Czytaj książkę: «Подземелья и чувства»

Глава 1

«Здравствуй, странник! Если ты решился узнать мою историю, то будь готов погрузиться в мир магии и сражений, прочитать о жизни, наполненной переломными моментами, внутренними конфликтами и множеством удивительных событий, а также пережить весь спектр эмоций вместе со мной и моими спутниками – такими разными, но, несомненно, повлиявшими на то, кем я являюсь. И сейчас, когда я нашла пристанище в таверне небольшой деревушки, куда я попала по особому делу, у меня появилось время поведать тебе о самых истоках моего становления.

Моя история берет начало в те времена, когда я была совсем юной и уязвимой. Моя мать выбрала для меня имя, которое лишь частично было похоже на то, как называли детей моего народа – Элиша. Обычно новорожденных называют более классическими именами с обилием шипящих звуков, например, Талаш, Отлех или Несатлиш. Моему народу присуще шипение не только в звучании имен.

Наскаари – это люди-змеи, или просто змеиный народ. Выглядят они по большему счету как люди, но со змеиными признаками – чешуей, раздвоенным языком, змеиными глазами, у некоторых есть змеиный хвост. Кто-то приобретает такие внешние особенности с рождения, а кто-то становится похож на сородичей в детстве и подростковом возрасте. Самое интересное, что нет какого-либо однозначного фактора, который влияет на перерождение – считается, что тело само решает, когда ему переродиться, без какого-либо влияния, хотя Наскаари все еще пытаются определить, что именно является переломным моментом для становления. Обычно перерождение происходит естественно – например, за несколько дней тело покрывается коркой, а когда она спадает – сформировавшийся член общества уже с чешуей.

Если перерождение произошло в период с пятнадцати до восемнадцати лет, то такого члена общества называют поздним перерожденным, и этот представитель Наскаари ценится гораздо меньше, нежели тот, кто является перерожденным с момента появления на свет.

На момент начала этой истории я еще не прошла через перерождение – да, у меня не было хвоста, не было чешуи, да и глаза не стали змеиными. Я все еще чувствовала, у меня все еще были эмоции. В общем, все как у обычного, не настоящего Наскаари. Я абсолютно точно не оправдывала ожидания моего народа. Настоящие наскаарийцы, те, чье перерождение полностью завершено, – существа холодные во всех смыслах, лишенные эмоций и чувств, они хитры и расчетливы. Уже тогда меня воспринимали не более, чем отпрыска одной из общины, а будущее мое было туманно, но наверняка для меня была уготована самая низкая должность в общине.

Мой народ обосновался в эльфийском городе Стойнфолл, который они отвоевали у речных эльфов пару столетий назад. С тех пор эльфы пытались забрать свои права на владения, но безуспешно – потому им приходилось соседствовать со змеиным народом, иногда предпринимая попытки отвоевать территорию, но мои сородичи отлично давали им отпор. История вражды между Наскаари и эльфами тянется испокон веков с переменным успехом, и на тот момент разногласия между двумя народами уже почти доходили до предела, и мы все знали, что нашей армии рано или поздно придется хвататься за оружие.

Стойнфолл – довольно большой город, разделенный на 8 секториев, и мы жили в самом центре нашей общины. На каждой главной площади и перекрестке во всех секториях стояли массивные тотемы змей, вырезанные из темного камня, их глаза светились тусклым зеленым светом, а тела изгибались в витках, словно защищая город от невиданных опасностей. Помню, что во всем Стойнфолле осталось много всего со времен речных эльфов. Поля волшебных цветов и трав, которые активно использовались в алхимии, тянулись до самого горизонта, их лепестки переливались всеми оттенками голубого, пурпурного и серебристого. Могучий зеленый лес, что раскинулся вдоль широкой реки, казался живым и древним. Его ветви, как крепкие, ласковые руки, тянулись к реке, словно нежно поддерживая ее, обвивая ее берега, как в объятии. Дорожки, выложенные голубыми кристаллами, тянулись вдоль этих лесов и рек, отражая свет даже в ночной тени. Они переливались, словно звезды, спускающиеся на землю, создавая магический светящийся след, который мерцал под ногами и вел прямо к Святилищу. Казалось, что в этом городе каждый камень, каждый цветок и каждое дерево хранили память о том, что здесь когда-то жили существа, способные видеть и ощущать мир на другом, почти мистическом уровне. Для Наскаари же эти чудеса стали частью фона, частью их мира, к которому они привыкли. Все эти красоты оставались в их жизни как нечто будничное, не особо замечаемое, а в сердцах народа они не вызывали восхищения – лишь покорность и равнодушие. Я не могла понять, как такие черствые существа, как Наскаари, могут жить в этом волшебном мире, окруженном магией и чудом, и не иметь возможности восхищаться и замечать всю его красоту, как камни на дне реки, которые не способны ощутить свежесть воды и тепло солнечного света.

Как я уже указала выше, в мои шестнадцать лет я так и не обрела ни одного из признаков своего народа, потому моя жизнь была совсем не сладка.

Сколько себя помню, я всегда была изгоем, и ко мне относились соответственно. Пока мои сверстники покрывались чешуей, а их язык становился раздвоенным, я оставалась дома, уединяясь с книгами и свитками целителей. Моя мать, занимавшая должность главного целителя в Совете общины, часто приносила новые манускрипты из Святилища. Мне было так любопытно прикоснуться к тем знаниям, которыми она обладала, и я тайком ночами пробиралась в гостиную, чтобы изучать свитки, оставленные матерью на столе. Особенно мне нравились те, что были написаны недавно. У таких свитков был особенный запах, едва уловимый, но манящий, а их аура казалась наполненной какой-то волшебной, едва осязаемой силой.

Мое окружение было ко мне настроено враждебно. Дети Наскаари были красноречивы в оскорблениях и жестоки в действиях. Троица одаренных в особенности гнобила меня, иногда причиняя увечья – бывало, что меня скидывали в гнилую яму или пытались задавить хвостом. После нескольких таких происшествий Верховная общины запретила им все виды физической расправы, но оскорбления их становились все более гнусными и разнообразными. Пока Троица активно указывала мне мое место и гнобила за происхождение, остальные попросту оставались в стороне. Стало считаться, будто они закаляют меня, тем самым помогая стать "нормальной". Для Троицы было привычным делом приближаться ко мне, сидящей в одиночестве у реки, погруженной в свои мысли, и начинать рассуждать о моей никчемности с такой громкостью, чтобы привлечь внимание как можно большего количества мимо проходящих членов общины.

– Только посмотрите на нее, какая же она убогая! Почему ее до сих пор не изгнали? – это были слова одной из Троицы, Хезары.

Эта девушка была тем самым типом перерожденных, которые с самого рождения показывали всей своей натурой, что они выше и важнее остальных, что они уже родились как настоящие Наскаари. У Хезары была изумрудного цвета кожа, густые темно-зеленые волосы, которые всегда были собраны в высокий хвост, обрамленный золотым обручем, и две пряди около лица. Взгляд ее глаз, с вертикальными зрачками, которые были словно два черных рубина, всегда был таким, будто прямо в тот самый момент она мысленно мешала меня с грязью. Хезара была стройной и гибкой, с изящной, но в то же время сильной фигурой, как у настоящей воительницы. Ее внешность считалась эталонной среди сверстников, да и саму Хезару практически боготворили, больше всего – двое приспешников из Троицы.

– Если бы я был таким, как она, я бы сам ушел из общины, только бы не вызывать отвращение у Наскаари своим видом! – это едкое умозаключение сделал второй из Троицы, парень по имени Соакош.

Приспешник Хезары редко начинал первым подначивать остальных к унижению меня. Он скорее выступал в роли поддержки авторитета Хезары и тем, кто нес истину от своей подруги в массы. Я знала, что совсем недавно он был таким же, как и я – его перерождение сильно затянулось, и община негодовала по этому поводу. Его не единожды вызывали в Святилище для беседы, но я не знала, о чем с ним разговаривали. Однако вскоре, в пятнадцать с половиной лет, за одну ночь он переродился, а утром на учебу он уже не пришел, а приполз – у него вырос длиннющий коричнево-зеленый хвост. Громоздкий и неуклюжий, хвост был пока что тяжелым бременем, не поддающимся полному контролю, и его движения были явным образом нелепыми, но никто и слова не сказал на этот счет.

Сам Соакош был довольно приятной наружности: его кучерявые черные волосы небрежно были раскиданы по голове и мелкими прядками свисали у лица, аквамаринового цвета кожа будто все время была намазана маслом, потому что постоянно сияла и переливалась, подтянутое тело было практически неприкрыто – на торс было накинуто что-то наподобие сетки в мелкий квадрат, из-за чего при определенном свете можно было заметить очертания пресса. Не то чтобы я целенаправленно смотрела туда, но… невозможно было не заметить.

Я не могла понять, почему он и остальные вели себя так, будто сам Соакош не был поздним перерожденным и что с ним не было ранее таких же проблем, как со мной на тот момент. Но похоже, что после перерождения все недостатки новоиспеченного полноценного Наскаари, которые были до изменений, забываются и прощаются.

Нашлось что еще сказать на мой счет и у следующей и последней из Троицы, Шенды.

– Она до сих пор тут благодаря положению ее матери в Совете и снисходительности Верховной. Иначе давно гнила бы на Болотах!

Как и Соакош, Шенда чаще поддерживала слова Хезары, а не была инициатором унижений. Однако она была самой жестокой в проявлении физической агрессии из Троицы. "Случайный" толчок или "случайно" кинутый в меня камень – ее рук дело, я уверена, но делала она все это настолько незаметно, что, не зная Шенду слишком хорошо и оценивая ее только по внешности, невозможно было подумать, что она на такое способна.

Шенда была худой и очень светлокожей девушкой, ее тело и лицо покрывала чешуя светло-розового цвета. Это выглядело так, будто у нее полупрозрачная кожа, отчего ее худоба еще сильнее бросалась в глаза. В ее образе не было ни лишнего веса, ни мягкости – все было острое и четкое, как геометрия стальных линий. Язык же у нее был раздвоенный, как у змеи, и едва ли кто-то мог бы не заметить его, когда она говорила. Его кончики блестели, как тонкие, острые когти, ловко разделяющиеся, когда она выговаривала слова. У Шенды были длинные светлые волосы с коричневыми прядями, которые достигали почти середины бедер. Когда она заплетала их в сложную косу, казалось, что ее волосы превращались в канат, твердый и крепкий, готовый затянуться вокруг чего угодно, если она захочет. Я всегда представляла, как с этим "канатом" она может легко справиться со своими врагами – в том числе и со мной, если на то будет ее воля. К слову, Шенда переродилась еще в далеком детстве, поэтому ей точно было неведомо, что я испытывала в те года.

Что же до Болот, а именно Темных Болот, которые она упомянула, – это забытая земля, где некогда процветали поселения Наскаари, пока климат и неплодородная почва не заставили их покинуть это место. Теперь Болота напоминали странный, безжизненный уголок, где когда-то кипела жизнь, а сейчас там лишь застывшая пустота. Холод, сырость и болотистая земля поглощали любую надежду на развитие. Однако для изгнанных или тех, кто не смог переродиться, эта пустошь становилась единственным укрытием. Я слышала, что в самых глубоких уголках Темных Болот еще можно было найти обломки старых храмов и разрушенных поселений, поросшие мхом и лишайниками, – свидетельства того, что когда-то здесь жили не только отшельники, но и высокородные Наскаари. Но теперь все, что осталось, – это безжизненные руины и скрытые в тумане следы прошлого.

В детстве я слышала страшилку о тех, кто попадал на Темные Болота: «Где-то в глубинах Темных Болот, под мхом и туманом, обитает Змеиный Страж. Он был изгнан из общества Наскаари за свои грехи, и теперь его душа вечна, как болотная тьма. Говорят, что, если ты заблудишься среди трясины и заденешь старое дерево, оно прошепчет тебе на ухо имя того, кто не вернулся. Но прежде, чем ты сможешь уйти, Страж найдет тебя и заберет твою душу в глубину, где никто не услышит крика. Никогда не сходи с пути, иначе твое имя станет частью его коллекции…».

Ни тогда, ни сейчас у меня нет полной уверенности в достоверности хоть какой-то информации о Темных Болотах. Для меня это так и остается местом, куда отправляют тех, кто не достоин чести быть одним из Наскаари.

– Да она же бастард! – все не унималась Хезара. – Просто смешно… У меня даже живот разболелся, так я насмеялась над ней.

– Что я сделала вам? Почему вы меня так ненавидите? – зачем-то спрашивала я, в глубине души зная, что им просто нравился сам процесс издевательства надо мной, а причины были не особо важны, если на мне уже было клеймо "не такая, как все".

– А это не очевидно, уродка? Посмотри на нас всех. Мы – истинные Наскаари, а ты… – Хезара высокомерным взглядом пробежалась от моей макушки до самых стоп и обратно, – ничтожество.

Я не отличалась стойкостью против оскорблений, да и холодности у меня не прибавилось, как рассчитывали члены общества. Хоть я и старалась делать вид, будто я становилась равнодушной к оскорблениям, снова и снова нелестные слова в мой адрес добирались до самых закоулков моей души, и слезы отчаяния вновь подступали к глазам.

– Ты расстроена? – как бы сочувствующе вопрошала Хезара. – Ну же, Элиша, мы просто напомнили тебе, кто ты. И кстати, Наскаари не испытывают эмоций. Если бы ты была одной из нас, ты бы не рыдала сейчас у всех на глазах. Смирись со своим уродством.

Закаливание унижениями совершенно не приносило плодов, отчего народ стал относиться ко мне более ожесточенно. Временами ходили слухи, что на самом деле я совсем не Наскаари, а человек-эльф, которого подкинули ненавистные эльфы с соседних территорий во имя своих грязных делишек.

На самом деле, несмотря на безрассудность теории моего происхождения, отчасти эти слухи имели место быть, но я расскажу обо всем по порядку».

Глава 2

«Итак, на протяжении всей истории змеиный народ признавал только браки внутри общины. Брак заключался по договоренности из общей выгоды, ведь о любви не могло быть и речи – змеиный народ не испытывал никаких чувств. До совершеннолетия дети змей, как и младшие представители большинства других народов, могли испытывать эмоции и выражать их, но в процессе перерождения молодые Наскаари уничтожали чувства и концентрировались на разуме. Одни говорят, что мы перерождаемся, потому что перестаем чувствовать, а другие, что мы теряем чувства, потому что происходит перерождение. Все совсем не однозначно.

Моя мать не теряла надежды, что и со мной это вскоре произойдет. Наша семья и так была на виду у всей общины по ряду причин, потому было бы невообразимо, если бы в конечном итоге я так и не прошла через перерождение, ведь это новый повод относиться к нам по-особенному.

Акешинь всегда была образцовой матерью народа Наскаари – отстраненной и холодной, однако она по-матерински заботилась обо мне и старалась научить всему, что знала сама. Я никогда не ждала от нее слов поддержки, хотя порывы души иногда могли сподвигнуть меня поделиться с ней своими переживаниями. Мать выслушивала меня с равнодушным взглядом, а в ответ лишь вторила, что мне нужно прикладывать больше усилий, больше стараться, больше тренироваться. Акешинь говорила, что я должна быть холодной, но иногда я чувствовала ее взгляд на мне... такой, будто она сама не совсем верила в свои слова.

Лишь сейчас, после всего, что произошло, я отчасти понимаю (или мне кажется, что понимаю) ее переживания и то, о чем она думала на самом деле, но тогда такая ее реакция лишь раздражала меня. Я чувствовала себя неуслышанной, одинокой, отвергнутой.

Помню, я не хотела быть похожей на нее. Однако внешне мы были практически зеркальными отражениями. Те же рыжие волосы — только у матери они отливали насыщенной медью с красноватым отблеском, а мои были светлее, словно в них оказалось больше солнечного золота, чем огня. Те же зеленые глаза, а еще в шестнадцать лет я уже была одного роста с ней. Но и отличия тоже были. Например...

Мама всегда предпочитала собирать волосы в строгий, аккуратный пучок, который подчеркивал ее статность и сдержанность. Все было у нее на месте – каждую прядь она укладывала с изысканной точностью, создавая образ, в котором не было ни малейшей помарки. А я, наоборот, позволяла своим волосам свободно спадать по плечам, или заплетала их в легкие косы, которые мягко обвивали шею и спину. В моих распущенных прядях, как мне казалось, скрывался весь мой внутренний мир – чуть больше хаоса, но и больше свободы…

А еще она любила носить длинные платья из легкой ткани, украшенные изысканными узорами, характерными для народа Наскаари. Тонкие переплетения ткани изображали змеиные узоры, словно струящиеся чешуйки, и отражали ее принадлежность к общине. Я же, в свою очередь, предпочитала одежду более скромного вида, с минимумом украшений, что-то неброское.

Ну и самое главное отличие, но самое очевидное: у матери была чешуя, а у меня – нет. Тут можно только развести руками и заметить очевидные расхождения.

Я никогда не хотела стать такой, как она, а значит, я не хотела стать такой же, как и весь остальной народ Наскаари. Я не хотела терять свои чувства и ощущения, я не могла представить свою жизнь в постоянной отстраненности, холодности, безразличии. Кто бы знал об этом тогда, наверняка предположил бы, что именно из-за этого я не перерождалась. И тогда меня бы еще сильнее возненавидели.

Что же до отца… его не было. Эта тема была табуирована как в нашем доме, так и во всей общине, эта история оставалась безмолвной, как заклинание, которое никто не осмеливался нарушить. Звучит так, будто он был отпетым разбойником или предателем своего народа. Моя фантазия рисовала самые невероятные картины, но я так и не могла убедиться в том, что хотя бы одна из них была правдивой. Я пыталась несколько раз поднять этот вопрос в разговоре с мамой, но каждый раз разговор обрывался с таким же внезапным и глухим эхом, как если бы я коснулась запретной двери. Мое детство было как лабиринт, в котором тени и догадки заменяли реальность, а тайна об отце висела над нами, как тяжелое, немое облако.

После одного из последних происшествий, в которое я была втянута по воле Троицы, в расстроенном состоянии я отправилась в Святилище, чтобы поговорить с матерью. Я много размышляла о своем незавидном положении и мне захотелось узнать ее мнение о том, что мне делать дальше.

Святилище представляло собой здание с крышей в форме купола, подъем к которому состоял из двух закругленных лестниц белоснежного цвета, обвитых лозой. Они располагались с разных сторон и плавно перетекали в неширокую террасу. С самой террасы открывался чудесный вид на владения общины: были видны темно-коричневые крыши домов, могучие деревья, которые прятали за собой реку, где-то вдали мерцали кристаллы, играючи отражая солнечный свет в глаза смотрящему. Высокие двери и окна с тонкими переплетами, напоминающими эльфийские символы, украшали фасад. Место для Святилища было подобрано под стать положению, которое занимал Совет в нашей общине. Здание выглядело так, будто оно было частью самой природы – впитавшее в себя магию и историю, оставшуюся от ушедших эльфов. Мрачные Наскаари, стоя у подножия Святилища, казались неуместными, словно не обладали величием, которое исходило от этого места. Их присутствие было чуждым и не гармонировало с атмосферой, царившей вокруг.

При входе в помещение, с самого порога взгляду в миг открывалось невиданное количество книг, которые заполоняли полки высоких шкафов. Подле них для удобства любого желающего располагались столы со стульями, которые были украшены тонкой резьбой, напоминающей изгибы змеиных тел – спирали, плавные линии и символы, которые будто оживали и плавно двигались на деревянных поверхностях. Каждый элемент, будь то ножка стула или кромка стола, был покрыт узорами, как если бы сама древесина отражала природу Наскаари, обвивая пространство вокруг змееподобной силой и мощью. В главной комнате всегда царил мягкий свет, исходящий от кристаллов, которые были повсюду – на полу, стенах, потолке. Даже когда солнце скрывалось за горизонтом, его последние лучи находили хотя бы один кристалл и начинали танцевать по его граням, создавая мерцающие узоры в полумраке.

Пройдя дальше стеллажей, можно было заметить статуи, которые являлись наследием Наскаари. Все они, точно живые, стояли в круг и будто тоже являлись невольными свидетелями того, как в Святилище вершилось правосудие. В самом конце комнаты, по центру, располагался подиум, где обычно стояли представители Совета во время той или иной процессии. Всем остальным подъем на подиум был запрещен, если такая возможность не была предоставлена Советом.

В здании было еще несколько комнат, однако туда было не дозволено входить обычным жителям общины, но я точно знала, что массивные двери этих комнат скрывали за собой множество секретов.

В тот момент, когда я вошла в здание, мама была одной из немногих, кто находился в помещении. Еще несколько персон сидели на противоположной стороне библиотеки и что-то усердно изучали в книгах. Акешинь перебирала свитки, которые были освещены светом близ стоящих свечей, и было понятно, что она готовилась к очередному собранию Совета. Мать медленно подняла голову, когда я подошла, и не поменяла выражение лица, лишь вопросительно вздернула брови.

– Я хочу поговорить, – тихо произнесла я, чтобы не тревожить сосредоточенных чтецов позади.

– Не здесь, – ответила мама и жестом показала на дверь. Она отложила свитки, плавно поднялась со стула и, поправив платье, направилась к выходу, а я следом за ней.

Мы расположились на террасе прямо напротив входа. Солнце уже зашло за горизонт, оставив на небесном полотне багровый след, и община медленно погружалась во тьму. В окнах уже мерцали слабые огоньки, свет от которых отражался на влажных от вечерней росы камнях, придавая всему этому виду особую интимность. Погруженная в полумрак, улица казалась почти безжизненной, лишь несколько фигур спешили в сторону своих домов, их силуэты сливались с тенями, а их шаги отголосками отдавались в тишине. Только слабые мерцания свечей, что горели за окнами, напоминали о жизни, скрытой за стенами этих домов.

Городской стражник размеренным шагом поднялся на террасу, его тяжелая броня звякала с каждым движением. Он коротко оглядел улицу, прислушиваясь к тишине, и ненадолго остановил взгляд на наших силуэтах, прежде чем потянуться к древнему факелу, висевшему на стене, и зажечь его. Пламя едва задергалось, но мы с мамой уже смогли четко видеть очертания лиц друг друга. После того как свет разлился вокруг, стражник чуть наклонился, проверяя, не затухает ли огонь, и, удостоверившись в этом, тихо ступил обратно в темноту ночи.

– Я не понимаю, что мне делать! – сразу начала я, едва стражник исчез из зоны видимости. – Я не знаю, кто я, мама…

Акешинь резко схватила меня за плечи, чтобы угомонить мою активную жестикуляцию. Она все так же безэмоционально, немного исподлобья, смотрела на меня.

– Элиша, – медленно и размеренно начала она, – тебе уже шестнадцать. Пора учиться уничтожать эмоции. В тебе течет змеиная кровь, ты должна забыть о своей эмоциональной стороне и начать соответствовать народу Наскаари.

– Но… мама, как ты можешь быть столь жестокой? – я вырвалась из ее хватки и отступила назад. – Как же уничтожить эмоции, если они переполняют меня?

– Ты не какая-то особенная, дочь моя, все проходят через это, – мне показалось, что в глазах Акешинь промелькнуло сочувствие или даже печаль, но, зная свой народ слишком хорошо, я тут же поняла, что этот проблеск – то, что я искала хоть в чьи-то глазах, и в своей фантазии я сама наделила свою мать способностью хоть к толике сопереживания. – У тебя нет выбора, Элиша. До совершеннолетия ты должна переродиться и стать сильной. В ином случае Верховная будет недовольна… и на этот раз она не будет благосклонна.

Я отвела взгляд в сторону, в самую глубину могучего леса. Мне так хотелось исчезнуть, раствориться в этом лесном безмолвии, скинуть с себя тяжкое бремя, которое носила, как цепь, – бремя, что называлось «перерождением». Это было бы облегчением, хотя бы на мгновение, освободиться от вечного ожидания, от этой невыносимой тяжести.

– И что же мне делать? Как мне переродиться? – спросила я с отчаяньем в тихом голосе, не отводя взгляда от темноты.

– У каждого это происходит по-своему. Постоянно тренируйся и забудь об эмоциях. – Мать приблизилась и, повернув мое лицо к себе, пристально посмотрела в глаза. Ее голос стал приглушенным. – Ты обязана, Элиша. Не только ради себя, но и ради нас.

Воцарилась тяжелая тишина. Все те же слова из раза в раз и никакой конкретики. Мать отступила, соблюдая ту необходимую дистанцию, которую наши обычаи считали допустимой. Я растерянно стояла, не зная, что сказать, и просто хлопала глазами, будто слова застряли где-то внутри, не находя выхода. Акешинь тихо выдохнула, словно скидывая с плеч невидимый груз, и, расправив плечи, медленно развернулась и удалилась прочь. Она вернулась в Святилище, оставив меня стоять на террасе, во все том же молчании.

Я смотрела вдаль и погружалась в размышления о том, почему я обязана – не может быть все просто. Внутри меня бушевало чувство несправедливости, облаченное в злобу и обиду. В какой-то момент мне казалось, что я вот-вот разорвусь на части: хотелось и вырваться в крик, и расплакаться, и, в то же время, яростно сразиться за право быть собой. Но разговор с матерью, как ни странно, оставил отпечаток. «Не только ради себя, но и ради нас». В глубине души, несмотря на все, я почувствовала слабый импульс… желание изменить себя. Но я пока не знала, какую истинную цель я преследовала. И тогда я решила начать с тренировок – пусть это будет мой первый рывок в неизвестность».

Глава 3

«Тренировки были настоящим испытанием. Лук в руках казался чуждым, как камень, слишком тяжелый и неудобный. Моя стрела всякий раз пролетала мимо, будто в насмешку, с каким-то своим, независимым от меня, намерением. Она норовила угодить в самые неожиданные места – в кусты, в дерево, в землю, но не в мишень, которую я, казалось, видела все яснее с каждым разом, а попасть в нее все никак не могла. Каждый выстрел был как разочарование, с каждым новым промахом я ощущала, как растет во мне злоба. Она будто излучалась из каждой клетки, сжигая мое терпение.

Иногда я едва сдерживалась, чтобы не направить лук в сторону Соакоша и Хезары. Их плохо скрываемые улыбки и усмешки, когда я снова промахивалась, едва не сводили меня с ума.

– Смотри, Соакош, она прямо сейчас опять промахнется, ну или что еще лучше – попадет себе в ногу. Ты уже готовишься навестить ее в целебнице? – усмехаясь, с неподдельным самодовольством изрекла Хезара.

– Ты как обычно глаголишь истину, Хезара. Но для тебя это уже не тренировка, а целое представление, – отвечал ее соратник.

– Ты прав, в этом что-то есть... Но что ты хочешь от этой "потери времени"? Стрелы ей не помогут – и она переключится на что-то другое, правда? – продолжала диалог Хезара, не отводя от меня взгляда.

– Думаешь, она вообще что-то понимает? – без энтузиазма спросил Соакош. Его ответы звучали так, будто он даже не старался вложить в них смысл, а просто потакал Хезаре. – У нее нет того, что нужно. Она не такая, как мы.

– Это ее явно мучает, а я этим наслаждаюсь, – с ехидной улыбкой ответила собеседница. – Ее перерождение – это, как говорится, великий вопрос для всей общины. Но ничего, она еще почувствует, что значит не быть истинной Наскаари. Мы все ждем этого. Правда, она уже не сможет ничего сделать со своей слабостью. Это и есть ее проклятие.

– Я сомневаюсь, что у нее совсем нет шансов, – задумчиво произнес юноша. – Даже если она никогда не станет такой, как мы, возможно, ее и не выбросят на Болота, – Соакош поджал губы, будто уже пожалел о том, что сказал это вслух.

– Ты что, начал сочувствовать ей? Может, ты и сам на самом деле не переродился? А может быть, ты все-таки боишься, что она однажды поймает тебя на твоих слабостях? – Хезара усмехнулась, а затем пристально посмотрела на Соакоша. – Ты играешь с огнем.

– Я не боюсь, – после короткой паузы ответил юноша. Его голос теперь был ниже, и он начал говорить более уверенно. – Но она тебе не будет ровней, и никому из нас. И к тому же… это было предположение. Ты же и сама знаешь, что тренировки – это не только борьба с физической слабостью.

– Ах, ты так поэтичен, когда пытаешься был милым. Но ладно, пусть будет так. Она все равно не в нашем мире, и мы оба это знаем.

Они казались настолько уверенными в себе, что мне хотелось сделать им подарок – случайно выстрелить в их сторону. Но я знала, что даже если бы я этого хотела, моя стрела все равно бы полетела куда-нибудь в сторону дерева. Хотя, с другой стороны, попасть в дерево – это была та еще задача.

Помимо нас, на площадке был еще один член общины, наш ровесник – Аларштан. Он не был занят ничем другим, кроме своей тренировки. Аларштан был скромен и сосредоточен, а его стрела, казалось, всегда летела точно в цель.

Он не говорил, не смеялся, не отвлекался – только шипение лука и тихий звук стрелы, пронзающей воздух, были слышны с его стороны.

Аларштан был высоким и стройным, с почти прозрачной светлой кожей, которая контрастировала с его темной одеждой. Его волосы были густыми, кучерявыми и средней длины, часто падающими на уши. Но если присмотреться, то можно было заметить особенность его ушей – они у Аларштана были не обычными, а узкими щелями, покрытыми тонкой чешуей. Они постоянно меняли форму, сужаясь и расширяясь, словно реагируя на окружающие звуки. Когда юноша делал выстрел из лука, уши слегка колебались, прислушиваясь к полету стрелы, а затем снова возвращались к своему изначальному виду. Это придавало Аларштану еще более загадочный вид, как будто его восприятие мира было наделено необычным и неуловимым чувством. Глаза у него были змеиные, светло-голубого цвета, с тонкими вертикальными зрачками, которые меняли форму в зависимости от освещения, придавая его взгляду хищную, но спокойную настороженность.

Аларштан не вмешивался в происходящее. Он знал, что его вмешательство не будет востребовано – здесь, на тренировочной площадке, все должны были бороться со своими страхами и слабостями сами.

Каждый мой выстрел из лука отравлялся не только неудачей, но и тем, что я не могла понять, в чем же моя ошибка. Я вроде бы правильно натягивала тетиву, правильно целилась, но вот лук все равно не слушался меня. Иногда мне казалось, что если бы я продолжала упражняться таким образом, то рано или поздно бы выбила из лука не стрелу, а саму тетиву. Сколько бы я не пыталась, стрела ускользала, как ловкая тень. Снова промах, снова злобный взгляд на мишень, как будто она была жива и смеялась надо мной вместе с Хезарой и Соакошем.

Мои попытки превращались в бесконечный цикл отчаяния и злости, и каждое утро тренировок прибавляло мне только разочарования. Но даже в этом бесплодном усилии был некий странный, почти болезненный импульс, который я не могла игнорировать. Я продолжала тренироваться не для того, чтобы просто научиться стрельбе или овладеть каким-либо другим видом оружия, а потому что, может быть, именно через это я надеялась найти способ вырваться из той пучины неопределенности, в которую меня засасывало все сильнее.

В конечном счете, потерпев неудачу в стрельбе из лука, я перешла на площадку для дуэлей.

Площадка располагалась прямо рядом с величественной башней, которая возвышалась на фоне зелени. Каменные стены башни были древними, но хорошо сохранившимися, а ее верхний этаж всегда покрывала легкая дымка, как если бы башня сама тянулась в небеса, стремясь узнать больше о мире вокруг. На первом этаже башни находился склад снаряжения, полный тренировочных мечей, щитов, луков и прочего инвентаря, необходимого для дуэлей и боевых упражнений. Второй этаж башни был оборудован для астрономических наблюдений – здесь стояли большие деревянные скамьи и простые астролябии – устройства для наблюдения за небесными телами и их движением. Также здесь располагались квадранты и другие астрономические инструменты, с помощью которых можно было следить за звездами. Этот этаж использовался как для наблюдений за небом, так и для того, чтобы следить за тренировками и дуэлями, происходящими на площадке внизу. Но, помимо этого, с самой верхушки башни открывался захватывающий вид на окружающую территорию, и, стоя у окна, можно было любоваться красотой природы, которая растворялась в бесконечном горизонте.

Площадка для дуэлей была обустроена для серьезных тренировок: ровный каменный пол, окруженный невысокими кустарниками, создавал достаточно открытое пространство для маневров, но при этом не ограничивал свободу движений. Несколько больших каменных столбов служили в качестве ориентиров, а вокруг тренировочного круга росли низкие кусты, которые часто служили укрытием для тех, кто изучал скрытные маневры или пытался выйти на противника из неожиданных углов.

Я уже стояла прямо посреди площадки, совершенно не готовая к сражению. Меч в руке казался мне тяжелым и неудобным, словно напоминанием о моих неудачах с луком. «Может быть, в бою с мечом мне повезет больше?» – думала я. «Может, это мое настоящее призвание – сражаться в ближнем бою, где не нужно метить в далекие цели, а можно просто действовать, не думая о промахах?».

Моей соперницей была Шенда. Она казалась тенью на поле, ее молчаливое присутствие всегда предвещало что-то неприятное. Холодная, злобная, она не произносила лишних слов, но ее взгляд мог заставить сомневаться в себе любого, кому не повезло попасть в ее поле зрения. Даже самые твердые духом не осмеливались встать против нее, и не потому, что она сильнее, а потому что ее глаза могли нанести куда более серьезный урон, чем любой удар.

