Czytaj książkę: «Слётки»

Глава 1

Ясное синее небо озаряет поле ржи. Осока колышется будто морские волны, припрятав под собой пару дельфинов, только четвероногих.

Жизнь за пределами города пахнет свежими идеями, будоражащими сознание. Это симфония с запахом земляники, прохладная на ощупь, как новое одеяло.

– Мариша.

Хочется подмахивать рукой, словно дирижёр. Это всё один большой концерт, да, именно он.

Будущее за этими гениальными исполнениями, написанными самой природой – одиноким холодным ветром, завывающим, рвущим горло. Всё вокруг умирает и воскресает вновь и вновь. Трагично и болезненно. Но ты переживаешь это и возрождаешься, начиная с самого начала. Ты абсолютно чистый, как воды горной реки. Ты невинен, как дитя.

– Мариша! – орёт мать, и надоедливый пиздюк, всё это время пытающийся отыскать у себя в носу сундук с сокровищами, сдёргивается с меня наушники. Я замираю с разведёнными пальцами, но продолжаю ловить порывы ветра счастливым лицом. Я фантазирую, будто предков здесь нет. Только я, Питер Грегсон в наушниках и бегущие по коже мурашки. Всё дело в моменте. Вот он – смысл жизни. Мне даже не надо его искать.

– Мариша!

– Да что?! – рявкаю я, поправив наушники, и сажусь ровно.

Умеют же обломать кайф. А так хорошо всё шло. Сраная семейка.

Я кидаю взгляд на своего тупого братца. Мда уж, думаю, действительно – сраная. Этот семилетний пиздюк до сих пор не умеет читать и считать. Он отстаёт в развитии. Родители все извелись, пока искали, куда бы его пристроить. Этого… неудачного птенчика, без одного крыла и с пушком вместо оперения. Но со мной им повезло ещё меньше. Стёпа всего лишь не мог подтереть себе задницу или заговорить с незнакомцем. Мне же приходилось пить дурацкие таблетки и глядеть на клетчатое небо дважды в год, чтобы не навредить себе… или кому-нибудь ещё.

– Зря мы подобрали птицу, – говорит мать, тыча пальцем в птенца, уснувшего в футболке Стёпы.

– Вы сами ему разрешили, – я вскидываю руки, намекая, что никак к этому дерьму непричастна.

– Дорогая, мама права, – подлизывается отец, бдящий за дорогой. Он любит это дело, ха-ха. Подлизаться, вот я о чём.

– Здесь пишут, – мать протягивает мне телефон через проём между кресел, но в руки не даёт. Разрешает читать только на весу, а когда я пытаюсь его перенять, та отдёргивается. Я демонстративно скрещиваю руки на груди и откидываюсь на сиденье. Мама корчит рожу – это то, что я ненавижу больше всего – когда её лоб складывается в гармошку, и она смотрит на меня самым ужасным взглядом, будто я не дочь, а мелочь. Мелочь на её пути. – В общем, – она забирает телефон и решает зачитать самостоятельно: – нельзя спасать выпавших из гнезда слётков! Это естественный процесс их взросления и, судя по всему, нам попался птенец дрозда, – мама щурится, надевает очки и раздвигает экран пальцами, чтобы приблизить текст. Из-за стресса у неё ухудшилось зрение. Она так считает, хотя к врачу не идёт. Врачи для неё – не авторитет. – Надо его вернуть туда, откуда взяли!

– Дорогая, остынь, – вновь вмешивается отец, – давай просто оставим его на каком-нибудь пеньке по пути.

– Так нельзя! Тут пишут, что первые недели они сами учатся ходить, летать и добывать пищу, а родители им в этом помогают. Всё как в жизни, Серёж!

– Мы уже далеко уехали, малышка…

– Вот нравится тебе со мной спорить! Поворачивай!

– Да зачем поворачивать? – беспечно спрашивает отец, в котором есть что-то от Боба Марли. И это точно не цвет кожи. – Мы уже столько километров проехали, зая.

У меня нет желания быть свидетелем их назревающей ссоры. Когда такое происходит, я чувствую себя просто отвратительно. Почти так же отвратительно, как если бы застала их за сексом.

Я хватаю птенца и вытряхиваю его из футболки. Стёпа тут же начинает орать и щипать меня своими клешнями.

– Марина! – выкрикивает мать, заметив происходящее, – Серёжа, тормози, – и машина начинает сбрасывать скорость.

– Отвали! – выдернув руку из хватки братца, я поворачиваюсь к окну и выбрасываю птенца.

Тачка совсем останавливается, и только мы с отцом глядим в ту траву, куда шлёпнулся несчастный слёток

Сперва кажется, что это конец. Финал короткой птичьей жизни, оборвавшейся по глупой прихоти моего брата. Но спустя секунду птица выпрыгивает из травы и сразу ныряет обратно. Заросли начинают колыхаться всё дальше и дальше от нас.

– Видали! – кричу уже я, высунувшись в окно, – убегает! Вы его тоже достали!

– Марина, быстро сядь на место! – фыркает мать, и я сажусь, одновременно надевая наушники, когда она вновь заводит шарманку из фальшивых нравоучений. Вряд ли ей есть хоть какое-то дело до судьбы слётка. – Так нельзя, он же живой, а если бы поги… – её голос заглушает музыка. Машина трогается с места, и я прикрываю глаза.

Не хочу больше слушать никого из них, и ехать никуда не хочу. Хотя нет. Ехать – хочу, а приезжать – нет.

Родители отвалили целую гору бабла на эту поездку. В планах некого рода «реабилитация» для нас всех. Неполноценный отдых, раз уж на полноценный в Египте не хватило.

Мама говорит, что мы едем в «дома отдыха». Туда типа стягиваются люди со всей России, и там будут проходить всякие мероприятия, вроде Ивана Купала. Языческие праздники. Но мои родители не язычники. Они, вообще-то, ни во что не верят и ничему не поклоняются, как и я сама. Хотя это не мешает нам провести две недели в окружении религиозных фанатиков, раз всё дёшево.

***

К нужному месту мы подъезжаем спустя полчаса. Охранник за воротами приветствует нас кивком и вяло подходит. Отец жмёт ему руку не выходя из машины и обменивается парой слов, после чего дядька открывает нам ворота.

Мы заезжаем в этот унылый деревенский курорт, и батя начинает рассказывать, как здесь всё устроено:

– В пятницу они будут отмечать «лита»… лита это… ах, вот, праздник летнего солнцестояния. Постояльцы вместе с сотрудниками домов отдыха будут жечь костры, проводить обряды, слушать этническую музыку, а после восьми часов нас ждёт большой ужин, – отец усмехается и шепчет: – дорогая, алкоголь будет…

– Читай дальше, – шикает мама.

Покашляв в кулак, отец продолжает:

– Ещё здесь есть озеро, на котором в среду проведут большое купание. Вроде крещения, да? Звучит весело! Особенно если накатить.

Я почти не слушаю их и гляжу на детей, резвящихся на лужайке с собакой. Здесь как-то слишком много людей, и не только их. Парочка котов преследуют нашу машину, пока мы медленно катимся по неровной дороге.

Дома стоят достаточно близко друг к другу, но не слишком, чтобы можно было разместить старые скамейки и столы с облупившейся краской, или возвести пару грядок.

На крыльце одного из таких домов я замечаю девушку в длинном белом платье с красными расписными узорами. Она тоже замечает меня и медленно встаёт со ступеньки. Не выдержав долгого зрительно контакта, я улыбаюсь ей, и она тут же улыбается мне в ответ.

Кажется, не всё потеряно.

