришёл предупредить, — сказала она. Не спросила.

— Да.

— Зачем?

— Потому что это неправильно.

Она улыбнулась. Улыбка была печальная, древняя, как трещина в камне.

— Мальчик, — сказала она, — ты ещё не знаешь, что такое неправильно. Но узнаешь.

Элли стояла в углу. Молчала. Лицо — бледнее обычного, руки сжаты в кулаки, и я видел, как под кожей её запястий что-то мерцает — тускло, пульсирующе, как кровь под тонкой тканью. Она боялась. Я видел это — и оттого, что увидел её страх, впервые в жизни почувствовал, как внутри меня что-то сдвигается. Не мысль, не решение — что-то глубже, в костях, в самом сердце, где не живут слова.

Гнев. Чистый, белый, ослепительный.

Они пришли через час. Епископ, отец, трое мужчин из деревни — с верёвками и факелами, хотя был день. Факелы горели, и дым от них шёл чёрный, и пах он не дровами, а чем-то едким, церковным, — ладан и сера, и в этом запахе было что-то такое, от чего у меня засосало под рёбрами.

Бабка Марта вышла сама. Тихо, без сопротивления. Она шла и смотрела перед собой, и мужчины расступались перед ней, хотя она была старая и маленькая, и в руках у неё ничего не было. Расступались — потому что чувствовали.

Элли закричала.

Не так, как кричат дети — не от обиды, не от испуга. Крик шёл из неё, как волна, и трава вокруг хижины легла, и факелы в руках мужчин вспыхнули ярче, и один из них выронил свой и схватился за лицо. Воздух стал густым и горячим, и я увидел, как тень Элли на стене хижины вытянулась и стала больше неё, и в тени той было много рук, много глаз.

Епископ поднял крест. Произнёс слова на латыни — и от креста пошёл свет, ровный, холодный, и тень Элли съёжилась, но не исчезла. Девочка стояла, качаясь, и слёзы текли по её лицу, и она была такой маленькой, такой — живой, и я смотрел на неё, и гнев внутри меня не просто сдвинулся.

Он взорвался.

Я не помню, как это случилось. Помню — потом: я стоял между Элли и епископом, и руки мои горели. Не огнём — светом. Белым, ослепительным, от которого трещали стёкла в окнах хижины и факелы в руках мужчин гасли один за другим, как свечи на ветру. Руны — которых я никогда не видел, не знал, не учил — проступили на моей коже, от ладоней до локтей, и пылали так, что я не чувствовал боли, только жар, и в этом жару было что-то святое и что-то чудовищное одновременно.

Епископ отступил. Отец — мой отец — стоял позади всех и смотрел на меня с выражением, которое я не забуду никогда. Не гордость. Не страх. Отвращение — и что-то похожее на узнавание, как будто он всегда знал, что во мне это есть, и надеялся, что не выйдет наружу.

— Элиас, — сказал он, и голос его дрожал, — отойди.

— Нет, — ответил я.

Это было первое «нет», которое я сказал отцу. Первое — но не последнее.

Свет из моих рук пульсировал в такт моему сердцу. Я не управлял им. Он управлял мной. Я был проводником, и через меня шло что-то настолько древнее и огромное, что церковь, в которой я вырос, казалась рядом с ним детской песочницей. Это не было добром. Это не было злом. Это было — силой, которая существовала до того, как кто-то придумал разницу.

Епископ бежал. Мужчины бежали. Отец остался — стоял и смотрел, и я не мог прочитать его лицо.

Свет начал угасать, оставляя после себя лишь запах озона и горелой травы. Я тяжело дышал, глядя на свои руки. Кожа на них покрылась багровыми, пульсирующими узорами, которые жгли нестерпимо, словно в вены влили расплавленное олово. Я смотрел на них, как на чужие, не понимая, что это — дар или проклятие. Я никогда не чувствовал этого раньше. Я был обычным парнем, сыном деревенского старосты, который до этого дня боялся даже вида крови.

Я обернулся к Элли. Она всё ещё стояла там, где её оставили, но её поза изменилась. Она больше не качалась. Она смотрела на меня — и в её глазах, обычно прозрачных, как лесная вода, теперь плескалась тьма, густая и вязкая, как смола и… страх.