Шенда тренировалась беспрестанно, даже в часы, когда другие предпочитали отдых. Каждый ее шаг, каждый ее жест были полны уверенности, а ее движения были молниеносными и отточенными. Я знала, что с таким противником мне не будет легко, и уже на старте чувствовала, как внутри все сжималось от тревоги. Наставник боевых искусств Фейшитан знал о разнице в опыте – о том, как давно Шенда оттачивала свои умения, и как неопытна я. Он дал указание ей быть милостивой ко мне, но я не верила, что Шенда вообще знает, что такое быть милостивой.

Сражение началось, и для Шенды я была словно неподвижный манекен для тренировок. Ее атаки были быстрыми и непрерывными, каждое движение, каждый выпад – словно призрак, она мелькала передо мной, а я все время пыталась ее догнать, отразить удар. Меч в моей руке казался неловким, и каждое столкновение с ее оружием отзывалось в воздухе звонким эхом. Я едва успевала отбивать удары, еле-еле спасаясь от ее нападений. Звук встречающих друг друга клинков был острым и ярким, как удар молнии, и не раз я слышала его отголоски в ушах даже после того, как удар уже миновал.

Шенда не давала мне ни единого шанса на передышку. Она играла со мной, сжимая пространство между нами, заставляя меня все больше терять уверенность в себе. Она не только сражалась, но и говорила.

– Ты серьезно возомнила, что ты ровня мне в дуэли, ничтожество? – ее голос оставался ровным и уверенным, будто мы вовсе не сражались, а вели светскую беседу.

Ее слова были словно ядовитые уколы, которые не касались тела, но ранили меня гораздо глубже. Она говорила о моей ущербности, о моей неумелости, о том, что я никогда не смогу стать частью их мира. Каждое ее слово било точно в цель, каждое ее замечание резало больнее, чем самый заостренный нож.

А затем она повалила меня на каменный пол и насела сверху, и, одной рукой держа за шею, другой направила острие меча прямо мне в лицо.

– Можешь молить о пощаде! – злобно прошипела Шенда, не отводя от меня своего наполненного презрением взгляда.

Я не могла дышать, и мир перед глазами начал тускнеть. Меч в руках Шенды был как рычаг, а ее мощные пальцы – как капкан. С каждым мгновением я ощущала, как теряю силы, как темнеет в глазах, но это было не больно. Просто боль исчезала, как будто я становилась невесомой, как будто мир вокруг меня растворялся. Я не помню, когда именно ее хватка ослабла и я смогла снова вдохнуть, но помню, как после этого в глазах было мутно, и тело словно не слушалось меня.

Наставник Фейшитан помог мне встать и еще некоторое время придерживал меня, чтобы я не упала, пока я приходила в себя. На меня напал приступ кашля, а ноги были ватными. Затем он усадил меня на близ стоящую скамью, и я, наконец, поняла, что произошло.

– Шенда, ты с ума сошла? Ты могла меня придушить! – хриплым голосом отчаянно выкрикнула я.

– Жаль, что я этого не сделала. Такой был шанс, – ни одна мышца на ее каменном лице не дрогнула, пока она произносила эти слова. – Похоже, я слишком великодушна к уродцам.

Шенда удалилась, удовлетворенная очередной победой, и я осталась совсем одна сидеть на скамье. Я осмотрелась вокруг, но не нашла наставника, который совсем недавно помогал мне прийти в себя. Затем я подняла взгляд к окну на самой вершине башни и мельком увидела очертания оранжевого рукава его одеяния. В моих глазах все еще было мутно, но я точно заметила, что на втором этаже он был не один. Когда же силуэт наставника исчез из обзора окна, я отчетливо увидела темную фигуру его собеседника, которая теперь была повернута в мою сторону. А затем, подняв взгляд еще выше, я встретилась с ним глазами. И я точно знала, кто это».

Глава 4

«Я была охвачена смутной неудовлетворенностью. Я думала, что прилагаю достаточно усилий, чтобы измениться, но мои эмоции, как всегда, брали верх над разумом. И вот, каждый раз, когда что-то шло не так, я мгновенно теряла самообладание. Я стремилась к изменениям, правда, но они не приходили так, как я надеялась.

Сбросив с себя остаточную тревогу, я поднялась со скамьи и направилась к тренировочному кругу, где одиноко лежал мой меч – величественное орудие, которое не смогло стать моим помощником в стремлении стать сильнее. Когда я взяла его в руку, он показался тяжелее, чем во время боя, будто меч напоминал мне о той слабости, с которой я продолжала бороться. Или эта тяжесть просто свидетельствовала о том, что мои силы так и не вернулись ко мне после поражения в битве за перерождение.

Медленно высвободив воздух из легких, я направилась в башню, чтобы вернуть оружие на место. Тени разочарования следовали за мной, но я все равно продолжала идти, несмотря на тяжесть в груди. В этот момент прямо напротив меня появился наставник Фейшитан. Он только что спустился по винтовой лестнице со второго этажа, коснулся моих плеч и, словно прочитав мои мысли, молча удалился из башни, ни единым словом не нарушая мои мыслительные процессы.

Пространство комнаты было наполнено тусклым сиянием закатного солнца, которое своими лучами проникало через маленькое окно. На стенах висели древние, покрытые пылью щиты, а прямо над ними, как старые свидетели прошедших боев, на полках лежали изогнутые мечи и длинные копья, каждое из которых хранило свою историю.

Я шагнула к стойке и аккуратно положила меч на место, чувствуя, как его тяжесть постепенно отступает. Мое движение было почти механическим, как будто само пространство вокруг требовало этого жеста. Вокруг царила тишина, но в ней было что-то из прошлого, как будто стены башни, когда-то эльфийской, все еще хранили отпечатки былых времен. Тонкая резьба на полках, явно не наскаарийская, веяла далеким прошлым, когда здесь царили элегантность и гармония. Башня сохранила свою древнюю душу, и в ее тени еще звучали невидимые шаги тех, кто обитал здесь прежде.

– Поднимешься сюда? – мой внутренний поток мыслей был прерван мягким, но отчетливым голосом, который, словно отголоском, раскатился по стенам. Я подняла голову вверх.

На самой верхней ступени лестницы, в свете тусклого сияния, стоял тот самый силуэт, который я заметила ранее с улицы. Я растерянно отстранилась от инвентаря. Мозг застыл на миг, не понимая, как реагировать на этот вопрос. Юноша смотрел на меня с легким ожиданием в глазах, и я поняла, что застыть в неподвижности – не лучший ответ. Я быстро замахала головой и подошла к лестнице, чтобы подняться к вопрошающему.

Когда я поднялась наверх, юноша сделал шаг назад, позволяя мне пройти, но не приблизился. Он остался на расстоянии, сохраняя необходимую дистанцию. Я его сразу узнала. Это был Д’алгорт, сын Верховной общины и наставника Фейшитана. Вряд ли я могла бы не узнать его – Д’алгорт был тем, кого называли «будущим общины», завидным кандидатом для брака и просто примером для подражания. Мы с ним никогда не общались: не было ни повода, ни возможности. Пока я оставалась нелюдимой, он много тренировался, помогал всем в общине и с честью носил статус истинного Наскаари. Потому я была несказанно удивлена, что Д’алгорт позвал меня для беседы.

Д'алгорт был высоким и статным нааскарийцем, в кожаном жилете на шнуровке, который облегал его грудь, создавая впечатление силы, но одновременно не сковывал движения. Под жилетом виднелась распахнутая светлая туника – простая, со свободными рукавами и глубоким вырезом у горла, который открывал его шею, покрытую коричневой чешуей. На видимых участках рук также располагались узоры из чешуи. Его низкие, слегка сдвинутые брови придавали взгляду суровость, но сам он не казался опасным. Напротив, его взгляд был скорее задумчивым, с нотками недосказанности, будто он всегда был немного отвлечен от того, что происходит вокруг. Каштановые волосы были собраны в хвост, но одна непослушная прядь свободно спадала на лоб, добавляя его облику некоторую небрежность, что контрастировало с его внешней серьезностью.

– Для начала я хочу сказать, что Троица ведет себя недостойно по отношению к тебе, – его голос был ровным, но в нем чувствовалась сдержанная напряженность, словно он подбирал каждое слово. Между фразами он делал паузы, как будто размышляя, и, возможно, ожидая, что я скажу что-то в ответ. – Ты не заслуживаешь этого, Элиша.

Когда он произнес мое имя, меня сразу охватило незнакомое чувство. Он произнес это непривычно мягко, без претензии, без попытки задеть. Для меня, привыкшей к тому, что в любом общении с представителями моего народа мне приходилось пребывать в оборонительной позиции, такое обращение было совсем не знакомым и даже странным.

– Ты говоришь о тренировках? – наконец я превратила монолог в полноценный диалог.

– Да… и нет, – Д’алгорт выглядел задумчивым, но его голос становился все более решительным. – Я знаю, как они обращаются с тобой. Это немыслимо… – он замолчал, словно не решался продолжить, и долго смотрел на меня. Я в ответ опустила взгляд, не желая показывать, что его слова заставляют меня чувствовать неловкость. – Я хотел сказать, что вместо издевательств они могли бы вести себя достойно, под стать своему народу.

Тишина снова наполнила пространство между нами. Я чувствовала, как по щекам поднимается горячая волна, но сдерживала себя, пытаясь выждать нужный момент для ответа и гадая об истинной причине, почему Д’алгорт пригласил меня поговорить. Сделав шаг в сторону окна, я обратила взор в направлении гор, вершины которых величественно рисовались среди небесной глади.

– Элиша, я хотел предложить тебе помощь, – его голос снова привлек мое внимание. Д’алгорт сделал широкий шаг в мою сторону, но тут же остановился. – Я знаю, что ты испытываешь трудности на тренировках, поэтому я предположил, что ты не откажешь, если я предложу тебе быть твоим тренером.

Я удивленно распахнула глаза и перевела взгляд на юношу, пытаясь разобраться в его намерениях. Его выражение лица было уверенным, а нахмуренные брови придавали серьезности его словам.

– Что?.. – протянула я почти пискляво, будто не поверив, что слух меня не подводит. – Но зачем тебе это?

– Я просто хочу поступить правильно, – он провел рукой по задней стороне своей шеи и слегка опустил голову, будто размышляя. – Да и представь лица Троицы, когда после наших тренировок ты покажешь свои навыки.

Его слова отложились в голове, а во взгляде мелькнуло нечто странное – почти улыбка, но слишком сдержанная, чтобы я смогла точно понять, что это было на самом деле.

– Так каков твой ответ? Мне ждать тебя завтра утром на урок стрельбы из лука?

Как только моих ушей коснулось словосочетание «стрельба из лука», к горлу подступило ощущение, похожее на тошноту. Похоже, мое тело уже на уровне рефлекса отвергало эту практику. Но, с другой стороны, я подумала о том, что если обучение будет проходить не под насмешки недоброжелателей, а под мотивирующие к правильному действию наставлению, то это вполне может привести к какому-нибудь положительному результату.

– Наставник мне определенно не помешает, – я развернулась к нему и расслабила корпус, который на протяжении всего диалога держался в напряжении, изображая ровную уверенную осанку, которая должна была замаскировать волнение. – Главное не подходи близко к мишени, когда я стреляю, это может быть травмоопасно.

Я усмехнулась, и он, похоже, тоже не удержался от легкого смешка, который так странно разрядил атмосферу.

– Тогда до завтра, Элиша.

Д’алгорт изобразил поклон головой и удалился так же, как его отец – бесшумно спустился и исчез за стенами башни. А я осталась все там же, наверху, в комнате, наполненной астрономической аурой.

Я приняла предложение Д’алгорта не только потому, что он был доброжелателен ко мне. Я знала, что он временами помогает своему отцу тренировать будущих защитников нашей общины, и поэтому сомнений в его умениях как наставника совершенно не было. Это был шанс изменить что-то, и я решила, что им нужно воспользоваться».

Глава 5

«Утром следующего дня я пришла на тренировочную площадку с мишенями. Д’алгорт уже ждал меня, держа в руках два набора инвентаря для тренировки. Вокруг царила тишина, утренний воздух был свеж и прохладен, и, кроме нас двоих, там не было ни души. Тренировочная площадка была укрыта легким утренним туманом, как если бы ночь не хотела уступать место дневному свету. Свежий, слегка влажный воздух наполнял легкие, а где-то вдали еле слышно шелестела трава. Каждое движение и звук здесь казались обостренными, как если бы мир затаился перед началом важного события.

Мы обменялись приветствиями, и он передал мне лук и стрелы. Мои пальцы слегка дрожали от волнения, ведь прошлые тренировки с луком были настоящим разочарованием. Однако Д’алгорт не показывал ни намека на сомнение в моей способности. Присутствие Д’алгорта, его спокойствие и поддерживающий взгляд настраивали меня на более положительный лад.

– Ты готова? – спросил он, его голос был спокойным, почти невозмутимым. Я кивнула, несмотря на свою неуверенность, и сжала лук в руке.

– Сначала просто держи его, как будто это часть твоей руки, – Д’алгорт встал в позицию, призывая меня сделать то же самое. Он говорил и параллельно изображал те действия, к выполнению которых призывал и меня. – Почувствуй, как он лежит в ладони, и представь, что он – неотъемлемая часть твоего тела. Держи тетиву, но не натягивай ее. Просто почувствуй ее.

Я послушно приняла нужную позу, ощущая каждую ниточку тетивы, тянущуюся в моих пальцах. Это было странное чувство, до этого я даже не пробовала по-настоящему ощутить лук в руках. Это было будто не просто оружие, а что-то, что должно было стать продолжением меня самой, как говорил мой наставник. Я старалась забыть обо всех страхах и сомнениях, хотя они все еще пытались зацепиться за меня.

Д'алгорт заметил, как я напряженно держала лук, несмотря на приложенные мной усилия к расслаблению, и его голос снова прозвучал уверенно, но мягко:

– Постарайся расслабиться. Ты не сможешь натянуть тетиву, если не будешь расслаблена. Расслабь плечи, убери напряжение с рук.

Я попробовала следовать его указаниям, но с каждым мгновением напряжение только нарастало. Я почувствовала, как на моих ладонях проступали капли пота. Пальцы скользили по гладкому материалу, но напряжение в теле мешало мне двигаться плавно. Было стойкое ощущение, что каждый мускул протестует против движения. Я чувствовала, как кожа натягивается, словно пытаясь вырваться из этих ограничений. Я неуверенно попыталась натянуть тетиву, но стрела совершенно не слушалась меня. Она соскользнула с лука и упала на землю, и я невольно закрыла глаза, почувствовав, как разочарование подступает.

Д'алгорт не стал упрекать. Он просто поднял стрелу и вручил ее мне снова.

– Не спеши. Ты ждешь результата, но его нужно выстраивать шаг за шагом.

Я вновь попыталась расслабиться и убрать напряжение с плеч, но с каждым выдохом мои пальцы и ладони все равно продолжали дрожать. И вот, наконец, я почувствовала, как тетива натягивается, как будто в ответ на мой жест. Я осторожно подняла лук и попыталась выстрелить, и стрела мгновенно отскочила от тетивы. Я едва успела поймать ее взглядом, как она пролетела мимо мишени. Мне было жутко стыдно.

– Наверное, я безнадежна, – я опустила лук и неуверенно посмотрела на Д’алгорта. Но я не встретила в его взгляде злости и решимости прекратить наши занятия. Робко потянувшись к колчану, я достала новую стрелу.

– Вовсе ты не безнадежна, Элиша. Нужно набраться терпения и... расслабиться, – он замолчал, а затем медленно положил свой лук на землю и продолжил, – Можно я покажу?

Я неуверенно кивнула, не понимая, что именно он будет показывать.

Он оказался за моей спиной, почти не касаясь, но его присутствие ощущалось близко, как тень, которую нельзя игнорировать. Я почувствовала, как его дыхание немного задержалось, и с удивлением осознала, что он стоит очень близко.

Он дотронулся до моих плеч. Руки Д’алгорта были сильные, но аккуратные, как у того, кто точно знал, как обращаться с теми, кто нуждается в помощи и поддержке. Он плавно начал массировать мои плечи, заставляя меня глубже дышать, расслабляя каждое напряженное место в моем теле.

– Почувствуй, как твоя рука становится частью этого лука, – сказал он, его голос стал мягче, но не менее настойчивым. – Лук – это не оружие, пока ты не станешь стрелком. Пока ты только та, кто держит его.

Я медленно почувствовала, как его слова проникали в само мое сознание, вытягивая напряжение. Внезапно я осознала, как сильно сжимала руки прежде, как будто не могла позволить себе ошибиться. Он не торопил меня, его прикосновения были терпеливыми и почти невесомыми, но все же – его поддержка была ощутимой.

– Сделай медленный размеренный вдох, – сказал Д’алгорт, легонько поправив мою руку, держащую лук. Он подвинулся еще ближе, дотронувшись до моих запястий, и я почувствовала, как его пальцы касаются, словно передатчики уверенности, моих напряженных рук. Он мягко направил их, плавно поднимая мои локти так, чтобы они не свисали, а были в идеальном положении для выстрела. – Почувствуй, как ты сливаешься с луком в единое целое, как он передает тебе свою силу, – его дыхание почти касалось моего уха. Я чувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Ты должна быть в гармонии с ним, как с настоящим другом. Ты сильна, Элиша, и ты не должна бороться с ним.

Я сделала вдох и замерла в зафиксированном положении. Мои мысли были сосредоточены на моем орудии, на его текстуре, тяжести, даже запахе. Лук, мои руки, тетива – все это стало единым целым. Я задержала дыхание и, на одно мгновение поймав наплыв уверенности, отпустила тетиву, и моя стрела устремилась в сторону мишени.

Пока я следовала указаниям учителя, почувствовав, как моя рука и лук сливаются воедино, я даже не заметила, как Д’алгорт шагнул назад, позволяя мне прожить этот момент с ощущением, будто я сделала все сама.

Я посмотрела на мишень и обнаружила, что стрела воткнулась прямо в нее. Не в центр и даже не рядом, но это уже было большим достижением.

Пульс бился в ушах, как барабанная дробь, руки вдруг стали теплыми, а грудь наполнилась таким облегчением, что мне захотелось просто закричать. На несколько секунд я забыла про все остальное: про издевательства, про то, что мне так долго говорили о моей никчемности. Мне не удалось скрыть радость, смех сам вырвался из меня – тихий, нервный, но такой настоящий. Я даже подпрыгнула один раз, что позабавило Д’алгорта и он допустил появление улыбки в уголке губ. Затем я попробовала успокоиться и даже немного покачнулась, переступая с ноги на ногу. Я потерла ладони, чтобы разогнать накопившийся от волнения пот.

– Давай еще раз, с большей уверенностью и сосредоточенностью, – произнес учитель, и, спрятав руки за спиной, встал наравне со мной, изучая глазами результат моей работы на мишени.

Я молча кивнула и, не отрывая взгляда от цели, вытащила еще одну стрелу из колчана. В руках она ощущалась легкой и хрупкой, такой, словно я легко могла ее сломать. Я сжала ее пальцами, чувствуя, как твердая древесина и острие металлического наконечника все еще остаются для меня недружелюбными и неподатливыми. Я пыталась вновь воссоздать у себя в голове момент, когда все, от дыхания до мышечных движений, сливалось в единую гармонию. Момент, когда я была полностью настроена на выстрел, как будто вся моя энергия концентрировалась в этих нескольких мгновениях. Но сейчас все было не так.

– А ты… похоже, действительно хороший наставник, – произнесла я, стараясь скрыть напряжение в голосе, но все же не поднимая глаз на Д'алгорта. Я пыталась заставить себя в полной мере сосредоточиться на уроке.

– Наверное. Я отношусь к обучению как к своей работе, – беззаботно пожал плечами юноша, но я уловила в его ответе что-то чуть более серьезное, чем он хотел показать.

– Но ты ведь помогаешь наставнику Фейшитану, своему отцу, в тренировках. Я имею в виду, что у тебя не только хорошие навыки, как у бойца, но также ты умеешь правильно говорить и действовать в процессе обучения, – мои слова порой звучали нелепо, как будто я сама не до конца понимала, что хочу сказать. Волнение захватывало меня, и его присутствие казалось одновременно ободряющим и пугающим.

Я почувствовала, как то, что я говорила, теряло всякую цельность, словно я сама не контролировала, что говорю. Руки начали дрожать, но я все равно не могла остановиться. Мне казалось, будто я должна была поддерживать диалог, чтобы он не счел меня слишком замкнутой. Мысли путались, а сердце, как бешеное, стучало в ушах. Все казалось таким важным, но одновременно я была уверена, что каждая фраза звучала глупо, особенно в его присутствии. Я думаю, тогда мне хотелось произвести на него впечатление, чтобы у него не возникло мысли о напрасности всего действа. Ведь он один из первых, кто отнесся ко мне, как мне казалось, великодушно.

– М? – ответил он, и в его голосе прозвучало легкое замешательство. Похоже, он не совсем понимал, к чему это было сказано. Я снова молчала, пытаясь сгладить эту неловкость. Воздух вокруг казался густым от молчания, которое не могло продолжаться дольше. Я боялась, что, если мы оба замолчим, этот момент затянется еще сильнее.

– Детям повезло, что ты их обучаешь, ведь ты, похоже, знаешь к каждому подход. Знаешь, как расслабить… – снова попыталась я, но в этот раз мои слова были почти невнятными. Как будто я старалась разорвать тяжесть молчания, но вместо этого только погружалась в еще большую неловкость. Мои щеки вспыхнули, и я почувствовала, как жар распространяется по телу, с каждым словом меня все сильнее накрывало чувство стыда. В следующий момент мне уже казалось, что я бы лучше исчезла, чем продолжала стоять там и пытаться говорить.

Я натянула тетиву, стараясь сосредоточиться, но дыхание становилось все более прерывистым. Я чувствовала, как напряжение скапливается в руках, в ногах, в шее – я вся была напряжена, как струна. Когда я отпустила стрелу, она едва двинулась вперед, слабо оттолкнувшись от тетивы, и вместо того, чтобы взметнуться в воздух, она сбилась в сторону. Стрела коснулась земли, не долетев даже до мишени.

Вся моя энергия словно растворилась в попытке наладить разговор с Д'алгортом, и вместо облегчения осталась лишь горечь стыда.

Мы оба стояли неподвижно. Я больше не была готова сказать хоть что-то, потому как в моем воображении Д’алгорт уже считал меня не только безнадежной, но и странной. Я украдкой посмотрела на Д’алгорта, пытаясь понять, что он думает о моем выстреле и обо мне. Он молча наблюдал, как стрела упала на землю, и теперь перевел взгляд на меня. Вдруг он прервал затянувшуюся тишину, заговорив с неожиданной искренностью:

– Да, ты права. Я понял, о чем ты говоришь, – он прочистил горло. – Действительно, я тренирую детей и остальных не только потому, что это важно для будущего нашей общины. Но и потому, что мне нравится видеть плоды своей работы. Это приносит мне удовлетворение, – Д’алгорт говорил более оживленно, он смотрел на меня и будто бы совсем забыл о неудачном выстреле. В этот момент в его глазах будто зажглась новая идея, которой он хотел поделиться со мной.

– Потому, я думаю, что мы можем попробовать иначе очистить твой разум от переживаний и настроиться на хорошие результаты.

Д’алгорт тихо собрал наш инвентарь, не обращая внимания на то, что я стояла там, все еще не шевелясь. Он забрал лук из моих рук, и мне показалось, что вместе с луком исчезла и моя последняя попытка закрепиться в этом моменте. Затем Д’алгорт ушел, чтобы положить весь инвентарь на законное место, а по возвращении лишь произнес:

– Идем со мной.

Я проследовала за ним, оставив площадку позади, не говоря ни слова. Его спокойствия было достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов.

В самом начале леса, недалеко от тренировочной площадки, стояла небольшая беседка. Строение выглядело как неотъемлемая часть природы, но не без наскаарийской статности – ее прямые линии и плавные изгибы напоминали форму змеиных тел. Деревянные перила, покрытые тонкой, почти незаметной чешуей, переплетались так, что создавали ощущение текучести, словно сама конструкция могла двигаться, как живое существо, если бы захотела.

Стены беседки были выполнены из легких, прозрачных панелей, сделанных из тростника и волокон, которые пропускали солнечные лучи, рисуя на каменном полу причудливые узоры. В некоторых местах перила и стены были украшены плетеными серебристыми нитями, которые словно следовали изгибам змеиных тел, вплетаясь в узоры. В центре, прямо над нашими головами, висели несколько крупных голубых кристаллов, чьи вершины мягко мерцали, испуская голубое, почти мистическое, свечение.

Мы зашли в беседку, и Д’алгорт сел на одну из каменных скамеек, пригласив жестом присесть рядом. Я осторожно опустилась неподалеку, пытаясь унять пульс, который все еще отдавался в груди. Молчание было мягким, не нагнетающим, и я постепенно успокаивалась.

Он первым нарушил тишину, но сделал это почти шепотом:

– Ты недооцениваешь себя и свои силы.

Я не ответила. Только пожала плечами. А потом, не удержавшись, тихо выдохнула:

– Мне просто кажется, что у меня ничего не выходит. Все идет не так.

– У тебя вышло. – Его голос был безоценочным, как констатация чего-то правдивого. – Ты попала в мишень. Это не «ничего».

Я покачала головой:

– Это твоя заслуга. Ты направил мои руки, лук, стрелу. Без твоей помощи у меня бы ничего не вышло.

Он немного помолчал, глядя в сторону леса.

– А ты всегда так строга к себе?

Странно было слышать это от наскаарийца. Ведь мне всегда казалось, что строгость к себе и контроль над ситуацией заложены в сути моего народа.

Я хотела ответить «нет», но поняла, что не могу соврать.

– Я должна. Я должна держать все под контролем. Если не я… то кто? – Я ненадолго замолчала и отвела взгляд в сторону. Ветви близ стоящих деревьев медленно покачивались от ласковых прикосновений ветра, вокруг было совсем тихо, и эта тишина так и склоняла к искренности. – У меня все разваливается. Постоянно. Я не такая, как остальные. Я не могу просто… быть.

Д’алгорт посмотрел на меня, чуть склонив голову.

– Так скажи мне, почему для тебя столь важно быть такой, как остальные? – Я все еще не понимала, почему такие противоречащие всему сущему в общине слова доносились до моих ушей из уст Д’алгорта.

– Ну как же? – Я замешкалась, а затем усмехнулась, но в этом не было веселья. – Ведь все об этом твердят. Вся община. Мать. Совет. Даже воздух здесь будто говорит: «будь как все».

Я нервно и больно почесала внешнюю сторону правой ладони, пытаясь отвлечься от подступающих слез. Нет, мне нельзя плакать при моем наставнике. Я покажусь совсем жалкой.

Д’алгорт не ответил сразу. Просто сидел рядом. Тишина между нами была уже другой – больше похожей на доверие, чем на неловкость. А потом он сказал:

– Ты сильнее, чем думаешь.

Я посмотрела на него.

– Ты это всем говоришь?

– Нет. – Он слегка улыбнулся, но глаза остались серьезными. – Только тем, кому нужно это услышать.

Я сжала пальцы в кулак, уставившись в пол.

– А если… если я не смогу переродиться?

Этот вопрос неким образом повлиял на него. Д’алгорт молчал дольше, чем я ожидала. Его взгляд, до этого мягкий, словно ушел вглубь. Я почти увидела, как на его лице, незаметно, но неотвратимо, сменяется выражение – исчезает то теплое, что было в нем раньше. Как будто дверь внутри него медленно закрылась.

– Тогда тебе будет сложно, – сказал он глухо.

Я ждала продолжения. Оправдания. Утешения. Хоть чего-то. Но его голос теперь был иным – ровным, сдержанным, он даже стал ниже. Таким, каким, наверное, разговаривают старшие с теми, кто "отклоняется".

– Очень сложно, – повторил он. – Мы не знаем, как живут те, кто так и не прошел перерождение. Их никогда не бывает среди нас.

Он откинулся назад и уставился куда-то в пространство, будто старался не смотреть на меня.

– Потому что рано или поздно… – он не договорил. Только слегка вздохнул, и в этом вздохе было больше смысла, чем в десятке слов. Я поняла, к чему он клонит. К изгнанию.

Я вдруг почувствовала себя очень одинокой. И холодной.

– Но… я стараюсь. Я же стараюсь, – прошептала я.

Он кивнул. Почти механически.

– Это важно. – И уже совсем чужим голосом добавил: – Совет это учитывает.

Совет. Не "я". Не "мы". Совет.

Что-то внутри меня дрогнуло. Вот он, настоящий Наскаари. Теперь я это вижу – в поведении тела, и слышу – в стальном голосе.

Я сглотнула, с трудом.

– А ты?.. Ты ведь не всегда такой, – я попыталась поймать его взгляд. – Только что ты был другим. Не как они.

На несколько мгновений он замер. И тогда я заметила, как его пальцы – прежде спокойные, собранные – потирают друг друга.

– Не привыкай, – сказал он тихо. – Иногда мы тоже забываем, кто мы есть.

Мы еще несколько мгновений сидели молча. Я больше ничего не говорила, и он тоже молчал – будто все важное уже было сказано, и любое слово после этого звучало бы слишком громко и неуместно.

Где-то вдалеке послышались шаги и еле уловимые разговоры. Сквозь легкую тень деревьев стали видны силуэты: первые ученики направлялись к площадке. День начинался, и вместе с ним – обычный порядок.

Д’алгорт посмотрел в ту сторону и тихо сказал:

– Мне пора.

Он встал, выпрямился и на мгновение задержал на мне взгляд. Как будто хотел сказать что-то еще. Но не сказал.

Голубые кристаллы все еще мерцали над головой, но их свет уже не казался мягким – он будто светил сквозь лед. Я встала медленно, будто вспоминая, как это – двигаться. Руки повисли вдоль тела, пустые. Казалось, что я оставила в этой беседке не только надежду, но и нечто более хрупкое – что-то, что только начинало во мне прорастать.

Д’алгорт шагнул вперед, направляясь обратно к площадке. Еще совсем недавно он стоял за моей спиной, мягко касаясь моих плеч, и его голос звучал как будто только для меня. Теперь – ни слов, ни взгляда. Только шаги, уводящие прочь.

Я шла в сторону дома, не чувствуя ни земли под ногами, ни свежести утреннего воздуха. Все казалось обесцвеченным, как будто краски момента искренности разбились о холодную действительность. Тепло, что появилось во мне на несколько мгновений, выдохлось. Оно было слишком слабым, чтобы выжить».

Глава 6

«Время неумолимо текло, и дни сливались в однообразный поток. Мой запал к изменениям все еще был внутри меня, однако помимо него было еще что-то. Что-то похожее на разочарование или обиду. Тот диалог с Д’алгортом временами прокручивался в моей голове, вызывая злость на саму себя. Я будто пыталась найти кого-то похожего на меня, того, кто меня поймет и примет, но обожглась из-за собственной наивности. Ни в жизни ни один наскаариец не вернется к чувствам и не проявит искреннее сострадание. А то, что было на тренировочной площадке, оказалось лишь иллюзией – лишь попыткой опытного бойца обучить и вдохновить бедолагу-новичка.

Я тренировалась три-четыре раза в неделю, в основном в послеобеденное время, когда на площадке были и остальные ученики. Мы с Д’алгортом больше не оставались наедине, я была присоединена к небольшой группе начинающих, кто только-только переродился или хотел обучиться конкретному виду сражений. Наши роли теперь были четко распределены: я – ученица, он – учитель. Я держалась молчаливо, скрывая внутри обиду, превращая свои мысли в узкую направленность на тренировку и отсекая все остальные чувства.

В остальное время моя жизнь тянулась почти неизменно: я рано вставала, посещала занятия вместе с другими обучающимися, занималась делами по дому или читала свитки, перебирая их неторопливо, больше ради ритуала, чем ради настоящего интереса. Но кое-что все же изменилось. Я стала чаще выходить из дома, выбирая длинные, извилистые маршруты, будто каждый шаг мог увести меня подальше от мыслей, от воспоминаний, от людей.

Та беседка у тренировочной площадки – изящная, мистическая, скрытая в зелени деревьев – почему-то запала мне в память. Я ведь совсем недавно начала посещать тренировки и прежде вовсе не замечала ее – до того утра. Меня не отпускало странное чувство: будто сам мир прятал свои тайны, пока я не научилась смотреть внимательнее. С тех пор я стала искать подобные странности во время своих прогулок – замысловатые узоры на коре, будто оставленные кем-то нарочно, забытые статуи, обвитые мхом, или кристаллы, спрятанные в трещинах скал, что переливались не привычным голубым, а лиловым светом.

Иногда я ловила себя на мысли, что даже на прогулках ищу кого-то или что-то среди этих деталей, среди природы. Не зная, что именно. Но все необычное притягивало взгляд. Природа не правит, не исправляет – она просто принимает все, что было создано.

В один из выходных, когда погода испортилась, и дождь неумолимо барабанил по крышам Стойнфолла, улицы пустели, и все вокруг казалось погруженным в серую мокрую вуаль. Крупные капли соединялись в ручейки и стекали по крышам домов стремительными потоками, соревнуясь друг с другом в скорости падения. В доме я занималась уборкой – аккуратно стирала пыль с деревянных полок, вытряхивала старые ткани. За стеной слышались приглушенные звуки – мать работала в своей любимой комнате, месте, где она могла пропадать часами.