Мы паркуемся у домика из красного кирпича, что стоит в самом конце улицы впритык к ограждению.

Я первой выскакиваю из машины вместе со своей сумкой и несусь в наш новый временный дом, пока родители возятся со Стёпой.

Распахнув дверь, я оказываюсь в скромной светлой прихожей и несусь дальше, совершенно позабыв о ботинках.

В нашем доме пять комнат, две из которых – терраса и кладовка, а остальные – спальни. Наконец-то мне будет где уединиться, ибо жить в одной комнате со Стёпой уже нет никаких сил.

Пока я исследую кухню, родители наконец-то заходят. Я слышу, как за ними захлопывается дверь.

– Марин, помоги мне, – подзывает мать, и я выглядываю из кухни с тающим кубиком сахара за щекой. Она протягивает мне один из чемоданов. – На, отнеси это в комнату с большой кроватью.

– Но я хотела занять большую кровать…

– А где тогда спать мне с папой? – мать хмурится, и я тоже начинаю хмуриться. – Давай, не выдумывай, – она трогает меня за голову. Я уворачиваюсь. – Ты уже выпила дневные таблетки?

– Нет. Щас выпью.

– Поживее, – добавляет она, после чего начинает раздевать Стёпу.

Я завожу чемодан в большую комнату и ещё пару минут стою внутри, разглядывая её. Затем и вовсе падаю на обалденную упругую кровать, заворачиваясь в прохладное одеяло.

Как же мне не хочется им уступать…

– Мариша! – вновь этот раздражающий зов из прихожей.

Я всё-таки встаю и достаю из своего рюкзака огромную таблетницу, набитую колёсами до конца следующей недели. У матери наверняка есть и запасные, если я потеряю эти, или если мы здесь задержимся.

Открыв ячейку с надписью «понедельник», я вынимаю четыре таблетки и забрасываю их в рот. Затем встаю и двигаю на кухню. По пути я показываю маме язык с белыми капсулами, а уже потом захожу на кухню и запиваю колёса водой из-под крана.

– Можно мне прошвырнуться? – я вытираю губы рукавом и спрашиваю достаточно громко, чтобы родители точно услышали.

– Да, – кричит отец.

Тогда я вылетаю обратно в коридор и, прошмыгнув мимо семьи, и мимо маминого «только недалеко», вырываюсь на улицу.

Солнце тут же бьёт по глазам. Из-за таблеток чувствуется лёгкое помутнение. Всё вокруг проносится шлейфом, но меня это не пугает, даже когда тело становится немного ватным. Побочный эффект новых препаратов. Врачи сказали, что через неделю приёма пройдёт.

Я не бегу, а почти лечу по извилистой тропе, накинув на себя наушники.

Мне хочется жить. Хочется чувствовать. Хочется всего-всего-всего, и как можно больше. Такие, как я, просто существуют с подрезанными крыльями в стерильной птичьей клетке. Будь я чуть храбрее, то давно бы уже стала самолётом.

Почти добравшись до другого конца ограждения, я падаю на колени и заваливаюсь на обваленное и заросшее мхом дерево. Делаю глубокий тяжёлый вдох и медленный выдох. Яблоко как раз кстати валяется неподалёку, так что я хватаю его, немного протираю краем футболки и принимаюсь грызть от скуки. Но оно оказывается необычайно вкусным, так что таких диких яблок я уплетаю штуки три, совершенно позабыв о времени.

– Нравятся яблочки?

Я резко оборачиваюсь на голос, обнаруживая ту самую девчонку в белой одежде с узорами. Она сидит на краю колодца, переплетая свою косу, и глядит на меня почти что не моргая.

– Да, – с неловкой паузой отвечаю я, – нравятся, – и приподнимаюсь, чтобы тоже сесть.

– Это дары Ярило. В честь твоего прибытия, – улыбается она.

– Блин… Ты во всю эту фигню веришь, что ли? – разочарованно вздыхаю я и кусаю новое яблоко.

– Верю. Ещё как верю, – отвечает она, добавляя абсолютно беззаботно: – и ты поверишь.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь от неё. Очередная сумасшедшая по мою душу. Как будто родаков и Стёпы мало. А я-то надеялась, что мне удастся с ней подружиться, а она, блин, вон кто – чудачка с приветом.

– Тебе понравится, – продолжает убеждать моя новая знакомая. – Меня Свята зовут, а тебя?

– Маринка, – бросаю я.

– Маринка… – я слышу, как шуршит трава, пока Свята приближается. – Соберём яблок?

Я поворачиваюсь к ней только тогда, когда она оказывается совсем близко и опускается на корточки.

Недолго думая, я соглашаюсь. Делать здесь всё равно нечего, да и яблоки вкусные, и Свята вроде неплохая девчонка. Если сильно прищуриться и не подходить к ней впритык, чтобы не обращать внимания на её чудной наряд.

Моя новая знакомая задирает подол своего платья и предлагает использовать его как авоську.

Мы начинаем ходить и гнуться над яблоней, накидывая спелые плоды Святе в подол. Но они всё никак не заканчиваются и не заканчиваются.

Тогда мы продолжаем складывать яблоки уже мне в футболку, потому что больше своего веса Свята унести не сможет.

– Думаю, хватит.

– Оставшиеся пропадут, – подмечаю я, слишком увлёкшись процессом.

– Не пропадут, животные съедят, – уверяет меня Свята. – Ты тащи то, что уже собрала, к себе. Только потом возвращайся. Я познакомлю тебя с другими девочками.

– А тут есть и другие?

– Есть, Мара. Есть, – звонко смеётся Свята. – Они будут рады с тобой познакомиться! Возвращайся, как закончишь.

Меня очень воодушевляют её слова. Я немного отхожу от нашего места, но любопытство побуждает меня оглянуться. Свята в этот момент подходит к колодцу и высыпает все яблоки, что до сих пор держала в подоле, прямо туда.

Вот дура, думаю я, и быстро возвращаюсь в наш кирпичный домик.

Забежав внутрь, я вываливаю добытые яблоки в раковину на кухне.

Завидев добычу, отец нахваливает меня, а мать, якобы всё это время переживавшая, снова начинает вести себя как последняя сука.

– Нет, Марина! Никуда ты не пойдёшь, пока не поешь, – гаркает она, и преграждает путь наружу.

Мне приходится согласиться с её условия и сесть за стол. Для приличия я печально вздыхаю. Так, чтобы все точно заметили. И все замечают, но не обращает внимания.

На самом деле я почти успеваю смириться с тем, что познакомиться с ребятами сегодня не выйдет. Даже не обижаюсь на мать, или мне так кажется.

Мы обедаем тем, что родители взяли с собой из придорожного кафе. В этом же кафе мы позавтракали этим утром.

Я быстро прожёвываю пюре и котлету, закусив свежим местным огурцом. В общем, справляюсь с содержимым тарелки быстрее остальных.

– Таблетки, – напоминает мать.

Я встаю из-за стола и плетусь в комнату, на ходу пережевав остатки еды. Обратно возвращаюсь с пустым ртом и при матери закидываю пять таблеток себе на язык.

– Умница, – она коротко улыбается и протягивает мне кружку с соком. Я запиваю колёса и возвращаю ей пустую кружку.

После этого я спешу на выход и иду туда, где мне назначили встречу.

Но когда я прихожу на место, то не обнаруживаю там ни Святы, ни яблок, ни уж тем более новых девочек. Она меня надула. От этой мысли становится обидно, и я чувствую, как начинаю злиться. Типа кошки на душе скребут, и всё такое. Только не как в книжках, а по-настоящему.

Я разворачиваюсь и топаю обратно, но уже не по дороге, а по заросшей части.