— Ты сделал это, — прошептала она. Голос её звучал странно, словно из глубины колодца.

— Я... я не знаю, как, — я сделал шаг навстречу, протягивая к ней руки, всё ещё дрожащие от остаточного жара. — Элли, я просто хотел, чтобы они ушли. Я не хотел, чтобы ты пострадала.

Элли медленно подняла руку. Там, где её пальцы касались воздуха, пространство подрагивало, как от жара над костром. Она указала на отца, который всё ещё стоял неподалёку, не в силах пошевелиться от ужаса.

— Ты спас меня от них, — сказала она, и в её голосе прорезалась ледяная насмешка, смешанная с чем-то, что пугало меня больше, чем гнев епископа. — Но ты не понимаешь, что выпустил наружу. Ты думаешь, это был свет, Элиас? Ты думаешь, это Бог ответил на твою молитву?

Она сделала шаг ко мне. Тень, которая до этого была лишь отражением на стене, теперь отделилась от неё, скользнула по земле и обвилась вокруг моих лодыжек, холодная, как могильная плита.

— Ты не защитник, — Элли подошла вплотную. Её лицо было совсем рядом, но я не узнавал его. — Ты — монстр.

— Элли, послушай, я даже не знал, что во мне есть эта сила! Я просто... я просто не мог позволить им тебя тронуть!

Она оттолкнула меня с такой силой, что я отлетел к стене хижины. Мой отец, всё ещё стоявший в стороне, издал сдавленный звук, но не двинулся с места.

— Никогда не хочу видеть тебя, Элиас, — сказала она, глядя на меня с такой холодностью, что у меня перехватило дыхание. Эти слова стали для меня самыми болезненными. Она развернулась и пошла прочь, в сторону леса. Её шаги не оставляли следов на примятой траве. Она не оглянулась ни на отца, ни на меня.

— Элли, стой, прошу, — я кричал так громко как только мог, я не хотел терять её, ту странную девчонку что позала мне другой мир и стала всем для меня.

Я смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно надломилось. В тот момент я понял: отец смотрел на меня с отвращением не потому, что я был монстром. Он смотрел на меня, потому что знал — я только что потерял единственное, ради чего стоило быть человеком.

Элли уходила, и с каждым её шагом мир вокруг становился всё более серым, а пропасть между нами — всё более глубокой. На века.

Глава 1

Порог

Двенадцать лет — достаточный срок, чтобы забыть лицо.

Элиас не забыл. Он научился жить рядом с его отсутствием — как привыкают к фантомной боли в ампутированной конечности. Знаешь, что чего-то нет, но чувствуешь всё равно. Церковь Святого Михаила давно позади — отец выгнал его через три месяца после того случая, и он ушёл без прощания, потому что ему нечего было сказать человеку, который смотрел на собственного сына как на одержимого. Орден нашёл его через год. Мальчик с рунами на руках, которые проступают от гнева, — редкая добыча. Они не пытались его использовать. Они попытались его сломать и собрать заново — в нужную форму. Почти получилось.

В первый год его нахождения в Ордере, шло обучение как охотится на разную нечесть. Так называли тех людей, которые обладали силой невозможной объяснению обычных людей. Элиас никогда не называл их так, ведь сам им являлся и любил когда-то он такую же девушку.

Когда его обучение подошло к концу, ему дали задание, ведьма…. Их было больше всего и все скрывались очень талантливо, но у Ордена был свой ход на такой счет, он сам.

Элиас был их идеальным инструментом: живой радар, способный учуять магический след там, где другие видели лишь пустоту. Он научился подавлять руны, прятать гнев под маской ледяного безразличия, но внутри него всё ещё жил тот мальчик, который когда-то держал за руку девушку с глазами цвета грозового неба.

Орден не знал, что он не просто охотник. Он был хранителем памяти.

Его отправили в приграничный городок Гриквэй, затерянный в туманах, где, по донесениям, обосновалась «особая цель». В досье значилось: «Ведьма, уровень угрозы — критический». Элиас читал сухие строки отчета, чувствуя, как под кожей на предплечьях начинают пульсировать руны.

