Czytaj książkę: «Цена пустоты»

ПРОЛОГ. МЕЖДУ

Он лежал на камне и не двигался.

Двигаться ему было незачем: всё, что нужно было, он сделал. Остальное за него доделывал укол — тот, что ставят один раз в жизни: сначала возвращает тебе тело, потом забирает.

Воздух над плато вибрировал от остаточного жара турелей. Он чувствовал, как камень под его лопатками медленно остывает, забирая последнее тепло. Во рту появился металлический привкус, будто он облизал монетку: «Омега» выжигала слизистую, превращая дыхание в хрип сломанного механического насоса. Где-то на периферии зрения дрогнул дрон-разведчик, но ему было плевать. Он смотрел в небо: серая дымка наконец-то расходилась. Скоро рассвет, промелькнуло где-то глубоко, там, где ещё оставалось что-то похожее на мысль.

Укол действовал почти ювелирно: выбирал всё, что ещё осталось, и сжигал. Ирония во всей красе: он тоже, бывало, распоряжался чужими запасами без спроса — теперь счёт принесли ему.

Небо над ним стояло ровное, голубоватое, без облаков. Раньше такое небо его раздражало: его будто делали по шаблону, как потолки в казармах, чтобы ничто не отвлекало от задачи. Сегодня этот шаблон почему-то оказался к месту.

Где-то рядом ещё трещало остывающее железо, оседала пыль, и кто-то, возможно, ещё дышал, но он не проверял. Проверять было нечем: всё, что у него оставалось, он тратил на себя.

И всё-таки успел выбрать место — эта мысль пришла тихо, почти без гордости.

Место выбрать удаётся редко: большинство умирает, где придётся — в кровати, в кузове, в чужом подвале, под чужими приказами. А он лежал там, где хотел лежать, куда сам пришёл.

Он вспомнил девочку мельком — на большее укол сил не оставлял. Она ушла, не оглядываясь, но была жива, и этого было достаточно.

Зрение стало ровнее, хотя, может, это было уже и не зрение. «Омега» пыталась дожечь ткани, но наноботы, изъеденные годами употребления химии, не справлялись. Тепло уходило в камень, и тело медленно остывало.

Дыхание замедлилось, но глаза он не закрыл — закрывать их уже не было смысла.

Он подумал:

ГЛАВА 1. ПЛАТО

Бункер просыпался тихо.

В нём не было ни сирены, ни команды «подъём»: все просыпались сами и вовремя. Тех, кто просыпал, переводили на другие работы.

В коридоре второго уровня белый свет постепенно набирал яркость.

Тринадцать человек выходили из жилого сектора по одному, согласно своему месту в команде, чтобы в случае отказа системы безопасности коридор не забивался сразу. В Секции к таким мерам привыкли настолько, что никто уже не помнил, когда система безопасности отказывала в последний раз.

Первым должен был выйти Проктор.

Так было записано в порядке выхода, так повторяли на тренировках, и так Семёрка сам себе проговаривал каждое утро, пока стоял у двери своей комнаты. Но в этот раз он сорвался на полшага раньше: свет ударил по глазам, замок щёлкнул, и он, не дождавшись короткого жеста Проктора, уже оказался в коридоре.

— Назад, — сказал Проктор.

Он не повысил голос, но Семёрка всё равно замер.

Ганка, ещё не успев выйти из сектора, коротко усмехнулся носом.

— Решил проверить, работает ли коридор без старших?

Семёрка шагнул назад и коротко сказал:

— Ошибся.

— Ошибаются на складе, — ответил Проктор. — Здесь нарушают порядок.

Семёрка кивнул. Хотел сказать «понял», осознал, что это будет лишним, и промолчал.

Проктор стоял в коридоре. На нём была серая экипировка без знаков; ботинки подогнаны, ремни подтянуты, визор откинут на лоб. Лицо у него было узкое, сухое, почти каменное. Под глазами залегли глубокие, въевшиеся тени, а в нагрудном кармане разгрузки всегда позвякивала упаковка стимуляторов. В Секции знали: когда бы ни вырубился свет в жилом блоке, в каморке Проктора всегда горела тусклая лампа дежурного терминала.

За ним вышел Ганка — тяжёлый, грузный, с короткими пальцами, которые в перчатках смотрелись как обмотанные изолентой ручки инструмента. Ганка отвечал за оружие и трофейную технику. Он был в Секции девять лет; по неписаной шкале это делало его почти старшим, хотя старшим считался только Проктор, а за ним, дальше, Куратор.