Когда мне на глаза попадается муравейник, я слегка приободряюсь. Меня переполняет непреодолимое желание что-нибудь испортить. Я планирую пройтись по небольшому песочному строению и проверить, сколько секунд понадобится мелким засранцам, чтобы залезть мне в кроссовок. Затем я разберу запасную зажигалку, пропитаю носок содержимым зажигалки, суну носок в муравейник и сожгу его. Да, именно так я и поступлю.

Уже занеся ногу над муравейником, я начинаю её медленно опускать и почти касаюсь подошвой, когда кто-то дёргает меня за плечо.

– Вай! Чуть не влипла в неприятности! – выкрикивает Свята.

– Чего? – спрашиваю я, едва устояв на ногах при повороте.

– Говорю, под ноги смотри, – она кивает вниз, и я ставлю ногу рядом с собой, бросая взгляд на муравейник. – Это красные муравьи. Варя говорит, что если сорок таких муравьёв укусит тебя, то можно попасть в реанимацию. А из реанимации до кладбища только – что?

– Что?..

– Только ещё один укус муравья. Итого – сорок одного укуса достаточно, чтобы погибнуть.

– Что за чушь!

– Это не чушь, – Свята машет пальцем перед моим лицом. – Варя боится насекомых. Она знает лучше остальных, что значат эти сорок укусов. И ещё один – смертельный.

– Правда?..

– Самая честная, – Свята хватает меня за руку и тянет за собой. – Идём, представлю остальным.

Она приводит меня на открытое поле, посреди которого натянута волейбольная сеть. Прямо под этой сеткой какие-то дети играют в волейбол, а другие кидают мяч в баскетбольное кольцо, но Свята знакомит меня не с ними.

Мы подходим к девочкам, что сидят на деревянных трибунах неподалёку и плетут венки.

– Это Марина, – представляет меня Свята.

Другие девочки широко улыбаются, подмахивая рукой. Одна из них поднимается и протягивает венок, надевая его мне на голову.

– Добро пожаловать, Марина, – говорит она. – Тебе нравятся цветы?

– Наверное… да… нравятся! – отвечаю я, пряча руки в карманах спортивок. – Как вас зовут?

Они начинают представляться хором и поочерёдно. Некоторых я успеваю запомнить, но новые имена слишком быстро вылетают из головы. Их слишком много, и имена они выкрикивают невпопад, будто их здесь куда больше, чем может охватить моё зрение.

– Сколько тебе лет? – спрашивает Свята, чей голос запомнился мне лучше всего. Немного с хрипотцой, словно она долго и громко кричала.

– На этой неделе будет семнадцать, – сообщаю я, чувствуя некую гордость за свой возраст. – А вам?

– Мне столько же исполнилось два дня назад, – говорит Свята.

– И мне! – выкрикивает кто-то ещё.

– Мне тоже!

– И мне!

– Мне столько же!

– Нам всем семнадцать в этом году!

Краем глаза я замечаю, что компания ребят в более свободной одежде, чем мои новые знакомые, странно поглядывает в нашу сторону.

– А вы с ними не общаетесь? – спрашиваю я у девочек, тыча пальцем в ребят у сетки.

– Им не очень интересно то, чем мы занимаемся, – отвечает за всех Свята. – Но если хочешь, могу тебя им представить, – и мило улыбается.

– Правда?

– Самая честна, – Свята первой двигает в их сторону, а я тащусь за ней, как будто меня заставили.

По пути я успеваю заметить, что в той компании есть три девочки примерно моего возраста и пять парней, один из которых выглядит старше всех как минимум года на три.

– Привет, ребята! – заводит с ними беседу Свята, загородив мне обзор. – Я хочу представить вам новенькую. Она приехала сегодня утром, – после этого Свята отшагивает в сторону, и я доделываю те три пугающих шага навстречу новой компании. У меня потеют ладошки, и голос предательски осип.

– Привет, – здороваюсь тихо, потирая шею.

– Салют, – вполне дружелюбно отзывается парень посередине.

– Я Марина.

– А я Вадик, – он кивает на стоящего позади пацана, – это Валера, – и тут же начинает перечислять остальных: – Стёпа, Лёша, Гена, Илья, Катя…

– Я и сама могу представиться! – перебивает его девчонка в полосатых колготках. Она лопает жвачный пузырь, втянув его обратно в рот, и спрыгивает с перил. Кудрявая блондинка подходит ко мне с протянутой рукой. – Катенька.

– Привет, – я не особо охотно пожимаю её ладонь, предварительно протерев свою о штанину. – Катенька…

– А я Маша, – рядом с Катей вырастает пухлая девушка в солнечных очках.

– Олеся, – и ещё одна с маленьким ростом, очевидно, самая младшая из присутствующих.

– Хочешь сыграть с нами? – спрашивает Вадик и кидает мне мяч.

Я почти соглашаюсь, когда мяч прилетает мне в руки. Но Свята перехватывает меня за запястье.

– Мы не можем, – говорит она, – тебе надо кое-что увидеть, – настаивает Свята и тянет за собой.

Я поджимаю губы и бросаю взгляд на Вадика.

– Извини, – я подкидываю мяч, целясь в согнувшееся баскетбольное кольцо позади, и говорю уже после броска: – Сыграем позже, – после чего сразу двигаю за Святой, ровно до тех пор, пока не раздаётся вой позади. Я оглядываюсь на ходу. Брошенный мной мяч прыгает по земле, пока не начинает катиться.

Вадик вскидывает большой палец вверх и выкрикивает:

– Трёхочковый!

Но ни его компания, странно глядящая нам вслед, ни сам Вадик не настаивают на том, чтобы кто-то из нас остался. Мы со Святой спокойно уходим.

Подружек Святы след простыл. Сама Свята выглядит не очень радостно. Будто бы ей тяжело находить рядом со мной без своей свиты, или ей просто не нравится моя компания?.. Она теребит косу и глядит под ноги, пока мы бредём куда-то.

– Ты здесь живёшь? – интересуюсь я.

– Да, – отвечает Свята, – можно и так сказать.

– В каком доме?

Она вдруг останавливается и поднимает лицо на меня, улыбаясь одними глазами.

– Я дитя природы, – заявляет Свята.

– Твои родители… очень верующие, да?

– У меня нет родителей, – уголки губ Святы опускаются. Она выглядит омрачённой этим разговором, но быстро берёт себя в руки и добавляет: – Моя покровительница – Жива.

– Жива… в смысле, жива и здорова? – я коротко смеюсь. – Твоя приёмная мама?

– Нет, – хмурится Свята, протягивает руку и едва касается моего плеча. – Жива – это богиня всего живого. Скоро ты поймёшь. Обязательно поймёшь, – я замечаю, как палящее весь день солнце уходит в закат, и во всполохе мандариновой зари Свята выглядит немного иначе. Её волосы горят, будто их заплетал сам огонь.

Глава 2

– Ты уже приняла таблетки? – спрашивает мать, когда я ещё заспанная и толком не отошедшая от ночного кошмара вхожу на кухню.

– Я ещё не поела, – докладываю я и начинаю кашлять. Голос сел. Хотя неудивительно. На улице к вечеру здесь становится ужасно холодно и без обогревателя спать невозможно.

– Завтракай и пей, – командует маман.

Я сажусь за стол и подтягиваю к себе тарелку с яичницей. Стёпа, сидящий рядом, ковыряет в тарелке нечто, едва напоминающее на еду: распотрошённую субстанцию, перемолотую его редкими зубами, котлету, помидор, яйцо, всё это он жуёт и выплёвывать. Аж аппетит пропал, фу, бля.