Он прибыл на место под покровом ночи. Улицы пустовали, и лишь редкие фонари зябко дрожали на ветру. Этот город Элиас знал наизусть — здесь он когда-то обрел единственного друга. Арт был «нечистью», но неопасной, поэтому Орден закрывал на него глаза: за душой у того ничего не было. Сам же Арт служил личным телохранителем принца, прослыв лучшим воином за всю историю королевства. Оба прекрасно помнили, как они познакомились на одном из прошлых заданий Элиаса.

Элиас остановился у покосившейся вывески таверны «Спящий ворон». Здесь, в Гриквэе, время словно застыло, законсервированное в сыром тумане. Он не искал Арта специально, но ноги сами привели его к знакомому порогу.

Дверь скрипнула, впуская гостя в полумрак, пропитанный запахом дешевого эля и старого дерева. Арт сидел в дальнем углу — точно так же, как и девять лет назад: с прямой спиной, словно даже в минуты отдыха оставаясь на посту. Его глаза, острые, как лезвия, мгновенно сфокусировались на вошедшем. В них не было удивления — лишь глухое узнавание, которое Арт умел тщательно прятать от всего мира.

— Ты опоздал на целую вечность, — негромко произнес он, не вставая. Его голос звучал как скрежет металла о камень.

Элиас опустился на лавку напротив. Под рукавами одежды зажглось знакомое жжение — город был пропитан магией, она вибрировала в самом воздухе, тугой и натянутой, как струна.

— Орден прислал меня за «критической угрозой», — Элиас позволил себе едва заметную усмешку, не затронувшую глаза. — Они думают, что я здесь, чтобы вырезать очередную занозу из их идеального мира.

Арт медленно отставил кружку. Его рука, покрытая шрамами от бесчисленных битв, тяжело легла на стол.

— Ты ведь знаешь, кто эта ведьма, Элиас? — вопрос прозвучал как приговор. — Ты ведь чувствуешь этот след. Он не чужой. Он пахнет озоном и грозой.

Сердце Элиаса пропустило удар. Руны под рукавами вспыхнули ярким, болезненным светом, проступая сквозь ткань. Он отчаянно не хотел верить, но собственная кровь — дар, который он ненавидел всем сердцем, — не могла лгать.

— Она мертва, — выдохнул Элиас, и в этом звуке было больше мольбы, чем уверенности. — Двенадцать лет назад… я сам видел, как она уходила в туман.

— Туман не всегда забирает, — Арт подался вперед, переходя на почти неразличимый шепот. — Иногда он просто прячет то, что Ордену находить не положено. Но теперь ты здесь, и они смотрят на мир твоими глазами. Если ты не найдешь её первым и не заставишь исчезнуть снова, они сотрут её в порошок. А вместе с ней — и ту часть тебя, которую ты так старательно пытался похоронить.

Элиас зажмурился. Перед внутренним взором тут же всплыло лицо, о котором он запрещал себе даже думать, чтобы не сойти с ума. И грозовое небо, навеки застывшее в чужих зрачках.

— Если я найду её, — произнес он, открывая глаза, в которых уже плясали искры неконтролируемой силы, — Ордену придется искать нового охотника.

Арт тяжело вздохнул.

— Ты с ума сошел, — глухо бросил воин, поднимаясь из-за стола. Под тяжелой броней глухо звякнули пластины. — Против тебя не просто отряд зачистки. Если Орден прознает, что ты предал их, за тобой пойдет вся Инквизиция. От тебя не оставят даже пепла.

— Пусть попробуют, — Элиас встал следом, и воздух вокруг него мгновенно стал сухим и раскаленным. Деревянные балки таверны тихо затрещали от резкого перепада температур. — Где она, Арт?

Охранник принца долгим, оценивающим взглядом посмотрел на друга. В этом взгляде читалось всё: и многолетняя привычка выживать, и глупая, смертельная преданность, которую не вытравить ни годами службы, ни угрозой трибунала.

Арт медленно сунул руку за пазуху и бросил на стол небольшой, тускло блеснувший в полумраке серебряный жетон с выбитым на нем гербом королевской стражи. На металле отчетливо виднелся след копоти.