Варница была самой теплой комнатой в доме – небольшое пространство рядом с кухней, всегда пропитанное запахами трав, золы и старых зелий. Узкие полки вдоль стен хранили стеклянные пузырьки, мотки сушеных листьев и связки корней свисали вверх ногами. На одной из стен располагался кованый крюк, на котором был подвешен пучок валериановой лозы. В углу стоял низкий очаг с вогнутой медной чашей для варки, рядом обычно находилась ступка с уже растертым порошком и пучки трав, готовые к следующей смеси. Свет сюда проникал тускло, через круглое оконце под потолком, и все в этой комнате казалось погруженным в янтарный полумрак. Это было место, где Акешинь колдовала не магией, а знанием. Иногда она оставляла дверь в варницу открытой, когда зелья были особенно пахучими, но сейчас дверь была закрыта. Оттуда доносился влажный, тягучий аромат горькой хвои и чего-то чуть подгнившего – мать жгла калетру для заваривания зелья от ночной лихорадки. Я хорошо знала этот запах. Акешинь варила это зелье, когда я или кто-то из общины заболевал. Он навевал странную смесь воспоминаний: сонную тяжесть, жар и сырость компрессов.

Я окинула кухню взглядом в поисках еще не убранного уголка. С потолка свисали тонкие ленты с нанизанными амулетами и стеклянными бусинами, которые тихо покачивались, звеня при каждом дуновении воздуха. Их движение напоминало мне дыхание дома – неторопливое, почти живое.

На столе, который уже блистал чистотой, были аккуратно расставлены свечи, а в центре царственно расположился букет из полевых цветов – больше для уюта, чем для дела. Круглые деревянные табуреты с резными ножками стояли чуть в стороне, словно ждали, когда кто-нибудь сядет, не торопясь, с чашкой теплого настоя.

Вдоль стен висели простые, но заботливо вышитые полотенца, кое-где – резные дощечки с изображением змей и листьев, указывающих на принадлежность к наскаарийскому искусству. На одной из верхних полок у окна стояли глиняные кувшины с водой, над которыми поблескивал подвешенный колокольчик. В такую погоду дом словно оживал: капли дождя стучали по крышам, ветер нежно касался всех звенящих предметов, и эта тонкая симфония звуков превращала помещение в живую мелодию – тихую, но полную уюта и гармонии.

На подоконнике зеленели декоративные живые растения, с широкими листьями и яркими венчиками, чья красота была самой простой формой волшебства. В углу, заполняя все полки, лежали свитки матери – скрученными рулонами, перевязанные лентами, рядом с которыми стояла небольшая фигурка в форме змеи с величественным хвостом.

Кухня была полна мелочей – не громких и не броских, но создающих ощущение обжитости. Каждая вещь стояла на своем месте, словно была здесь всегда. В этом уюте было что-то от старинной сказки: будто если остаться здесь в тишине достаточно долго, из-под пола может выползти что-то мудрое – не пугающее, а просто древнее.

Акешинь закончила приготовление зелий и, наконец, вышла из варницы, легко вытирая руки о полотенце. Я медленно перебирала свитки, перевязывая лентой и раскладывая их в соответствии с назначением лекарств: лечебные, тонизирующие, нейтрализующие. Некоторые из свитков были совсем свежими – тонкие чернильные завитки еще блестели на поверхности, источая едва уловимый запах дубовой смолы.

– Вот, эти зелья готовы. Завтра нужно будет отнести их в целебницу, – произнесла мать ровным голосом, не поднимая глаз, пока выкладывала флаконы из карманов фартука в низкие коробочки, аккуратно оборачивая их тканью и перевязывая алыми лентами с бирками.

– Отнесу, – ответила я, не отрывая взгляда от свитков.

– Все хорошо? – голос Акешинь прозвучал чуть тише, но все так же отстраненно.

– Угу, – пробормотала я себе под нос, продолжая читать. Мои глаза зацепились за короткую строку, записанную другим, более уверенным почерком. – Ты составила новый рецепт из серебролиста?

– Верно, – коротко кивнула мать. – Листья обладают охлаждающим действием и усиливают регенерацию. Я экспериментировала с настоем – он должен смягчать ожоги и воспаления.

Ответ прозвучал как отчет, без намека на гордость. Повисла пауза. Я дочитала рецепт до конца, молча отметив для себя, как тонко мать чувствует свойства растений. Несмотря на ее холодность, ее умение творить зелья было настоящим искусством. Иногда мне казалось, что растениям она доверяет больше, чем живым существам.

– Тренируешься с Д’алгортом, значит? – нарушила она тишину, словно по инерции.

Я закончила со свитками, сложила их в связку и потянулась за метлой, чувствуя, как знакомая тяжесть в груди заставляет дыхание стать осторожным.

– Да. Вместе с остальными учениками.

– Все ли получается? Есть успехи?

Я промолчала чуть дольше, чем следовало. Привкус недавней обиды все еще оставался во мне – горький, как пережженная мята. Но я заставила себя сосредоточиться на ощущениях от последних тренировок.

– Да, я думаю, становится лучше с каждым разом.

– Славно, – сказала она так, будто отмечала строчку в своем внутреннем списке. – Д’алгорт – хороший юноша. И родители у него достойные. Его наставничество тебе пойдет на пользу.

Я сдержанно кивнула, но пальцы сжали рукоять метлы крепче, чем следовало. Половицы мягко скрипнули под моими легкими туфлями, когда я перешла в другую часть кухни, сметая пыль на своем пути. Внутри что-то отозвалось – не болью, нет. Скорее, слабым треском тонкого льда, когда по нему только начинают расползаться трещины.

– Что хочешь на ужин? – мать, казалось, хотела меня разговорить, то и дело продолжая диалог. – Может, твой любимый пирог?

Ее голос прозвучал мягче. Я не удержалась – губы сами расползлись в улыбке. Пирог из лепешечного теста – мой любимец из всех блюд матери. Тонкое хрустящее тесто с начинкой из дикого шпината, резаной зелени, тмина и мягкой заливки из яиц и молока. И всегда с золотистой корочкой!

– Было бы чудесно, – сказала я, поднимая взгляд и слегка пожимая плечами. Внутри в миг рассеялся холодок.

– Тогда заканчивай с уборкой, а я переоденусь и приступлю к готовке.

Акешинь скрылась за углом кухни, направляясь в свою комнату.

Метла плавно скользила по полу, собирая пыль, мелкие травинки и крошки засохшей зелени, когда мой взгляд вдруг зацепился за одинокий, чуть обугленный лист, лежавший у ножки стола – тонкий, ломкий, с краями, как будто опаленными жаром. Я наклонилась и подняла лист, и стоило лишь почувствовать его в пальцах, как я поняла, что это была за находка – селморас. Засушенный, утративший силу, но все еще узнаваемый по тонкому запаху горечи и золы, прячущемуся в его изломанных прожилках. Он, скорее всего, упал с одежды матери, когда та вышла из варницы с новой партией зелий – и теперь, случайно или нет, оказался передо мной.

Селморас жгут, чтобы дым помог подавить чувства – его используют в ароматических маслах и дымных связках для тех, кто колеблется на пороге перерождения и для стабилизации состояния после. Он помогает унять, усмирить, окончательно заглушить то, что внутри – чтобы не мешало быть тем, кем "нужно".

Пальцы сжимали лист, и его горечь потянулась к лицу. Я внимательно разглядывала его и вдруг ощутила почти телесную неприязнь – не к растению, не к матери, не к рецепту, – а к самой идее, что кто-то может считать, что вправе лишить другого его глубины, его боли, его любви. «Лишить чувств – значит отнять саму суть». И если я что-то знала точно, так это то, что я чувствую. Слишком сильно, слишком много – но это мое. Сама мысль, что этот высохший лист обладает властью в один миг усмирить кого-то, даже меня, показалась мне ужасающей.

Я опустила руку, медленно, словно ритуально, положила лист обратно на пол – точно в центр первого луча солнца после утихающего дождя, что пробивался сквозь завесу растений, – и, не колеблясь, прижала его носком туфли, расплющила в сухую пыль, растерла, пока он не исчез окончательно, превратившись в нечто невидимое, неопасное, потерявшее власть.

Помню, этот момент навеял на меня волну размышлений. Да, я могу молчать, я могу научиться быть сдержанной, но я не позволю стереть то, что делает меня собой. Я буду осторожной. Я стану сильнее. Но я не стану пустой.

Подметая остатки пепла вместе с остальной пылью, я вдруг почувствовала, как в теле разливается тепло. Это была решимость. Да, я буду становиться лучше, сильнее, сдержаннее, но я не позволю заглушить меня до покорности».

Глава 7

«На следующий день, как и было велено матерью, я пришла в целебницу, прижимая к груди коробочку с лечебными зельями.

Стоило лишь войти внутрь, как меня окутал тягучий, плотный воздух. В полумраке дрожали лампы со слюдяными вставками, подвешенные на длинных цепях. Вдоль стен тянулись каменные полки с простым инвентарем: скребками, чашами с порошками, костяными ножами, фиалами с притертыми крышками. Между ними стояли крошечные фигурки в форме змеиных голов – печати, которыми целители заверяли записи о больных. Воздух тянул горечью настоев, терпкой смолой и мягким, но неумолимым запахом чужой боли, от которого все пространство здесь казалось напряженным, живым.

За арочным входом открылся главный зал – длинное помещение с высокими потолками и узкими окнами под самым сводом. Свет едва проникал сквозь них, оседая на всем мягкой, почти пыльной дымкой.

Вдоль стен стояли ряды простых койко-лежанок, застеленных полотняными покрывалами, а дальше, ближе к концу помещения, располагались ширмы, за которыми скрывались те, кому требовалась особая изоляция или кто был близок к смерти. Где-то слышались глухие стоны, где-то – судорожный выдох. Между койками скользили целители – в сдержанных серо-зеленых одеждах, с повязками на руках и расшитыми поясами, где звенели стеклянные флакончики. Их движения были точными, словно отрепетированными – они уже давно перестали искать глазами, все знали на ощупь и на запах.

В дальнем конце зала находилось еще одно помещение. Над входом в ту комнату висела змеиная маска с закрытыми глазами – символ последнего сна, которому предался тот, кто попадал за эту дверь.

В то время больных было больше, чем прежде. Их доставляли с границы – порванные доспехи, ожоги, укусы, следы от магических ударов. Конфликт между Наскаари и речными эльфами уже перерос в открытые боевые столкновения. Я невольно замерла в дверях главного зала, вжимая коробку в грудь сильнее. Все внутри сжалось – не от страха, а от ощущения чужой боли, слишком осязаемой, чтобы не заметить.

Одна из целителей заметила меня. Она подошла бесшумно, как и подобает тем, кто привык ходить между жизнью и смертью. Ее голос прозвучал мягко, но точно:

– Могу я помочь?

Я вздрогнула от внезапности и перевела взгляд от коек к собеседнице.

– Ах, нет! – я прочистила горло, а затем протянула коробочку женщине. – Главный целитель Акешинь приготовила лекарства.

– Это очень вовремя, спасибо! Слишком много раненых… – молодая женщина тяжело выдохнула. – Лекарства нам очень нужны.

Благодарно кивнув, она поспешно направилась к одной из каменных полок с инвентарем. Я уже собиралась покинуть целебницу, как увидела фигуру, направляющуюся в мою сторону из глубины зала. Фигура была не в одеждах целителей – ее образ был таким, который подобает носить кому-то выше статусом в общине. Походка – слишком грациозная. Поступь – безошибочно уверенная.

Это была Иззиташ – Хранитель Ритуалов и Магии. Она, как и моя мать, входила в Совет и всегда присутствовала на собраниях в Святилище. Но здесь, в целебнице… значит, кто-то покинул наш мир. Она приходила, чтобы готовить усопших к ритуалу прощания.

Иззиташ казалась почти неземной: высокая, одетая в длинный, струящийся плащ цвета потемневшего неба. Его края мягко касались пола и сливались с ним в единое целое, будто сама Иззиташ и была водой. На плечи ниспадали толстые косы, как свернувшиеся змеи – живые, но неподвижные, поблескивающие влажно, словно продолжение самой головы. Ее хвост – длинный, гибкий, лиловый – не шлепал, не полз – он скользил, будто разрезал воздух, оставляя за собой невидимую рябь. Она словно плыла. Когда Иззиташ приблизилась, я увидела тонкую чешую на ее щеках и кистях – она была почти прозрачной, лишь изредка вспыхивала в свете ламп нежным лиловым отливом. Ее глаза, мутно-серые, словно наполненные молоком, смотрели прямо в мои. Они глядели точно куда-то глубже, в самое нутро.

– Я ожидала сегодня увидеть Акешинь, – сказала она спокойно. – Но, похоже, ты выполняешь ее поручения. Это хорошо.

– А вы… кто-то умер, да? – неуверенно поинтересовалась я.

– Да, все верно, – хранитель Иззиташ тяжело выдохнула, но лицо ее не изменилось – для нее было обыденностью столкновение со смертью. – С границ доставили несколько погибших. Ночью Круг будет проводить ритуал прощания.

Я ничего не ответила, лишь досадно сжала губы и кивнула.

«Круг», или «Круг Иззиташ», – это неформальное, но почетное название общества, которое сформировала сама хранительница из своих избранных учеников. В Круг могут попасть только самые талантливые и усердные ученики и только по приглашению Иззиташ. Именно Круг проводит все ритуалы в общине и отвечает за важнейшие магические события.

– Как ты себя чувствуешь, Элиша? – спросила она, и этот вопрос прозвучал так, будто касался не тела.

– В порядке, – ответила я. Что еще можно было сказать?

Хранитель Иззиташ ненадолго замолчала, потом подползла ближе.

– Ты не посещаешь занятия по основам магии, верно?

Я слегка смутилась.

– Нет... Я посещаю уроки истории, письменности. Не так давно начала учиться сражениям.

Иззиташ удивленно приподняла одну бровь. Похоже, она не знала об этом.

– Неожиданная смесь. А не думала посетить мои уроки?

– Мне кажется, во мне нет ничего магического. Я же совсем обычная…

– Не тебе об этом судить, – она резко прервала меня, а затем слегка улыбнулась. – Не мы выбираем магию, а она нас. И если она есть в тебе, то пора бы дать ей волю.

Она наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то в воздухе, и добавила:

– Приходи ко мне на занятия. Ради интереса. Просто приди. Посмотрим, что раскроется.

Я не знала, что сказать, но она не ждала ответа.

– Сегодня вечером. Может, именно тебе суждено попасть следующей в мой Круг.

После дневных занятий и тяжелой тренировки, от которой все тело отзывалось ломотой, я долго не решалась – идти или нет. Приглашение Иззиташ звучало в голове не громче шепота, но с каждым шагом становилось тяжелее игнорировать.

Может, зря она меня позвала? Может, это была просто вежливость? А может… магия действительно может пробудиться?

Как и прочие занятия, урок магии имел свое собственное место – Каменное Кольцо, как его называли. Оно располагалось на окраине центрального сектория, чуть в стороне от основных учебных зданий, и путь к нему занял у меня немало времени. Узкая тропа вела через влажные заросли, где корни выступали из земли, будто стараясь поймать за ноги. Воздух там был гуще, чем в остальных частях центра общины.

Здание оказалось таким, каким я его себе и представляла – высокая круглая башня без окон, сложенная из темного змеиного камня. Ее основание будто уходило в землю глубже, чем полагается. Изнутри не доносилось ни звука, ни света – как если бы сама тишина охраняла ее покой.

Я задержалась у двери. Пальцы сжали ремешок сумки, сердце билось чуть быстрее. Мне было не страшно, скорее неловко. Это было нечто совсем иное. Я сделала шаг вперед и толкнула тяжелую деревянную дверь.

Внутри пахло старыми пепельными травами, масляной копотью и слегка озоном – от частых вспышек магической энергии. Вдоль стен располагались тяжелые полки с тренировочными амулетами, чарами в глиняных сосудах и урнами с зачарованным песком. С потолка свисали вязанки трав, защищающие от выбросов энергии, а в специальных нишах – лампы со змеиными маслами, пламя которых не мерцало, даже если в комнате поднимался ветер от заклинаний. В центре зала выложен мозаикой символ, изображающий змею, свернувшуюся в кольцо, а вокруг него в круг лежали подстилки из мягкой кожи для учащихся.

Помимо меня, в круглом помещении уже находились трое наскаарийцев – две девушки и один юноша. Из них я узнала только Сех’рона – мы вместе посещали уроки истории, хотя почти не разговаривали. Остальные уже расположились на подстилках вокруг центральной мозаики, тогда как я все еще нерешительно стояла в дверях, будто ожидая разрешения войти.

Вскоре, вслед за несколькими учениками, в зал вошел Залкар – помощник Иззиташ и ее бывший ученик. Он двигался уверенно, но без напыщенности: склонил голову, не говоря ни слова, и направился к деревянному столу у стены. Там, среди аккуратно разложенных свитков, он сел и принялся разбирать записи прошлых уроков.

Я, не привлекая к себе внимания, выбрала свободную подстилку и присела, стараясь не шуметь. Никто не говорил – ни ученики, ни сам Залкар. В воздухе будто повисло тихое напряжение, предвкушение. Все ожидали начала урока.

Залкар неспешно поднялся от своего стола и окинул нас взглядом – ровным, хищным, как у всех, кто долго учился у Иззиташ. Его пальцы скользнули по свитку, и он вызвал одного из учеников продемонстрировать навыки, которые тот оттачивал с последнего занятия. Юноша уверенно встал и вышел в центр мозаики.

Я смотрела, как он разомкнул пальцы, поднимая их к груди, и из-под ног будто вырвался темный дымок, мягко обнял его ладони. Движения его были спокойными, выверенными. Магия отозвалась на его зов легко, как будто всегда жила рядом. Когда ученик закончил, дым рассеялся, и он вернулся на место.

За ним вышла девушка – почти бесшумно. Она протянула руки к камню, и под ее пальцами зажглись тонкие серебристые линии, будто мозаика сама светилась. Она удерживала их дольше, чем я ожидала, и даже закрыла глаза, чуть дрогнув. Линии погасли только тогда, когда она сама убрала руки.

Один за другим они вставали и показывали свои умения – кто владел дымом, кто светом, кто-то демонстрировал умение управлять звуком. Никто не смотрел на меня, и от этого становилось только хуже. Я сидела, сжимая подол и слушая, как сердце бьется слишком быстро. Я была лишняя.

Когда дверь заскрипела и распахнулась, все замолкло. Даже Залкар прекратил свои записи и чуть склонил голову в знак почтения.

В зал вошла хранитель Иззиташ.

Ее появление было таким же плавным и неотвратимым, как всегда. Темный плащ мягко шуршал по камню. Косы-змеи тяжело легли на плечи, чуть шевелясь, когда она проходила мимо. Хвост скользил по полу, очерчивая мягкую дугу, и воздух потяжелел от ее присутствия. Она не сказала ни слова – только метнула взгляд на Залкара и на нас. Убедившись, что ничье выступление не прервано, она наконец произнесла:

– Доброго вам вечера, ученики. Надеюсь, день был благосклонен к вам. Успешно ли проходит демонстрация?

Ученики молча кивнули, Залкар коротким жестом подтвердил.

– Замечательно. Тогда посмотрим на новых учениц. Готова ли их магия сиять?

Иззиташ переместилась к столу и взяла один из свитков. Она быстро пробежалась глазами по записям и кивнула одной из учениц:

– Риасшай, ты готова сегодня вновь попробовать открыться магии? Жгла ли ты благовония, которые учитель Залкар выдал тебе на прошлом занятии?

– Да, хранитель, – прозвучал ее слабый голос.

Иззиташ жестом руки пригласила Риасшай в центр, на мозаику. Девушка послушно переместилась на указанное место и сильно сжала глаза, будто пыталась спрятаться за веками от собственного страха. Хранительница медленно высыпала на пол тонкую струйку зачарованного песка – он заискрился лиловым и зашевелился, словно живой, ожидая.

Я наблюдала, как новенькая направила ладони к песку, все еще держа глаза закрытыми, и сделала глубокий вдох. Поначалу ничего не происходило, песок лишь чуть подрагивал, словно раздумывая. Но через несколько секунд вокруг нее поднялся едва заметный серебристый вихрь, песчинки закружились вокруг пальцев, и на коже загорелись крошечные огоньки. В зале раздались редкие, сдержанные хлопки. Вместе с прекращением ее демонстрации развеялся и весь песок, который прежде танцевал в центре башни. Риасшай всхлипнула, поспешно скрыв дрожащую улыбку, и вернулась на свое место, словно виноватая в своей радости.

Далее хранительница произнесла мое имя.

Все взгляды устремились на меня. Мне стало не по себе; раньше, пока никто не смотрел, было проще дышать. Я стиснула ладони так, что ногти впились в кожу, и поднялась – по спине пробежал холод.

– Элиша, – тихо сказала Иззиташ, – я сейчас проведу тот же ритуал, что и прежде. Твоя задача – сконцентрироваться на внутренних ощущениях и попытаться взаимодействовать с зачарованным песком. Он не всегда податлив, и это нормально. Не у всех получается с первого раза – значит, магия либо медленно пробуждается, либо… ее нет. Но не будем о плохом. – Последняя ремарка совсем меня не успокоила. Я скорее склонялась к тому, что магия мне неподвластна, нежели что она спит.

Хранитель обновила песок по кругу мозаики, и он вновь еле заметно затанцевал, засиял. Сердце колотилось, ладони липли от пота. Воздух, густой от благовоний, теперь казался вязким и горячим, давя на виски.

Я не закрыла глаза, а смотрела куда-то в стену. Сделав глубокий вдох, я наконец разжала ладони и медленно направила их к песку перед собой. И… песок рванулся.

Резко. Как будто не ждал, а узнавал меня. Вихрь не поднялся, он взорвался, закружив лиловые спирали вверх. Песчинки взлетели, как искры, осыпая мне руки и плечи. В груди вспыхнуло тепло – болезненное, ослепляющее. Казалось, свет рвется наружу – из груди, пальцев… даже глаз. Я пыталась отдернуть ладони, но песок не отпускал. Он обвивался вокруг запястий, будто жаждал большего. Я испуганно посмотрела на Иззиташ – и увидела, как ее брови поползли вверх, а в полупрозрачных глазах вспыхнуло довольство.

Чем дольше вихрь кружился вокруг меня, тем тяжелее становились тело и голова. Мне казалось, я вот-вот упаду, но он не позволял. И лишь когда Иззиташ махнула рукой, песок растворился, и я впервые за все это время вдохнула.

В зале стояла тишина. Я села на свое место, обхватив колени, глотая воздух маленькими рваными вдохами. Пальцы дрожали.

И тут хранитель Иззиташ медленно, но громко захлопала. Вместе с ней и остальные.

– Другого я и не ожидала, – произнесла она, возвращаясь к столу и делая пометки в свитке.

Демонстрация продолжалась, но я уже не слышала и не видела, что делают другие. Только ее взгляд – холодный, пристальный, змеиный – не отпускал меня».

Глава 8

«Раз в неделю я приходила в Каменное Кольцо, и каждый раз меня все сильнее завораживала величественность этой башни, с ее тяжелыми темными стенами, покрытыми древними символами, вырезанными в камне, и сквозь которые будто сквозил дыхание веков; но еще больше меня пленяло то, что происходило внутри – в глубине, где время, казалось, замедлялось до почти незаметного дыхания, где воздух был пропитан магией, неуловимой, но ощутимой в каждом порыве, в каждом колебании пространства, будто сама башня дышала, живя своей особой, зыбкой, пьянящей жизнью. Пространство вокруг, казалось, висело на грани миров, хрупкое, дрожащее, готовое в любой миг рассыпаться под легким прикосновением мысли или движения.

Каждый урок следовал одному и тому же строгому порядку: демонстрация навыков, изучение новых заклинаний, повторение упражнений. Ученики творили магию с такой легкостью и грацией, словно их руки были продолжением воздуха, который скользил сквозь пространство, оставляя за собой тонкий шлейф сверкающих искр; взглядом они направляли свет, который танцевал по коже, колдовали густой туман, который мягко окутывал тела, щекотал щеки и заставлял сердцебиение синхронизироваться с ритмом башни, превращая саму магию в дыхание, движение, в суть Каменного Кольца, в ощущение жизни, которое нельзя было потрогать, но невозможно было игнорировать.

Я наблюдала за этим, теряясь в мечтах о том дне, когда смогу так же, когда свет или огонь, звук или движение откликнутся внутри меня, позволив почувствовать себя частью этого величия. Но сколько бы я ни старалась, из меня не исходило ни огня, ни света, ни тумана – словно магия, пробудившаяся яркой вспышкой в первый день, так же внезапно угасла, оставив после себя пустоту, глухую и терзающую, которая вжималась в каждую клетку моего тела.

Прошел почти месяц с моего знакомства с Кольцом, и после нескольких занятий я перестала посещать уроки магии. Хранитель Иззиташ не возражала, предоставив мне необходимое время, а учитель Залкар дал мне связку благовоний – смесь сушеных листьев верашели, ароматной лунарьки и темно-фиолетового змеиного корня, – чьи запахи, как считалось, могли пробудить скрытую магическую энергию, – и каждый день я жгла их, вдыхая запах, вслушиваясь в едва заметный шепот внутренней силы, обращая внимание на покалывание под кожей или дрожащие вибрации воздуха, но все было напрасно, и пустота внутри росла, растягиваясь, как трещина в стекле, готовая разломить меня надвое.

Я часто раскладывала на столе старинные свитки, изучала знаки и символы, перечитывала древние трактаты о магии наскаарийцев, надеясь найти хоть маленькую подсказку, хоть крошечную искру. Но слова оставались сухими чернилами, бесплодными и отстраненными, а уже знакомое разочарование разрасталось внутри, как темная туча, готовая поглотить каждый вдох.

Матери не нравилось мое новое увлечение. Она терпела, пока могла, но чем чаще в доме витал сладковато-горький запах благовоний, тем острее становился ее тон, а иногда она останавливалась в дверях – вытянутая, молчаливая, с сжатыми пальцами и тяжелым, змеиным взглядом, который пробегал по комнате, словно проверяя, не совершила ли я очередную ошибку.

В тот день она не стала ждать.

В тишине раздался сухой щелчок. Дверь медленно поползла, оставив тонкую щель, в которой вспыхнул ее хищный, стеклянный взгляд.

– Долго ты собираешься тратить время зря? – ее голос был тихим, но давящим.

Я стояла посреди комнаты. Смотрела в голую стену и мысленно говорила сама с собой. Пространство было наполнено тяжелым дымом недавно потушенных благовоний; туман клубился у пола и лениво тянулся к потолку, пряча меня в мягкой дымке. Окно было плотно закрыто – я не хотела, чтобы аромат улетучился.

– Мама, ты ведь сама хотела, чтобы я старалась, – сказала я, не отрывая взгляда от стены. – Вот я и стараюсь. Учусь. Ищу.

За спиной послышался шорох шагов – легких, плавных, словно шуршание чешуи, – и ее голос, хлестнувший, как плеть, донесся снова:

– Это не то, Элиша. Совсем не то.

Она подошла к окну, и я услышала, как скрипнула рама. Сухим резким движением мама распахнула его настежь, и резвый ветер ворвался в комнату, вырвал из воздуха остатки аромата и разбросал теплый туман.

– Ты не должна учиться магии, – продолжила она и медленно повернулась ко мне. Ее глаза хищно сузились. – В тебе ее нет. И… это может быть опасно.

Я резко обернулась; злость хлынула волной, горячая, жгучая, словно едкий яд, растекалась по венам. Ногти зачесали ладонь другой руки, оставляя на коже горячие следы.

– Опасно? – в голосе дрогнула сталь. – Опаснее, чем изгнание?

Она немного замялась. На долю секунды ее зрачки дрогнули. Мать отвела взгляд и села на край кровати, сложив пальцы на коленях, будто удерживая их от того, чтобы сомкнуться когтями. В этот момент она вдруг показалась мне такой маленькой, сгорбившейся под грузом прожитых лет. Лицо побледнело, в глазах поселилась усталость.

– Не нужно этого, – сказала она тише. – Ты не маг. Этот ложный путь отведет тебя от того, кем ты должна стать. От перерождения.

Я стояла на том же месте – выше, чем она, и смотрела на нее сверху вниз. Горячие волны эмоций стучали в висках, дыхание сбивалось. Она направила меня на этот путь – она же теперь хочет меня переубедить?

– Но я видела! – мой голос сорвался на крик. – Своими глазами видела!

Ее взгляд резко метнулся к моему лицу. В глазах сверкнула странная тревога – и тут же потухла, спрятанная за наскаарийской маской.

– Нет, Элиша. Это была ошибка.

– Магия не лжет, – шипела я, делая шаг вперед. – Она здесь. Я чувствую ее.

Акешинь медленно поднялась, подошла к подносу, схватила связку благовоний и, не глядя на меня, резко бросила их прочь. Они упали за окном дождем искр и рассыпались на земле.

В груди что-то рвануло. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Захотелось кричать что есть сил. Но я лишь прорычала. Злобно развернулась. Сапоги тяжело застучали по каменным плитам, отдаваясь эхом, пока я шла к входной двери.

– Ты боишься, мама! – крикнула я, уже стоя в дверях. – Боишься, что я превзойду тебя!

Дверь громко хлопнула. В висках шумело от крови, перед глазами все плыло. Не думая больше ни о чем, я зашагала к тренировочной площадке.

Я шла на тренировку с тяжестью в груди, словно не сердце било за ребрами, а камень непосильным грузом тянул вниз все тело. Прохладный ветер путался в рыжих прядях, шлепал по щекам, будто насмехаясь, но не приносил ни облегчения, ни прохлады – только злил еще больше, как назойливая муха. Ярость, копившаяся во мне, бурлила, просилась наружу, и я хотела не столько тренироваться, сколько дать ей форму, превратить в удары, в движения, в силу, ощутимую кожей.

На площадке уже шла тренировка. Всех учеников расставили по парам – они двигались в строгом, выверенном ритме, словно части единого безупречного механизма. Ни звука лишнего, ни слова – лишь хладнокровие, точность, дисциплина. В каждом шаге, в каждом захвате чувствовалась сдержанная мощь. Мы все многому научились за долгие недели с Д’алгортом – научились быть бойцами.

В воздухе висели звуки боя: глухие удары кулаков, хруст захватов, скольжение подошв по каменному полу, короткие резкие вдохи. Все это сливалось в общий ритм, напоминавший не хаос схватки, а скорее шепот народа – народа, чьи действия всегда оставались бесстрастными. И все же… мне казалось, что за этой выученной ровностью скрывалась подспудная ярость, жажда превосходства, которая ни у кого не исчезала до конца.

Я встала в пару и начала движение – кулак вылетел вперед, пробивая воздух. Мышцы отзывались болью, тело было натянуто, как струна, каждая связка дрожала от напряжения. Захватила плечо противника, почувствовала, как под моей рукой напряглась его кожа – крепко, но не слишком сильно, так, как учили. Контролировать, не разрушать. Но в голове звенела злость, она глушила технику, вытесняла сосредоточенность.

И вдруг, словно вырвавшись из-под контроля, я резко толкнула его. Эмоции, что пылали во мне, прорвались наружу – словно жаркое пламя, сжимающее мои руки в кулаке. Толчок был слишком сильным – он пошатнулся и, не успев перехватить равновесие, рухнул на каменный пол. Эхо удара разлилось по площадке, будто сама земля вздрогнула и отозвалась тяжелым вздохом.

Я посмотрела на юношу – он держался за голову, его глаза были мутны от боли. Во мне на миг кольнуло что-то похожее на вину – холодное и острое. Но оно мгновенно растаяло, как ледяной кусок в кипятке, оставив внутри лишь густую, тягучую злость.

И тут рядом оказался Д’алгорт. Он появился сбоку так тихо, будто вынырнул из тени – собранный, уверенный, с той своей непоколебимой невозмутимостью, от которой внутри все сильнее зудело. Взгляд скользнул по мне, затем по юноше на полу.

– Ты в порядке? – негромко спросил он, протянув ему руку. Затем Д’алгорт помог ему встать, проверил, не повредил ли что-нибудь, и направил на лавку у края площадки – пить воду и перевести дух.

Я все это время стояла, уставившись в землю, сжимая кулаки так, что пальцы уже онемели от напряжения. Я размышляла, что скажет Д’алгорт. Похвалит за хладнокровие? Или отчитает за причиненный вред? Он молчал. Я тоже.

– Будь аккуратнее, – его голос наконец прорезал тишину и тихий шум тренировок. – Ты сражаешься не с другими учениками, Элиша. Ты сражаешься с собой.

Он уже разворачивался, собираясь вернуться к наблюдению за площадкой, когда я вдруг произнесла:

– Какая забота, Д’алгорт. А что же ты все это время молчал? – мой голос дрогнул, но был полон напряжения. Я скрестила руки на груди. – Боялся показать, что тебе есть до меня дело?

Д’алгорт остановился. Медленно повернулся, глядя на меня. В его взгляде мелькнуло недоумение.

– О чем ты? – спросил он сухо.

Я шагнула к нему, он едва заметно отступил.

– Все эти месяцы, с момента в беседке, ты будто избегал меня, моего взгляда. Ты отчужден и не говоришь мне лишнего слова. А сейчас велишь быть аккуратнее?! – я сделала еще один шаг вперед, заставив его попятиться на полшага. – Но я все еще помню тебя другим. Понимающим, теплым. Не таким.