Быстро прикончив завтрак, я направляюсь в ванную. Там умываюсь, чищу зубы и привожу себя в порядок. Даже немного крашусь. После этого делаю один пшик маминого кензо и иду к себе в комнату.

Я нахожу рюкзак и сую в него руку. А вот таблетницу не нахожу… Тогда моё тело подаёт тревожный звоночек – пульс ускоряется, даже в жар бросает. Я принимаюсь искать эта сраную таблетницу под кроватью и подушкой, на столе у окна и в других злачных местах.

Со мной часто происходит нечто подобное. Я легко забываю, где лежат вещи. Могу забыть, где лежит вещь, даже если положу её прямо перед собой. Чёрт. На меня снова накатывает злость, а я совершенно не умею её контролировать.

Незаметно пробравшись на кухню, чтобы окинуть взором все места, через которые вчера проходила перед сном, я уже собираюсь уходить.

– Мариша?

Мать замечает меня раньше, чем я успеваю свалить.

– Да? – сквозь зубы отзываюсь я. Меня слегка потряхивает.

– Ты выпила таблетки?

Я сжимаю руки в кулаки, пряча те в карманах спортивок.

Врать глупо. Если мать найдёт таблетницу раньше меня, то сразу поймёт, что я их не пила. Тогда она, скорее всего, отберёт у меня мою свободу. Опять. Под арест попадут наушники, я не смогу слушать любимые песни, не смогу гулять с девчонками, значит, отпуск превратится в заключение.

Я смотрю на свои ноги, затем на маму, ожидающую ответа, и неожиданно говорю совершенно спокойно:

– Да, я уже выпила их.

– Хорошо, – она верит мне на слово, что ещё удивительнее. Она никогда мне не верит, особенно после того, как случился последний рецидив.

Я тогда наломала дров.

Санитарам пришлось снимать меня с крыши, которую я вскрыла гаечным ключом. Я вся была в крови. Все руки были в порезах.

Мне казалось, что меня преследуют, и что я на самом деле не человек, а птица. Если выпустить всю кровь, я стану совершенно лёгкой и наконец-то смогу взлететь. Это всё, чего я тогда хотела. Улететь от преследователей, странных ночных фигур, наблюдающих за мной в каждом неосвещённом промежутке. Они никогда не подходили слишком близко, но всегда оставались где-то достаточно рядом, чтобы я чувствовала их дыхание или мимолётные прикосновения сзади.

Я боялась, что окончательно сойду с ума.

В тот период я вообще не спала, если родители уезжали по работе или задерживались до ночи. В доме свет горел всегда и во всех комнатах. Я ходила с ножом по квартире. Каждый звук и скрип заставлял меня сжимать рукоятку так крепко, что на ладонях образовались мозоли. Из дома после заката я не выходила. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Ведь именно этого они и хотели. Чтобы я вышла из дома туда, где они легко смогут влиться в прохожего и причинить мне боль. Уж со Стёпой я легко справлюсь, если они вдруг решатся – в этом я никогда не сомневалась. Но они пока что не решались.

– Маринка.

Голос отца отвлекает меня от размышлений. Он протягивает мне свёрток и раскладной нож.

– Нарежь на бутерброды, – говорит он, а затем садится за стол.

Я разворачиваю свёрток и кладу колбасу на доску, открываю нож и начинаю резать колбасу. Пока мать не решает вмешаться. Она выхватывает нож из моей руки и кричит на отца:

– Ты с ума сошёл!?

– Что такого? – недоумевает тот.

– Нашёл кому доверить, – отстранив меня, она сама начинает нарезать эту чёртову колбасу. – Иди, Марин. Займись чем-нибудь.

Меня дважды просить не надо.

Стащив два ломтика колбасы, я двигаю на улицу, уже в коридоре громко заявив:

– Я гулять, – быстро обувшись, я ухожу.

После вчерашнего знакомства мы договорились с девочками встретиться у той самой яблони, чтобы они научили меня плести венки.

Когда я подхожу к месту встречи, они уже ждут меня при параде. В этих своих традиционных костюмах, красивые, будто и не спали вовсе.

Свята и ещё одна девочка помогают мне собрать нужные цветы. Все цветы мы кидаем на плед, на котором потом сидим и… просто плетём венки. Хотя это не так уж и легко, как кажется.

В итоге мой венок получается самым убогим.

– Прекрасный венок, – говорит одна из девчонок. Но я-то понимаю, что это наглая ложь.

Потом мы играем в догонялки. Меня, как новенькую, назначают водой. Девочки завязывают мне глаза и заставляют прислониться к одному из деревьев.

– Считай до тридцати, – говорят они, и с хохотом разбегаются.

Отсчитав ровно тридцать, я снимаю повязку и кидаюсь их искать.

Бушующий ветер скрывает их голоса, которые я улавливаю из раза в раз.

Я огибаю все ближайшие деревья, в надежде обнаружить хоть одну из них. Мне даже мельком кажется, что я замечаю кусочек чьего-то подола за дубом в паре метров от меня. К нему тут же бегу, хватаюсь за дерево и резко заглядываю с громким:

– Попалась!

Но там никого не нахожу. Только два белых гриба.

– Что делаешь? – раздаётся голос позади, и я оборачиваюсь.

Вадик ухмыляется, удерживая мяч одной рукой. Сегодня он выглядит ещё круче, чем вчера.

Вообще-то, Вадик – это прямо мой тип. Он загорелый, высокий и с длинной чёлкой, ведёт себя как плохой парень, а в душе добрый… мне так кажется.

Я начинаю судорожно отряхивать футболку от грязи и поправлять волосы.

– Я… играю с девчонками в прятки.

– Правда? – удивляется Вадик. – А мне казалось, что они ещё спят, – он вдруг протягивает мне руку с мячом. – Не хочешь сыграть?

– А девочки?

– Подождут, – он подмигивает мне, не переставая улыбаться, и разворачивается, направляясь к игровой площадке. На полпути он притормаживает, чтобы окликнуть меня: – Ты идёшь?

Я озираюсь по сторонам. Может, Вадик и прав. Пару бросков погоды не сделают.

С этой мыслью я следую за ним.

Мы кидаем мяч с Вадиком на спор. У него таймер на телефоне – полчаса. Тот, кто забьёт больше – выиграет. Какие-то такие условия.

По истечении тридцати минут больше всего бросков насчитывается за мной. Я попала семнадцать раз, а Вадик всего двенадцать.

С достоинством приняв поражение, он кидает мне мяч и спрашивает:

– Значит, сделала меня? – на его безупречном лице сияет просто обезоруживающая улыбка.

– Получается, сделала, – не совладав с собой, я тоже ему улыбаюсь, и без предупреждения возвращаю мяч. Вадик его ловит и охотно подхватывает новую игру.

– Чего же хочет выдающаяся звезда баскетбола? – он делает пару шагов назад и опять кидает мне мяч.

– Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Такую награду нельзя тратить на какую-то фигню, – я, наоборот, делаю шаг ближе к нему, отправляя обратно кручёный.

– Тогда думай, – он передаёт мяч броском сверху. – Давно занимаешься баскетом?

Я подпрыгиваю, чтобы поймать мяч.

– Ненавижу командные игры. Предпочитаю быть одна.

– Значит, у нас больше общего, чем кажется, – усмехается Вадик.

В этот момент с другого конца поля я слышу голоса, зовущие его. Вадик полностью поворачивается на вой приближающихся товарищей и машет им рукой.

Я бросаю мяч на землю и даю дёру. Не хочу контактировать с кем-то, кроме Вадика. Я пока что не готова.