— Старая заброшенная водокачка на окраине Нижних Кварталов, — так же тихо ответил Арт. — Туда даже крысы не суются после заката, магический фоновый след слишком силен. Поторопись, Элиас. По моим сведениям, дозорные Ордена уже чешут затылки в верхних районах. У тебя есть максимум пара часов, пока они не сопоставили карты.

Элиас подхватил жетон со стола. Холодный металл тут же обжег ладонь, но он даже не поморщился.

— Спасибо, старый друг, — бросил он через плечо.

— Себе спасибо скажешь, если выживешь, — буркнул Арт, снова опускаясь на скамью и подтягивая к себе недопитую кружку, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Дверь таверны хлопнула, впуская внутрь новую порцию сырого ночного ветра, но Элиаса внутри уже не было.

— Лишь бы я не увидел тебя на виселице — произнес воин в пустоту перед собой, сдерживая своё желание бросится на помощь.

Улицы Гриквэя встретили Элиаса мертвой тишиной. Он сорвался с места, переходя на бег, который с каждой секундой становился всё быстрее, превращаясь в нечеловеческий, рваный полет. Руны на руках пульсировали в такт бешеному стуку сердца, освещая переулки голубоватым, призрачным свечением. Туман вокруг сгущался, словно пытаясь остановить его, но теперь Элиас был готов сжечь этот город дотла, лишь бы успеть.

*****

Утро следующего дня у Арта

Путь воина — это долгие годы изнурительной службы, где лишь единицы удостаиваются чести войти в личную стражу королевской семьи. Арту же выпал шанс, который трудно назвать удачей в привычном смысле. Он просто оказался в нужном месте в роковой час: когда вся свита принца пала под натиском врагов, именно ему пришлось в одиночку встать на защиту наследника. С того дня за Артом закрепился двойной статус — официального телохранителя и неофициального друга.

Вернувшись во дворец после вчерашней встречи, на следующее утро Арт по приказу явился в кабинет принца.

— Где тебя носило вчера вечером? — задал вопрос Чейз, едва за воином закрылась дверь. — Стража засекла от тебя мощный магический след.

— И тебе доброе утро, — Арт с нарочитой небрежностью опустился в кресло, усмехаясь тому, как в глазах принца закипает раздражение.

Наедине они были равны, и Арт — единственный во всем королевстве — мог позволить себе называть принца по имени. Но стоило появиться свидетелям, как эта близость растворялась: Арт вновь становился безупречным телохранителем, чье лицо не выражало ничего, кроме холодного профессионализма.

— Не увиливай, — Чейз, не отрываясь от карт, разложенных на массивном дубовом столе, резко обернулся. Его пронзительные, холодные глаза хищной птицы впились в лицо воина. — Сначала на протяжении двух месяцев город трясет от всплесков неизвестной магии. А потом мне докладывают, что мой личный телохранитель пропадает на несколько часов и возвращается, насквозь пропахший гарью и дешевым элем.

Арт сохранял каменное выражение лица, хотя внутри все сжалось. Он слишком хорошо знал этот тон. Чейз был не просто принцем — он был расчетливым стратегом, для которого люди являлись лишь фигурами на доске.

— Чейз, ты зря переживаешь, — Арт позволил себе легкую, почти ленивую улыбку, хотя пальцы под перчатками непроизвольно сжались в кулаки. — В Нижних Кварталах всегда пахнет гарью. А что до магии… город старый, фундаменты еще со времен Первой Осады пропитаны остаточной энергией. Стоит какому-нибудь уличному бродяге-магу чихнуть не в ту сторону, как датчики Ордена тут же сходят с ума.

Принц не спеша поднялся из-за стола. Его движения были выверенными и опасными — ни единого лишнего жеста. Обогнув мебель, Чейз остановился у кресла Арта и, подавшись вперед, уперся руками в подлокотники. Теперь их разделяли считанные сантиметры, а стальной взгляд не оставлял другу пространства для маневра.