Мой голос стал тише, почти шепотом – но в нем все горел огонь:

– И ты не держал тогда дистанцию. Забыл?

Д’алгорт метнул быстрый взгляд на учеников, проверяя, не наблюдает ли кто за нами. Тренировка шла, удары снова наполняли пространство размеренной музыкой дисциплины.

– Я тебя обучал, Элиша, – наконец сказал он. – Ты не умела даже держать лук.

Я сухо усмехнулась, делая шаг ближе – теперь наши взгляды почти соприкасались.

– О, нет, Д’алгорт. Дело не в луке, – мои слова были тихими, но колючими. – Я вижу тебя. А ты… ты меня так и не увидел.

Я почувствовала, как остатки злости растворяются, уступая место чему-то другому – щемящему, почти сладкому. В груди вдруг стало легче, но где-то в глубине теплилась тревога: может, я зря это говорю? Но я не могла остановиться.

– Сразись со мной, – медленно выдохнула я. – В дуэли. Увидь меня по-настоящему.

Д’алгорт на секунду замер, потом отступил, повернулся к площадке, вернувшись к своим привычным холодным наблюдениям. Я уже готова была смолкнуть и пожалеть о своей дерзости… как вдруг он сказал:

– Хорошо. После тренировки. Приходи к мосту у рощи и захвати меч.

Он шагнул прочь, к ученикам, снова став тем Д’алгортом, которого знали все.

А я смотрела ему вслед, пока мелкая дрожь бежала по рукам. Сухой, почти незаметный смешок вырвался из губ – слишком тихий, чтобы его уловили чужие уши. Может, это была победа. А может – нет. Я пока не знала. Но внутри уже тлела искра – искра того, что теперь я не побоюсь себя показать».

Глава 9

«Мост, соединяющий центральный секторий города с соседним, отрезало от городской суеты. Он тянулся над темной рекой, черной и неподвижной. С обеих сторон вдалеке мерцал свет жилых домов – пылающие огоньки, распыленные по тьме, за которыми скрывалась жизнь общины. Каменные плиты под ногами светились бледным мерцанием кристаллов. Свет не освещал – он скользил, рассыпался искрами, цеплялся за тени и снова исчезал. Перила были холодными, влажными, будто мост дышал вместе с рекой.

Небо еще не совсем погрузилось во тьму – остатки закатного света тлели на горизонте, окрашивая облака в приглушенные оттенки сиреневого и багряного. Тихо шелестели листья, подрагивали тростники у воды, а воздух был прохладен и слегка влажный.

Мой шаг был медленным. Слишком медленным, чтобы это было уверенно. Камень под подошвами отдавал холодом, и каждый шаг отзывался в теле глухим напряжением. Меч за спиной тянул вниз – не как оружие, а как напоминание: назад дороги уже нет. С каждым шагом мысль, от которой я пыталась отмахнуться, становилась отчетливее. Я поспешила... Что, если я совершаю ошибку, которую уже нельзя будет исправить? Что, если он больше не сможет смотреть на меня так, как раньше – даже молча?

Я остановилась посреди моста и оперлась руками на перила. Камень был холодным до онемения. Ладонь одной руки скользнула к другой, и ногти машинально впились в кожу, оставляя шершавые следы. Я даже не сразу поняла, что снова делаю это.

Наклонившись, я вгляделась в темную воду подо мной. Ни ряби, ни отражений – только ровная, тяжелая гладь. Вода словно была зеркалом моих сомнений – спокойная снаружи, но неумолимо уносящая все в глубину. Я закрыла глаза и вдохнула.

«Ты должна это сделать», – шептала я себе, вслушиваясь в тишину, в шорох собственного дыхания. – «Показать ему, кто ты на самом деле».

Я выпрямилась, чувствуя, как холод перил наконец отпускает пальцы.

Вдалеке, у кромки рощи, движение отделилось от тени. Сначала оно было почти неразличимым, будто сама темнота сдвинулась с места, а затем из-под ветвей показался силуэт. Д’алгорт вышел на свет медленно, не скрываясь и не оглядываясь, словно заранее знал, где я стою, и эта встреча уже состоялась в тот миг, когда он сделал первый шаг. Ночь будто неохотно отпускала его: тень еще цеплялась за плащ, за плечи, за линию головы, пока он не оказался полностью под бледным мерцанием кристаллов.

Он был таким же, как всегда – прямым, собранным, спокойным. И именно тогда я вдруг ясно поняла: он пришел сюда не ко мне. Он пришел на вызов.

Я глубоко вдохнула и шагнула ему навстречу. Тело отозвалось мгновенно, тугим напряжением, словно каждая мышца заранее знала, чем закончится эта ночь. Когда он остановился у основания моста, свет скользнул по его лицу, выхватывая знакомые черты и одновременно делая их чужими, отстраненными, почти недосягаемыми.

– Ты пришла, – сказал он непринужденно, как будто мы договорились встретиться в беседке за дружеским разговором. В его голосе не было ни упрека, ни удивления – только сухая констатация, как если бы он отметил очевидный и неизбежный факт.

– Конечно, – ответила я и заставила себя усмехнуться. – Это же я вызвала тебя на дуэль. Было бы странно отказаться от собственных слов в последний момент.

Я видела, что моя показная самоуверенность на него не действует. Его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем требовала вежливость или формальность, не оценивая и не проверяя, а словно вспоминая – и от этого внутри болезненно дернулось что-то хрупкое, еще не до конца сломанное.

– И все еще не жалеешь? – спросил он спокойно, слишком спокойно для того, кто мог бы остановить это прямо сейчас.

Я не ответила сразу. Позволила себе короткую паузу – чтобы почувствовать, как дрожит кожа на ладонях, как дыхание становится тяжелее и глубже. Затем медленно покачала головой.

Мы встали друг напротив друга у основания моста, и пространство между нами словно сжалось, воздух стал плотным и тяжелым. Я вытащила клинок, и звон металла прорезал тишину – резкий, почти болезненный звук. Д’алгорт оставался неподвижен, будто сам камень под ногами держал его на месте. Это безмолвие толкнуло меня на первый выпад.

Меч свистнул, прорезая воздух, но его орудие встретило мой удар с такой легкостью, что казалось – я бьюсь с тенью, а не с человеком.

– Элиша, зачем это представление? – его голос проскользнул сквозь звон металла, спокойный и холодный. – Что ты пытаешься доказать?

Сердце бешено стучало, пальцы дрожали на рукояти, но злость вспыхнула ярким огнем.

– Мы сражаемся, Д’алгорт, – выдохнула я между резкими выпадами. – Но не просто с тобой. С тем, кто был в той беседке. Тем, кто… понимал меня.

Еще один удар – и я почувствовала, как сила отдачи прошла через предплечья, но он едва сдвинулся. Еще выпад. Еще. Казалось, он не напрягался вовсе.

– Ты ведь не был холоден, – вырвалось из моих уст, когда меч встретил его лезвие в очередном стальном лязге. – Ты… чувствовал. Тогда.

Он сдвинулся, быстрый выпад направил меня к кромке моста, но шаг был точным, расчетливым.

– Тебе показалось. Я – Наскаари, никаких чувств, никаких эмоций, Элиша.

Я на мгновение замерла, сбавив скорость атак. Его глаза – почти скрытые в темноте – были такими непостижимыми. По телу пробежали холодные мурашки, и мысль пронзила меня: а был ли тот Д’алгорт, каким я запомнила его после единственного искреннего разговора, на самом деле, или все это – лишь иллюзия моего ума?

Рука сжимала рукоять клинка до онемения; каждый мускул напрягался, как будто тело предчувствовало новый прилив боли и злости. С новыми силами я рванула вперед, чтобы продолжить бой, чтобы выплеснуть то, что копилось внутри.

Я тяжело выдыхала воздух между выпадами, вплетая слова в каждое движение: «Я видела твои взгляды на тренировках… Думал, я не замечу? Ты смотрел на меня не так, как на других… Будто с… сожалением. Будто хотел что-то сказать – и все равно молчал!».

Каждое мое движение было как всплеск разрушающей энергии, от которого дрожали руки и плечи. Д'алгорт отступал снова и снова, отражая удары с пугающей легкостью, но в этой легкости сквозила не безупречная уверенность – мелькали краткие паузы, задержки в движениях, почти незаметные, но ощущаемые телом.

Пот стекал по моему лбу, мелкие волосинки прилипали к коже и лезли в глаза. Но в тот момент мной управляла ярость – я была слишком сосредоточена, чтобы заботиться о внешнем виде.

– Элиша… – низкий, сухой голос прорезал тишину, – бывает, слова могут разрушить больше, чем молчание.

Тон его был ровный, но что-то в нем звучало фальшиво, как маленький треск под блестящей броней холодности.

Я стиснула зубы, едва сдерживая себя:

– Так молчи, но делай хоть что-нибудь! – выпалила я и рванула в новую атаку.

Каждый удар встречал его меч, и проступила трещина: чуть более резкое движение, мгновение, когда он едва успевал среагировать. На долю секунды показалось, что равновесие покидает его не из-за силы моих ударов, а из-за внутреннего напряжения, которое он пытался скрыть. Лицо оставалось каменным, взгляд – отстраненным, тело – собранным, но под ледяной защитой виднелась тень сомнения, которую он сам еще не осознал.

И тогда это случилось. При очередном моем выпаде пятка Д’алгорта зацепила край перил. Он попытался перехватить равновесие, резко сдвинув тело, но гравитация и сила толчка сыграли против него: ноги скользнули по каменным плитам моста, и он глухо рухнул на спину, меч едва не выскользнул из рук.

Мой клинок остался нависшим над ним, дыхание сбивалось, плечи дрожали от напряжения. Д'алгорт лежал, глядя на меня снизу вверх, и на миг я заметила в его взгляде то, чего не удавалось уловить долгое время – проблеск чего-то непривычного. Его лицо не дрогнуло, но что-то внутри него шевельнулось, и тень улыбки скользнула по губам.

– Кажется… твоя победа, – произнес он тихо, поднимаясь, почти шепотом, с паузой, как будто подбирал слова, которых ему не хватало. В голосе звучало не только признание, но и усталость, сомнение и смутное чувство того, чего он не понимал сам.

Горячая радость хлынула внутри меня, сметая тревогу и все переживания, которые тяготили меня с момента последнего разговора. Я выронила меч, он резво звякнул о плиту, и, не сдержавшись, бросилась к нему, прижимаясь к его груди. Его тело напряглось, но он не оттолкнул меня, словно не зная, что делать с этим чуждым ощущением.

Мы стояли так несколько долгих секунд, пока я пыталась отдышаться и поверить, что все это – не сон. В груди все еще пульсировала злость, но она уже была другой – сладкой, исходящей из того утра в беседке, из недосказанного и изнутри пережитой близости.

Но реальность напомнила о себе: строгие правила, взгляды общины, жестокая суть Наскаари. Я резко отшатнулась, отстранившись и от него, и от самой себя.

Он не позволил уйти. Д’алгорт перехватил мою руку, крепко сжал ее, и я невольно подняла взгляд. Его глаза в мягком изумрудном свете камней больше не были привычно холодными – там мелькнула вина, решимость и… желание.

Он сделал шаг ко мне, пальцы медленно легли на мою щеку. И прежде чем я успела что-либо сказать, притянул меня к себе. Поцелуй был резким и сильным, но сквозь эту силу чувствовалась тревожная мягкость, как будто он позволял себе это лишь на мгновение. Его губы были горячими, дыхание, непривычно близкое, обжигало, а рука на затылке не отпускала, удерживая меня. Я замерла, сердце бешено стучало, дрожь пошла через весь мост. Внутри меня бушевала буря: смешались желание ударить его за месяцы молчания, за холодность, и такое же сильное желание утонуть в нем, раствориться в сладостном мгновении.

Медленно, почти неохотно, он отстранился, оставив руку на моей щеке лишь на долю секунды дольше, чем следовало. Я задышала, делая глубокий вдох, чувствуя, как грудь снова наполняется воздухом, а сердце постепенно замедляет бешеный ритм. Его взгляд остался устремлен прямо в мои глаза – слишком теплый, слишком откровенный – и это заставило меня похолодеть изнутри.

Я поняла: передо мной не тот непроницаемый Д’алгорт, которого знали все. Настоящий был уязвим, смущен и… опасно близок.

Я резко шагнула назад, как будто отстранялась от невидимых оков правил Наскаари, не позволяющих нам быть так близко. Дистанцию теперь выбирала я.

– Мне… нужно идти, – пробормотала я, пряча дрожь в голосе.

Д'алгорт молча наблюдал, как я поднимаю меч. Его рука едва заметно дернулась, будто хотела дотянуться до меня, но он уже совершил необратимое и больше никаких действий не смел предпринимать. Я сделала небольшой шаг назад, затем еще один, ощущая тяжесть сердца в груди. Каждый шаг отдавался в теле, как эхо всего, что только что произошло. Я почти бежала к дому, не решаясь обернуться. Но внутри уже пылал огонь – новый, яркий, сладкий и страшный одновременно.

Я провела пальцами по губам, все еще ощущая его горячее дыхание, и невольно улыбнулась. Не знаю, чего в этой улыбке было больше – растерянности или торжества. Но впервые за долгое время мне казалось, что я действительно победила.

И все-таки это была не иллюзия моего ума – это и был настоящий Д'алгорт».

Глава 10

«Ах, помню то время после запретного поцелуя. Я словно выпала из собственной жизни.

Целую неделю я не ходила на тренировки. Мать пыталась выяснить, в чем дело – ведь буквально пару дней назад я рвалась туда с воодушевлением, – но я лишь отмахивалась. Говорила, что сосредоточусь на других уроках. Она даже временно перестала быть недовольной.

Хотя я и продолжала учебу, мысли постоянно улетали. Я часто вспоминала ту ночь: дуэль, поцелуй, ощущения, прозрение. Я снова и снова возвращалась к тому моменту, прокручивая его до изнеможения, пытаясь вытащить из поведения Д’алгорта хоть какую-то логику.

Мысль о том, что у него ко мне могут быть чувства, казалась невозможной. В моем сознании между этим парнем и любыми романтическими чувствами стоял жесткий, непробиваемый запрет. Он же Наскаари, да еще и истинный – сбоя в этом случае быть не могло.

На меня накатывал жар. Тревожные мысли подбрасывали идеи: может, это была игра, и Д’алгорт меня проверял? Может, потом он сообщил Совету или матери Верховной, что я провалила проверку и никогда не смогу переродиться? Эти мысли были всепоглощающими, подавить их можно было, только выдернув меня из бесконечного круга размышлений.

– Элиша, я вижу, что ты отвлекаешься. Твой разум беспокоен, – лишь и повторял учитель по духовным практикам, пока я сидела в позе лотоса, ощущая, как каменный пол холодит колени, а легкий сквозняк надоедливо треплет волосы. Остальные уже успели сменить позицию, а я все боролась с собственным сознанием.

Хезара и Шенда тоже присутствовали на занятии. Они были тихими, как и все остальные ученики, но в их движениях чувствовалась уверенность и отточенность. Порой их косые взгляды задерживались на мне чуть дольше, чем нужно, острые и хищные, словно напоминая: в общине, и особенно на уроке медитации, мне не место. Я уловила это, слегка сжала губы, но внутренне оставалась равнодушной – слишком много других мыслей крутилось в голове, чтобы тратить энергию на чужие осуждения.

Эта попытка отвлечься через медитацию быстро показала свою несостоятельность. На радость злюкам из Троицы, я больше ни разу не посетила духовные практики. На том единственном занятии мне приходилось прикладывать в десять раз больше усилий, чтобы сосредоточиться, чем всем остальным. Но главное – я попробовала.

Потом я посетила пару занятий по плетению. Мы создавали амулеты и талисманы, что-то вроде особенной вещи для каждого. Я тогда под руководством учителя соорудила себе подобие маленького амулета – широкие кольца с вплетенными металлическими нитями и крошечным камешком внутри, который, казалось, слегка тянулся к моей ладони, когда я закрывала глаза. Учитель хвалил аккуратность, но моя гордость была не из-за красоты изделия, а потому, что смогла на время удержать внимание, не растворившись в собственных переживаниях.

Пока я плела, я подсмотрела у других, как они закрепляют узлы, завязывают петли, и заметила, что несколько техник узлов можно применить не только для амулетов, но и для закрепления вещей, связывания канатов или ловушек. Я даже тихо потренировалась завязать невидимую петлю, которая легко распутывалась, но держала крепко, и это дало мне странное чувство уверенности, будто я открыла маленький секрет.

В те дни уроки плетения стали чем-то большим, чем просто занятие – они стали тихой тренировкой ловкости пальцев и внимательности, двумя навыками, которые позже я буду использовать.

После уроков я сразу возвращалась домой, к книгам. В сумерках, под мерцанием свечей, я продолжала изучать мамины записи и свитки из библиотеки, особенно увлекаясь способами применения тех или иных зелий и настоев. Иногда мне приходилось читать одно и то же предложение несколько раз, теряя суть из-за отвлеченных мыслей.

Временами, на просторах общины, я пересекалась с Д'алгортом, но на дистанции. Мы встречались взглядами, когда я выходила с уроков, или шли по одной тропе, но я всегда ускоряла шаг, почувствовав его приближение. Я избегала Д'алгорта, мне было страшно и стыдно. Но все же тянуло к нему.

Постепенно чувства и мысли перестали наседать надо мной темной тучей, и я стала возвращаться на тренировочную площадку, в основном когда его не было. Я приходила и наблюдала за тем, как наставник Фейшитан тренирует бойцов. Эта группа была настоящими профессионалами, они тренировались много лет. Их тренировки были жестче и напористее. Беззвучные движения, точные удары, стремительные маневры. Натренированные Наскаари были как живые тени – безмолвная разрушающая сила, способная дать отпор любым врагам. В стороне, с тренировочным манекеном, я пыталась повторить что-то из их трюков, но самостоятельные попытки рядом с такими бойцами выглядели заведомо бесплодными. Однако наставник иногда замечал меня и кивал одобрительно, словно давая крошечные капли мотивации.

Когда же на площадку приходил Д'алгорт, внутри меня все еще что-то щемило. Я старалась не встречаться с ним взглядом, но всякий раз, когда позволяла себе посмотреть, оказывалось, что он уже наблюдает за мной. Д'алгорт будто следил за каждым моим движением, был моей тенью – и тело отзывалось помимо воли.

Бывало, мы сталкивались в оружейной, и ноги мгновенно делались ватными.

– Элиша, – вдруг его голос прорезал тишину склада. Мы оба стояли напротив инвентаря, и звук его голоса отразился от нависающего щита прямо мне в разум.

– Да? – ответила я, вернувшись в реальность, и отвернула голову к лестнице, чтобы избежать зрительного контакта.

– Я говорю, тебе достать какое-нибудь оружие?

Я поняла, что он обратился ко мне повторно, а я и не слышала. Я замешкалась, глаза бегали по начищенным клинкам, а в воздухе висел запах масла для металла. Боковым зрением видела его силуэт, слишком близкий, слишком реальный. Он ждал ответа, но слова застряли внутри.

Д'алгорт наконец отвел от меня взгляд и сделал шаг к полкам с кинжалами. Несколько секунд он водил руками над орудиями, приподнимая их, крутя в ладони, оценивая вес, баланс и длину лезвия. Каждый кинжал будто был ему знаком, будто хранил отпечаток множества рук, но его выбор остановился на одном – тонком, идеально сбалансированном, с черной рукоятью из закаленного дерева и едва заметной насечкой для пальцев. Лезвие блеснуло серебристой полосой на кончике, отражая свет кристаллов, и в нем угадывалась скрытая пружинистая упругость – будто оно жило своей жизнью, готовое подчиниться только тому, кто понимает его язык.

Он аккуратно снял кинжал с полки, провел пальцами по рукояти и легонько провернул лезвие. Затем медленно протянул оружие мне, держа на ладонях.

– Попробуй это.

Я нерешительно протянула руку к кинжалу. Он был красивый, без царапин и сколов; черная рукоять придавала оружию строгую, почти величественную простоту. Я коснулась рукоятки, и ненароком мой мизинец проскользнул по ладони Д'алгорта. Меня будто ударило молнией, и я резким движением схватила оружие и отдернула руку. Наши взгляды встретились, он выглядел совсем спокойным, мое прикосновение его не смутило.

– У меня тренировка через час, тебе нужна помощь? – спросил он как ни в чем не бывало.

Мне хотелось этого больше, чем когда-либо. Подольше задержать взгляд на его лице, понять, что он думает, почувствовать, как держать кинжал рядом с ним. Вернуть наши тренировки, вместе проводить время, хоть и в кругу других учеников. Но я не могла пока довериться ему, сомнения еще не отпустили меня окончательно.

– Спасибо, я сама.

Пока мы стояли в башне, без чьих-либо глаз, время будто замерло. Это уже стало обыденностью в моменты, когда мы были одни. Я не хотела прерывать наше уединение. Но душевный груз в тот момент перевешивал то теплое и доброе, что я к нему чувствовала. Все же преодолев себя, я вернулась на площадку и продолжила занятие в одиночестве.

Тренировка с кинжалом отличалась от работы с мечом: он был легче, податливее, требовал ловкости и точности. Но я не до конца понимала, как им верно овладеть.

Между попытками одолеть манекен я бросала быстрый взгляд на площадку в поисках Д’алгорта. Но его нигде не было. Бойцы уже заканчивали тренировку с наставником, и движение на площадке медленно стихало.

Солнце плавно скатывалось за верхушки деревьев, его теплый свет рассекал ветви, играя на камнях и траве, и нежно ложился на землю. Воздух был пропитан легкой древесной смолой, смешанной с прохладой приходящего вечера, и казалось, что каждое движение оставляет за собой невидимую дорожку света.

На площадку подходила новая партия учеников. Их негромкие разговоры и шаги наполняли пространство живым движением. Я вернула кинжал на место, привстав на кончики пальцев, чтобы дотянуться до полки, и отдалилась от площадки. Издалека, в окне второго этажа башни, я увидела знакомый темный силуэт. Похоже, это было любимое место Д'алгорта. Оттуда можно наблюдать и оставаться незамеченным. Контролировать и держаться на расстоянии. Быть наедине с собой рядом с заполненной площадкой.

Силуэт исчез, и вскоре сам Д’алгорт появился на площадке, словно из воздуха. Он начал тренировку, уверенно и спокойно, каждый его шаг и движение были отточены до совершенства. Я почувствовала, что мне пора уходить, и медленно направилась к дому, еще раз бросив взгляд на площадку, где свет вечернего солнца делал все вокруг одновременно мягким и отчетливо осязаемым.

Однажды днем, когда готовила обед, я услышала резкий звук из кладовой. Я дернулась и машинально схватилась за нож. Рука дрожала, но я сжимала рукоятку, готовая атаковать. Медленно прокравшись к двери, я прислушалась. Звук глухого хлопка, шуршания, затем тишина и шаги. Сердце заколотилось, когда звук стал ближе к двери, и я распахнула дверь одним движением.

– Тише! Это я, – попятившись назад, сказал Д'алгорт. Я отпрыгнула, а нож со звоном ударился об пол.

– Что... что ты здесь делаешь?! – воскликнув, я несильно толкнула его в грудь, направляя обратно в кладовку. Я зашла вместе с ним и закрыла дверь.

– Я пришел поговорить, – Д'алгорт приподнял руки, будто сдаваясь.

– Ко мне домой?! А если бы здесь была мама? – я говорила быстро, дыхание было учащенным, а глаза расширились.

Он смотрел на меня, и его взгляд был таким успокаивающим и теплым, что я постепенно смягчалась.

– Я знаю, что она сейчас в Совете. И у них собрание на несколько часов точно. – Он, похоже, ждал еще вопросов, но я лишь вопросительно на него глядела, высоко приподняв брови. – Мы можем переместиться? А то здесь не очень уютно.

Я испепеляла его взглядом еще несколько секунд, затем выдохнула, расслабив плечи, и открыла дверь. Проследовав в кухню, я тихо закрыла деревянные створки, чтобы никто с улицы не заметил нас. Воздух там был согрет мягким теплом очага, из котла поднимались струйки ароматного пара, который смешивался с запахом трав и воска свечей. Легкий сквозняк скользил по лентам и бусинам, свисающим с потолка, и тихонько их колыхал.

Д’алгорт осторожно шагнул вперед и сел на стул. Я склонилась над котлом, помешивая суп деревянной ложкой. Едва слышное бульканье и тихий звон подвешенных амулетов создавали размеренную, почти ритмичную тишину.

– Что готовишь? – непринужденно спросил он, развернув стул в мою сторону. Он положил локоть на стол, а сам откинулся на спинку.

– Ты пришел поговорить о кулинарии? – отозвалась я, не поднимая глаз.

Я нервно мешала суп, стараясь не поворачиваться к нему полностью, лишь иногда чуть наклоняя голову, чтобы уловить силуэт Д’алгорта боковым зрением.

– Нет, – он прочистил горло. – На самом деле, я хотел поговорить о том, что происходит. Со мной.

Я перестала мешать суп и отложила ложку, позволяя жидкости тихо колыхаться в котле. Тишина стала почти осязаемой, мягко обволакивая нас. Я оперлась на край кухонного стола, сложив руки на груди, и посмотрела на него.

– А что с тобой происходит? – неуверенно и вполголоса спросила я.

Д’алгорт потер нос, на мгновение отвел взгляд к углу, а затем вернул его ко мне. Я никогда не видела его таким: растерянным, уязвимым, почти юным в своей неуверенности.

– Послушай, – начал он, – я не могу говорить об этом ни с кем, кроме тебя. И никто не поймет меня так, как ты.

Мое недоумение точно было заметным. Д'алгорт пришел ко мне поговорить о секретах?

– Я... тебя слушаю, – плавно пройдя вдоль обеденного стола, я села на дальний от Д'алгорта стул.

– Все знают, что ты... чувствуешь. У тебя есть эмоции.

Он прервался. Я кивала, подначивая продолжить повествование. Суп в котле начинал нешумно закипать, подавая голос за нас обоих.

– И я бы хотел узнать, как ты с ними борешься, – закончил он, а затем вновь прочистил горло.

– Борюсь? В смысле, пытаюсь переродиться?

– Нет. Я не о том.

Д'алгорт встал с места и неспешно подошел к очагу. Он помешал суп и теперь сам пристроился у каменного стола. Этот жест был слишком домашним, почти интимным, и оттого пробежался по нервам.

– Я имею в виду, Элиша, если ты что-то чувствуешь и тебя это тяготит, как ты делаешь так, чтобы... это не тяготило?

– Ты пришел меня изучать?! – я резко встала с места и подошла почти вплотную к нему. Виски уже пульсировали, а челюсть сжалась.

Неужели мои мысли про то, что Д'алгорт меня проверял, оказались верными? И сейчас Совет отправил его на еще одну проверку?

– Нет, ты не так меня поняла! – быстро проговорил он и схватил меня за плечи. И новый разряд тока пробежал по моему телу. Я дернулась, но не отстранилась. Похоже, он ощутил, как мое тело стало напряженным, и его руки медленно опустились в прежнее положение.

Д'алгорт тяжело выдохнул. Он будто собирался с мыслями, подбирал слова, а я все больше поражалась тому, каким он предстал передо мной. Нерешительный, будто охваченный тревогой. Но... как такое возможно?

Он почесал затылок и продолжил:

– Я тебе доверяю. И я знаю, что ты не расскажешь никому об этом.

– Не расскажу о чем? – я говорила тише, злость сменилась смятением.

– Похоже, я что-то чувствую, – сказал Д'алгорт. Его голос был низким, теплым и взволнованным.

Я опешила. Суп уже кипел – мелкие капли вырывались через край и попадали на камень стола и на мою кожу, слегка обжигая. Я быстро отодвинула котел от жара, помешала суп и накрыла его крышкой. Это дало мне несколько спасительных секунд. А затем снова развернулась к Д'алгорту. Он молча наблюдал за мной и моей реакцией на последние слова.

– И... что это за чувства? – пытаясь удержать удивление внутри, я напрягла лицо.

– Я не знаю, как объяснить, – он оживился и начал активно ходить по кухне, останавливаясь то в углу, то у стола. – Это похоже на жжение, или покалывание, или давление... Оно появляется, и я не могу заглушить то, что происходит... там.

Д'алгорт с силой прижал ладонь к груди, пальцы заметно побледнели. Пытался подчинить телу то, что чувствовал, но все было тщетно.

– И в какие моменты это происходит? – я аккуратно сделала шаг в его сторону, когда он наконец остановился.

Он сглотнул, его губы напряглись, будто он не знал точно, нужно ли говорить дальше. Но, набрав воздуха в легкие, Д'алгорт все же произнес:

– Когда я вижу тебя.

Я осталась неподвижной, охваченная растерянностью: слишком много открытого, слишком мало понятного. Вихрь мыслей толкался в голове, пока я пыталась решить, как продолжить разговор.

– Ты... злишься на меня? Раздражен? На что это похоже?

– Нет, совсем нет! – он резко сделал шаг, помахал руками, а потом остановился. – Это не то, Элиша… Что-то приятное, и вместе с тем колющее внутри меня.

– Ну что ж...

Я лихорадочно перебирала в голове возможные вопросы. Подозрение, о чем он говорит, закралось, но я боялась спросить и ненароком отпугнуть его, поэтому действовала осторожно.

– Это что-то теплое, но колющее, – продолжила я. – И ты хочешь, чтобы это перестало тебя тяготить, верно?

– Да. То есть нет! Я не знаю, как верно тебе объяснить.

Я окончательно растерялась: слова Д’алгорта путались и сбивали с толку, а он сам, казалось, не до конца понимал, что хочет сказать. Он сделал шаг ко мне, сохраняя дистанцию, а мое сердце стало биться быстрее, будто предчувствуя каждый его жест.

– Ты уверен, что это чувства, а не просто боль в мышцах, например? Может, тебе сходить к целителю?

Д’алгорт замахал головой и тяжело выдохнул. Его движения были резкими, будто каждая часть тела пыталась выразить то, что разум еще не мог уложить в слова.

– Я думаю, ты была права. Я тогда чувствовал, – он запнулся, а меня что-то сжало изнутри, и жар прокатился по всему телу. – Уже чувствовал. Но смог это остановить. Физическая боль привычна – мышцы, раны – но чтобы терзало внутри… такого раньше не было.

– И тебе стало страшно? Точнее... это состояние было таким невыносимым, что от него хотелось избавиться? – тихо уточнила я, и слегка покачнулась в его сторону.

– Я мало чего боюсь, Элиша. Но это... меня удивило. Я растерялся. Но и одновременно... Мне хочется ощутить это еще раз, – Д'алгорт замолчал.

Его взгляд на мгновение стал стеклянным, словно он смотрел сквозь меня, а в его голове, похоже, метались тысячи мыслей, одинаково чужих и знакомых. Я была словно оглушена тем, что только что прозвучало. Сомнения цепляли, но видя его таким – стоящим наедине со мной, без привычной брони, открытым и уязвимым – я начинала доверять. Его страх, растерянность и беспомощность словно висели в воздухе и незаметно проникали внутрь. И вдруг стало ясно: мы вновь подошли к грани, шагнув за которую уже нельзя будет вернуться.

– Меня тянет к тебе. Я хочу оберегать и защищать тебя... – Он замялся, но слова вырвались дальше. – Касаться тебя, ощущать тепло кожи, то, как по тебе бегут мурашки от моего прикосновения. Я просто хочу быть рядом.

Я открыла рот, но ни звука не вышло. Тепло растеклось по телу, душа ликовала. Мои веки будто пылали, отчего немного проступали слезы, увлажняя глаза. Я схватилась за спинку стула, чтобы не потерять равновесие.

Кухня вдруг показалась слишком обычной для этих слов. Стол, утварь, ровная линия каменной кладки – все оставалось на своих местах, будто ничего не произошло, будто разговоры о чувствах здесь не происходят.

– Ты... влюблен в меня, Д'алгорт? – наконец вырвался вопрос, который висел в воздухе с самого начала нашего разговора.

– Я пытаюсь это выяснить, – сдержанно сказал он.

Его голос был теплым, обволакивающим, чуть дрожал, но осанка оставалась сдержанной. Линии лица то смягчались, то напрягались, мелькали вздрагивания, едва заметные движения – и все это говорило больше, чем слова. Ни один наскаариец, ни единая душа в этой общине никогда не выражала себя так открыто.

Я хотела, очень хотела продолжить разговор, но помнила, что я не закончила с делами. Появление Д'алгорта не входило в мои планы. Возвращение Акешинь было уже близко, оставалось закончить с готовкой и уборкой. Потому, с горечью, мне пришлось подводить разговор к концу, но у меня была идея.

– Завтра, после занятий, я прогуляюсь по лесу, у реки. А затем, когда станет совсем темно, приду в башню, к астролябиям, чтобы наблюдать звезды. Если там никого не будет, я оставлю на окне крошечный кристалл – ты увидишь его свет снизу и поймешь, что я там.

– Я буду, – не медля с ответом, сказал он.

– И мы... поговорим, – я замедлила слова, еще раз встретив его взгляд. – О чувствах».

Глава 11

«Ночь тянулась бесконечно. Я ворочалась в постели, пытаясь унять сладостное волнение, но оно не отпускало ни на миг – будто тело жило своей жизнью, не желая засыпать. В голове крутился разговор, воспроизводились растерянные взгляды Д’алгорта, обрывки его жестов, тон его голоса. Размышления снова и снова возвращали меня к тому, что будет после уроков. Так быстро предложив встречу, я не подумала, о чем именно буду с ним говорить.