Быстро добежав до яблони, я притормаживаю, чтобы отдышаться. Моё сердце взволнованно колотится, и лицо предательски горит, словно произошло что-то стыдное. Пытаясь охладить щёки ладонью, я не сразу замечаю, как с крыльца дома неподалёку на меня глядит Свята. Она стоит у поручня и гладит одной рукой кошку. Когда я понимаю, что она уже успела заметить меня, то улыбаюсь ей. Но Свята мне не улыбается. Она склоняет голову набок и начинает приближаться. Складывается впечатление, что она не идёт, а плывёт. Будто по воде или болоту, слегка проваливаясь в высокую траву ногами.

Подойдя совсем близко, она протягивает руку и касается указательным пальцем моей щеки.

– Ты нашла меня, – говорит Свята, наконец-то улыбнувшись.

При этом её палец кажется холоднее, чем снег.

***

В среду ребята отмечают праздник Ивана Купала. Я не знаю, что это такое, но всё равно с вечера попросила маму приготовить что-нибудь для меня с собой, чтобы можно было заточить вместе с девочками.

К утру на столе стоят свежие яблочные пирожки, которыми пахнет на весь дом.

Сложив штук пять в пакет и убрав те в свой рюкзак, я кричу:

– Я гулять с подружками!

– Ты выпила… – начинает звучать из кухни, но я перебиваю:

– Да, мамуль, выпила! – и направляюсь на выход.

Таблетки со вчерашнего дня так и не обнаружились. Но я не отчаиваюсь. Рано или поздно найдутся. Может, мать отыщет их раньше, и тогда мне достанется, а, может, я сама найду таблетки в какой-нибудь нычке и продолжу пить дальше.

Всё это уже неважно. У меня наконец-то появились друзья, которых не смущают мои шрамы на руках, и мои странности. Этого достаточно, чтобы каникулы стали настоящими каникулами, а не как обычно.

Добравшись до яблони, я встречаю девочек. Свята подхватывает свою корзинку, и мы все вместе, одной большой толпой, идём к озеру.

– Там уже собралось много людей, – сообщает Свята.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я.

– Чувствую.

Мы добираемся до места минут за десять.

Свята, оказывается, права. Там, на озере, собралось немало народу. Поначалу меня это смущает, но как только я замечаю, что окружающим нет до меня дела, то немного расслабляюсь.

Сбросив свои вещи чуть подальше от толпы, девочки достают венки, которые сплели вчера. Даже для меня Свята сплела венок поприличнее, который надела на мою голову.

Я по-быстрому сняла с себя футболку и осталась в одних шортах и топике, чтоб совсем уж не оголяться в присутствии девочек, которые вообще одежду не снимают. Они заходят в воду прямо так, и только тогда я подмечаю, что у них совсем нет обуви. Ни у одной из них.

В этот же момент что-то ударяет мне в спину.

Я поворачиваюсь, сталкиваясь взглядом с Вадиком. Он стоит в одних плавках с беспечным видом, наблюдая за укатывающимся пляжным мячом. Светит своим идеальным голым торсом… засранец. Я прикрываюсь от его взгляда, скрещивая руки на груди.

– Салют, – говорит он.

– Привет, – отвечаю я.

– Ты чего вчера так быстро ушла? Мы, кажется, недоговорили.

– Дела образовались, – отвечаю я, чтобы выглядеть загадочно. Мальчикам ведь нравятся загадочные девушки, типа Беллы Свон? Я это узнала от одной девчонки, когда лежала в остром отделении. – Мог бы пойти за мной, раз не закончили.

– Хочешь, чтобы я за тобой побегал? – коротко смеётся Вадим.

– А ты не хочешь за мной бегать?

Тут из-за его спины выглядывает девка в красном купальнике. Уж у неё-то есть на что поглядеть: и грудь имеется, и жопа, и большие светлые кудри. Эта та, которую зовут… ни за что не вспомню. Она пихает Вадика бедром, продолжая пялиться на меня. Боже… её липкий взгляд проходится по всему моему телу, словно я кусок мяса на прилавке рынка.

– Вадичка, а чего вы здесь шушукаетесь?

– Да так, – вздыхает Вадик. Судя по всему, её присутствие его тоже утомляет.

– А ты чего одна? – она подходит ко мне и неожиданно замирает, оставаясь на расстоянии в полшага. – Батюшки… ты погляди, Вадик! – затем она хватает моё запястье и дёргает за руку. – Эта дурочка себя режет! Нет, правда, что за стрём… девчуля, ты эмо, что ли? Знаешь, это уже немодно, – колко подмечает она, подзывая остальных. – Парни, гляньте. Вы таких «особенных» видели? Наверняка не видели!

Я выдёргиваю руку из её острых когтей, делая шаг назад.

– Ой, – вздыхает эта сучка. – Ты обиделась? Это просто шутка, не плачь.

– Пошла на хуй, жирная корова, – процедив это раньше, чем подумав, я отворачиваюсь от них и уже думаю дать дёру. Как вдруг вижу… стоят мои подружки по пояс в воде, держатся за руки и формируют полукруг. Я слышу, да, едва уловимо, но всё-таки слышу лёгкое и спокойное пение, доносящееся из этого самого полукруга.

– Нет, вы видали?! Эта идиотка назвала меня коровой? Вадик, сделай что-нибудь!

– Да что мне сделать-то?

– Дай ей в глаз, в конце концов, мы же встречаемся! Вадик, твою мать!

– Остынь. Ты же первая начала.

Я пропускаю мимо ушей шум вокруг, улавливая только песню, которую поют девочки.

Мои ноги касаются воды, и я иду дальше – по щиколотку, колено, и, наконец-то, по пояс. Они расцепляются, и я решаю, что могу взять их за руки, но девочки просто смещаются. Я оказываюсь внутри этого круга.

Тогда они начинают вращаться, пение усиливается. Круг медленно сужается.

Это какой-то обряд? Что тогда делать мне? Никто из них не удосужился предупредить о том, что случится дальше. Быть может, это сюрприз?

Они перестают петь и приближаться. Их ладони, одна за другой, ложатся на мои плечи. Я смотрю Святе прямо в глаза и произношу почти беззвучно:

– Мне надо нырнуть?

Она ничего не отвечает, только улыбается, медленно кивая.

Ощутив давление чужих рук, я начинаю сама опускаться под воду. Та касается моих плеч, шеи, подбородка. Я выдыхаю носом, и вода начинает булькать, когда я уже почти ныряю.

Свята закрывает глаза, и я тоже закрываю, оказываясь под водой.

В тёплом прогретом озере ощущаешь себя почти как под пуховым одеялом. Я могу слышать только отголоски детского смеха, и чувствовать колебание воды из-за тех, кто прыгает с тарзанки.

Но в какой-то момент воздух в лёгких заканчивается. Тем более, я выдохнула почти всё ещё при погружении.

Я пробую вынырнуть, но чужие руки не позволяют этого сделать. Лёгкий укол страха – и всё. Я завожусь, как лодочный мотор. В одном шаге от тревоги к психозу.

Я хватаю чужие руки, пытаясь отдёрнуть их, но становится только хуже. Кто-то сжимает моё горло. Кто-то хватает за лямки топа. Они давят мне в живот, бьют кулаками в воду, тянут вниз за бёдра. Я царапаюсь, трясу ногами, пытаясь вырваться из чужих рук. А в голове на повторе только одно – сука, сука, сука.

Я кричу от отчаяния, и вода забирается внутрь. Она растекается, как калёное железо, проползает в лёгкие. Я чувствую это… и мне жутко страшно, совсем не прикольно, и хочется сделать им всем также больно.

Глава 3

Полчаса назад я открыла глаза.