— Ты скверный лжец, Арт. Всегда им был, когда дело касалось твоих «старых долгов», — в голосе принца зазвенел металл. — Вчера вечером в секторе водокачки сработал артефакт подавления. Тот самый, что Инквизиция использует для облав. Выкладывай.

Арт почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок. Принц знал больше, чем показывал. Гораздо больше.

— Тот маг с рунами на руках… он мой старый друг, — Арт выдержал прямой взгляд напротив, но намеренно опустил детали, рассчитывая отделаться полуправдой. — Прибыл в столицу, чтобы найти пропавшую девушку.

— Продолжай, — прищурился Чейз. — Я знаю, что это еще не все.

Глава 2

Цена одного шага

Чейз не повышает голос. В этом кабинете, заставленном картами Империи и докладами инквизиции, кричат только те, кто теряет контроль. Чейз контроль не терял никогда.

Он обходит массивный дубовый стол, останавливаясь в шаге от Арта. Его взгляд — тяжелый, испытующий — пригвождает советника к месту.

— Ты защищаешь не человека, Арт. Ты защищаешь угрозу, — голос принца звучит тихо, но каждое слово падает, как гильотина. — Напомнить тебе, чья кровь оросила плиты этого дворца пять лет назад, когда Орден пришел к власти? Ты обязан короне всем. И если твой старый друг решит, что старые руны важнее жизней в Нижнем квартале, — Чейз делает паузу, давая смыслу дойти до сознания советника, — я спрошу с тебя. Помни об этом. Если ты ошибаешься, погибнут сотни.

Арт выдерживает этот взгляд, хотя внутри всё сжимается в тугой узел. Он знает цену словам Чейза. Ошибиться нельзя. Предать Элиаса — тоже.

— Это не Орден и не беглый маг, Ваше Высочество, — выдаёт Арт с напускным спокойствием, тщательно дозируя правду. — По моим данным, в том секторе активизировался старый культ. Они используют забытые фундаменты под городской дренажной системой для своих ритуалов. Отсюда и всплески магии.

Чейз прищуривается. Он смотрит на Арта долгие, мучительные секунды, словно пытаясь просветить его насквозь. Принц не верит ни единому слову, но улик против самого Арта пока нет.

— Хорошо, — наконец бросает Чейз, возвращаясь к столу. — Найди источник всплесков. Если это культисты — предай суду. Если это твой друг — приведи его ко мне живым. Если он опасен — действуй по протоколу.

Последнее слово повисает в воздухе тяжелым свинцом. «По протоколом» на языке инквизиции означало одно: пепел и контрольный выстрел.

Арт выходит из кабинета с каменным лицом, но внутри него уже тикает таймер. У него есть максимум час. Не больше. Сначала он показательно отдает распоряжения страже у восточного крыла — создает иллюзию бурной деятельности, — и только когда тяжелые дубовые двери скрывают его от глаз патрульных, срывается на бег.

*****

Элиас летит через лабиринт серых переулков, чувствуя, как под манжетами плаща затягиваются невидимые тиски. Руны на его предплечьях горят так, будто кожу поливают расплавленным свинцом. Каждая вспышка отдается в висках глухим, рваным стуком.

«Проклятые руны…» — срывается у него с губ хриплый шепот, затерявшийся в шуме дождя. Он зло сжимает зубы, стирая до крови вкус ржавчины во рту. Орден вшил их глубоко, превратив живого человека в ходячий маяк. «Они знают, что я боюсь сорваться. Чувствуют, суки…»

Он не боялся преследователей. Он боялся самого себя. Стоило силе вырваться из-под контроля — и от старой водокачки, к которой он мчался, осталась бы одна воронка с оплавленными краями. Элли была там. И если бы эта волна накрыла её…

Мысль обожгла хуже раскаленного железа. Элиас прибавил шагу, перепрыгнув через грязную лужу у заброшенного склада, но тут же заставил себя сбавить темп, принудительно гася рвущуюся наружу энергию. Дышать стало тяжело, в груди словно застрял осколок льда. Не сейчас. Только не здесь.

Старая водокачка встретила его запахом сырости, машинного масла и озона. Тяжелая металлическая дверь была приоткрыта — кто-то явно вошел сюда до него, не особо заботясь о маскировке.