Проходя мимо Семёрки, Ганка бросил взгляд на его руки.

— Пальцы убери. Видно, что трясутся.

Семёрка сжал ладони в кулаки, потом разжал: так было ещё заметнее.

Ганка хмыкнул.

Третьим вышел Серый. Лицо у него было под стать прозвищу — пепельное, стёртое. В Секции шептались, что он «слышит железо», но сам Серый таких разговоров не терпел. Для него не было магии — только опыт, благодаря которому его пальцы безошибочно вытягивали рабочую плату даже из безнадёжно разбитого модуля.

Четвёртым шёл Третий, тяжело сжимая в руке блок идентификатора. В Секции старались не смотреть на него — как не любили смотреть и на его работу. Третьему часто даже не нужен был прибор: его феноменальная память цеплялась за разбитые лица быстрее, чем сканер выдавал совпадение.

Остальные выходили без имён: только цифры на груди и одинаковые застёжки на воротниках. У двоих уже были прозвища — их произносили без усмешки.

Семёрка шёл последним, глотая пыль из-под чужих ботинок. Юношеский пушок на его щеках ещё не стёрся о жёсткие воротники брони, а пальцы то и дело нервно поправляли идеально чистую, не видевшую настоящей работы винтовку. Ганка, даже не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Эй, седьмой, ствол опусти, не на полигоне.

Имени у него не было — только цифра на груди.

Колонна прошла по коридору до внешнего шлюза.

Стены коридора «Тэта» были покрыты полимером, который поглощал звуки шагов. Секция Ноль двигалась по давно отработанной и заученной схеме. Ганка, проверяя свою винтовку, мельком взглянул на Семёрку: тот был слишком бледен.

— Не спится, малец?

— Здесь не спится, Ганка. Здесь просто отключаются, — ответил Семёрка, пытаясь унять дрожь в пальцах.

— Правильно. Сон — это когда тебе что-то снится.

Шлюз был двухконтурным: внутренняя дверь закрывалась раньше, чем открывалась внешняя. Между ними находился тамбур, в котором постоянно было холодно и пахло чем-то ржавым.

Внешняя дверь разошлась, и они вышли на плато.

Солнце висело над плато, тусклое и упрямое, как старая лампа с нитью накаливания.

Свет ложился ровно, без тени; камень под ним становился рабочим столом, на котором нужно было отделить полезное от ненужного.

Плато казалось безжизненным: в трещинах не было даже сорняков, а пыль лежала сухим, ровным слоем, как после фильтрации.

И на этом фоне лежали тела — слишком разные, чтобы сразу сложиться в одну картину.

Одни — в броне, ещё сохранявшей очертания человека; другие — раскрытые, как упаковка, которую вскрыли, не глядя на содержимое. Кто-то лежал так, будто его начали разбирать и бросили на середине.

Это больше походило не на финал боя, а на бойню.

Ганка коротко цокнул языком — у него это заменяло «много работы». Серый молча вытащил портативный терминал и активировал карту; на ней пошла сетка секторов, обновляющаяся по мере того, как его взгляд скользил по полю.

Третий посмотрел на ближайшие тела, прищурился и уже начал сортировать их в голове: фанатик, фанатик, фанатик, чужая броня, фанатик, невоенный — откуда тут невоенный? Отложил.

Семёрка просто смотрел.

— Подбери челюсть, — сказал ему сзади кто-то. — Работать мешает.

Семёрка захлопнул рот; ему стало жарко под визором, хотя было прохладно.

Проктор шагнул вперёд, остановился в пяти метрах от края поля и поднял руку. Короткое движение — будто он давал команду не людям, а собственному системному каналу.

— Без перекура, — сказал в канале чей-то голос.

— Перекур будет, когда закончится полезная биомасса, Ганка произнёс это с интонацией, с какой проверял затвор: привычно, не ожидая ответа.

Проктор не улыбнулся.

Семёрка не раз слышал, как Серый говорил, что у Проктора лицо, на котором улыбка — это дефект конструкции.

— Осмотр. Идентификация. Извлечение, — сказал Проктор в канал. — Оружие, функциональные компоненты, пригодные образцы.

У входа в бункер стояли две створки.

Одну вдавило внутрь ударной волной, вторая держалась на одном петельном узле. За дверями была темнота — не пустая, а отключённая, как экран в режиме ожидания.

Проктор поставил двоих у проёма. Они встали, охраняя не двери, а символ.