Мать в бешенстве, а отец подозрительно молчит всё это время. В моих ушах непрекращающийся звенящий шум, и я пытаюсь хоть что-то ответить на вопросы матери, но совершенно не чувствую энтузиазма по этому поводу.

– Зачем ты пыталась утопиться, Марина?! – допрашивает мать. – Ты же пила таблетки? Пила?

Я медленно киваю, и она падает на колени у моей кровати, уткнувшись лицом в одеяло.

– Зачем, Марина? Зачем?

В конце концов, мои каникулы всё-таки превращаются в заточение.

Мать лишает меня музыки и возможности связаться с внешним миром. Теперь гулять я могу только до крыльца и обратно.

В первый день это пугает меня не так сильно, как во второй… уже через двое суток я начинаю натурально лезть на стену от скуки. Здесь катастрофически нечем заняться. Помогать на кухне мать не разрешает, а пить пиво отец не даёт. Они хором говорят: «иди поиграй со Стёпой», и тогда я падаю на пол, тряся ногами. Ненавижу играть с братом. Он вечно уродует свои куклы и другие игрушки, а потом за это прилетает мне, а не ему.

Потратив утро на чтение старой и пыльной книги некого Миллера, я быстро теряю интерес к данному занятию и просто лежу на кровати, пялясь в потолок.

Таблетницу мать так и не нашла. Что ещё хуже – запасные таблетки тоже пропали. Как и раскладной нож. В этом мама, ясное дело, обвинила меня. Но у неё нет прямых улик, как и косвенных. Лишь домыслы.

– Марина, – постучавшись в дверь, что совершенно несвойственно нашей семье, в мою комнату входит батя. – К тебе гость, – говорит он и выходит.

Я, обрадовавшись тому, что хоть кому-то есть до меня дело, спешу на улицу. Но как только выхожу на крыльцо, то тут же разочаровываюсь. Не в своём внезапном госте, а в себе самой. Я с самого утра выгляжу как чучело, даже зубы не почистила. Позор, блин.

– Как дела? – это так Вадик здоровается, не слезая с перил.

– Нормально, – уклончиво ответив, я стараюсь к нему слишком близко не подходить. Не хочу, чтобы он учуял запах ещё вчерашнего лукового супа. – Жить буду.

– Навела же ты шуму, – коротко смеётся Вадик. – Любишь быть в центре внимания, да… зачем пыталась утопиться?

– Я не топилась! – выкрикиваю, – отлично, – скрестив руки на груди, я чувствую, как опять начинаю злиться. – Сперва родители, теперь ты. Я уже сказала – это не я пыталась утопиться. Это девочки пытались меня утопить.

– Какие девочки?

– Ну, такие… – я делаю громкий раздражённый вздох. – Они ходят кругом в белых платьях с красными узорами. Ты их разве не видел? На озере их штук десять было в тот день. И все они мои ровесницы!

– Марин…

– Давай, ещё и ты скажи, что я сумасшедшая. Будешь как все здесь, и как шкура эта твоя бешеная.

– Марин, здесь нет других девочек, кроме тех трёх, что ходят с нами, – неожиданно спокойно, и даже с неким опасением сообщает Вадик. – Ты их уже видела, когда мы только познакомились.

– Но это не они.

– А других здесь нет. Если бы были, я бы точно знал. Мы тут уже месяц живём.

– Погоди, – выдыхаю я, – а когда мы в первый раз увиделись, кто к тебе подошёл?

– Ты…

– Только я?

– Только ты.

Мы говорим с Вадиком ещё десять минут. Затем он выслушивает моё желание и навсегда уходит.

Я попросила его притвориться, будто бы мы незнакомы. Он не знает, кто такая Марина, и как хорошо она умеет отдавать пасы в баскетболе. Больше он никогда не приблизится к домику из красного кирпича.

Слёзы накатывают сами собой. Я не плачу, и уж точно не рыдаю. Просто нечто вытекает из глаз, а я просто позволяю этому случиться.

Мимолётная грусть, все дела. И никак иначе не выйдет у меня, будь то Вадик, или кто-либо ещё. У кого угодно, может, и выйдет, но только не у меня.

Из-за этого мне чертовски грустно и обидно, вот и всё.

***

Стёпа отлично себя чувствует, копошась в мягких кубиках на террасе в пятницу. Пока я щёлкаю зажигалкой, развалившись за перилами и наблюдая, как копошатся муравьи в своём небольшом песочном замке.

С утра мать сказала, что в понедельник мы уезжаем. В основном это из-за того, что мы так и не смогли найти мои таблетки, а долго без нейролептиков в ремиссии я не протяну. Почему-то матери так кажется.

Моё внимание привлекает свист, больше походящий на птичий. Я гляжу вдаль и замечаю Святу, что стоит среди двух деревьев. Она манит меня к себе рукой, как одна из тех теней, что приходят за мной в моменты обострения болезни.

Я бездумно демонстрирую Святе средний палец и снова чиркаю зажигалкой, поднося огонёк к муравейнику.

Улыбку с лица Святы как ветром сдувает, когда я сжигаю несколько муравьёв у неё на глазах. Ей это точно не нравится. Но и мне не нравится, что она думает, будто бы может утопить меня, а затем дальше жить своей беззаботной жизнью, так ещё и улыбаться мне.

***

– Ночью обещают дождь, – глядя в экран телевизора, сообщает мама.

Весь вечер мы лежали на диване и пялили в ящик, отец пил пиво, а мама грызла семечки. Я просто тупила, точно так же, как это делает Стёпа всю свою бессмысленную жизнь.

Мы посмотрели несколько серий какого-то русского фильма. Абсолютно бездарная картина, моментами даже хотелось проблеваться от наигранности никому не известных актёров, но я не шевелилась, просто потому, что мне хотелось не шевелиться.

Ближе часам к девяти мать гонит меня спать, а Стёпу отец сам относит в комнату.

Я уединяюсь в своём маленьком убежище и включаю ночник. Из стеклянного книжного шкафа достаю очередную неизвестную книжку. На сей раз это Стивен Кинг. Я небольшой фанат литературы, но девять – слишком раннее время для сна. А на улицу до рассвета мне проход закрыт.

Лениво листая страницы, я не сразу замечаю, как что-то или… кто-то стучится в окно. Закрыв книгу, я откладываю её в сторону и медленно встаю с кровати, не отводя глаз от окна. Мне немного боязно. Видится всякое там, за стеклом. Воображение уже рисует пугающие образы. Намного раньше, чем я там кого-либо увижу.

И я наконец-то вижу.

Свята выходит из темноты и приближается к окну. После она стучится лбом в стекло. Я наблюдаю, как её губы шевелятся, а где-то за своей спиной уже слышу то, что она произносит:

– Открой.

Я решаю взять страх в свои руки и подхожу к окну, распахивая форточку.

Это она пыталась меня утопить. Значит она, а не я, должна чувствовать вину и раскаяться в содеянном, прятаться и скрываться от меня, а не наоборот!

– Чего тебе? – я первая задаю вопрос, когда окно открывается. Отец всегда говорил, что тот, кто задаёт вопрос – рулит процессом.

Свята медленно моргает, затем опускает глаза и столь же медленно поднимает их на меня снова.

– Прости, – произносит она тихо. – Мне казалась, что ты готова. Но я выбрала не тот переход.

– О чём ты? – хмыкаю я.

– Я считала, что тебе нужна явь, чтобы переродиться. Но тебе не нужна явь, Марина, – Свята хватается рукой за оконную раму, чтобы приблизиться. – Ты переродишься, когда пройдёшь через морок.