Элиас ворвался внутрь, инстинктивно выставляя руки вперед, готовый закрыть собой, защитить, вытащить из любого кошмара… но замер на пороге.

Элли не сидела в углу, сжавшись в комок. Она стояла посреди полуразрушенного зала, опираясь на массивную шестерню старого насоса. В её руке пульсировал тусклым синеватым светом артефакт — небольшой латунный цилиндр, сдерживающий и стабилизирующий дикий магический фон. На её лице не было и тени страха. Только холод, ярость и усталость, выжгшие всё остальное.

— Ты опоздал, — бросила она вместо приветствия. Её голос прозвучал эхом под сводами. — Или, вернее, пришел точно по расписанию. Ты привёл их прямо за собой. Ты всегда был их проводником, Элиас, даже когда искренне думал, что спасаешь.

Эти слова ударили сильнее любого заклинания. Элиас физически ощутил, как воздух покидает легкие.

— Элли, послушай… — начал он, делая шаг вперед.

— Не подходи! — взвизгнула она, вскинув свободную руку.

Воздух между ними заискрился. Пространство уплотнилось, превращаясь в плотную, упругую стену силового поля. Элиас качнулся вперед, пытаясь преодолеть барьер, но в тот же миг невидимая, но сокрушительная волна отбросила его назад. Он врезался спиной в бетонную колонну, глухо выдохнув.

— Ты не изменился, — продолжала она, и каждый её звук резал без ножа. — Ты всё ещё делаешь то, что тебе приказывают эти псы из Ордена, просто теперь твои руны светятся ярче, а совести хватает только на то, чтобы добежать до жертвы первым!

— Я пытался забыть тебя! — сорвался на крик Элиас, отталкиваясь от колонны и снова шагая в её сторону, игнорируя треск разрядов на коже. — Слышишь? Я пытался стереть всё, закопать эту память глубоко, но я не мог позволить им прийти за тобой! Я не мог позволить им сделать с тобой то же, что со мной!

Элли резко опустила руку, и поле на секунду исчезло. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых на мгновение промелькнул тот самый мальчик, стоявший когда-то между ней и палачами Ордена. Её плечи дрогнули.

— Забыть… — тихо, почти беззвучно произнесла она, опуская ладонь с артефактом. — Забыть было бы лучшим, что ты мог сделать для нас обоих. А теперь… теперь ты снова всё разрушаешь.

Но искра хрупкого понимания тут же погасла в её глазах, сметенная паникой. Она снова вскинула барьер, отступая на шаг:

— Не смотри на меня так! — крикнула она, задыхаясь от гнева и боли. — Ты не имеешь права!

...И этот крик потонул в грохоте выбитой двери.

Мрачные тени ворвались в полумрак водокачки бесшумно, как свора гончих. Боевые маги Ордена в тяжелых серых плащах заполнили пространство за считанные секунды, вскидывая руки с зажженными рунами.

— Цель захвачена, — отрывисто бросил командир отряда, шагая вперед. Его взгляд скользнул по Элиасу, зафиксировал артефакт в руке Элли и на мгновение замер. — Превосходно. Искать больше не нужно. Ликвидировать по первому протоколу.

Элиас инстинктивно шагнул перед Элли, чувствуя, как под кожей взрывается тысяча раскаленных игл. Сила, которую он так долго сдерживал, рванулась наружу, заставляя руны на руках вспыхнуть ослепительно-белым, почти больным светом.

Но, прежде чем грянул первый боевой разряд, в темном проеме рухнула фальш-стена.

Облако вековой пыли, кирпичной крошки и штукатурки взметнулось до потолка, мгновенно затягивая помещение непроницаемой завесой. Сверху, с полуразрушенных балок технического перекрытия, сыпались камни и обломки старой кирпичной кладки, наглухо перекрывая главный вход.

— Назад! — раздался из пылевой пелены хриплый, срывающийся голос Арта.

Телохранитель выскочил из клубящегося дыма, тяжело дыша, с перепачканным сажей лицом. В руках он сжимал тяжелый маго-импульсный генератор — штуку, которую обычно использовали шахтеры для сноса породы.