Чувства. Эмоции. Запретные, пугающе притягательные ощущения. Как уместить мои познания о внутренних переживаниях в один разговор? А если влюбленность действительно есть, то поняв это окончательно, он захочет ее подавить?

«Я просто хочу быть рядом», – вспомнился его голос, и по телу мгновенно затанцевали мурашки, словно крошечные искры под кожей. На улице уже рассветало, а сон так и не приходил. Сильно сжимая веки и напрягая кулаки, а затем расслабляясь, я старалась утомить тело. Наконец обессилев, я укрылась одеялом по макушку, подложила ладонь под щеку и растворилась в медленном, ленивом дыхании сна.

Пробуждение ближе к обеду далось тяжело – тело отзывалось усталой ломотой. Я долго сидела на углу кровати, смотря в распахнутое окно. Улица купалась в утреннем свете: ветер доносил тепло солнца и запахи цветов, свежей выпечки и влажной травы. Взгляд невольно скользнул по комнате – и вдруг зацепился за пустой поднос у окна. Вспомнились благовония, которые Акешинь выбросила за окно в день нашей ссоры, и, как будто из глубины памяти, пробудилось желание вновь прикоснуться к магии. Взять новую связку благовоний у учителя Залкара, зажечь их, чтобы наполнить комнату ароматом, и попробовать почувствовать, что скрыто во мне.

После обеда я посетила урок письменности и направилась в Кольцо к учителю. Планировала лишь поздороваться, забрать благовония и вернуться домой. Но все пошло иначе.

– Добрый день, Элиша. Как твои дела, есть успехи? – учитель Залкар был приветлив, но сдержан. Его ровный стан излучал уверенность, а взгляд выдавал неподдельное увлечение тем, что он делает. Преподавание для него было не просто обязанностью – я видела, что он отдавался ему полностью, словно сама магия управляла им.

– Я бы хотела получить еще одну связку благовоний, – сказала я. – Те, что были... я сожгла.

– Так быстро? Похоже, ты много тренировалась, – Залкар одобрительно покачал головой.

– Да, это правда, – я слегка улыбнулась. – Когда вы сможете дать мне новые?

Залкар окинул взглядом класс. Все ученики уже были на местах, негромко общались между собой. Несколько мест пустовало.

– Ты не хочешь остаться на урок? Просто понаблюдать. Или поучаствовать, если захочешь. У нас сегодня интересное занятие – связь с потусторонним. А после я сделаю для тебя связку.

Я замешкалась. Интерес тянул вперед, но под ребрами неприятно сжималось – страх ошибиться и выглядеть нелепо был слишком давящим. Но в его глазах мелькнуло тихое подбадривание, и я решила остаться.

– Сегодня мы коснемся потусторонней магии, – начал Залкар, когда я села на подстилку, и класс стих. – Той, что не поддается прямому управлению и не имеет единого облика. Она проявляется по-разному и всегда откликается на того, кто к ней прикасается.

Он сделал паузу, словно давая словам осесть.

– На этом уроке вы научитесь вступать с ней в контакт. Не подчинять – а слышать отклик. Именно так становится ясно, какое начало вам ближе и через что ваша сила стремится проявиться.

Залкар шагнул в центр круга, и тишина словно утяжелила воздух вокруг. Он медленно закрыл глаза, приподнял руки, направляя ладони вниз, и тихо произнес заклинание. Линии мозаики на полу засияли изумрудным светом, изображение змеи, свернувшейся в кольцо, будто ожило. На мгновение хвост змеи дернулся – так плавно, словно дышала сама магия. Я невольно выдохнула, едва слышно, пораженная этой игрой света и движения.

Учитель направился к шкафу у стены, и я с восхищением наблюдала, как он бережно достал шар. Держал его обеими руками, словно в ладонях был редкий, хрупкий камень, который мог треснуть от малейшего прикосновения. Возвратившись в центр, Залкар выпрямил руки и осторожно отпустил магический предмет.

В тот момент шар будто открылся миру. Прозрачный, как чистый хрусталь, он засиял, и тонкие искры света замелькали внутри, оживая и переливаясь всеми оттенками радуги. Их мягкое мерцание играло по стенам башни, отражаясь в мозаичных узорах и лампах в нишах, наполняя пространство ощущением волшебства и тихого благоговения. Я не могла отвести взгляд – магия уже присутствовала здесь, рядом, и каждый вздох пропитывался ее силой.

– Этот шар лишь приоткроет завесу, – продолжил он, пока магический предмет еле заметно покачивался в воздухе. – Он не показывает магию целиком и не навязывает форму.

Залкар медленно обвел взглядом класс.

– Вы соприкоснетесь с неизвестным, сокровенным. Для каждого отклик будет своим. Через него проявится не сама магия, а то, как именно она выбирает говорить с вами.

Он чуть склонил голову.

– Это не испытание и не проверка. Лишь возможность взглянуть на собственную суть.

Залкар рассказывал это так воодушевленно, что я ему верила. Трепет в моей душе подначивал меня выйти как можно скорее, но я сдержалась. Сначала хотелось посмотреть, как это будет происходить у других учеников.

Первым в центр вышел Сех’рон. Он подошел осторожно, осматривая прозрачный шар, пытаясь уловить, откуда исходит внутренняя жизнь светящихся искр. Его взгляд метался, и он явно не понимал, как подступиться к действу.

– Протяни руки к шару, но не напрягай ладони. Будто приобними его, но не касайся, – мягко направлял Залкар. Сех’рон послушно сделал движение, почти робкое, словно шар был живым существом. – Смотри в центр шара, в самую глубину. Воссоздай в своем разуме пустоту. Пускай внутри будет только бесконечно белый простор. Ни звуков, ни движения. Только свобода для магии.

Класс затаил дыхание. Некоторые ученики осторожно приподнялись, чтобы лучше видеть, но не решались переступить линию мозаики. Я следила, не отрывая взгляда: между шаром и Сех’роном происходило что-то едва уловимое, тонкое, почти интимное. Учитель оставался рядом, продолжая наставлять юношу. Внутри шара искры постепенно затухали, их цвет тускнел, и белый туман начал медленно заполнять его пространство, перекатываясь мягкими волнами.

– Мысленно поприветствуй силу шара. Ты не враг, ты пришел лишь познать магию. Соединись с туманом, отдайся его воле, – продолжал Залкар.

Через мгновение туман словно ожил: тонкие струйки выползли из шара и осторожно потянулись к голове юноши. Они обволокли его лицо, скользнули по плечам, неспешно расплылись по светлым волосам. Сех’рон оставался неподвижен, сосредоточен. И вдруг послышался едва различимый шепот, исходящий из тумана:

«Дыхание... ветер... покаяние... изменения...» – слова всплывали одно за другим, будто не произносились, а выдыхались.

Туман ускорился, закружился вихрем, обвивая тело юноши. Его волосы и край рубашки колыхались, ведомые едва заметным магическим дыханием. В башне стало прохладнее, и я невольно вздрогнула, почувствовав присутствие силы, которая почти физически давила на воздух.

– А теперь мысленно поблагодари туман и медленно отведи руки, – велел Залкар.

Сех'рон начал движение руками, но будто с некоторым усилием; туман словно не хотел его отпускать. Когда ладони наконец опустились, белый туман втянулся обратно в шар, а затем мгновенно растворился, уступив место разноцветным огонькам.

– Ну что ж, у Сех'рона открылся дар воздуха! – произнес учитель с заметным блеском в глазах, слегка поаплодировав. Класс подхватил тихие овации.

Следующей вышла высокая темноволосая девушка. Ее кожа была полностью покрыта чешуей, которая переливалась и тихо отзывалась при каждом изгибе ее тела – сухим, едва слышным шорохом.

Ученица повторила то, что делал Сех'рон ранее, под наставление учителя. Шар откликнулся иначе: густой темно-зеленый туман медленно выкатился наружу, обвивая ее кисти, как мягкие, но живые щупальца. Ветки ползли прямо из тумана по ее рукам, переплетались между пальцами, затем осторожно взбирались по запястьям и предплечьям, обнимали шею словно нежная змейка, устремляясь вверх к голове. Каждое движение было плавным, без спешки, словно сама земля тянулась к ней, приветствуя и соединяя с собой.

«Почва... природа... равновесие... истоки...».

Залкар с тем же блеском в глазах сообщил, что у ученицы открылся дар земли. Девушка еле заметно улыбнулась и сразу опустила голову, чтобы никто не заметил.

Я окинула класс взглядом, пытаясь понять, решится ли кто-нибудь выйти следующим. Залкар развернулся к нам и уже собирался заговорить, когда я вдруг опередила его – сама того не ожидая.

– Можно я... попробую?

Учитель сначала промолчал. На мгновение в его лице мелькнуло удивление – будто он не был готов к моей инициативе. Затем он тихо выдохнул, приподнял брови и кивнул.

Я неспешно поднялась и подошла к шару. Наблюдать со стороны было куда проще, чем самой сделать первый шаг. Я посмотрела на Залкара, и он повторил – медленно, ровно, будто якоря бросал в воздух:

– Расслабь руки. Аккуратно приобними шар, не касаясь его. Смотри внутрь, в самую глубину. Пусть разум станет пустым. Создай пространство для магии.

Тело отозвалось мгновенно – ладони вспотели, дыхание стало мельче. Я подняла слегка дрожащие руки и направила взгляд в центр шара. Сначала огоньки резали зрение, вызывая неприятное напряжение, но затем их свет смягчился, стал тягучим, завораживающим. Я вдруг поняла, что больше не держу разум – он очистился сам, словно отпустил все, за что прежде цеплялся. Внутри стало необычайно легко, будто с меня сняли невидимую тяжесть.

Внутри шара что-то изменилось – но не так, как прежде. Огоньки погасли. Туман не появился. Шар стал пустым. Совершенно.

Я продолжала держать руки на весу.

– Мне… нужно поприветствовать магию? – тихо спросила я, не отводя взгляда.

Залкар молчал, в классе стояла безупречная тишина.

– Элиша, попробуй удержать пустоту. Еще глубже.

Я чувствовала – дело не в этом. Никогда прежде мой разум не был настолько чист, как пару мгновений назад. Я прочистила горло, едва заметно пошевелила пальцами, напрягла лицо, вглядываясь в самую сердцевину шара.

Ничего.

Внутри поднялась жаркая, липкая неуверенность. Мощной волной тревога прокатилось по телу. Краем слуха я уловила перешептывание.

– Так... Хорошо. – Сказал Залкар после паузы. – Тогда поприветствуй шар. Мысленно. Спокойно.

Я сделала это. Сообщила, что не враг. Что пришла познать магию. В пальцах появилось покалывание – руки устали висеть в воздухе.

И внезапно – в самой середине шара загорелась крошечная точка света. Она росла, медленно и уверенно. Наполнялась силой. И в следующий миг шар вспыхнул ослепительным сиянием.

Я резко откинула голову. Мир вокруг стал зыбким, казалось, что стены башни колеблются вместе со светом шара, а дыхание сбилось, словно я плыву внутри него. Глаза распахнулись, тело напряглось от испуга. Залкар отшатнулся, закрывая лицо рукой. Я смотрела прямо в источник света – и он не слепил. Он озарял. Проникал. Скользил сквозь сознание, добираясь до самой глубины. Я не могла отвести взгляд. Не могла закрыть глаза. Свет захватывал меня целиком – и я не могла ему сопротивляться.

И тогда раздалось:

– Элиша...

Тихо, почти ласково.

– Элиша!

Голос окреп.

– Элиша-а-а-а!

Имя раскатилось по башне, ударяясь о каменные стены и возвращаясь эхом – слишком громким, слишком осязаемым. Я вскрикнула, резко отдернула руки и зажала уши.

В голову ворвался писк. Я сжала веки, рухнула на колени и согнулась, прижимая ладони так сильно, что боль вспыхнула в висках. Время растянулось, потеряло форму. Писк то нарастал, то затихал, давил на лоб, выматывал.

Чья-то рука коснулась моего локтя. Мне что-то говорили, но я не различала слов. Еще одно прикосновение, и меня осторожно подняли, усадили на лежанку.

Звук постепенно ослабел, но я не решалась убрать руки.

– Все закончилось, Элиша… – голос Залкара доходил до меня глухо, словно сквозь воду. – Все закончилось.

Я медленно ослабила дрожащие ладони, оставив их на голове, и только тогда позволила себе вдохнуть глубже.

– Вот. Выпей, – кто-то поднес к губам чашу.

Я сделала глоток. Холодная вода прошла по горлу, и вместе с ней в тело вернулось ощущение реальности.

– Можешь открыть глаза, – сказал Залкар. В его голосе звучало напряжение.

Его рука лежала на моем плече – теплая, тяжелая. Успокаивающая.

Я осторожно приоткрыла веки. Свет исчез. Ученики столпились вокруг меня, воздух был натянут, как перед грозой. Меня все еще трясло, но я выпрямилась и положила руки на колени.

– Что… что это была за магия? – я подняла на него испуганный взгляд. – И почему шар произнес мое имя?

Залкар медленно покачал головой.

– Я не знаю, Элиша.

Он сделал паузу.

– Нам нужно обратиться к хранителю Иззиташ.

После урока я осталась в башне – Залкар велел подождать его и не уходить. Дверь за ним закрылась почти беззвучно, и класс опустел. Каменные стены удерживали тишину, и в ней не было ни спешки, ни движения – только томительное ожидание.

Я подошла ближе к двери. Она была прикрыта, и в узкую щель тянуло прохладой. Снаружи вечер уже вступал в свои права: за башней темнел лес, а между деревьями угадывалась тропинка, ведущая в центр сектория – к дому, к башне у площадки. Этот путь был знакомым и в то же время сейчас казался особенно длинным, будто расстояние измерялось не шагами, а временем.

Я задержала взгляд на этом просвете дольше, чем собиралась, прислушиваясь к тишине и к собственным мыслям. Я не рассчитывала, провести столько времени на уроке магии – лишь надеялась, что еще успею прийти туда, где меня ждала волнительная встреча.

Когда огни внутри башни стали казаться ярче на фоне наступившей темноты, я наконец заметила движение снаружи. И в класс зашел Залкар вместе с хранителем Иззиташ.

– Приветствую, хранитель, – я наклонила голову.

– Здравствуй, Элиша. – она приблизилась медленно, будто не хотела нарушить воздух между нами. – Учитель Залкар сказал, что у вас произошел некий инцидент на уроке. Как это было?

Я перевела взгляд на Залкара. Выражение его лица было серьезным, и я не могла представить, что именно он рассказал хранительнице.

– Я пыталась связаться с потусторонним… Но все пошло иначе, чем у остальных. У всех общение с шаром происходило через туман, а у меня... шар ослепил меня ярким светом.

Хранитель Иззиташ медленно повернула голову к Залкару. Их взгляды встретились. Будто обменявшись мыслями, она вновь посмотрела на меня.

– Учитель сказал, что именно ты направила свет в шар. Взглядом.

У меня перехватило дыхание. Слова будто не сразу нашли дорогу внутрь.

– Но я ничего не делала, – резко выдохнула я. – Сначала появилось маленькое свечение... а потом шар полностью наполнился светом. Я ничего не поняла.

– Элиша... – Залкар вступил в диалог. – На самом деле, все было немного иначе.

Учитель проследовал в центр, где прежде в воздухе висел магический предмет и зачаровывал пространство.

– Когда ты начала взаимодействовать с шаром и он начал открывать свою силу, – продолжил он, медленно подбирая слова, – твои глаза засветились. Сначала едва заметно. Почти как отражение. Но свет усиливался… и начал тянуться к шару. Когда энергия достигла пика, лучи из твоих глаз уже были с ней связаны.

Он сделал паузу.

– То есть, можно предположить, что именно ты зажгла шар.

– Но как?.. – я отшатнулась назад, чувствуя, как холод пробегает по спине. – Ведь прежде я ничего такого не делала.

Иззиташ приблизилась к нему, двигаясь почти неслышно, и остановилась в центре башни. Она скользнула взглядом по мозаике, по линиям, по воздуху – словно читала следы, оставшиеся в пространстве.

– Хранитель, – Залкар повернулся к ней, – может ли это быть магия света… в ином проявлении?

Иззиташ медленно подняла ладони и начала тереть пальцы друг о друга. Жест был задумчивым, почти рассеянным, но взгляд оставался предельно собранным.

– Я сомневаюсь, – произнесла она наконец, слегка нахмурив брови. – Это была иная сила. Не свет... Но я не могу почувствовать, какая именно.

Я моргала, пытаясь удержаться за реальность, которая вдруг стала зыбкой.Если даже хранитель Иззиташ не понимала, с чем мы столкнулись, то где тогда искать ответы?

– Элиша, – вновь заговорила она, – я понимаю, что сейчас у тебя нет сил на еще одну попытку. И я не стану на этом настаивать. Но я хочу попросить тебя прийти ко мне на следующей неделе.

Я замешкалась. Внутри все сжалось – не от страха, а от предчувствия. Я не знала, готова ли снова приблизиться к этой силе.

– Помни, – продолжила Иззиташ, ее голос стал ниже и настороженнее, – пока мы не понимаем, что это было, оно может быть опасно. Для тебя. И для остальных. Нам нужно разобраться.

Я кивнула не сразу.

– Хорошо, хранитель, – произнесла я. – Если вы так считаете.

– И еще одно, Элиша, – добавила она, слегка наклонившись, – пока не нужно благовоний. Не пытайся самостоятельно столкнуться с магией.

Я вышла из башни, и вечерний воздух сразу лег на кожу прохладой. Тропинка под ногами была едва различима – ее очертания угадывались в мягком свете редких кристаллов, расположенных вдоль пути. Они светились неровно, будто дышали, удерживая остатки солнечного тепла. Я шла медленно, не столько выбирая направление, сколько позволяя дороге вести меня вперед. Внутри все было неспокойно: тревога клубилась под ребрами, а стук сердца отдавался в ушах, сбивая шаг.

Ближе к центру сектория я свернула на узкую лесную дорожку, ведущую к беседке у тренировочной площадки. Здесь свет был слабее – кристаллы встречались реже, и тени от деревьев ложились гуще, заставляя идти осторожно, почти на ощупь. Я думала о Д’алгорте и о том, что он мог уже прийти. Там не было знака моего присутствия, и он вполне мог решить, что я не пришла вовсе.

У края тропы я подняла один из крошечных кристаллов, рассыпанных у дорожки, будто забытые осколки света. Он все еще хранил в себе силу дневного тепла – тусклую, но живую. В этом слабом сиянии путь впереди стал чуть увереннее. Сжав кристалл в ладони, я ускорила шаг. Эта встреча должна была состояться. Несмотря ни на что».

Глава 12

«Я медленно приблизилась к башне. Ночь была достаточно густой, чтобы скрывать очертания, но не настолько темной, чтобы полностью лишить меня ориентира. У тренировочной площадки не было кристаллов – они располагались дальше, у самой дороги, чтобы не мешаться под ногами во время занятий.

Я двигалась почти крадучись, стараясь не выдать себя ни шагом, ни дыханием. Крошечный источник света был крепко сжат в ладони – так, чтобы ни один отблеск не выскользнул наружу.

Подойдя к входу, я коснулась камня стены. Холодный, шершавый – он отозвался мгновенно, и прохлада пробежала по коже, будто предупреждая. Я бесшумно приоткрыла дверь и скользнула внутрь.

Сначала я замерла, прислушиваясь. Ничего. Ни шагов сверху, ни чужого дыхания – только ночная тишина, глубокая и внимательная. Я позволила себе разжать пальцы: кристалл лег на ладонь, и мягкий свет очертил путь.

Я направилась к лестнице. Ступени принимали меня тихо, почти невесомо, и вскоре я достигла второго этажа. Оттуда тянуло ветром. Я подошла к окну, слегка высунулась наружу, снова напрягла слух – и лишь убедившись, что за мной никто не последовал, положила кристалл на край окна.

Я осталась стоять неподвижно, время от времени проверяя обзор. Затем подошла к лестнице и взглянула вниз, в сгущенную темноту.

Спустя несколько мгновений я уловила едва различимый звук открывающейся двери. Сердце рухнуло в пол, подступило напряжение. Я не знала, он ли это.

Я бесшумно отступила и прижалась спиной к стене.

Из тьмы поднялся силуэт, высокий и широкий. Он появился на последней ступени, и движение его рук выдало источник света. Большой кристалл вспыхнул, осветив лицо ночного гостя.

Это был он. Тот, кого я ждала.

– Здравствуй, – прошептал Д'алгорт, и сжатие в груди немного ослабло, словно мне разрешили быть здесь.

Он проследовал к невысокому столу у стены и положил на него кристалл. Его свет, приглушенный и собранный, отразился от каменной кладки и разлился по части этажа, выхватывая из темноты очертания скамей и холодный блеск астрономических инструментов. В полумраке проступили силуэты астролябий и квадрантов – неподвижных, строгих, словно они продолжали свое безмолвное наблюдение даже ночью.

Он взглянул на меня и коротким жестом указал на одну из скамей.

Я села. Д’алгорт устроился напротив, на другой скамье. Расстояние между нами было выверенным – не слишком близко, чтобы не нарушить границу, и не слишком далеко, чтобы разговор не рассыпался в пустоте. Здесь, среди инструментов, созданных для измерения звезд и движения небес, это ощущалось особенно остро.

Я сложила руки на коленях, машинально потирая костяшки пальцев, и лишь когда собрала все силы, решилась поднять на него взгляд. Камень под ногами хранил холод, а тишина этажа – высоту и ночь за окном. Было неловко… и вместе с тем неизбежно, словно мы оба понимали: от этого разговора уже нельзя уклониться.

– Пришлось долго тебя ждать, – он заговорил первым, и я ощутила, как грудь на мгновение сжалась от волнения.

– Ты... пришел раньше? – я удивленно приподняла тон голоса.

– Да. Я ждал на скамье у дороги, не приближался к башне. Иногда прогуливался по тропе и смотрел в окно. Ждал тебя и твой сигнал.

Трепет разлился внутри. Значит, Д'алгорт пришел, не увидел свет кристалла и не ушел. Остался.

Я невольно опустила плечи, ощущая, как напряжение постепенно покидает тело. Мысли нарисовали улыбку на моем лице, и я смущенно опустила голову.

– Что-то не так? – слишком заботливо спросил он.

– Да... То есть нет, – я немного замялась. – Просто устала на уроке магии.

– Ты практикуешься? И как, выходит?

– Сложно сказать. Но что-то получается, – я прикусила нижнюю губу.

Мне не хотелось посвящать его в события в магической башне. Пришлось бы слишком много объяснять.

Я чуть приподнялась на скамье, готовясь к вопросу:

– Как ты себя чувствуешь?

– Я в порядке. Да, знаешь, – Д'алгорт сделал паузу и слегка расправил плечи, – мне стало будто легче.

– После того, как выговорился? – я вела беседу аккуратно и не спеша, прощупывая почву. –Тебя отпустили эти ощущения?

– Да, можно и так сказать.

Он выдохнул, но взгляд отвел в сторону.

Внутри образовалось неприятное ощущение. Неужели я все-таки отпугнула его своими попытками различить чувства? Или Д'алгорт просто опять от меня закрылся?

Мне хотелось его разговорить. Вести длинный диалог, рассуждать, слушать его. Но пока это было сложно, я снова не знала, как лучше подступиться и не обрушить на него волну своих размышлений.

На некоторое время повисла неловкая тишина. Его взгляд то скользил по комнате, то задерживался на мне. Читалась легкая растерянность, хотя он и пытался оставаться непоколебимым. Меня это слегка разозлило – раз уже начал говорить о чувствах днем ранее, то какой толк теперь притворяться?

Я собралась, сжала руки на коленях и тихо сказала:

– Д'алгорт, я хочу говорить честно. Прошу, не закрывайся от меня. Я не смогу помочь тебе, если ты будешь сопротивляться.

Он посмотрел на меня с недоумением.

– Но я ничего не делаю, – он провел ладонью по волосам, – не закрываюсь.

Движение рукой привлекло мое внимание, и внезапно в голове возникла идея. Безумная, резкая – но именно в тот момент ее захотелось осуществить. Будто прыгнув в ледяную воду, я ощутила внезапный прилив решимости.

– Можно я кое-что попробую? – с усилием спросила я, смотря прямо ему в глаза. – Только мне нужно сесть рядом.

Д'алгорт смотрел на меня и молчал. Между нами повисла пауза, в которой слышно было только наше дыхание. Похоже, думал, готов ли он к такому шагу осознанно. Затем медленно выпрямился, взял из темноты маленькую скамью, поставил напротив меня и сел. Его колени почти соприкасались с моими, и он слегка покачнулся, сам не ожидая, что окажется так близко.

Я выровняла спину и чуть приподняла голову, наши взгляды были на одном уровне. Волнение вспыхнуло, но безумство моей идеи будто перекрыло все негативные ощущения.

Я медленно выдохнула, чтобы голос не дрогнул:

– Сейчас я буду говорить о своих чувствах и эмоциях, хорошо? – я говорила не спеша, чтобы мои слова звучали отчетливо и спокойно.

Он спокойно кивнул.

– Я никогда не говорила о своих чувствах открыто ни с кем, разве что кроме матери. К сожалению, она меня не понимала, ведь она этого не испытывала, – я набрала воздуха в грудь. – Но ты сделал первый шаг, у меня дома. Это было очень смело и искренне. Поэтому... я тоже хочу быть откровенна.

Д'алгорт пронзительно смотрел на меня, переводя взгляд от глаз к губам и обратно, пока я произносила слова.

Я сделала паузу. Он пока не осмеливался что-либо сказать.

– Я часто испытываю злость, тревогу, стыд, но в то же время во мне есть и другие чувства, более приятные. – Я сглотнула, эффект внезапной идеи постепенно стал исчезать, и сердце начало ускорять свой ритм. – Трепет, радость, предвкушение... Их было так мало в моей жизни до нашего разговора в беседке.

Мои руки затряслись. Я отвела взгляд вглубь комнаты, а стыд от раскрытия души начал на меня наседать, но я уже не могла остановиться.

– Тогда ты позволил себе улыбку. Позволил говорить не как наскаариец.

Я сбилась с дыхания, но все же продолжила:

– А когда ты был слишком близко – когда твои руки направляли мои вместе с луком, когда твое дыхание горячо обжигало мое ухо... Я почувствовала что-то другое.

Д'алгорт вдохнул, словно собираясь сказать что-то другое, но спросил:

– И что это было?

Мои глаза вернулись к его лицу. Во взгляде читалась заинтересованность, но не из-за любопытства... Он смотрел на меня будто завороженно, а корпус слегка наклонился в моем направлении.

Я дала себе несколько секунд – и тихо продолжила:

– Это было похоже на трепет. Приятный трепет в груди, – я положила руку на сердце. Ладонь все еще тряслась, и я напрягла ее. – Но он был не сладостным, а волнительным. Я понимала, что это твоя задача – помогать другим, но в тот момент ты показался мне таким понимающим, принимающим... В холодном обществе Наскаари я нашла кого-то, кто подал какой-то сигнал доброты.

Я позволила тишине взять время. Легкое мерцание кристалла еле заметно играло на его лице. Д'алгорт все еще молчал, но очень внимательно слушал.

– А потом ты обратно надел свою привычную маску. Холодность. Это меня ранило. Я решила, что ошиблась и что никто на самом деле не сможет меня понять. – Голос на мгновение подвел меня, но я продолжила. – Ты был холоден все остальное время. Всегда. А я совсем запуталась... Не желая того, ты дал мне надежду, и я не хотела от нее отказываться.

– Мне жаль, Элиша. Я не думал, что задел тебя, – голос Д'алгорта был слегка охрипшим из-за продолжительного молчания и похолодания в помещении.

– А затем... ты поцеловал меня. И это еще сильнее перевернуло все с ног на голову...

– И что ты чувствуешь... теперь? – спросил он, наклоняясь чуть ближе, словно не хотел, чтобы этот вопрос услышал кто-то еще.

Я вновь поджала губу, сердце заколотилось, а по плечам пробежала дрожь. Но остановиться было уже нельзя. Пару секунд мы беззвучно смотрели друг другу в глаза и я поняла, что больше не будет возможности воплотить мою идею в жизнь, если не сейчас.

– Я покажу, – произнесла я, а затем, будто борясь сама с собой, неуверенно протянула ему ладонь, – возьми меня за руку.

Я не отводила с него взгляда. Момент будто загипнотизировал, я была ведома риском. Мгновенье между моими словами и его реакцией казалось вечностью.

Д'алгорт сначала замер, кажется, даже задержал дыхание. Он смотрел на мою руку настороженно, словно боялся сделать лишнего. Но все же... Плавно подняв свою ладонь, он подложил ее под мою. И я почувствовала его.

Ладонь была холодная, как и моя. Но в этом прикосновении мы будто делились редкими искрами тепла, пытаясь пережить ночь. Внутри откликнулось тихое, нарастающее пламя.

Я молчала, не прекращая зрительный контакт. Взгляд Д'алгорта оставался на наших руках, его глаза больше не бегали по помещению. Затем я подняла вторую руку и приобняла ладонь Д'алгорта с другой стороны. Теперь я вела его.

– Сейчас, держа твою руку, – начала я, и мой голос подрагивал, но я больше не старалась не выдавать эмоций, – я ликую. В моей душе разливается тепло, оно доходит до живота и согревает. Голос трясется, потому что мне страшно – страх стоит в горле, напрягает мои связки и давит на грудь.

Я ощутила, как глаза слегка увлажнились. Тяжелый груз внутри начинал терять свой вес – словно что-то давнее и неотпущенное наконец сдвинулось с места.

– Но больше всего я чувствую... радость, – голос дрогнул, но я не отвела взгляда. – Просто потому, что могу коснуться тебя, и ты не отвергаешь. Потому что вижу тебя сейчас настоящим. Потому что ты пришел...

Я сделала паузу. Д’алгорт поднял на меня взгляд, и в нем не было ни тени отстраненности – только внимание, глубокое и принимающее.

– И еще... теперь я свободна. Свободна от груза, что давил на меня много лет.

Слезы неспешно скользнули по щекам. Губы задрожали, к вискам прилил жар, словно чувства искали выход и не находили ему формы.

– Я так долго хотела рассказать кому-то о своих чувствах… и быть понятой. Хотела испытать то, что чувствую сейчас, и не винить себя за это.

Д’алгорт на мгновение замер. Его грудь приподнялась, будто он собирался с силами, прежде чем сделать шаг, который нельзя будет отменить. Затем он протянул руку – уверенно, без сомнений – и взял меня за ладони. Обе. Расстояние между нами исчезало.

– Я тоже это чувствую, Элиша...

Он произнес мое имя тихо, словно доверяя его только мне. Затем поднялся, увлекая меня за собой, и я без колебаний последовала. Его большой палец мягко коснулся моей щеки, стирая слезу – бережно, почти трепетно.

– Я больше не хочу терять это.

Д'алгорт держал мое лицо, и в его взгляде было столько тепла, что оно согревало меня изнутри. Я чувствовала его дыхание, близость, живое присутствие – не запрещенное, не сдерживаемое, настоящее.

И он добавил, будто делая финальный штрих:

– Я не хочу терять тебя.

Я выдохнула – медленно, глубоко, как будто вместе с этим выдохом отпустила все страхи разом. Его ладонь, теплая и уверенная, все еще лежала у моей щеки, а вторая сжимала мою руку – не удерживая, а словно спрашивая позволения.

Я не отняла ладонь. Напротив – мои пальцы едва заметно сомкнулись в ответ, принимая это прикосновение.

А затем он наклонился ко мне.

Поцелуй был иным, чем прежде. Не резким и не тревожным – он был долгожданным. Его губы коснулись моих мягко, почти осторожно, словно он все еще прислушивался к моему дыханию, к моему отклику. Я ответила сразу – без колебаний, позволяя этому касанию стать глубже и полнее.

Его рука на щеке чуть сместилась, большой палец скользнул к линии скулы, а я, сама не замечая этого, подалась ближе, сокращая оставшееся между нами пространство. В поцелуе не было спешки – только тепло, глубина и сладкое узнавание, будто мы действительно долго шли к этому мгновению и наконец позволили себе не останавливаться.

Мир словно растворился. Остались только это прикосновение, этот живой жар между нами и тихое блаженство, в котором не нужно было защищаться или сомневаться.

Поцелуй смыл все переживания разом, оставив после себя ясность и свет – как если бы сердце и судьба наконец совпали».

Глава 13

«Реальность вдруг стала неожиданно мягкой, почти обманчивой. Днем все оставалось прежним – привычные взгляды, выверенные движения, холодная сдержанность. Но ночью, вдали от чужих глаз, мир словно позволял себе иное дыхание.

После вечерних уроков я спешила к беседке – тихо, стараясь не привлекать внимания. Иногда я лгала матери, прикрываясь занятиями, и уходила к Д’алгорту. Мы гуляли по лесу, вдоль реки, сидели на мосту и смотрели, как темная вода уносит отражения. Разговоры тянулись долго и спокойно. Я учила его распознавать чувства, называть их, не отталкивать сразу. Он слушал – внимательно, сосредоточенно, словно запоминал не слова, а саму возможность чувствовать.

Эти встречи не были бурными. Скорее опасно тихими. С каждым разом я все отчетливее понимала, как легко привыкаю к ним.