– Кончай нести чушь, – процедив это сквозь зубы, я добавляю: – и отвали от меня. Явь, правь, морок, блять, вся эта языческая херня меня достала. Отстань от меня, иначе я побью тебя!

Свята хватает меня за грудки и неожиданно начинает трясти. Я пытаюсь вырваться, но она слишком крепко сжимает пальцы на моём воротнике.

– Дура ты! Проклятая дура! – неожиданно верещит Свята: – Никогда не смей жечь землю! Ты поняла? Поняла?! – она так крепко сжимает мою одежду и так сильно злится, что даже её глаза темнеют. И не только глаза, но и руки. Хотя вряд ли нечто подобное может произойти, если просто сильно злиться. Впрочем, моя жизнь не была похожа на нормальную с самого начала.

– Я поняла! – выкрикиваю я и наконец-то высвобождаюсь из чужой цепкой хватки. Гляжу на свою смявшуюся футболку, а там следы от пальцев Святы – будто следы чёрной краски… или сажи. Это немного пугает.

– Возьми, – успокоившись, шепчет Свята и вытаскивает откуда-то наш утерянный раскладной нож. Она поднимает взгляд на меня и протягивает свою полностью потемневшую руку с ножом. – Он ведь твой?

– Откуда?

– Домовой, – оскаливается Свята.

– И таблетки?..

Она кивает.

Я выхватываю раскладушку из её руки и хватаюсь за окно, намереваясь его захлопнуть.

– Прилетай на наше место, – сладким пением срывается с губ Святы, – когда закончишь здесь. Ладно, Марин? Прилетай, а, Марин? Поиграем, да, Марин?

– Мечтай, – рявкаю я и закрываю окно, чудом не оттяпав Святе пальцы.

Сразу после этого я задёргиваю занавеску и прячу нож в кармане.

Эта дура считает, что мы похожи… фигня.

Я нормальная, в силу нормальности, а она. Она, блин, вообще, может быть, существует только в моём воображении. Если всё это не заговор.

А вдруг и вправду заговор? Она заодно с Вадимом, другими ребятами, может, даже моими родителями?

А вдруг они все хотят свести меня с ума, для того и притащили сюда…

Гудящая над моей головой лампочка вдруг взрывается, и свет гаснет. Кажется, свет гаснет вообще повсюду.

Я слышу, как схлопывается уличный радиатор. А сразу после – гром молнии, что разлетается по всей округе. Даже окна дрожат.

Но не это главное. Свет гаснет.

Я изо всех сил сжимаю рукоятку ножа, оказавшегося в моём кармане.

***

Заговор, повторяю про себя, точно заговор, когда двигаюсь по коридору короткими бесшумными шагами.

В доме темно. Едва ли можно разглядеть собственные ноги.

Я подхожу к двери Стёпы и толкаю её указательным пальцем. Открыто.

Заговор, повторяю про себя, точно заговор, когда замираю в дверном проёме и смотрю на маленькую кровать, в которой беззаботно дрыхнет мой брат. Но тот лишь притворяется. Достаточно улыбнуться, чтобы он улыбнулся мне в ответ. Я знаю, знаю… мерзкий пиздюк на самом деле не спит.

Это заговор. Просто заговор. Они все сговорились.

– Мариша? – в темноте позади меня раздаётся знакомый голос.

Я жму по кнопке. Это заговор.

Лезвие вылетает из рукоятки. Просто заговор.

Глава 4

Дикий ветер забирается под футболку. Зябко настолько, что почти жарко. Вся одежда мокрая, хотя дождь так и не хлынул. Лишь ветер воет, нагоняет тоскливые тучи. Вдалеке взрываются молнии, разрезая небосвод как материки карту мира.

В ночной тьме много враждебных силуэтов. И зачем только я сбежала из дома? Лучше бы, по старинке, спряталась под одеялом. Там гораздо безопаснее, чем здесь.

И всё же, что-то заставляет меня двигаться вперёд, подволакивая ногу. Неудачно спустилась с лестницы, когда выбежала из дома? Вся икра болит и левый глаз ничего не видит. Я шарю руками перед собой, чтобы прогнать страх. Но лишь в очередной раз спотыкаюсь о какую-то корягу и падаю на землю, вляпавшись в размокшую грязь.

Мне херово. Тошнит, и сердце заходится, будто вот-вот остановится.

Я встаю на ноги через силу, уже бессовестно взвыв от боли и страха:

– Мамочка, – утирая запястьем лицо, я делаю шаг вперёд и обнаруживаю уже знакомую мне поляну с яблоней.

Я начинаю приближаться к яблоне, как вдруг слышу гул из колодца. Страх и любопытство перемешиваются в одну глиняную массу, из которой можно вылепить щит. Главное – найти чем его обжечь.

Я медленно подбираюсь к колодцу и заглядываю внутрь. Гула больше не слышу, зато кто-то начинает шептать изнутри и скрестись:

– Мы здесь, Мариша, – так тихо и слабо. – Спускайся! Мы здесь.

Я почти решаюсь им ответить, как вдруг меня толкают в спину.

Сердце мгновенно уходит в пятки. На сей раз устоять на ногах не выходит.

***

Открываю глаза уже лёжа. Я пытаюсь подняться, но чувствую тяжесть в ногах, хотя абсолютно не ощущаю опоры. Словно несколько болтиков в коленях разболталось, или вроде того.

– Эй, – кричу я, проводя рукой по лицу, липкому и грязному. Просто отвратительно. – Помогите! – я кричу ещё раз, стоя на коленях в абсолютной тьме, – На помощь! – мой голос уносится вверх, но не достигает улицы. По крайней мере, мне так кажется, поэтому я начинаю практически орать, – помогите кто-нибудь, я здесь! Я здесь одна! Вытащите меня!

– Ты здесь не одна, – отвечают тихо, и я вижу лицо Святы, что мелькает в проёме наверху. – Мы здесь все. Я, ты, твои мама, папа и брат. Наши семьи. Предки наших предков.

– Что ты несёшь, – уже почти плача, завываю я: – позови на помощь, прошу… Свята.

Что-то падает на меня сверху. Несколько капель.

Я провожу рукой по лицу, стирая слёзы и сопли, чтобы взглянуть на Святу ещё раз. Но никакой Святы там уже нет.

– Сука ты! – выкрикиваю я.

Капли барабанят по моему лицу. Тёплые, почти горячие, и пахнут как металл. Несколько попадают мне в рот, и я узнаю этот вкус. Он мне знаком.

С неба льёт не дождь, а кровь. Весело, просто жесть.

Я коротко и нервно смеюсь, после чего начинаю ржать, бить кулаком в стену колодца. Мой хохот заполняет всё узкое и вонючее пространство вместе с шумом пролившейся с небес крови. Мне весело. Мне чертовски весело, даже когда от ударов в стену начинают гореть костяшки, и от крика голит горло.

Глава 1

– Маш, отдай конфеты сестре.

– Но мам!

– Не мамкай, – отрезав, мать отворачивается, чтобы продолжить следить за дорогой.

Я с нескрываемым недовольством возвращаю Софе пакет ирисок. Эта засранка умеет давить на жалость. Терпеть не могу, когда она начинает реветь и строить глаза кота из Шрека, лишь бы мне ничего не досталось. Зато теперь у неё есть целый мешок конфет. Софа победно ухмыляется, как сытый огр. Когда-нибудь я её побью.

Мать настояла, что после затяжной ангины в нашем семейном гнёздышке, мы обязаны съездить отдохнуть в некие «дома отдыха». Что это за «дома отдыха» такие – никто не знает, даже мама, но упускать халяву – всего десять тысяч рублей за две недели на троих – никто не хочет.