— Ты?! — взревел командир отряда магов, отмахиваясь от пыли и пытаясь восстановить прицел. — Изменник! Принц приказал…

— Принц приказал привести их живыми, а не превращать в фарш на моих глазах! — перекричал его Арт, сжимая генератор так, что побелели костяшки пальцев. Он бросил короткий, полный отчаянного приказа взгляд на Элиаса. — Уходите! Я задержу их, сколько смогу!

Элиас качнул головой, делая шаг назад, к Элли:

— Я не брошу тебя…

— Уходи! — рявкнул Арт, активируя перегрузку генератора в своей руке. Корпус устройства зазвенел, наливаясь опасным багровым светом. — Если ты останешься, она погибнет! Ты нужен ей там, где ты сможешь её защитить, а не здесь, где ты ляжешь вместе со мной под их протоколы! Время вышло, черт побери!

Элли резко схватила Элиаса за рукав плаща. Её пальцы впились в ткань мертвой хваткой. В её глазах больше не было прежней ледяной ярости — только холодный, звенящий расчет и тяжелое осознание реальности.

Она посмотрела на Арта, стоявшего спиной к ощетинившемуся рунами отряду, и процедила сквозь зубы:

— Если он погибнет из-за нас… я никогда тебе этого не прощу, Элиас. Слышишь? Никогда.

Элиас сглотнул ком в горле, перехватил её запястье и, больше не раздумывая ни секунды, рванул за собой в темный, заброшенный технический лаз, уходящий вглубь подземных коммуникаций. За их спинами раздался оглушительный сдвоенный взрыв, и густой обвал отрезал погоню, погреба под тоннами каменной крошки и пыли.

Они вывалились из сырого чрева туннеля на окраине нижних кварталов, тяжело задыхаясь и пропахнув гарью. Вокруг клубился густой, почти осязаемый приморский туман, глушащий любые звуки. Здесь, в паутине заброшенных руин и обветшалых фасадов, время словно остановилось.

Прямо перед ними возвышалась полуразрушенная часовня святого Николая — крыша провалилась, витражи давно выкрошились, но каменные своды еще держались, предлагая укрытие от нависшего над городом неба.

Элли бесшумно скользнула внутрь, опустилась на холодный, влажный камень у алтарного камня и тяжело привалилась спиной к колонне. Артефакт в её руке всё еще слабо гудел, но синеватый свет почти угас. Она смотрела на Элиаса исподлобья — тяжело, неотрывно, словно перед ней стояла не часть старого прошлого, а опасная головоломка, которую придется решать ценой собственной жизни.

Элиас сделал шаг к ней, собираясь опуститься на колено, чтобы проверить её состояние, но она остановила его резким, отточенным жестом ладони.

— Не надо, — её голос прозвучал тихо, но в тишине часовни прозвучал отчетливо, как удар хлыста. — Пока мы не вытащим Арта... пока мы не поймем, во что ввязались, у нас нет никакого права на разговоры о прошлом. Мы к нему больше не вернемся.

Элиас замер, не дойдя до неё шага.

Он почувствовал странное, обжигающее тепло под манжетами плаща. Руны на его предплечьях начали медленно тускнеть, сбрасывая агрессивный багровый накал, но не исчезали. Они продолжали пульсировать в такт его сбивчивому дыханию — тускло, глухо, словно тлеющие угольки под золой. Напоминание о том, что эта сила никуда не делась. Что она вросла в его кости навсегда, превращая в ходячую мишень для Ордена, принца и всех прочих псов Империи.

Элли подняла на него глаза, и в сером матовом свете тумана её взгляд резал острее любого клинка.

— Скажи мне правду, — шепнула она, и в этом тихом вопросе не осталось надежды — только чистая, обнаженная сталь. — Ты всё ещё служишь Ордену?

Элиас не отвёл взгляда. Он смотрел в пустоту перед собой, туда, где за стенами часовни растворялся в тумане проклятый город, где Арт сейчас один принимал на себя всю ярость инквизиции.

— Нет, — ответил он глухо, чеканя каждое слово. — Но они всё ещё считают, что я им принадлежу.