Ганка пошёл по полю первым. Вес у него был лишний только на вид: он обходил тела легко почти бесшумно, не задевая их. Подошёл к первому крупному телу в броне, присел, одним движением провёл рукой под затылком, развернул голову, посмотрел на маркировку шлема. Вытащил из кармана маленькие кусачки; два щелчка — и из шва брони вышел короткий модуль. Ганка положил его в поясной контейнер, поднялся и пошёл к следующему.

Всё это заняло у него секунд двадцать.

Серый двигался медленнее: он наклонялся над телом, вытаскивал портативный щуп, касался им кожи за ухом, под челюстью, на запястье. Щуп пищал; Серый смотрел на экран, иногда кивал, иногда ничего не делал и переходил к следующему.

Третий работал с идентификатором. У него был самый тяжёлый инструмент — не по весу, по сути. Идентификатор прикладывался к запястью, шее или тому, что оставалось от лица, и пищал по-разному: коротко — совпадение в базе, дважды — частичное, длинно — ничего.

Длинно он пищал чаще всего.

Семёрке дали самое простое: собирать оружие. Он ходил от тела к телу, поднимал винтовки, пистолеты, обломки, складывал в две кучи — рабочее и в переплавку. Разделение шло по Ганкиным правилам, которые Семёрка учил уже несколько месяцев: если затвор ходит — рабочее; если затвор не ходит, но корпус цел — сойдёт; если нет корпуса — отходы.

Он старался не обращать внимания на лица.

Иногда не получалось.

Один из лежавших был одного возраста с ним. У него была разбита половина головы, а та половина, которая осталась, была невинной: гладкая кожа, веснушки, ресницы. Семёрка посмотрел на него дольше, чем нужно, потом отвернулся и сплюнул под ноги.

Проктор это видел. Он видел всё, но говорить пока не стал.

Через час-другой по краям плато начали собираться падальщики. Они не пересекали невидимую черту, держась на чётко выверенной дистанции. Ни один не сделал лишнего шага вперёд: все ждали, пока Секция закончит работу. Нарушители, рискнувшие нарушить уговор с Куратором, вылетали из списков навсегда, и здесь это знали все.

Впереди падальщиков стоял их распорядитель. Его звали Хор. Говорили, что когда-то у него было другое имя, но после работы с ядерными отходами у него испортилась кожа: стала глянцевой, будто покрытой тонкой плёнкой. Многие думали, что он андроид. Хор на это не обижался; он на этом зарабатывал — андроида сложнее обмануть.

Хор стоял у края и смотрел на Секцию. Ожидание было частью его работы.

Над плато кружили птицы.

— На раздачу подтянулись, — бросил Ганка.

— Всё по протоколу, — ответил Проктор, не оборачиваясь.

Семёрка задержал взгляд на Хоре. Тот тоже заметил Семёрку и чуть кивнул ему — коротко, без тепла. Семёрка отвёл глаза.

Секция жила простым принципом: сначала максимальная экстракция, потом контролируемая утилизация.

Кто-то из безымянных выдернул чип из разбитого шлема, не глядя на лицо под ним.

— Мы берём то, что можно использовать снова, — сказал он. — Они берут то, что можно использовать один раз.

— Честный раздел, — отозвался напарник.

— Не раздел. Порядок.

Проктор провёл взглядом по полю — точно считывал штрихкод.

— Продолжаем работу. Вам не за философствование платят. Всё, что мигает или содержит данные, — приоритет; всё, что разлагается, — вторично.

— А если мигает и уже пахнет? — спросил Семёрка.

Проктор не обернулся.

— Сначала считать данные, потом отключать биологию.

Короткий смех в канале — маленькая доза разрядки, чтобы не перегореть.

Проктор отошёл чуть в сторону, к большому камню на южном краю поля. Встал у него, не прислонился: он вообще никогда не прислонялся — ни к камню, ни к людям.

С южного края открывался вид на дорогу: не в горы, не в «город», а куда-то в сторону — в серую пустоту. Проктор встал у камня. Взгляд его замер на ленте пыли, уходящей туда, где двенадцать лет назад осталось его старое имя. Он простоял абсолютно неподвижно ровно шестьдесят секунд, отвернулся от дороги и вернулся к работе.

ГЛАВА 2. АТЛАНТ

К полудню поле уже почти разобрали.

Секция работала быстро, по списку: сначала мигающее, потом активное, потом пассивное; в конце — мёртвое, то, что не несло данных и шло просто как биомасса. К полудню первая и вторая категории были закрыты. Оставалось вычистить третью и передать всё остальное Хору.