Днем же приходилось быть осторожными. Одного взгляда хватало, чтобы внутри что-то отзывалось теплом, но я тут же отворачивалась. Его лицо оставалось каменным, как всегда, и только глаза иногда слишком надолго задерживались на мне. Этого было достаточно.

Когда у меня не было тренировок, я приходила к площадке с книгой и садилась на скамью у дороги. Со стороны это выглядело невинно. Я раскрывала том, скользила взглядом по строкам и почти сразу теряла их смысл. Все внимание снова и снова возвращалось к фигуре на площадке. Д’алгорт был так красив, собран, сосредоточен на движениях, и я ловила себя на том, что забываю следить за выражением собственного лица. Прикусив губу, я заставляла себя опустить взгляд в книгу.

– Куда ты смотришь с таким интересом? – раздался голос сбоку.

Я вздрогнула и резко захлопнула книгу. Шенда стояла так близко, что отступать было уже поздно. Ее присутствие ощущалось кожей – холодное, сухое, давящее. Как тогда, на тренировке, когда ее рука сомкнулась у моего горла.

– А тебе ли не все равно? – ответила я резко, поднимая на нее взгляд.

Она усмехнулась и проследила за направлением моего взгляда – туда, где тренировались.

– Слишком уж задумчивый у тебя вид, – протянула она. – Ты что, любуешься кем-то?

Она говорила медленно, и при каждом слове кончики ее раздвоенного языка на мгновение показывались между губ. Почти незаметно, но достаточно, чтобы по спине прошел холодок.

Шенда скрестила руки на груди. В ее взгляде было не любопытство, а расчет. Я почувствовала, как сердце на мгновение сбилось с ритма, но постаралась не показать этого.

– Я думаю о прочитанном, – сказала я ровно.

Она наклонилась и, не спрашивая разрешения, посмотрела на обложку. Бровь приподнялась.

– «Ясность разума Наскаари: дисциплина, форма и высшее состояние»? – Шенда хмыкнула. – Не думала, что отбросу вроде тебя есть до этого дело.

– А что, запрещено? – я ответила спокойно, хотя пальцы невольно сжали край книги.

– Просто странный выбор, – она выпрямилась. – Ты же понимаешь, что никогда не станешь истинной Наскаари, да? Перерождения не будет. Темные болота – вот твой путь. Зачем тебе книги о тех, до кого ты все равно не дотянешься?

Пока она говорила, ее скрещенные на груди руки медленно сжались, и я вдруг слишком ясно вспомнила, насколько они сильные – тонкие, сухие, без лишней плоти. Такие не держат долго. Такие перекрывают воздух точно.

Я поднялась со скамьи.

– Ты слишком много думаешь о моем будущем, Шенда, – сказала я тихо. – Советую заняться своим.

Я бросила последний взгляд на площадку – быстрый, почти невольный – и развернулась, уходя. Мне показалось, что в этот миг чей-то взгляд встретился с моим.

– Я это запомню, – донеслось мне напоследок.

Я не обернулась, но знала: Шенда не смотрит мне в спину. Она уже отвернулась. Для таких, как она, добыча интересна только до момента, пока не решено, когда и как ее брать.

Как и было велено Иззиташ, в один из дней я пришла в Кольцо. Хранитель была внутри. Она молча расставляла сосуды на полки, двигаясь точно и выверенно, словно каждый предмет имел свое единственно возможное место. Она уже знала о моем присутствии.

– Минуту, Элиша, – не оборачиваясь, произнесла она.

Я остановилась у входа и окинула пространство взглядом. Здесь не было ничего, что напоминало бы о магии: ни сияния, ни шепота заклинаний, ни живого движения силы. Лишь тишина – плотная, почти ощутимая, и холод, не резкий, но устойчивый, как камень. Пасмурный день за стенами башни делал это место еще более отстраненным, будто мир снаружи постепенно терял значение.

Я стояла неподвижно, ожидая, пока хранитель закончит. Молчание начинало давить, и в этом давлении было что-то неуютное, словно само пространство не спешило принимать меня.

Иззиташ подошла к столу, поправила свитки, и только после этого подняла на меня взгляд. Ее хвост медленно скользнул по каменному полу в мою сторону.

– Идем со мной, – коротко сказала она и, не задерживаясь, вышла.

Мы обошли башню, и только тогда я заметила дверь, к которой прежде никогда не подходила. Я даже не знала, что она там есть. Иззиташ наклонилась ближе к камню, едва слышно прошептала заклинание, почти беззвучно, и дверь медленно отворилась.

За дверью открывалась лестница, уходящая вниз. Воздух, поднимавшийся оттуда, был холодным, но чистым – без сырости, без пыли, с едва уловимым металлическим оттенком, похожим на запах камня после заклинания. В нем чувствовалось не запустение, а сосредоточенность, словно пространство давно привыкло к работе и не терпело лишнего.

Иззиташ мельком взглянула на меня и начала спускаться. Я последовала за ней, чувствуя, как с каждым шагом звуки сверху будто отдаляются, растворяясь в камне. Дверь быстро закрылась за мной.

Когда мы достигли нижнего уровня, огонь в нишах вспыхнул сам – ровно и без всплеска, словно его не зажгли, а просто позволили проявиться. Сине-лиловый свет мягко разлился по залу, не отбрасывая резких теней и не ослепляя, а равномерно заполняя пространство.

Помещение оказалось широким и замкнутым. Ни окон, ни украшений. Один только камень, тщательно обработанный и лишенный всего случайного. Здесь не было ощущения пустоты; напротив, казалось, что воздух насыщен следами множества заклинаний, наложенных и снятых, проверенных и отвергнутых.

Вдоль стен располагались невысокие стойки и каменные постаменты. На них покоились сосуды с застывшими остатками магических смесей, тонкие жезлы с вплавленными кристаллами, пластины с вырезанными рунами, частично стертыми от времени и практики. Некоторые предметы выглядели завершенными, другие же словно ожидали продолжения работы, будто их отложили лишь на время.

В центре зала находилось свободное пространство – круг, лишенный каких-либо отметок. Камень там был гладким, отполированным до матового блеска, как если бы по нему многократно проходила сила. Это место не навязывало своего предназначения, но ясно давало понять: здесь происходило главное.

Здесь магию не показывали. Здесь с ней разговаривали.

– Элиша, знаешь ли ты, почему я привела тебя сюда? – голос Иззиташ был ровный, спокойный, но внимательный. Она медленно перемещалась к полке с жидкостями.

Я проследовала за ней взглядом, но не сделала ни шага. Сердце забилось быстрее, а пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Из-за инцидента на уроке… и того, что происходило с шаром, – произнесла я осторожно, каждое слово выговаривая с неуверенностью, будто проверяя, правильно ли оно звучит.

– Не совсем, – Иззиташ наклонила ладонь над одним из сосудов. Серая жидкость внутри зашевелилась, как будто сама почувствовала прикосновение невидимой силы. – То, что было на уроке, – не инцидент. Это проявление магии в том виде, в котором мы ее не видели раньше.

Я опешила и напряглась, будто получив новое подтверждение, что со мной что-то не так.

– Это место – сердце Круга. – продолжила она, делая медленное движение в мою сторону, не спеша, но с четким намерением. – Здесь мы не занимаемся инцидентами. Мы принимаем решения.

Она приближалась ко мне, медленно помешивая жидкость, не глядя на сосуд. Движения были пугающе спокойными, будто не она контролировала происходящее, а происходящее само выбирало ее руки.

– Я привела тебя сюда не как ученицу, – сказала она мягко, взвешивая каждое слово, – а как мага, способности которого ставят под вопрос безопасность общины. После того урока мы с Кругом несколько раз пытались воспроизвести магию, исходящую от тебя. И нам это не удалось.

Хранительница протянула мне сосуд. Я взглянула на него: жидкость слегка мерцала, медленно крутилась. В груди подступило тревожное чувство, но я постаралась не показать это.

– Это зелье – мой способ заглянуть внутрь тебя, – произнесла она тихо, будто сама себе, чуть отступив назад. – Тебе нечего бояться, это безболезненно, но поможет нам лучше понять, что происходит. Выпей его и пройди в центр круга.

Я слегка сжала сосуд в руке, пыталась сдержать волнение. Я боялась, что из-за этого зелья раскроется что-то ужасное, и в то же время боялась, что не раскроется ничего. То происшествие все еще оставалось в моей памяти, но вне магического класса сила больше не проявлялась, я и не пыталась.

Я прислонила холодный сосуд к губам, и тягучая, горьковатая жидкость медленно проследовала внутрь. Я слегка сморщилась. Затем отдала колбу Иззиташ и боязливо проследовала в центр. Хранитель обошла круг с другой стороны, не отводя от меня глаз. Она взяла со стойки темный шар, похожий на тот, что был в классе, но гораздо меньше размером. Медленно водя рукой над ним, а другим держа, она начала что-то произносить, пронзая меня взглядом. Шар постепенно стал прозрачным.

Сначала я ничего не чувствовала, лишь легкое покалывание в груди – то ли от переживания, то ли от зелья.

– Сейчас я буду направлять на тебя энергию магии, ты будешь моим зеркалом, – голос Иззиташ оставался ровным, спокойным, но внимательным. – Я попробую связаться с твоей силой, разумом, применяя разные виды магии. Зелье, что ты выпила, даст защиту от непосредственного воздействия, но если твоя сила почувствует что-то схожее, она откликнется.

Я лишь кивнула, стараясь держать дыхание ровным.

Сначала она направила на меня огонь – теплая волна пробежала по плечам, кожа напряглась. Никакой реакции. Иззиташ лишь слегка сдвинула брови, взгляд на мгновение скользнул от меня к шару и обратно.

Следом последовала вода – прохладная и тягучая, обволокла тело, словно пытаясь втянуть сознание в течение. Опять тишина. Ее взгляд оставался сфокусированным на мне, глаза слегка сузились, но лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

Земля – тяжесть, упругая под ногами; воздух – скользящий поток вокруг меня. Каждый раз Иззиташ слегка наклоняла голову, сводила брови, глаза смотрели то на шар, то на меня, изучая реакцию.

– Светлая магия… – она коснулась рукой энергетического потока, мягко обвивая меня. Снова – тишина, только чуть сжатые губы хранительницы и напряженные плечи.

– Темная… – осторожно, почти едва дыша. Слабый импульс прошел через меня, но ничего во мне не откликнулось. Легкий наклон головы, бегающие глаза, хвост едва заметно качнулся.

Иззиташ на мгновение остановилась, ладонь над шаром замерла. Она вновь сдвинула брови и почти незаметно отклонилась назад, пытаясь понять, что происходит.

И вдруг, без предупреждения, она резко сделала жест в сторону шара, направляя на меня импульс энергий, который должен был задеть тело, вызвать внутреннюю тревогу – легкий удар магией, достаточный, чтобы я почувствовала угрозу.

Сердце подпрыгнуло. Я вздрогнула. И в этот момент глаза мои вспыхнули мягким светом. Пространство мгновенно затихло: шар перестал реагировать, его энергия замерла. Иззиташ резко попятилась назад, хвост с небольшой амплитудой компенсировал баланс, на лице мелькнуло непонимание, взгляд скользнул между шаром и мной – без слов, но с ощутимым напряжением, словно сама энергия, которую она направляла, внезапно и без ее воли изменилась.

Я не понимала, что произошло, и не могла пошевелиться. Внутри что-то дрогнуло – будто меня окружила невидимая мягкая сила, осторожно и одновременно уверенно. Сердце, сжавшееся от испуга, вдруг стало легче. Дыхание ровным потоком расправило грудь, а каждая мышца расслабилась, словно невидимые струны внутри меня перестроились под ритм чего-то чужого, но безопасного. Страх, которым я была переполнена пару мгновений назад, растворился, оставив удивительное чувство благоговения, тихой уверенности и странной внутренней связи, которую невозможно было назвать.

– Что это было? – голос хранителя прозвучал тихо, напряжение сдерживать было трудно. – Как ты это сделала?

И вдруг в голове, или, возможно, в самом пространстве, раздалось тихое, едва слышное:

– Найди меня…

Я отдернулась, испугавшись. Голос был чужим, и одновременно – будто он не звучал, а отзывался где‑то внутри, заставляя грудь сжиматься. Я не понимала, кто говорит, но ощущение было сильным и настоятельным.

– Ты услышала голос? – Иззиташ резко подползла ко мне, в центр, все еще держа в руках прозрачный шар, и только в последний момент выровняла хвост, будто забыв о нем.

Я замешкалась, не зная, что ответить. Сказать правду, что наверняка лишило бы меня безопасности, или солгать...

– Ну же, Элиша! Что сказал голос? – Иззиташ расширила глаза, ее взгляд быстро перемещался от одного моего глаза к другому.

– Мое имя, – резко сказала я, сама удивившись своей лжи. – Только мое имя.

Хранитель молчала. Она выглядела растерянной. Будто поняв, что позволила себе слишком много проявления, медленно отползла назад и опустила руки. Она беззвучно вернулась к стойке и аккуратно положила шар на место.

– Что это было, хранитель? – неуверенно спросила я, когда Иззиташ развернулась. Ее взгляд, задумчивый и стеклянный, был направлен будто сквозь меня. Она медлила с ответом, потирая ладони.

– Свечение глаз наводило меня на мысли, что это может быть иное проявление светлой магии. Но при проверке силы не было отклика, – она говорила ровно и выдыхая, будто разговаривала не со мной, а с собой вслух. – Это и не магия огня, и, к счастью, не темная магия...

Она вновь переместилась в центр помещения. Опустила ладони к полу на несколько секунд, затем подняла и, потирая пальцы, начала что-то нашептывать.

– Нет, не чувствую... – тихо произнесла она. – Никакого отклика...

Я чувствовала неловкость, неуместность моего присутствия. Будто я сделала что-то не так. Опять. И в то же время... странное желание остаться, будто если я уйду сейчас, что‑то важное закроется навсегда.

Но я молчала. Не позволяла себе сделать лишнего действия и сказать лишнего слова. Хранитель все еще была сконцентрирована на внутреннем, будто забыв о моем присутствии. Это затянулось слишком надолго.

– Ты можешь идти, – сказала хранительница, вдруг понизив тон голоса. – Пока никакой магии.

– Но хранитель... – тихо прошептала я, будто умоляя.

– Нет, Элиша. Кругу нужно разобраться, в чем дело. Пока без тебя, – ее голос был строг, но в то же время ровный. – Сейчас мы можем знать точно только то, что твоя магия не угрожает. Она действует иначе.

Я не знала, что значит "иначе". Но почему‑то была уверена: это слово изменит все».

Глава 14

«– Я бы хотела увидеть море, – сказала я, замахиваясь маленьким камушком в сторону реки, – почувствовать его запах, посмотреть, как оно живет.

Камень резво пролетел над землей и с негромким шлепком упал в воду, оставив на поверхности расходящиеся кольца.

– Море – живет? – удивленно спросил Д’алгорт и посмотрел на меня. Его рука нежно обнимала мое плечо, согревая и прижимая к себе.

– Ну да, – я повернула голову к нему, и наши лица оказались в паре сантиметров друг от друга. – Ведь оно движется, оно шумит, – значит, живет.

Д'алгорт приподнял брови и улыбнулся, будто мои слова его умиляли.

– Чем тебе не море? – он игриво махнул рукой в сторону реки. Его дыхание проскользнуло по моему носу, и я невольно задержала вдох.

Я слегка поджала губы и тихо промычала, будто задумалась.

– Д’алгорт, это совсем не море. Тут не плавают корабли, – я игриво приподняла лицо, направляя губы к его подбородку, и легонько чмокнула его. Тепло его кожи пробежало по мне, и легкая дрожь покрыла руки.

Он рассмеялся, и взгляд его стал мягким, теплым. Затем обнял меня второй рукой, крепко сжимая.

– Ты же меня придушишь! – смеясь, простонала я и уткнулась в его грудь.

– Ни в коем случае... – прошептал он мне на ухо. – Мне же еще нужно отвезти тебя к морю.

Он наклонился и коснулся губами моей макушки. По плечам пробежало тепло, а ветер принес запах сырости – тот самый, который появляется перед дождем.

Сезон сменился, и погода почти всегда стояла пасмурная. Ветер стал переменчивым, резким, холодным – будто подстраивался под наше общество, отражая его сдержанность и привычку к дисциплине. Улицы заметно опустели. Повзрослевшие Наскаари, решившие продолжить обучение, разъехались – будущие целители, маги, военные отправились в разные города, чтобы через несколько лет вернуться и встать в строй рядом со старшим поколением.

Обучение у Наскаари поощрялось, но имело два незыблемых правила. Первое – возвращение на родину: ценный член общины должен был передать приобретенные знания своим и только своим. Второе – обязательный брак после возвращения, чтобы знание закреплялось внутри новой ячейки. Пару, разумеется, Совет подбирал заранее. Собственно, в этом и заключалась рациональность змеиного общества – все было рассчитано, распределено и подчинено продолжению линии.

Дождь начинался медленно, почти лениво, но в какой-то момент перешел в ливень – плотный, тяжелый, будто небо решило вылить все сразу. Мы вскочили с земли, наспех собрали вещи и побежали к деревьям. Хихикали, как дети, держась за руки, не видя в этом моменте ничего предосудительного. Только спонтанность, только живость, редкая для нашей реальности.

Капли больно били по ногам, холод быстро пробирался под одежду, и мы, не сговариваясь, углубились в лес, чтобы переждать. Под кронами было темнее, гуще, дождь там звучал иначе: не резким стуком, а глухим шорохом, будто сам лес принимал нас под свою защиту.

Тогда я еще не знала, что именно с этого мгновения все начнет ускоряться.

Мы стояли слишком близко друг к другу, чтобы думать о чем-то еще. Вода стекала с веток прямо на плечи, волосы липли к лицу, и от этого все казалось каким-то ненастоящим, будто мир сузился до запаха мокрой коры и тепла между нами.

– Ты смеешься, – тихо заметил Д’алгорт, наклоняясь ближе, чтобы перекрыть шум дождя.

– Потому что ты выглядишь так, будто впервые в жизни промок, – прошептала я в ответ.

Он фыркнул – коротко, почти недоверчиво.

– Это... неприятно, – признал он после паузы, и в этом было столько искреннего недоумения, что я не сдержалась и снова рассмеялась.

Смех тут же утонул в дожде. Мы переглянулись, и он машинально потянул меня за руку, уводя глубже под ветви. Я не заметила, как под ногами камень сменился утоптанной землей, как пространство между деревьями стало шире, а дождь – резче.

Мы говорили вполголоса. О пустяках. О том, что после дождя воздух всегда кажется чище. О самой ночи. О море – снова о море и кораблях. Я тогда еще подумала, что мы слишком расслабились. Но мысль была вялой и тут же исчезла.

И вдруг – свет.

Резкий, холодный, голубой. Он ударил почти в лицо, вырывая нас из темноты, как из-под воды. Я ослепла на мгновение и инстинктивно отшатнулась, сжимая руку Д’алгорта.

– Эй! – раздался мужской голос, глухой от дождя. – Кто здесь?

Свет дрогнул, скользнул по стволам, по мокрой земле, по нашим ногам. Только тогда я поняла, как близко мы подошли к дороге. Слишком близко. Настолько, что между деревьями уже угадывался ее темный, блестящий от воды контур.

Городской стражник стоял под деревьями чуть в стороне – пережидал ливень, как и мы. Кристалл он, должно быть, подобрал у дороги, просто чтобы осветить себе путь. И услышал нас. Наш смех и два голоса.

– Кто вы? – повторил он, и свет задержался дольше, чем нужно.

Д’алгорт среагировал первым. Его рука резко сжала мою, и я поняла все без слов.

Мы рванули назад.

Я споткнулась, чуть не упала, но он удержал, потянул за собой, и дождь тут же скрыл нас, будто нарочно. Мы бежали, не разбирая дороги, только прочь от света. За спиной раздался еще один окрик, но он утонул в ливне.

Мы затаились за беседкой – мокрые, запыхавшиеся, прижавшись к холодному камню. Пульс стучал в ушах и под самой челюстью. Я слышала собственное дыхание слишком громко и боялась, что его услышат тоже. Несколько мгновений мы не двигались вовсе.

Потом – снова бег. Мимо тренировочной площадки, вдоль задней стены башни, где все тогда было пусто и темно. Мы скользнули между деревьями по другую сторону, дальше от дороги, туда, где дождь звучал уже иначе и свет не доставал. Только там мы остановились.

Я прислонилась к стволу, чувствуя, как ноги дрожат, но не от холода, а от запоздалого осознания. Некоторое время мы просто молчали.

Д’алгорт медленно провел ладонями по лицу, затем задержал их на висках, будто удерживая что-то внутри. Его дыхание было ровным, даже слишком для только что пережитого.

– Мы... – начала я и тут же запнулась, сглотнув. – Мы чуть не попались.

Он не посмотрел на меня сразу. Лишь кивнул – коротко, едва заметно.

– Да, – ответил он спустя паузу. – Слишком близко к дороге.

В его голосе не было упрека. Ни ко мне, ни к ситуации. Только сухая констатация, как будто он отмечал ошибку в расчетах.

Я обняла себя руками, ощущая, как холод постепенно пробирается под одежду. Сердце все еще билось быстрее обычного, но поверх этого было что-то еще – странное, щекочущее напряжение, от которого хотелось то ли рассмеяться, то ли спрятаться глубже в тень.

– Я даже не заметила, – призналась я тише. – Мы просто... увлеклись.

Д’алгорт наконец опустил руки и посмотрел на меня. Взгляд был собранным, но в глубине его мелькнуло что-то резкое – не страх, скорее мгновенное осознание последствий.

– Это и опасно, – сказал он спокойно. – Когда теряешь бдительность.

Он сделал шаг ближе, но остановился, будто вовремя вспомнив, где мы. Пальцы его сжались и тут же разжались – единственный признак напряжения, который он себе позволил.

– Нам нужно быть осторожнее, – продолжил он уже мягче. – Не потому, что... – он замолчал, подбирая слова, и я видела, как он намеренно не пускает дальше мысль. – Просто потому, что сейчас риск выше, чем кажется.

Я кивнула. Внутри все еще гулял отголосок смеха, влажного воздуха, его руки в моей – и рядом с этим росло новое чувство. Не страх. Ответственность.

– Я не жалею, – тихо сказала я. – Но... да. Я понимаю.

Он чуть склонил голову, принимая ответ. И больше ничего не сказал.

Мы замолчали. И тогда я услышала, как у меня предательски стучат зубы. Только в этот момент я поняла, насколько сильно замерзла. Д’алгорт, похоже, услышал то же самое.

Он подошел ближе – осторожно, словно и это движение могло быть замечено – и обнял меня. Крепко. Слишком крепко для простой заботы.

Я почувствовала, как он наклонился, и его губы задержались у меня на макушке дольше, чем требовал сам жест.

– Пора по домам, – прошептал он.

Он все еще держал меня, не отпуская сразу, и в этом объятии было что-то лишнее – будто оно пыталось вместить больше, чем просто тепло. Я не знала почему, но вдруг ясно почувствовала: если он отпустит сейчас, дальше все пойдет иначе.

Он отпустил.

Мы разомкнули объятие почти одновременно. Слишком ровно. Слишком собранно – так, будто оба уже сделали шаг назад, еще не понимая, от чего именно.

Не вспомнить, сколько мы не встречались, однако для меня это казалось бесконечностью. Дни тянулись один за другим, одинаковые и удивительно пустые. Я сидела на уроках, слушала наставников, выполняла задания, но к вечеру с трудом могла вспомнить, о чем вообще шла речь. Стоило заметить Д’алгорта где-нибудь в башне или на тренировочной площадке, как все остальное теряло значение.

Я была сама не своя, но не из-за сложившейся ситуации. Мысль о том, что нас чуть не поймали, тревожила меня куда меньше, чем отсутствие наших встреч. Я скучала по Д’алгорту так сильно, что иногда ловила себя на том, что ищу его взгляд среди учеников или невольно прислушиваюсь к шагам в коридорах. Жизнь текла своим чередом: уроки, тренировки, обязательные занятия, но мысль о перерождении отступила куда-то на задний план. Влюбленность стирала все остальное, оставляя после себя только ожидание очередного дня и надежду увидеть его хотя бы мельком.

Еще недавно я была готова на все ради перерождения. Часами думала о нем, искала способы стать достойной Наскаари. Теперь же ловила себя на том, что вместо будущего думаю о Д’алгорте. И чем чаще это происходило, тем меньше меня пугало собственное предательство прежней мечты.

Но сложнее всего было не смотреть на Д’алгорта на тренировочной площадке, когда он находился буквально в паре шагов от меня. После дней без встреч само его присутствие будто сбивало привычный ритм. Но вот он стоял, руки сложены, наблюдал за учениками и ни взгляда на меня. На площадке тренировались парами, и я с партнером ждала своей очереди. Я заставляла себя смотреть на тренировку, а не на него, отчего внутри постоянно натягивалось напряжение. Стоило мне отвлечься на движение или шум в стороне, как взгляд сам возвращался к нему – короткими, почти украденными взглядами.

И вдруг я поймала его взгляд – резкий, испуганный. В одно мгновение он оказался рядом, схватил мою руку, сжав предплечье так, что боль ярко всколыхнула нервы. Я не поняла, что произошло, но сердце колотилось, норовя выпрыгнуть наружу. Затем я посмотрела на свое прежнее место – два ученика упали прямо туда в порыве своего сражения.

В ушах застучало, и до меня дошло: Д’алгорт спас меня без лишних слов, без объяснений, нарушив дистанцию, которой следовало бы держаться. Я не решалась поднять глаза.

Почти сразу Д’алгорт отпустил руку. Но мгновение успело стать публичным: почти все ученики видели этот жест, а сверху, со второго этажа башни, наблюдал наставник Фейшитан. Я оглядывала толпу, видела лица без эмоций, в которых читалась не заинтересованность, а фиксирование нарушения. Никто не говорил, но я понимала, чем это чревато.

Фигура наставника появилась внезапно. Он забрал Д’алгорта и отвел куда-то за башню, чтобы никто не слышал разговор, но перед этим велел всем продолжить тренировку и поменяться парами. Я вышла на площадку, но взгляд был устремлен сквозь партнера. Меч казался тяжелым, движения давались с усилием, а шорох шагов и звон стали приглушенными, словно сами звуки теряли остроту. Партнер пытался что-то сказать, но я не слышала – наше сражение не состоялось, и он перешел к другому.

Я волочила меч за собой, стараясь не опускать плечи, и вошла в башню. Вернула орудие на прежнее место. Мышцы были напряжены, руки подрагивали. Я не могла тренироваться, мысли будто замерли, и не дожидаясь возвращения Д’алгорта и наставника, поспешно покинула площадку, ощущая каждый шаг как тяжесть, что цеплялась за ноги.

Наступил поздний вечер. Снова дождь барабанил по крышам. Под мерцанием затухающей свечи я лежала на кровати и смотрела в стену. Тревога не отпускала, а сердцебиение продолжало отстукивать ритм в ушах. Я боялась думать о том, что будет дальше. Что наставник сказал Д’алгорту, когда отвел его в сторону? Теперь ему запретят тренировать меня?

Резкий стук захлопнувшейся двери прервал размышления. Наступила тишина, и тут я услышала быстрые шаги, которые становились все громче. Мама распахнула дверь и нависла надо мной.

– Что ты натворила, Элиша? – мать говорила достаточно громко, но не переходила на крик.

Я приподняла корпус и испуганно посмотрела на нее.

– Я?.. Ничего... – растерянно протянула я, понимая, что мать мне не поверит.

Акешинь смотрела на меня и быстро дышала – видно, так сильно спешила домой и еще не успела перевести дыхание. Пауза растянулась, а в груди жгло от страха и ожидания. Моя кожа покрылась мурашками, плечи напряглись, а ладони сжались в кулаки.

Мама закрыла глаза и, протяжно выдохнув, произнесла:

– Тебя вызывают в Совет».

Глава 15

«В послеобеденное время следующего дня мать торопила меня с подготовкой к выходу. Ее голос то и дело резал тишину комнаты – мое имя звучало в нем с едва сдерживаемым укором, будто каждый раз она пыталась напомнить мне о чем-то, что я уже не могла исправить. И каждый раз я невольно замирала на долю секунды, будто от этого можно было стать менее заметной.

Я стояла перед зеркалом и трясущимися пальцами затягивала корсет. Ткань плохо поддавалась, шнуровка скользила, и каждый рывок отдавался в ребрах короткой вспышкой раздражающей боли. Казалось, даже дыхание стало короче, будто его тоже пришлось затягивать вместе с тканью. В отражении лицо казалось чужим: застывшим, будто на мгновение забывшим, как выглядят живые эмоции. Брови приподняты, уголки губ опущены – не выражение, а след того, что внутри все еще держалось в напряжении.

Я не могла представить, что будет на слушании Совета. Любая мысль о будущем рассыпалась, не успевая оформиться. После этого собрания впереди будто не оставалось ничего – только пустота без формы и направления.

Я туго завязала одну из кос, задержала дыхание, словно это могло помочь удержать внутри хотя бы остатки собранности, и вышла из комнаты.

Мать была уже на кухне, у самой двери, где обычно начинался наш выход. Она стояла слишком прямо, собранно, как будто и это ожидание требовало от нее усилия. Ее движения были быстрыми и точными: она проверяла что-то перед выходом, поправляла ткань, брала необходимое – все без лишней задержки, без пауз.

Я подошла ближе и сразу почувствовала, как ее присутствие заполняет пространство кухни, делая воздух плотнее. Она не повернулась сразу, и от этого ее молчание ощущалось еще резче.

Только когда я оказалась достаточно близко, она бросила короткий взгляд в мою сторону. Без приветствия, без мягкости – просто фиксация факта моего присутствия. Акешинь распахнула дверь и мы вышли на улицу.

Воздух снаружи оказался прохладнее, чем я ожидала. Каменная дорога еще хранила следы недавнего дождя – местами темная, местами тускло блестящая, она уходила вперед ровной линией, по которой мать двигалась слишком быстро, не сбавляя скорости. Между нами держалось расстояние – не по земле, а по темпу: оно не сокращалось. Я старалась не отставать. Приподнимала подол платья, обходила лужи, ловила равновесие на скользкой поверхности, но каждый мой шаг все равно запаздывал.

Ритм ее шагов был ровным и жестким. Каждый удар по камню звучал так, будто отмерял секунды до чего-то уже неизбежного, просто еще не названного. Он не совпадал с моим дыханием и постепенно начинал существовать отдельно, как чужая система отсчета, в которую мне приходилось встраиваться.

Иногда она сухо бросала мое имя. Коротко, без разворота головы. Это было не обращение, а отметка, которая должна вернуть меня в нужное состояние. И каждый раз это сжимало внутри что-то тихое и неприятное – ощущение, что меня не ведут вперед, а подгоняют к заранее известной точке, где я уже однажды оступилась.

Чем ближе мы подходили к Святилищу, тем сильнее менялось пространство.

Сначала оно появилось между деревьями – купол, едва различимый за линией крыш, словно вырастал не из земли, а из самого воздуха. Потом стали проявляться белые лестницы, обвитые лозой, поднимающиеся с двух сторон и сходящиеся на террасе. Они казались слишком светлыми для этого дня, слишком чистыми для серого неба.

Над нами нависали тяжелые тучи. Они двигались медленно, плотным слоем, и казалось, что небо опустилось ниже обычного, сжимая пространство вокруг. Святилище на этом фоне выглядело чужим – не частью города, а чем-то отдельно поставленным в него. Белый купол удерживал свет, будто не позволял серости коснуться себя, и от этого контраста становилось труднее дышать: мир вокруг терял плотность, а само здание, наоборот, становилось слишком отчетливым, почти давящим своей ясностью.

Белые лестницы теряли мягкость линий – в этом свете они выглядели не живыми, а вырезанными из камня, слишком точными, чтобы быть естественными. Терраса наверху казалась недосягаемой, и даже ветер двигался там иначе – тише, осторожнее, словно не хотел нарушать порядок этого места.

И чем ближе мы подходили, тем отчетливее становилось ощущение: это не путь внутрь здания. Это вход в пространство, где все уже решено, и осталось только дойти до конца.

Когда двери Святилища открылись, шум ветра остался за спиной, будто его отрезали одним движением. После серого неба и влажного холода улицы внутри было непривычно тихо.

Я ожидала увидеть темноту, тяжесть, что-то соответствующее тому страху, который рос во мне всю дорогу. Но зал встретил меня другим. Свет кристаллов ложился ровными полосами на каменный пол, не оставляя ни одной случайной тени. Воздух был неподвижным, чистым, наполненным слабым запахом старого дерева, камня и чего-то травяного, что я не могла определить. Здесь не было места хаосу. Даже свет казался подчиненным правилам.

В глубине зала, там, где раньше я видела только подиум, теперь стояли они. Совет. Шестеро Наскаари находились на возвышении, образуя ровный круг, и моя мать тотчас же присоединилась к ним, оставив меня у самого входа. Члены Совета не сидели – им не нужно было возвышаться за счет положения тела. Само пространство вокруг них говорило о власти. Каждый стоял на своем месте, на равном расстоянии от остальных, словно часть древнего ритуала, который повторялся уже сотни лет.

За их спинами, вторым кругом, возвышались статуи предков. Каменные фигуры смотрели поверх голов Совета, будто продолжали наблюдать за общиной даже после смерти. Они не изображали правителей в привычном смысле – они были воплощением тех ролей, которые когда-то удержали Наскаари от исчезновения.