Машину неожиданно встряхивает.

– Боже, – выкрикивает мать и начинает тормозить.

– Что такое? – суетится Софа.

Я гляжу, как мама резко сбрасывает ремень, а затем выходит из машины, и тоже решаю отстегнуться.

– Вы куда? – начинает хныкать Софа, и я на неё шикаю.

– Сиди тихо, – говорю, опуская ладонь на её голову и слегка приглаживая топорщащиеся пряди.

Затем я выхожу на улицу, чтобы узнать, что же произошло.

Мать стоит, подбоченившись, у сбитого птенца и со всем человеческим сочувствием, на которое способна, глядит вниз.

– Бедняга, – заключает она.

– Да, – соглашаюсь я. – Погоди, ты собираешься его прямо руками?..

Эта сумасшедшая женщина беззвучно кивает и наклоняется, схватив несчастную птицу за крыло. Она подбирает сплюснутое маленькое тельце и встаёт на ноги, рассматривая труп с детским интересом.

– Фу, – я делаю шаг назад. – Вдруг он заразный?

– Ты ж мой маленький ипохондрик, – ухмыльнувшись, мать прячет улики в траве.

Мы возвращаемся в машину менее воодушевлённые, чем минуту назад.

– Что случилось? – невинно спрашивает Софа.

– Всё хорошо, – улыбается мама. – Надо было проверить машинку, – и трогается с места.

***

– Мы почти на месте, – сообщает мама, когда наша такчка подъезжает к воротам.

Мама передаёт охраннику заполненные документ, и тот позволяет нам въехать.

Для середины лета здесь удивительно много народу. Особенно детей возраста Софы. Думаю, скучно ей здесь точно не будет. В отличие от меня. Но пока у меня есть пиэспи и «Локо Роко», скучать я точно не планирую. Хотя бы это сестре не удастся у меня отнять.

– Гляди, там большая собака! – кричит малая, тыча в окно.

Я отмахиваюсь, выходя из игры и выключая свой гаджет, когда мы уже притормаживаем. Сначала из машины выходит мама, а затем и мы с Софой. Наш дом из красного кирпича – последний у металлического ограждения.

– Выглядит уютно! – заявляет маман, раздавая каждому свою ношу.

Я беру собственный рюкзак и ещё один рюкзак с общей одеждой. Мама берёт баул со всем остальным, а Софе достаётся её рюкзачок с игрушками.

Мы вместе подходим к дверям, но в дом я захожу первой.

– Маша, помоги-и, – клянчит Софа.

Я складываю вещи на скамейку у входной двери, туда же прошу сесть сестру.

Опустившись на одно колено, я начинаю развязывать шнурки на её кроссовках, пока мама уходит изучать квартиру. Возвращается она, когда я уже заканчиваю с собственной обувью.

– Что ж… выбирайте комнату, девочки! – говорит мама, и мы с громким топотом наперегонки с Софой кидаемся осматривать помещение.

Я, конечно же, оказываюсь быстрее, поэтому выбираю себе комнату с большой кроватью. Немного похныкав, Софа заявляет, что не хочет спать одна. Поэтому жить две ближайшие недели она будет с мамой. Значит, и большая кровать достаётся им… блеск.

Вновь врубив пиэспи, я заваливаюсь на кровать поменьше и провожу в таком положении несколько удачных раундов со своими попрыгунчиками.

– Маш, – предварительно постучав в дверь, внутрь заглядывает мама. – Не хочешь проветриться?

– С Софой? – щурюсь я, предчувствуя подвох.

– Не хочешь с Софой – можешь и одна, – пытается оправдаться мама, но я-то знаю, что она хочет сбросить на меня мелкую.

– Сначала пройдусь одна.

– Хорошо. Кушать будешь?

– Позже, – выключив игру, я надеваю толстовку, и только после этого выхожу на улицу. Мне жуть как не нравятся насекомые, и я абсолютно точно не хочу, чтобы маленькие усики и лапки этих гадов касались моей кожи. А столкнуться с клещом – вообще мой самый большой страх. Хотя нет, больше, чем самого клеща, я боюсь заражения крови…

Накинув капюшон, я двигаю по кривой дорожке. У меня нет какой-то конкретной цели. Я ничего не ищу и не планирую ни с кем знакомиться. Просто иду, потому что мне нравится идти. А ещё я не хочу разочаровывать маму.

Она приехала сюда из-за нас. А в пиэспи «можно и дома посидеть» – так она говорит.

– Эй, чувак, – выкрикивает кто-то, и я тут же начинаю искать источник шума глазами.

Коротко стриженный рыжий пацан с мячом в руках машет мне, стоя под баскетбольным кольцом.

– Ты из кирпичного дома? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю ему я, но не приближаюсь.

– Не повезло тебе, – он неожиданно улыбается, – в тот дом в прошлом году заехала одна семья. Так вот, – он делает вдох, чтоб набрать побольше воздуха и выкрикнуть: – Дочка там всем родственничкам глотки перерезала. Говорят, её дух до сих пор бродит. Так что и ты ходи, да оглядывайся! – закончив орать, он начинает мерзко смеяться.

Глупый деревенский задира. Я отворачиваюсь от него и шагаю дальше.

Меня страшными историями не напугать. Да и в мистику я не верю.

Классный руководитель говорит, что из всех девочек в классе я кажусь самой старшей. Вероятно, всё из-за Софы. За ней вечно приходится приглядывать.

Дорога обрывается резко. Кажется, что я дошла до другой стороны забора.

Недолго думая, я сворачиваю на пустой отрезок земли, где валяется заросший мхом кусок дерева. Там же, неподалёку, стоит колодец. Но что-то я не хочу к нему подходить.

Вытащив пиэспи из кармана толстовки, я решаю продолжить играть и сажусь на край дерева.

– Он врунишка, – чей-то голос отвлекает меня от игры. Я задираю голову и замечаю перед собой девочку в белом платье с красными узорами на рукавах. Она как будто вылезла из мультика о древней Руси, весьма забавное зрелище. – Тот рыжий пацан. Только и умеет, что распускать слухи.

Немного поглядев на неё молча, я спрашиваю:

– Ты… типа славянка?

– А что, непохожа? – девочка хмурится и скрещивает руки на груди. – Мне заплести косу? Помолиться Перуну? Дать тебе номер Кощея?

– Ладно, ладно, поняла, – быстро размахивая руками, я почти сразу улавливаю, что для этой чувихи это больная тема, и пытаюсь сгладить ситуацию: – Ты в этом шаришь.

– Хочешь немного смородины? – она резко меняет русло беседы.

– Смородины?..

– Ага, – вытащив из своего кармана горсть подозрительных ягод, она протягивает мне руку. Но, заметив, что я колеблюсь, она коротко смеётся. – Значит, недоверчивая одиночка – это ты, но сумасшедшая почему-то тут я? – подхватив несколько ягод, она забрасывает их себе в рот и проглатывает почти не пережёвывая. Сразу после этого она зачем-то показывает мне свой посиневший язык и пустой рот. – Смелей, – говорит, – это вкусно.

Я всё ещё неуверенно протягиваю руку, но всё же пробую. Ягоды действительно оказываются очень вкусные. Я протягиваю обе ладони, куда девчонка высыпает всю смородину, и начинаю есть их с волчьим аппетитом.

– Как тебя зовут? – спрашивает она, опустившись на корточки напротив.

– Я Маша, – представившись, я дожёвываю и проглатываю остатки, прежде чем задать аналогичный вопрос: – А тебя как звать?

– А я Мара, – говорит она, улыбается, щурится и указывает большим пальцем себе за спину. – Хочешь ещё смородины?