Одна статуя держала раскрытый свиток обеими руками – хранитель знаний, тот, кто передавал законы и историю следующим поколениям. Другая сжимала рукоять меча, опустив его острием вниз, словно напоминая: сила существует не ради завоевания, а ради защиты. Третья держала сосуд с узким горлышком, наполненный каменным изображением кристаллов и трав – символ жизни, исцеления и тех, кто возвращал других с границы смерти.

Были среди них и те, чьи руки были заняты не предметами, а знаками власти: раскрытая ладонь, обращенная вперед, как обещание хранить; пальцы, сложенные вокруг кристалла, как напоминание о магии, которую нельзя использовать без понимания цены.

Каждая статуя была частью одного круга. Ни одна не возвышалась над другой. Но именно это делало их пугающими. Они словно говорили: отдельный Наскаари может исчезнуть, но порядок останется.

Мой взгляд вернулся к представителям Совета. Я знала каждого из них – знала их имена, должности. Знала, какую роль они занимают в жизни общины. Для меня они всегда были частью привычного порядка: наставниками, хранителями, теми, кто отвечал за разные стороны жизни Наскаари.

Но сейчас я впервые стояла перед ними иначе. Не как ученица перед наставниками и не как жительница общины перед ее старшими. Передо мной был Совет – тот самый, о котором я слышала с детства и чье решение могло изменить мою жизнь. Они больше не были просто представителями власти. Сейчас они были теми, кто должен был решить, что со мной делать.

Верховная Тейхара находилась по центру, прямо напротив входа. Даже среди остальных она казалась неподвижнее. Не холоднее, а именно неподвижнее. В ней было что-то от самого Святилища: ощущение структуры, которую невозможно изменить одним желанием или ошибкой.

Рядом встала моя мать – Акешинь, Хранитель Жизни. Такой было истинное название ее должности в стенах Святилища. Обычно ее руки пахли травами и лекарствами, ее голос звучал рядом с больными мягче, чем где-либо еще. Но сейчас она стояла среди Совета так же строго, как остальные, и в этот момент я впервые почувствовала расстояние между матерью и той ролью, которую она несла.

Фейшитан, Хранитель Защиты, стоял по другую руку от Верховной. Прямой, собранный, с тем выражением лица, которое я уже знала по тренировкам. Он выглядел не человеком, который хотел наказать, а человеком, который оценивает угрозу.

Иззиташ, или Хранитель Магии и Ритуалов, казалась почти частью самого зала. Ее взгляд был спокойным, изучающим, будто она пыталась увидеть не мой страх, а причину его возникновения.

Остальные члены Совета молчали смотрели на меня, их присутствие ощущалось так же сильно.

Шиларан, Хранитель Наследия. Она подарила общине не одну книгу об истории, дисциплине и разуме Наскаари.

Керваш, Хранитель Внешних Дел. Именно он первым узнает о происходящем на границах. Только ему подвластно ремесло дипломатии и разведки.

И Малантар, Хранитель Достатка. Его роль не менее ценна, чем у остальных. Ведь его решения обеспечивают верное распределение ресурсов, продовольствия, а также ни одна постройка не будет возведена без его одобрения.

Семь направлений. Семь частей одного механизма. И я стояла перед ними не как ученица… а как отклонение.

– Элиша, подойди, – Верховная Тейхара разрезала тишину, и звук ее голоса ударился о купол и добрался до меня.

Неловко перебирая ногами, я приблизилась к подиуму, но не взошла на него. Все взгляды были направлены на меня, выражения лиц совершенно ничего не говорили о мыслях Хранителей. Даже обыкновенно строгий взгляд Акешинь воспринимался с особой опаской.

Секунды ожидания мучительно отзывались в грудной клетке легким жжением. Мои руки были сложены, и пальцы будто сами по себе начали давить ногтями на подушечки друг друга.

Верховная вновь заговорила:

– Скажи мне, дитя народа, знакома ли ты с Доктриной Совершенства?

Этот вопрос звучал скорее как проверка для ребенка, нежели начало собрания.

– Да, конечно, Верховная, – я распрямилась и расцепила ладони, расположив их вдоль тела. Решила, что так мой ответ будет выглядеть уверенней.

Тейхара несколько мгновений смотрела на меня, не произнося ни слова. От этого короткого молчания мне стало неуютнее, чем от самого вопроса.

– Тогда скажи мне, что является главной обязанностью каждого Наскаари?

Я замолчала на несколько секунд, пытаясь подобрать ответ, который не вызовет новых вопросов. Хотя на самом деле вариантов было немного. Мы слышали это с детства, повторяли на занятиях, во время ритуалов и наставлений.

– Переродиться и защищать общину.

В зале снова стало тихо. Я не могла понять, был ли мой ответ правильным или она ожидала услышать что-то другое.

Никто не поправил меня. Никто даже не изменил выражения лица. Только я стояла перед ними, чувствуя, как с каждой секундой становится все труднее сохранять спокойствие.

– Это лишь часть ответа, – наконец произнесла Верховная.

Я подняла на нее взгляд.

– Совершенство, – продолжила она. – Ты ведь знаешь, что совершенство никогда не было целью отдельного Наскаари.

Я кивнула.

– Совершенство принадлежит не одному из нас, – Тейхара говорила ровно, почти без интонации, словно произносила не наставление, а давно установленный закон. – Оно принадлежит всему народу. Каждый Наскаари существует не ради себя. Мы – продолжение тех, кто был до нас, и основа тех, кто придет после.

Несколько Хранителей едва заметно кивнули. Для них эти слова, очевидно, не требовали ни доказательств, ни объяснений. Я тоже слышала их сотни раз. Но сегодня они звучали иначе.

– И что происходит, когда личное желание становится важнее долга? – спросила Верховная.

Я почувствовала, как внутри все напряглось. Вопрос казался простым. Настолько простым, что я почти сразу поняла: правильного ответа здесь от меня уже ждут.

– Наскаари нарушает свой долг, – тихо произнесла я.

– Верно.

Тейхара не стала развивать мысль сразу. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на мгновение дольше, чем мне хотелось, а затем вернулся к прежней спокойной неподвижности.

– А если он понимает, что его желание противоречит долгу, но все равно продолжает ему следовать?

Я опустила глаза.

В груди становилось тесно. Хотелось сказать, что желание не всегда можно остановить одним решением. Что иногда ты понимаешь, как должен поступить, но все равно не способен заставить себя сделать это. Но я знала, что такие слова здесь не помогут.

– Тогда он не способен контролировать себя.

– Не способен контролировать себя, – повторила Верховная, словно проверяя вес этих слов. – И что это означает для Наскаари?

Я сжала пальцы вдоль тела, стараясь не выдать дрожь.

– Это означает… слабость.

Тишина после моего ответа показалась почти физической. Я слышала собственное дыхание и чувствовала, как бешено стучит сердце, хотя никто вокруг, казалось, не замечал ничего необычного.

Тейхара слегка склонила голову.

– А может ли слабость одного Наскаари оставаться только его личным делом, если она затрагивает другого?

Я не ответила сразу. Теперь я уже чувствовала, куда ведут эти вопросы. Не до конца понимала, что именно Верховная собирается сказать, но знала одно: каждый мой ответ делал следующий вопрос страшнее предыдущего.

– Нет, – наконец произнесла я.

– Почему?

Я подняла глаза. Впервые за все время мне захотелось попросить ее прекратить. Но вместо этого я заставила себя ответить:

– Потому что каждый из нас отвечает не только за себя.

Тейхара едва заметно кивнула.

– Хорошо.

Всего одно слово. И почему-то именно оно заставило меня почувствовать себя хуже.

До этого я еще могла надеяться, что меня просто проверяют. Что разговор действительно касается Доктрины, а не того, что произошло между мной и Д'алгортом. Теперь эта надежда почти исчезла.

Верховная перевела взгляд на остальных Хранителей.

– Если Наскаари знает, что нечто противоречит его долгу, понимает последствия, но все равно продолжает это делать, что это говорит о нем?

На этот раз ответ застрял у меня в горле.

Я смотрела на Тейхару и вдруг отчетливо поняла: она уже знает ответ. Возможно, знала его еще до того, как позвала меня сюда.

От меня требовалось лишь произнести его вслух.

– Что он не способен поставить интересы общины выше собственных.

Слова прозвучали тише, чем мне хотелось.

Никто не возразил. Несколько Хранителей едва заметно кивнули, принимая мой ответ так же спокойно, как принимали все предыдущие. А я впервые почувствовала, что весь этот разговор был построен не для того, чтобы узнать, понимаю ли я Доктрину. Меня подводили к тому, чтобы я сама объяснила, почему нарушила ее.

– Если ты уже понимаешь, что этот разговор касается не только тебя, думаю, дальше ты не удивишься.

Я невольно напряглась. Почему-то я уже знала, что Верховная собиралась сказать.

– Приведите его».

Глава 16

«Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались, впиваясь ногтями в ладони. Все тело будто на мгновение забыло, как оставаться неподвижным: плечи напряглись, дыхание сбилось, а внутри поднялось знакомое, почти болезненное ожидание. Я уже знала, кого сейчас увижу, и от этого становилось только хуже. Хотелось повернуться к дверям и одновременно не смотреть туда вовсе.

Несколько долгих секунд ничего не происходило. Затем за моей спиной раздался глухой звук открывающихся дверей.

Я обернулась.

Д’алгорт вошел в зал.

Я узнала его сразу, хотя прежде видела его сотни раз в самых разных местах – на тренировочной площадке, в коридорах башни, среди учеников, иногда совсем близко, когда мы оставались вдвоем. Но здесь он казался другим. Не потому, что изменился. Просто теперь между нами стоял весь этот зал, Совет, неподвижные статуи предков и решение, которое могло коснуться нас обоих.

Он остановился у входа, позволив дверям закрыться за собой, и только потом поднял взгляд. Его глаза скользнули по Хранителям, задержались на Верховной и почти сразу нашли меня. Я не успела отвернуться.

На короткое мгновение наши взгляды встретились, и все напряжение, которое я пыталась удержать внутри с самого утра, будто разом поднялось к горлу. Я сглотнула, заставляя себя не опускать голову. Мне хотелось понять по его лицу, знает ли он, зачем его вызвали, успели ли ему что-нибудь сказать, видел ли он уже выражения лиц Хранителей.

Но его лицо оставалось спокойным. Слишком спокойным. Я невольно всматривалась в него, пытаясь уловить хоть что-нибудь: напряжение в уголках губ, лишнее движение пальцев, сбившееся дыхание. Хоть один признак того, что ему так же страшно, как мне.

Ничего.

Он подошел ближе и остановился перед возвышением. Лишь тогда я заметила, как едва заметно выпрямилась его спина, будто вместе с этим движением он заставил себя снова стать тем Д’алгортом, которого все привыкли видеть: собранным, спокойным, непроницаемым. Тем, кого я привыкла видеть на тренировочной площадке и кому никогда не удавалось по-настоящему прочитать мои эмоции по лицу – а теперь я сама отчаянно пыталась прочитать его.

– Верховная, – произнес он, склоняя голову.

– Д’алгорт.

Тейхара не торопилась продолжать. Она смотрела на него так же спокойно, как несколько минут назад смотрела на меня, но теперь в ее молчании я чувствовала что-то другое. Не проверку. Скорее ожидание.

Я перевела взгляд с одного на другую и вдруг поймала себя на мысли, что совершенно не понимаю, что происходит. Еще недавно мне казалось, что я знаю, к чему ведет этот разговор: я ждала обвинения, ждала вопросов, ждала, когда мне назовут нарушение, которое сама уже признала в собственных мыслях. Теперь же Д’алгорт стоял рядом, и вся эта уверенность рассыпалась. Я больше не понимала, кого именно здесь собирались судить – меня, его или нас обоих.

– Думаю, нам не нужно объяснять тебе, почему ты здесь, – наконец сказала Верховная.

– Нет, – спокойно ответил он.

Его голос прозвучал ровно. Ни страха, ни попытки оправдаться.

Я почувствовала, как в груди что-то неприятно сжалось. Мне хотелось услышать хоть малейшую перемену в его голосе – что-нибудь, что сказало бы мне: он тоже боится. Что происходящее здесь имеет для него тот же вес, что и для меня.

Но он просто стоял перед Советом.

Тейхара перевела взгляд на меня, а затем снова на него.

– Стражник, который обнаружил вас у дороги, дал свои показания. Наставник Фейшитан подтвердил произошедшее на тренировочной площадке. Кроме того, несколько членов общины сочли необходимым сообщить о том, что замечали между вами раньше.

При словах «между вами» к щекам мгновенно прилил жар.

Я уставилась в пол. Хотелось провалиться куда-нибудь между каменными плитами и хотя бы на несколько мгновений перестать чувствовать на себе чужие взгляды. Они будто стали тяжелее самого света, падавшего сверху.

И хуже всего было знать, что эти люди уже успели сложить собственную версию того, что происходило между нами. Они видели несколько встреч, один случай на тренировке, слишком близкие взгляды – и, наверное, считали, что этого достаточно, чтобы понять все остальное. Наверняка и Троица внесла свою лепту. Мне хотелось сказать, что все они ничего не знают. Но я сама уже не была уверена, где заканчивается то, что произошло на самом деле, и начинается то, чего я больше всего боялась признать.

Д’алгорт не пошевелился.

– Понимаю.

Он произнес это так спокойно, что мне на мгновение захотелось обернуться и проверить, действительно ли речь идет о нем. Ни дрогнувшего голоса, ни попытки оправдаться. Даже дыхание оставалось ровным.

Я почему-то ждала, что он хотя бы немного испугается, что в его голосе появится та же ломкая нота, которую я сама изо всех сил старалась спрятать. Но он лишь продолжал стоять перед Советом с тем же спокойным выражением лица, и от этого мне становилось еще страшнее. Если он не боялся, значит, происходящее казалось страшным только мне.

– Ты понимаешь, что именно они видели?

Он немного помолчал.

– Думаю, да.

Верховная не стала уточнять.

– Тогда ты понимаешь и то, почему сегодня здесь находится Элиша.

Я подняла глаза.

Д’алгорт посмотрел на меня. На этот раз его взгляд задержался дольше. В нем не было обвинения. Только какая-то тихая, почти незаметная тяжесть, от которой мне стало еще труднее дышать.

– Понимаю, – повторил он.

Тейхара несколько секунд молчала, затем произнесла:

– На тренировочной площадке ты нарушил установленную дистанцию.

В памяти мгновенно вспыхнул тот момент: резкий звук столкнувшихся мечей, движение сбоку, его взгляд – испуганный, непривычно резкий, – и рука, сомкнувшаяся вокруг моего предплечья раньше, чем я успела понять, что происходит. Боль от его пальцев, собственное сбившееся дыхание, а потом десятки глаз, направленных на нас. Я снова почувствовала эту хватку, будто она все еще оставалась на коже.

– Да, – ответил Д’алгорт.

Одно слово. Без оправдания.

Я медленно подняла на него взгляд.

– Ты сделал это осознанно?

Д’алгорт чуть нахмурился. На этот раз пауза между вопросом и ответом показалась мне слишком длинной. Я сама не заметила, как задержала дыхание.

– Нет.

Что-то внутри меня болезненно отпустило – и почти сразу снова сжалось. Я ведь знала, что он не собирался нарушать правило, знала это с самого начала. Но от его ответа легче почему-то не стало: теперь мне предстояло услышать, что он скажет о том, что произошло дальше.

Верховная едва заметно склонила голову.

– Но ты понимал, что нарушаешь правило, когда сделал это?

На этот раз он не ответил сразу. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону, будто перед ним снова возникла та самая площадка.

– В тот момент я думал только о том, что она сейчас окажется под ударом.

На мгновение я забыла, где нахожусь. Теплое, почти болезненное чувство поднялось из груди к горлу, и я поспешно опустила глаза. Нельзя было сейчас смотреть на него. Не здесь. Не перед ними. Я сжала пальцы, впившись ногтями в ладонь, лишь бы вернуть себе хоть какую-то ясность.

Он сделал это ради меня. И почему-то именно от этой мысли мне стало еще страшнее.

Тейхара не изменилась в лице.

– И все же ты нарушил дистанцию.

– Да.

– Ты мог позволить ей отойти самой.

Д’алгорт поднял на нее взгляд.

– Мог.

– Но не позволил.

Он слегка качнул головой.

– Нет.

Тишина, наступившая после этого, была совсем другой. Не той, что возникала после моих ответов. Теперь я слышала собственное дыхание слишком отчетливо и чувствовала, как сердце тяжело ударяется о ребра.

Тейхара смотрела на него еще несколько секунд.

– Почему?

Д’алгорт не ответил сразу.

Я знала этот вопрос. Сама задавала его себе с того самого вечера, когда он схватил меня за руку. Почему он сделал это? Почему не остановился? Почему позволил себе то, чего не позволяли себе остальные?

Я вдруг обнаружила, что боюсь услышать ответ.

Он медленно выдохнул.

– Потому что она была в опасности.

Верховная чуть склонила голову.

– И этого оказалось достаточно, чтобы ты забыл о правилах?

Д’алгорт ничего не ответил сразу. Его взгляд на мгновение скользнул ко мне. Всего одна секунда. Но мне хватило и ее, чтобы болезненные мурашки покрыли мои руки.

– Достаточно.

Я отвела взгляд так быстро, что сама почувствовала, как дрогнули ресницы. Почему-то именно это короткое слово оказалось страшнее всего остального. Он даже не пытался объясниться, не искал оправдания – просто признал, что в тот момент выбрал меня и знал, что нарушает правило. Где-то внутри, под страхом, под стыдом, под ужасом от происходящего, вспыхнуло что-то слишком живое, и мне хотелось спрятать это чувство от всех, даже от самой себя.

Тейхара ничего не сказала. И почему-то именно тогда я поняла: этот разговор только начинался.

– Думаю, мы услышали достаточно.

Тейхара не сразу отвела взгляд от Д’алгорта. Несколько секунд она просто смотрела на него, и от этой тишины мне стало не по себе. Казалось, она уже приняла какое-то решение, но еще не позволяла себе произнести его вслух.

Я вдруг поняла, что боюсь следующего гораздо сильнее, чем всего, что уже было сказано.

– Мне хотелось бы сказать, что твой возраст многое оправдывает, Д’алгорт. И, возможно, если бы речь шла только о тебе, я бы позволила себе смотреть на произошедшее иначе. Но через несколько месяцев тебе исполнится восемнадцать. И тогда я уже не смогу просить Совет смотреть на тебя как на ребенка.

Она ненадолго замолчала.

– Как бы мне ни хотелось сейчас говорить с тобой не как Верховная, а как мать, я не могу позволить себе забыть, кем являюсь здесь. Поэтому дальше решение будет принимать Совет.

Тейхара перевела взгляд на остальных членов Совета.

Фейшитан долго молчал. Его взгляд застыл где-то на дальней стене Святилища, будто там было проще найти ответ, чем среди лиц Совета. Я смотрела на него и впервые за все время замечала, насколько трудно ему сохранять неподвижность: пальцы несколько раз медленно сжались и разжались вдоль тела, прежде чем он наконец выдохнул.

– Я не считаю, что он должен остаться без наказания, – наконец произнес он. Голос был ровным, но в нем слышалось напряжение. – Но и лишать его всего я не вижу необходимости. Д’алгорт совершил проступок, а не преступление.

Тейхара едва заметно подняла взгляд.

– Что ты предлагаешь?

Фейшитан выдохнул и посмотрел на нее.

– Отстранить от тренировок.

В зале снова стало тихо.

– На какой срок? – спросил кто-то из советников.

– До конца месяца. – Он немного помедлил. – И запретить самостоятельные занятия и тренировки учеников до тех пор, пока он не докажет, что способен соблюдать установленные правила. Пусть останется под надзором. Без оружия, без тренировочного круга, без доступа к залам.

Тейхара слушала молча. Я невольно почувствовала, как напряжение в плечах немного ослабло. Это было наказание – настоящее, ощутимое, – но в нем все еще оставалось будущее. Д’алгорту запрещали многое, но на время, чтобы он смог оценить груз последствий. Это не так страшно.

Хранитель Внешних Дел Керваш некоторое время молчал, разглядывая Фейшитана, а затем чуть склонил голову.

– Ты говоришь так, будто хочешь его защитить.

Фейшитан перевел на него взгляд.

– Я говорю так, как должен говорить Хранитель на Совете.

В его голосе не было вызова. Только та холодная собранность, которой он прикрывался всякий раз, когда личное становилось слишком близко к тому, что требовало от него должность.

– И именно поэтому предлагаю наказание, которое может чему-то его научить, а не сломать.

Керваш несколько секунд смотрел на него, затем медленно расправил плечи.

– Возможно.

Хранитель Внешних Дел ненадолго задержал на нем взгляд, и мне показалось, что в этой короткой паузе он успел сказать гораздо больше, чем позволял себе вслух. Затем его глаза чуть сузились.

– Но я слышу в твоих словах не только голос Хранителя, Фейшитан. В них слишком много голоса отца.

Я перевела взгляд на Фейшитана. Он не ответил сразу. Пальцы, до этого едва заметно сжимавшиеся и разжимавшиеся вдоль тела, замерли. На мгновение в его лице появилось что-то такое, чего я раньше не замечала за ним на Совете, – неуверенность, почти болезненное осознание того, что его только что заставили увидеть собственную слабость перед всеми.

Он медленно выпрямился и сложил руки перед собой, возвращая себе привычную неподвижность.

– Мои личные чувства не имеют отношения к решению Совета, – произнес он наконец. Голос его снова стал ровным, почти бесцветным. – Я высказал свое предложение, исходя из обстоятельств дела.

Керваш чуть склонил голову.

– Разумеется.

Я ожидала, что Фейшитан возразит, но он промолчал. Взгляд его на мгновение задержался на Д’алгорте, и этого оказалось достаточно, чтобы я поняла: слова Керваша все-таки достигли цели. Хранитель Фейшитан мог быть его отцом за пределами этого зала, мог переживать за него, защищать его дома, но здесь от него требовали другого.

Он снова посмотрел на Совет.

Тейхара уже собиралась заговорить, когда Керваш слегка подался вперед.

– Но есть одна проблема.

Керваш замолчал.

Тейхара чуть приподняла подбородок.

– Какая?

Мне не понравилась эта пауза.

Керваш перевел взгляд на Д’алгорта, затем снова на Верховную.

– Через несколько месяцев ему исполнится восемнадцать.

Я медленно выдохнула. Я уже слышала это сегодня, но теперь эти слова почему-то прозвучали иначе. До этого восемнадцать казалось просто возрастом, датой, до которой оставалось несколько месяцев. Теперь Керваш будто напомнил всем, что за этой датой заканчиваются одни правила и начинаются другие.

Фейшитан нахмурился.

Керваш перевел взгляд на Тейхару.

– После этого он перестанет быть ребенком, которого можно оставить под домашним наказанием. А значит, если Совет считает его поступок достаточно серьезным для разбирательства сейчас, нам следует решить, что делать с ним после совершеннолетия.

Тейхара ничего не ответила. Она знала, к чему он ведет. И все же надеялась, что ошибается.

Керваш прочистил горло и на несколько секунд замолчал.

Я почему-то перестала дышать.

– Я предлагаю отправить его на границу.

Сначала я даже не поняла услышанного. Слово будто повисло в воздухе, не находя смысла. Граница. А потом смысл пришел – и вместе с ним у меня похолодели пальцы.

Фейшитан резко поднял голову.

– На границу?

– В пограничный гарнизон, – спокойно уточнил Керваш. – Пусть проходит службу там. Полгода. Возможно, год. Там ему придется отвечать за свои поступки самому, без защиты семьи и без привилегий, которые дает его положение.

Я посмотрела на Д’алгорта. Он все еще стоял неподвижно, но теперь я заметила, как напряглась линия его плеч. Он тоже услышал не просто наказание. Он услышал срок.

Никто не произнес ни слова.

Тейхара смотрела на Керваша, не моргая. Она могла бы возразить. Могла сказать, что предложение чрезмерно. Что Д’алгорт еще слишком молод. Что речь шла о нарушении, а не о предательстве. Что граница – не место для наказания.

Но, наверное, каждое из этих слов звучало бы в ее собственной голове как оправдание. А Совет уже ждал от нее решения.

Фейшитан первым нарушил молчание.

– Это слишком сурово.

– Возможно.

Керваш даже не повысил голоса.

– Но на границе он научится тому, чему здесь его уже не научить.

– Он не солдат, – резко бросил Фейшитан.

– Тогда научится им быть.

– Ты предлагаешь отправить его на войну прямо с тренировочной площадки.

Керваш выдержал его взгляд.

– Я предлагаю отправить его туда, где его поступки перестанут быть чужой ответственностью.

Фейшитан сжал челюсть.

– Керваш.

– Я не предлагаю изгнать его, – спокойно продолжил Хранитель. – И не предлагаю лишить его права вернуться. Я предлагаю дать ему срок, в течение которого он будет находиться там, где его имя и происхождение не будут иметь значения.

Я уже почти не слушала Керваша. Его слова продолжали доноситься до меня, но смысл распадался на отдельные фразы: полгода, возможно год, граница. Я посмотрела на Д’алгорта и вдруг подумала: если бы он тогда не схватил меня... Мысль оборвалась сама собой. Я не могла закончить ее, потому что слишком хорошо знала, что произошло бы, если бы он этого не сделал. И от этого становилось только хуже.

– Достаточно.

Голос Тейхары прозвучал тише обычного, и Керваш сразу замолчал. Никто больше не попытался заговорить. В наступившей тишине зал вдруг показался мне огромным: высокий свод уходил в темноту, свет скользил по каменным лицам предков, а между нами и Советом лежало такое расстояние, будто оно стало еще больше.

– Более предложений от Совета не будет?

Верховная медленно обвела взглядом каждого из Хранителей. Никто не ответил. Несколько человек лишь переглянулись, но и эти взгляды быстро погасли, стоило Тейхаре задержать на них глаза.

Хвост Тейхары медленно скользнул по каменному полу и остановился чуть ближе к нам. Только теперь я поняла, что все это время следила за ним почти неосознанно – за каждым движением, которое могло выдать ее раньше лица.

– Фейшитан прав в одном: до совершеннолетия мы не можем применить к нему наказание, которое предназначено для взрослых. Поэтому до восемнадцати лет он будет отстранен от тренировок и лишен доступа к оружию и тренировочной площадке. Тренировать учеников он также не будет.

Она сделала паузу, и на этот раз никто не решился ее прервать. Я посмотрела на Тейхару и впервые увидела, как трудно ей дается это решение. Пальцы были сжаты, взгляд опущен к каменному полу, а лицо оставалось почти неподвижным – только слишком медленное дыхание выдавало то, что она пыталась скрыть.

– А после совершеннолетия...

Она замолчала, и внутри у меня все похолодело.

– После совершеннолетия он отправится на границу.

Она опустила взгляд к ногам Д’алгорта и сглотнула. Тейхара сжала пальцы, не позволяя себе ни единого лишнего движения.

– Это решение Совета, – произнесла она наконец. – И оно вступит в силу в день его восемнадцатилетия.

Восемнадцатилетия.

Я смотрела на Д’алгорта, но он больше не смотрел на меня. Несколько месяцев назад эта дата была просто возрастом. Теперь она стала сроком – сроком до того дня, когда его отправят на границу.

И впервые за все время мне стало страшно не за себя».

Глава 17

«На удивление, нам позволили поговорить после Совета. Когда Хранители начали расходиться, Акешинь напоследок кивнула мне в сторону дома, но я попросила ее подождать еще несколько минут. Она ничего не ответила, только медленно отошла к началу ступеней и осталась там, не сводя с меня взгляда.

Двери Святилища одна за другой закрывались за уходившими Хранителями, и тяжелые звуки шагов постепенно растворялись в шуме площади. После душного молчания зала воздух казался непривычно легким. Мы вышли на террасу.

С реки тянуло прохладой, хотя солнце уже давно перевалило за середину неба и каменные ступени успели нагреться. Неподалеку стоял стражник. Всего несколько шагов – достаточно, чтобы поговорить, но слишком много для того, чего мне сейчас хотелось. Пальцы все еще подрагивали, и я сильнее стиснула одну ладонь другой, надеясь, что Д’алгорт этого не заметит.

Он заметил.

Его взгляд опустился на мои пальцы, задержался на них на мгновение, но ничего говорить он не стал.

– Что теперь будет, Д’алгорт?

Он посмотрел на меня, затем на несколько мгновений перевел взгляд через мое плечо, туда, где за деревьями блестела река.

– Ты все слышала, Элиша. Буду готовиться к отправлению.

Д’алгорт говорил так, будто решение уже успело стать частью его будущего. Наверное, его действительно не собирались откладывать – после восемнадцатилетия все было решено.

– И… все? Ты даже не собираешься спорить?

Он чуть усмехнулся.

– А с кем?

Я хотела возразить, но не нашла слов. Он был прав, и именно это раздражало сильнее всего.

– Все, что можно было сделать, уже сделано, – добавил он после короткой паузы. – Осталось только решить, что делать дальше.

– А что будет со мной? – спросила я, и в моих словах слышалась безнадежность. – С тренировками?

Д’алгорт чуть нахмурился.

– Тебе их никто не запретит. Но, думаю, после сегодняшнего какое-то время вы будете заниматься только в группах. Фейшитан наверняка будет тренировать вместе с Аларштаном.

– Аларштан?

В его голосе впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Он хороший наставник.

На несколько мгновений повисла тишина. С площади доносились голоса, кто-то шел с уроков, а кто-то – на тренировку. Жизнь общины шла своим чередом.

– Не вздумай теперь пытаться доказать всем, что ты сильнее, чем они думают, вдруг сказал юноша.

Я невольно улыбнулась.

– А если я сама хочу стать сильнее?

Д’алгорт посмотрел на меня уже серьезнее.

– Тогда становись. Но для себя. Не для Совета и не для меня.

Он ненадолго замолчал.

– И продолжай тренироваться. Просто внимательнее.

Я опустила взгляд. Несколько секунд рассматривала темные прожилки в камне под ногами, лишь бы не встречаться с ним глазами.

Ветер прошелся по улице, принес с реки влажную прохладу и небрежно взъерошил его волосы. Д’алгорт убрал прядь со лба, но движение получилось каким-то рассеянным.

Я посмотрела на его руки.

Он все еще слишком сильно сжимал пальцы.

– Ты боишься?

Вопрос сорвался прежде, чем я успела его обдумать.

Ветер снова поднял прядь его волос. Д’алгорт машинально убрал ее со лба, но рука задержалась у виска дольше, чем нужно. Потом опустилась.

Только теперь я заметила, что пальцы другой руки он сжимает так сильно, что на костяшках проступила белизна.

Он не ответил сразу. На этот раз я не стала торопить его.

– Да.

Слово прозвучало тихо и совершенно спокойно.

Я не ожидала этого ответа. Почему-то мне казалось, что Д’алгорт снова спрячется за привычным спокойствием, скажет, что все будет хорошо, что бояться нечего. Но он просто признался.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах становится еще тяжелее.

– Чего именно?

Д’алгорт поднял на меня взгляд. Несколько секунд просто смотрел, словно решал, насколько честным может быть со мной.

– Не знаю, – он опустил взгляд, будто сам пытался подобрать ответ. – Наверное, всего понемногу. Неизвестности. Самого гарнизона. Того, что там от меня будут ждать.

Он снова посмотрел на реку.

– Здесь я хотя бы знаю, чего от меня хотят. А там придется разбираться самому.

Ненадолго замолчал.

– И того, что я оставляю здесь.

Его голос стал тише.

Я смотрела на него, пытаясь поймать взгляд. Хотелось спросить, что именно он имеет в виду, но я уже знала ответ. И все равно ждала, что он скажет его сам.

Он не сказал.

– Ты вернешься?

Я сама не заметила, как сделала шаг вперед. Стражник тут же чуть повернул голову в нашу сторону, и я остановилась.

Д’алгорт посмотрел на меня, затем чуть тише ответил:

– Я собираюсь.

Не «вернусь». Именно «собираюсь». Почему-то я запомнила эту разницу. Наверное, потому, что впервые за весь разговор в его словах не было уверенности. Только намерение.

– Тогда я буду ждать.

Д’алгорт чуть нахмурился. На мгновение в его лице мелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же отвел взгляд.

– Не надо.

– Почему?

Он ответил не сразу. Опустил взгляд, провел большим пальцем по краю ладони и только потом снова посмотрел на меня.

– Потому что год – это слишком долго, чтобы заставлять кого-то ждать.

– А если я сама решу?

На его лице впервые за все время появилась едва заметная улыбка.

– Тогда я не смогу тебе запретить.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. С реки донесся плеск воды. Где-то за спиной Акешинь тихо переступила с ноги на ногу. Время заканчивалось.

– Береги себя, Элиша.

– Ты тоже.

Я хотела сказать еще что-то. Что-нибудь важное, что осталось между нами после всего сказанного.

Но Акешинь окликнула меня, и я поняла, что пора.

После Совета жизнь не остановилась. Она просто стала другой.

Тренировки вернулись в привычный порядок, только теперь я занималась вместе с остальными учениками. Фейшитан по-прежнему следил за занятиями, но все чаще часть тренировок проводил Аларштан – тот светловолосый тихий парень, который периодически бывал на тренировках вместе с остальными. Если Наставник Фейшитан поставил его на роль учителя, это значило, что юноша действительно хорош в бою. Д’алгорта же на площадке больше не было. Говорили, что большую часть дня он проводит в закрытых залах вместе с бойцами, готовясь к службе на границе.

Первое время я машинально искала его среди тех, кто собирался на тренировку, и каждый раз замечала отсутствие раньше, чем успевала об этом подумать. Потом перестала. Не потому, что привыкла, а потому, что дни быстро заполнялись другими делами.

Тем временем летнее тепло окончательно ушло. По утрам камни под ногами становились холодными, трава у реки покрывалась росой, а к вечеру над площадью все чаще тянуло сыростью. Деревья постепенно сбрасывали листву, и я начала замечать, как с каждой неделей их становилось все меньше на ветвях.

Прошел сентябрь. Потом октябрь.

Д’алгорт продолжал готовиться к границе, а я – тренироваться. Иногда я слышала о нем от других: он освоил новые приемы, несколько раз участвовал в тактических занятиях, теперь тренировался почти наравне с опытными бойцами. Но увидеть его мне так и не удавалось.

К началу ноября до его отъезда оставались считанные дни.

Чем ближе становилась дата, тем чаще о Д’алгорте говорили в общине. Одни обсуждали, куда именно его направят и сколько продлится служба, другие вспоминали его последние тренировки. Иногда его имя звучало даже во время занятий, когда Аларштан поправлял кому-нибудь стойку или объяснял прием, которому Д’алгорт когда-то учил нас сам.

Я привыкла слышать его имя, не видя самого Д’алгорта. Наверное, именно поэтому в тот день я не сразу поняла, почему замерла посреди площадки.

Я уже собирала свои вещи, когда случайно подняла взгляд и заметила знакомую фигуру на тропинке. Кристаллы вдоль дороги уже зажглись, и их холодный свет ложился на камни отдельными пятнами. Д’алгорт шел в сторону дома, один, без сопровождения.

Я будто окаменела, не сразу поверив собственным глазам. За несколько месяцев отсутствие Д’алгорта успело превратиться в часть привычного порядка вещей: я больше не искала его взглядом, не ждала знакомого голоса среди шума площадки и почти научилась не замечать пустого места там, где раньше он всегда был.

И именно поэтому теперь мне потребовалось несколько секунд, чтобы поверить в то, что знакомая фигура действительно стоит на тропинке.

Наши взгляды встретились всего на несколько секунд. Д’алгорт не остановился и не изменил шага. Только едва заметно повернул голову в сторону башни, задержал взгляд на ее втором этаже, а затем снова посмотрел на меня.

Я не сразу поняла, что именно он хотел мне показать. Потом перевела взгляд на башню и задержалась на верхнем этаже.

Там что-то было. Я вдруг почувствовала, как внутри поднимается знакомое, почти забытое за эти месяцы волнение.

Д’алгорт уже проходил дальше по тропинке, не оглядываясь. Я смотрела ему вслед еще несколько секунд, пока его силуэт не растворился среди теней и света кристаллов.

Только после этого я снова посмотрела на башню. И никому ничего не сказала.

Я поднялась на второй этаж, стараясь не шуметь. Из окна падали бледные полосы почти зашедшего солнца.

Сердце почему-то забилось быстрее. Я осторожно взяла письмо, провела пальцами по сгибу и еще несколько мгновений не решалась его открыть. Будто понимала: пока лист сложен, Д’алгорт все еще где-то рядом.

Я развернула его.

Элиша.

Я долго думал, что сказать тебе перед отъездом. В итоге понял, что вслух все равно не скажу и половины.

Через несколько дней я уеду на границу, и до сих пор странно осознавать, что после этого привычная жизнь здесь продолжится уже без меня. Ты будешь тренироваться, спорить с Хезарой, терпеть Аларштана и, скорее всего, снова пытаться доказать всем, что можешь больше, чем от тебя ждут.

Надеюсь, ты так и будешь делать.

За эти месяцы я часто вспоминал наш первый поединок. Тогда я еще думал, что должен научить тебя держать оружие, правильно двигаться и не бросаться вперед бездумно. Я не ожидал, что в итоге именно ты научишь меня гораздо большему.

Ты вернула мне то, что я когда-то перестал замечать. Оказалось, мир все еще может удивлять. Можно остановиться посреди дороги, чтобы посмотреть на реку. Можно услышать музыку в шуме ветра. Можно просто сидеть рядом с человеком и не чувствовать, что молчание нужно чем-то заполнять.

Я буду помнить это.

И тебя тоже.

Не знаю, сколько продлится мое наказание, но я вернусь. Поэтому продолжай тренироваться и не вздумай ждать меня, сидя у окна. Я хочу увидеть тебя там, на площадке, когда вернусь.

И, Элиша...

Если когда-нибудь мне снова покажется, что мир слишком тихий и в нем нечего замечать, я буду вспоминать тебя.

Спасибо тебе за это.

Д’алгорт.

Письмо закончилось, и вечер тоже. А на рассвете Д’алгорт вместе с отрядом отправился на границу, оставив мне в наследство разбитое сердце, бессонные ночи и твердую уверенность, что однажды он все-таки вернется».

Глава 18

«После отъезда Д’алгорта прошло восемь месяцев.

За это время моя жизнь успела вернуться в привычное русло, хотя прежней она уже не была. Я больше не пряталась дома и не старалась стать незаметной. Насмешливые взгляды все еще случались, но теперь я почти не вздрагивала от них. То, от чего раньше хотелось сжаться и промолчать, чаще вызывало раздражение. Иногда – даже скуку.

Я продолжала ждать Д’алгорта. Просто теперь ожидание не занимало каждый мой день целиком.

Тренировки снова заняли свое место в моей жизни. Я проводила на площадке несколько часов в неделю, училась, ошибалась, злилась на собственные промахи и с каждым месяцем все реже нуждалась в подсказках наставников.

После ухода Д’алгорта часть занятий Фейшитан передал Аларштану. Сначала я относилась к этому настороженно: он казался слишком спокойным и молчаливым для человека, которому теперь предстояло командовать группой учеников. Но уже после нескольких тренировок стало понятно, почему Фейшитан ему доверяет.

Аларштан действительно хорошо владел оружием. Он был немногословен и не любил объяснять то, что можно было показать. Иногда ему хватало пары слов – и одного движения, чтобы я поняла, где ошиблась, и сама исправила прием. Если я делала что-то хорошо, он лишь кивал и переходил к следующему приему. Если же мне удавалось его задеть, уголок его губ едва заметно приподнимался, и он без единого слова снова принимал стойку.

С ним было легко. Не приходилось следить за каждым словом, ловить интонации или гадать, что он думает. Между нами не возникало того напряжения, к которому я привыкла рядом с другими. Мы тренировались, спорили, иногда смеялись – и мне впервые за долгое время не казалось, что за каждым моим словом кто-то следит.

Со временем мне это понравилось.

Постепенно мы с Аларштаном и еще несколькими учениками начали чаще проводить время вместе. После тренировок или уроков могли всей компанией отправиться в библиотеку, задержаться там до самого вечера или устроиться где-нибудь на площади с книгами и обсуждать то, что изучали. История Наскаари, старые сражения, травология, обычаи и традиции – тем для разговоров неожиданно находилось все больше. Так вышло, что мы незаметно сдружились, и мне впервые за долгое время стало просто легко находиться среди других.

С Аларштаном и ребятами было легко. Наверное, именно поэтому я довольно быстро перестала воспринимать их только как наставников и одноклассников. Они стали друзьями – людьми, рядом с которыми мне не нужно было притворяться. И все же одна вещь оставалась мне недоступна даже рядом с ними. Перерождение.

Я все чаще ловила себя на мысли, что за эти месяцы стала сильнее. Не только в бою – я научилась не отступать при первом же насмешливом взгляде, не оправдываться за каждую свою ошибку и не позволять чужим словам определять, кем мне быть. Но сколько бы я ни менялась, одна вещь оставалась прежней.

Я не чувствовала в себе ничего, что напоминало бы ту сущность, которая для остальных Наскаари была естественной, почти такой же неотъемлемой частью жизни, как дыхание.

Иногда я все еще вспоминала тот день в Кольце Иззиташ. Вспоминала мягкое свечение в глазах, странное ощущение силы внутри и голос, который попросил меня найти его. Несколько раз после этого я пыталась вызвать магию снова. Оставалась одна, закрывала глаза, пыталась вернуть то странное чувство, вспомнить страх, с которого все началось, – но внутри было пусто. В конце концов я перестала пытаться.

Наверное, именно поэтому разговор с Аларштаном после одной из тренировок застал меня врасплох.

– Посмотрим, как ты теперь умеешь вести бой, Элиша, – сказал Аларштан, поднимая оружие. – Я не буду тебя щадить.

– Я на это и не надеялась.

Он усмехнулся и первым пошел в атаку.

Несколько раз мне пришлось отступить, отбивая его удары. Аларштан двигался спокойно, без лишней резкости, но каждый его выпад заставлял меня думать быстрее. Узкие щели его ушей, покрытые тонкой чешуей, едва заметно менялись, улавливая даже шорох моих шагов. Я дождалась момента, когда он слишком широко открылся, резко сместилась в сторону и выбила оружие из его руки.

– Это было неожиданно, – заметил Аларштан.

– Ты сам учил меня не делать одно и то же дважды.

– Значит, все-таки слушала.

Он поднял оружие с земли и посмотрел на меня уже внимательнее. В вечернем свете его светло-голубые глаза казались почти прозрачными, а тонкие вертикальные зрачки сузились, когда он встретился со мной взглядом.

– В последний раз меня так смог одолеть только Д’алгорт. Он бы гордился тобой, если бы видел тебя сейчас.

Я невольно улыбнулась.

– Спасибо. Я училась у лучших. У вас обоих.

Аларштан кивнул, а затем убрал оружие.

– Ты стала хорошим бойцом, Элиша. Теперь тебе остается только оттачивать то, чему ты уже научилась.

Я опустила оружие, переводя дыхание.

– Жаль, что с перерождением так не получится.

Аларштан чуть нахмурился.

– Ты все еще пытаешься?

– Иногда. Но ничего не происходит. Я уже почти перестала надеяться, что получится.

Он немного помолчал, будто вспоминал что-то.

– Я не смогу тебе помочь с этим. Я ведь Истинный перерожденный и никогда не проходил через то, что предстоит тебе, – это звучало не в укор, а как факт – Аларштан уже родился настоящим Наскаари.

Я кивнула. Именно это я и ожидала услышать.

– Но в общине есть те, кто переродился совсем недавно, – добавил он. – Может быть, тебе стоит поговорить с кем-нибудь из них. Возможно, они смогут рассказать тебе то, чего не знаю я.

Я задумалась.

– Кто-нибудь конкретный приходит тебе в голову?

– Нет. Но ты наверняка найдешь такого человека.

Он чуть улыбнулся.

– Удачи, Элиша.

– Увидимся.

Я проводила его взглядом, все еще перебирая в голове его слова. Недавно переродившийся. Почему-то эта мысль не отпускала меня.

Я все еще обдумывала слова Аларштана, когда за спиной раздался знакомый голос.

– Ха, Элиша. Я видела, что ты тут вытворяла. Хоть драться и научилась, а выглядишь все так же нелепо.

Я обернулась. Хезара стояла у края площадки, скрестив руки на груди, и разглядывала меня с привычной насмешкой.

– Все еще ущербная, – добавила она. – Кто ты без меча?

Раньше я бы промолчала. Или просто ушла, сделав вид, что не услышала. Но теперь ее слова не заставили меня сжаться – они только разозлили.

– Я та, кто может придушить тебя прямо здесь, Хезара.

На ее лице еще оставалась тень усмешки, но я уже шагнула вперед. Схватила ее за одежду, рванула на себя и повалила на землю. В следующую секунду моя ладонь оказалась у ее горла.

– Мне нечего терять, – тихо сказала я. – Я и так всю жизнь живу на волоске от изгнания. Так что если из твоего рта еще раз вылетит что-нибудь подобное, я сожму сильнее. Ты меня поняла?

Хезара уставилась на меня снизу вверх. Впервые за все время в ее глазах не было насмешки.

– Ты не в себе, Элиша! Поняла я… Отпусти!

Я еще несколько секунд смотрела на нее, а потом поднялась.

Хезара поправила одежду и, потирая шею, зло бросила:

– Но тебя действительно могут изгнать, если ты так и останешься… такой. Что ты вообще собираешься с этим делать?

Я уже собиралась уйти, но остановилась. Слова Аларштана вдруг снова всплыли в памяти, и я медленно обернулась.

– Это, конечно, не твое дело, – сказала я, – но как раз иду решать эту проблему.

И только сделав несколько шагов, я вспомнила слова Аларштана. «Недавно переродившийся». В моей голове почти сразу возникло одно имя.

Соакош.

К дому Соакоша я пришла уже ближе к вечеру. Солнце опускалось за крыши, и последние лучи ложились на каменные стены длинными полосами. У небольшого фонтана рядом с домом журчала вода, разбиваясь о неглубокую чашу, а в беседке под раскидистым деревом сидел Соакош. Он читал.

Я остановилась у входа и несколько мгновений просто смотрела на него. За эти месяцы я почти не замечала Соакоша среди остальных, а теперь пыталась совместить его нынешний облик с тем мальчишкой, которого помнила раньше.

Он изменился.

Не настолько, чтобы я сразу не узнала его, но достаточно, чтобы прошлое и настоящее будто плохо совпадали друг с другом. В его движениях больше не было прежней мальчишеской торопливости. Он сидел спокойно, одной рукой придерживая книгу, а другой время от времени переворачивая страницы. Даже выражение лица стало другим – сосредоточенным, почти холодным.

Я подошла ближе.

– Привет, Соакош. Читаешь учебник по зельеварению?

Он не встретил мой взгляд.

– У тебя зоркий глаз.

Я невольно усмехнулась. Значит, все-таки тот же Соакош.

Он перевернул страницу и только после этого добавил:

– Хезара уже рассказала мне, как ты с ней обошлась.

Я замерла.

– Она успела?

– Она была слишком впечатлена, чтобы держать это при себе.

Только теперь Соакош закрыл книгу и положил ее рядом с собой. Затем поднялся с лавки, его громоздкий хвост прошуршал по камню. Он не собирался уходить. Просто, кажется, не хотел разговаривать со мной сверху вниз – пусть даже для этого ему пришлось подняться с лавки.

– Ты пришла, чтобы и со мной расквитаться?

– Хезара это заслужила.

– Неужели?

В его голосе не было прежней язвительности. Скорее любопытство, от которого мне почему-то стало сложнее сохранять привычную уверенность.

– Я больше не позволю вам смешивать меня с грязью, – сказала я. – Но я пришла не ради выяснения отношений.

Соакош чуть склонил голову.

– Тогда зачем?

Я на мгновение отвела взгляд к фонтану. Вода мерно стекала по камню, и этот звук неожиданно помогал собрать мысли.

– Я хочу попросить тебя о помощи.

На его лице впервые появилось что-то похожее на удивление.

– Сама Элиша просит меня помочь? Мне казалось, ты и так прекрасно справляешься со всем. И меч держишь верно, и стрела летит в мишень.

– Ты знаешь, с чем я не могу справиться.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я заставила себя не отступить под этим взглядом.

– Я пришла к тебе потому, что ты переродился в пятнадцать. Хочу, чтобы ты рассказал мне, как это произошло. Что ты чувствовал. Что делал. Я хочу понять, как мне стать настоящей Наскаари.

Несколько секунд Соакош молчал. Его взгляд задержался на моем лице, будто он пытался разглядеть в нем что-то, чего я сама пока не замечала. Потом уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Знаешь, Элиша… это даже может быть весело.

Я нахмурилась.

– Что именно?

– Посмотрим, смогу ли я сделать из тебя нормальную Наскаари.

Он говорил совершенно серьезно, но в глазах мелькнул знакомый огонек.

– В случае успеха ты, конечно, расскажешь Совету, кто был твоим наставником?

– Если у тебя получится, я сама попрошу мать рекомендовать тебя в Совет.

На этот раз он действительно улыбнулся.

– Договорились.

Соакош взял книгу с лавки и снова раскрыл ее, будто разговор уже был закончен.

– Тогда приходи завтра на закате.

Его хвост вслед за ним плавно переместился к дому, но у самого входа остановился.

– И, Элиша?

Я посмотрела на него.

– Не опаздывай. Я не люблю повторять одно и то же дважды.

– Постараюсь.

– Не постарайся. Приходи.

И, не дожидаясь ответа, он скрылся за дверью».

Глава 19

Как и было велено, на следующий день я пришла к дому Соакоша перед самым закатом. За время, прошедшее с нашей вчерашней встречи, я успела несколько раз пожалеть, что вообще предложила ему помочь мне, и примерно столько же раз напомнить себе: другого недавно переродившегося Наскаари, готового добровольно отвечать на мои вопросы, у меня все равно не было. Поэтому, когда Соакош появился на пороге, уже собранный и с таким видом, будто ждал меня с самого утра, я решила не давать себе времени передумать.

– Ну что, – сказала я, оглядывая его с головы до хвоста, – с чего начнем? Ты принес какие-нибудь свитки или все-таки расскажешь мне историю своего перерождения?

Он посмотрел на меня чуть сверху вниз. В его лице ничего особенно не изменилось, но я уже успела заметить, что Соакошу вовсе не обязательно хмуриться или закатывать глаза, чтобы дать понять, насколько неудачным он считает мой вопрос.

– Все не так просто, Элиша.

– Конечно. Было бы слишком много везения, если бы хоть что-нибудь в моей жизни оказалось простым.

Он проигнорировал замечание и сошел с крыльца.

– Во-первых, в свитках нет инструкции по перерождению.

– Совсем?

– Совсем.

Я двинулась следом, стараясь не отставать.

– Тогда я не понимаю, зачем ты вообще изучаешь магические свитки.

– Потому что мир не заканчивается на твоем перерождении.

Я открыла рот, чтобы ответить, но тут же закрыла его. Формально он был прав. Формально. И, как я уже успела убедиться, Соакош особенно любил именно такие ответы – безупречно правильные и совершенно бесполезные для человека, который хотел услышать что-нибудь другое.

Мы вышли за пределы жилых улиц и направились не к тренировочным площадкам, как я сначала предположила, а в противоположную сторону. Чем дальше мы уходили, тем реже попадались дома и тем меньше становилось вокруг людей. Дорога постепенно сузилась, превратившись в едва заметную тропу между деревьями и высокой травой.

– Куда мы идем? – наконец спросила я.

– Скоро увидишь.

– Очень содержательно.

– Я стараюсь.

Я бросила на него взгляд. Он даже не улыбнулся.

Через несколько минут деревья расступились, и я увидела впереди темный силуэт старого здания.

Вернее, того, что от него осталось.

Когда-то оно, вероятно, было довольно большим: каменные стены все еще поднимались над землей, хотя часть крыши давно обрушилась, а один угол полностью поглотила разросшаяся зелень. Сквозь широкие трещины в полу пробивалась трава, по стенам тянулись корни и сухие побеги, а в пустых оконных проемах уже поселилась вечерняя тень. Здесь стояла такая тишина, что даже наши шаги по камню казались почти неприлично громкими.

Я замедлилась.

– И зачем мы пришли сюда?

Соакош повернулся ко мне.

– Здесь никто не будет мешать.

– Это я уже заметила.

Он вошел внутрь, и я нехотя переступила через порог. Внутри оказалось еще холоднее. Когда-то помещение, судя по всему, делилось на несколько комнат, но от перегородок остались только неровные каменные основания. В одном месте потолок полностью отсутствовал, открывая узкую полосу вечернего неба.

Мне вдруг стало не по себе.

Не потому, что я боялась Соакоша или самого здания. Просто все вокруг слишком явно говорило о том, что сюда давно никто не приходит. Словно мы намеренно вышли за пределы привычной жизни общины, туда, где никто не увидит, чему именно он собирается меня учить.

Я остановилась посреди помещения.

– Ну?

Соакош оглядел меня.

– Ты действительно готова трудиться долго и упорно?

Я нахмурилась.

– Мы для этого сюда шли?

– Ответь.

– Конечно. Ты ведь знаешь, как я этого хочу.

Он продолжал ждать.

Я вздохнула.

– Особенно учитывая, как сильно моего перерождения ждет Совет. И вся община.

На этот раз его взгляд изменился. Совсем немного, почти незаметно, но я уловила это выражение. Не сочувствие. Скорее раздражение или несогласие.

– Это плохая причина.

– Что?

– Если ты хочешь переродиться только ради того, чтобы удовлетворить Совет, – это плохая причина.

Я почувствовала, как внутри тут же поднялось раздражение.

– А у меня есть выбор?

– Всегда есть.

– Правда? – Я усмехнулась. – Интересно. Потому что мне почему-то кажется, что выбор у меня заканчивается в тот день, когда мне исполнится восемнадцать.

Соакош некоторое время молчал. Ветер прошел через щели в стенах, и где-то над нами тихо заскрипел оставшийся кусок старой деревянной балки.

– Именно поэтому ты должна понять, чего хочешь сама, – наконец сказал он. – Если все это время ты будешь пытаться стать тем, кем тебя хотят видеть другие, ничего не получится.

Я хотела возразить, но не смогла сразу подобрать слова. Потому что я действительно уже не знала, хочу ли переродиться сама – или просто слишком долго боялась того, что случится, если этого не произойдет.

Я отвернулась.

– Хорошо. Что мне делать?

Соакош сделал несколько шагов в сторону свободного пространства между обрушившимися стенами.

– Ты все время ищешь внутри себя какую-то особенную силу. Ждешь, что однажды почувствуешь ее – и тогда поймешь, что делать дальше. Но пока ищешь то, чего не можешь найти, не замечаешь того, что уже есть.

– И что же?

– Эмоции.

Я посмотрела на него.

– Великолепно. Значит, после всех этих лет я все-таки нашла в себе что-то уникальное.

– Не пытайся отшучиваться.

– А я не пытаюсь.

Он ничего не ответил, и это было хуже всего. Я скрестила руки на груди, чувствуя, как сама же начинаю раздражаться от его спокойствия.

– Ты хочешь избавиться от эмоций, – продолжил Соакош. – Но при этом постоянно удерживаешь их внутри. Ты прячешь страх. Сдерживаешь злость. Пытаешься не думать о грусти. А потом удивляешься, почему ничего не меняется.

Соакош указал на свободное пространство между потрескавшимися стенами.

– Сосредоточься на том, что уже чувствуешь, и попробуй направить это наружу.

Я посмотрела сначала на него, потом на пустой участок пола, словно там действительно должно было находиться объяснение того, что он только что сказал.

– Каким образом?

– Через тело.

Я выждала несколько секунд, но Соакош, кажется, считал, что этого вполне достаточно.

– И это все?

Он чуть наклонил голову, будто не понимал, чего еще я от него хочу.

– Соакош, я серьезно. Ты говоришь так, словно я должна просто встать здесь, что-то почувствовать и каким-то чудесным образом понять, что именно мне с этим делать.

В этот раз он все же вздохнул, хотя, возможно, мне это только показалось.

– Используй тело. Если почувствуешь ярость, не пытайся удержать ее внутри – позволь ей выйти через движение. Сделай резкий поворот, выпад, удар. Раздражение направь вперед, страх – в попытку отступить или защититься.

Я нахмурилась, пытаясь представить, как это должно работать.

– А если мне ничего не хочется?

– Тогда начни двигаться, пока тело само не найдет, как на это ответить.

Я несколько секунд молча смотрела на него. Чем дольше я пыталась осмыслить услышанное, тем больше мне казалось, что он намеренно говорит загадками.

– Иногда мне кажется, что ты специально объясняешь все так, чтобы я ничего не поняла.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на усмешку.

– Возможно, – сказал он. – Но если продолжишь стоять и пытаться понять все заранее, мы до утра отсюда не уйдем. Начинай, Элиша.

Я раздраженно выдохнула и отошла на середину старого помещения.

Поначалу все это даже казалось мне смешным. Я стояла среди развалин, сквозь дыры в крыше падал вечерний свет, а Соакош совершенно серьезно предлагал мне «выпустить чувства наружу», словно эмоции были дымом, который достаточно просто вытолкнуть из груди.

Я сделала выпад, отступила, резко развернулась и повторила движение, пытаясь вместе с напряжением мышц вытолкнуть из себя хотя бы что-нибудь, кроме воздуха. Но внутри ничего не менялось. Я не чувствовала ни силы, ни облегчения, ни даже той самой злости, которую еще минуту назад пыталась использовать. Она будто растворялась где-то между мыслями о правильной стойке, положении ног и очередным поворотом корпуса, а я все продолжала двигаться, надеясь, что в какой-то момент тело сделает за меня то, чего никак не мог понять разум.

– Не думай.

– Очень полезное замечание, – бросила я, не оборачиваясь.

– Ты опять думаешь о положении ног.

Я резко повернула голову.

– Откуда ты знаешь?

– Ты смотришь вниз.

Я стиснула зубы, раздраженная уже не только собственной неспособностью что-либо почувствовать, но и тем, с какой легкостью Соакош замечал то, что я сама старалась от себя скрыть. Я отвернулась и снова начала двигаться, сначала осторожно, все еще пытаясь понять, что именно должна почувствовать, а затем все быстрее, позволяя телу самому переходить от одного движения к другому. Поворот сменялся выпадом, выпад – отступлением, и постепенно я перестала следить за последовательностью, сосредоточившись лишь на том, чтобы не останавливаться. Перед глазами всплыло лицо Хезары – привычная усмешка, голос, все те слова, которые она годами бросала мне вслед, – и вместе с ними внутри действительно поднялось раздражение. Я почувствовала, как оно отзывается напряжением в плечах, неприятным сжатием в животе и тяжестью под ребрами, словно эмоция и правда становилась чем-то физическим, что можно было вытолкнуть наружу.

Я резко развернулась.

– Ха!

Голос сорвался с губ резче, чем я ожидала, ударился о пустые каменные стены и вернулся ко мне глухим эхом, будто сами руины решили повторить мою неудачную попытку. Я замерла, прислушиваясь к себе и надеясь уловить хотя бы малейшее изменение, но внутри по-прежнему ничего не происходило. Тогда я снова заставила себя двигаться, пытаясь вытянуть наружу то страх, который испытывала на Совете, когда каждое слово могло стать очередным доводом в пользу моего изгнания, то злость – на Хезару, на ее бесконечные насмешки, на Совет, который будто уже давно решил мою судьбу, и даже на Д’алгорта за то, что он просто исчез из моей жизни, оставив после себя слишком много вопросов и ни одного ответа. Я двигалась все быстрее, меняла положение, делала выпады и развороты, но чем сильнее старалась ухватиться за эти чувства, тем яснее понимала, что снова совершаю ту же ошибку: вместо того чтобы проживать их, я начинала контролировать каждое движение. Следила за дыханием, за равновесием, старалась не наступить на широкую трещину, пересекавшую каменный пол, и невольно думала о том, насколько нелепо, должно быть, выгляжу со стороны. Мыслей становилось только больше, и в какой-то момент от них уже невозможно было отмахнуться. К тому времени, когда я наконец попыталась сделать очередной выпад, ноги неприятно ныли от напряжения, дыхание давно сбилось, а спина стала влажной от пота. Я перенесла вес вперед, но тело отозвалось с запозданием и едва заметно повело меня в сторону.

– Продолжай, – спокойно сказал Соакош.

Я с трудом выпрямилась, пытаясь восстановить дыхание, и несколько секунд просто смотрела на него, надеясь, что он шутит. По его лицу, впрочем, было совершенно ясно: шутить он даже не думал.

– Ты серьезно? Я уже минут десять пытаюсь выгнать из себя чувства прыжками, а в результате чувствую только, что у меня сейчас отвалятся ноги.

– Значит, продолжай.

Я недоверчиво рассмеялась и провела ладонью по влажному лбу.

– Вот так просто? Ты правда считаешь, что мне нужно еще немного покрутиться среди этих развалин, и в какой-то момент все наконец получится?

Соакош скрестил руки на груди, и в его взгляде появилось то спокойное терпение, которое почему-то раздражало меня сильнее любой насмешки.

– А чего именно ты ждешь, Элиша? Что после нескольких движений у тебя вдруг появится новое тело и ты торжественно объявишь, что переродилась?

– Я ожидала хотя бы какого-нибудь результата.

– Какого?

Я уже собиралась ответить, хотя и не придумала что, но замерла.

Соакош чуть склонил голову.

– Ты вообще знаешь, как выглядит это твое «что-нибудь»?

Я замолчала. Ответ был настолько очевиден, что даже произносить его вслух не хотелось. Нет. Конечно, я не знала. Я понятия не имела, что именно должна почувствовать, увидеть или сделать, чтобы понять: все получилось. И, пожалуй, именно это раздражало меня сильнее всего – я изо всех сил старалась достичь цели, которую не могла даже представить.

Я заставила себя сделать еще несколько движений, но тело уже начинало отказываться подчиняться. Дыхание стало тяжелым и рваным, ноги дрожали от усталости, а мышцы отзывались тупой болью на каждый новый выпад. Наконец я остановилась и согнулась, упираясь ладонями в колени. Несколько секунд просто пыталась отдышаться, глядя на пыльный каменный пол перед собой, и вдруг почувствовала себя нелепо. Я действительно стояла посреди заброшенных руин и прыгала из стороны в сторону, пытаясь вытолкнуть из себя эмоции, будто их можно было выжать из тела одним усилием воли. Столько усилий. Столько надежды. А результата – даже ни намека.

– Мне кажется, это бесполезно, – выдохнула я.

Соакош не ответил сразу. Я уже почти решила, что он снова промолчит, когда он наконец сказал:

– Ты занимаешься меньше часа.

Я подняла голову.

– И что?

– И за это время уже успела решить, что ничего не получится.

Я медленно выпрямилась, все еще пытаясь восстановить дыхание.

– Я не решила.

– Нет?

– Я просто говорю, что пока не вижу никакого результата.

Соакош посмотрел на меня так спокойно, что от этого спокойствия мне захотелось спорить еще сильнее.

– Ты несколько лет училась владеть оружием.

– При чем здесь оружие?

– При том, что после первой неудачи ты не выбросила меч и не решила, что никогда не станешь хорошим бойцом.

Я почувствовала, как раздражение снова поднимается внутри, теперь уже вместе с усталостью и той тревогой, которую я старалась не замечать.

– Потому что тогда я хотя бы понимала, чему учусь. Я знала, что должна делать: повторять движение, исправлять ошибку, пробовать снова. Здесь я даже не понимаю, что именно должна исправлять.

– А сейчас не понимаешь?

Я сжала пальцы, глядя куда-то мимо него.

– Сейчас я даже не знаю, есть ли во мне то, что мы пытаемся найти.

Последние слова сорвались громче, чем я собиралась. Они ударились о пустые стены и несколько мгновений еще жили где-то под потолком, прежде чем окончательно раствориться в тишине. Я сама не ожидала, что скажу это вслух. Наверное, потому что, пока эти мысли оставались только в моей голове, их еще можно было отогнать. Теперь же они прозвучали слишком ясно.

Я опустила взгляд.

– Что, если у меня действительно нет способности Наскаари?

После этих слов говорить стало легче и одновременно страшнее.

– Что, если я просто... не могу? До совершеннолетия меньше полугода, Соакош. Всего несколько месяцев. А потом меня могут изгнать. – Я сглотнула. – Ты понимаешь, что это значит?

Он молчал.

И в этой тишине я вдруг увидела себя со стороны: запыхавшуюся, злую, напуганную, стоящую посреди развалин и почти требующую от человека, который мне ничего не обещал, сказать, что все будет хорошо.

Наверное, поэтому его следующий ответ ударил особенно точно.

– Достаточно жалости к себе, Элиша.

Я вскинула голову, даже не сразу поверив, что правильно его услышала.

– Что?

– Ты меня услышала.

В голосе Соакоша не было ни раздражения, ни злости – только спокойная констатация, от которой мне почему-то стало еще неприятнее.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Нет. Но сейчас это именно то, что тебе нужно услышать.

Я отвернулась, стиснув зубы. В горле появился неприятный ком, а вместе с ним – знакомое желание возразить, доказать, что я не жалуюсь, что я просто устала, что у меня действительно есть причины бояться. Но где-то глубже я уже понимала: он попал точно в цель. И, наверное, именно поэтому мне так хотелось злиться на него. Я ненавидела, когда люди оказывались правы в тот момент, когда мне меньше всего хотелось слышать правду и больше всего хотелось, чтобы меня просто пожалели.

Соакош позволил мне немного помолчать, а затем спокойно добавил:

– На данный момент есть только один результат: ты устала.

Я усмехнулась, вытирая ладонью влажный лоб.

– Спасибо. Я заметила.

– Но это не значит, что мы закончили. Есть еще одна практика.

Я подняла на него взгляд.

– Какая?

Вместо ответа Соакош направился к выходу из руин. Я несколько мгновений смотрела ему вслед, прежде чем все-таки двинулась за ним.

– Пойдем.

– Куда?

Он обернулся через плечо.

– Туда, где тебе придется наконец перестать бороться с собственным телом.

Я нахмурилась.

– Это сейчас должно было прозвучать загадочно?

– Нет.

– Тогда у тебя плохо получилось.

Он ничего не ответил и просто продолжил идти. Я закатила глаза, но все равно пошла следом. Не знаю, что именно заставляло меня доверять ему после всех этих разговоров – наверное, то, что он ни разу не обещал мне легкого пути. Но почему-то именно это и убеждало меня продолжать.