У Ганки поясной контейнер был полон. Серый разложил на тряпке три ряда модулей и смотрел на них так, как смотрят на улов: искал редкое. Третий закончил с левым краем поля и методично перемещался к центру. Безымянные номера сворачивали провода и ставили метки.

У створок бункера старые ремонтные роботы латали металл; один из них вдруг задрал манипулятор — коротко, резко, будто что-то услышал. Замер на секунду, потом опустил манипулятор и продолжил работать.

Семёрка это заметил. Никто больше не обратил внимания: у роботов бывали такие жесты, объяснять их не пытались, списывали на сбой.

Так, по крайней мере, говорил Серый.

Ганка двигался ритмично, несмотря на свою массу.

Серый, напротив, двигался рывками: иногда замирал над телом, то быстро делал три-четыре касания подряд, то проходил мимо. Семёрка однажды спросил его, почему он так двигается, на что Серый ответил: «Я слушаю, где железо ещё говорит. Пока не услышу — стою; услышу — иду туда». Семёрка сначала решил, что это поэтика, а потом понял: Серый действительно слушал.

Третий шёл вдоль ряда тел, методично прикладывая идентификатор. Длинный писк. Снова длинный. Лиц в базах не значилось. Под ногами лежали худые, истощённые тела с бритыми головами и одинаковым ожогом в виде трёх полос на виске. Фанатики Понтифика стирали себя из всех баз до того, как выйти на свою последнюю задачу. Они не брали с собой ничего лишнего: ни документов, ни личных вещей. Только то, за чем сегодня пришла Секция. Третий делал короткий разрез, пинцет сухо щёлкал — и очередной дешёвый одноразовый имплант из-под кожи фанатика падал в контейнер.

На десятом теле он остановился.

Лицо у этого было не таким, как у остальных: без фанатской худобы, без бритой головы, без ожога из трёх полос на виске — знака посвящения. Лицо — разбитое, но обычное; волосы — грязные, длинные; одежда — не ритуальная, а военная форма с шевроном цитадели.

Он наклонился ниже. В кармане у мёртвого была бумажка, сложенная вчетверо; Третий достал её, развернул.

Это была записка: почерк неровный, чернила разведённые — такие делали из перегретого топлива. На бумажке было три слова: «Не ищи меня».

Третий долго смотрел на записку, потом записал её текст в свой личный лог.

Потом положил её обратно, застегнул карман и выпрямился.

Проктору он об этом не доложил: такие вещи в базе не значились. Куратору нужны были импланты, а не записки.

Под ногами тем временем уже начиналась другая работа.

В трещинах камня копошились слепые жуки-санитары в глянцевых, идеально чистых панцирях. Один из них торопливо подполз к свежей луже крови, замер, словно сканируя фон из боевых наркотиков, и брезгливо попятился назад в щель. Они будут ждать. Здесь даже разложение начнётся только тогда, когда плоть станет биологически нейтральной.

Для Секции Ноль всё это было рутиной.

Поэтому аномалия и ударила сильнее.

Семёрка отошёл к краю свалки. Он вбил в терминал команду «сверка данных по сектору», а сам дрожащими пальцами достал папиросу, стараясь смотреть куда угодно, только не на разбитые лица под ногами. Краем глаза он поймал тяжёлый взгляд Проктора. Старший всё видел, но отвернулся. Пока слабость не озвучена вслух, Секция делала вид, что её нет.

У края свалки, чуть в стороне, лежало тело.

Не в общей куче, не в позе «догнали». Лежало так, будто само выбрало место и легло. Голова повёрнута лицом к небу, руки сложены не аккуратно, но и не как у остальных.

Лицо было разбито, в пыли и засохшей крови, но в нём не было ни страха, ни муки, ни кривой гримасы, с которой обычно замирают в последний миг. Оно было спокойным.

Это было неправильно. Семёрка бросил окурок, достал сканер и навёл.

Сканер завис над телом, выдал веер предупреждений и умолк. На экране замерла надпись: «наноформы (уст.)». Архитектура не определялась, сигнатура оказалась настолько древней, что база данных выдала два варианта, оба плохих: «артефакт» или «ошибка сканирования».

Семёрка поморгал. Перезапустил сканер.

Надпись вернулась.

— Ганка, подойди.

Ганка подошёл, посмотрел на экран и на тело, присел и сказал тише обычного. Перчатка на мгновение сжала край сканера; взгляд метнулся от экрана к лицу в пыли.

— Старые наноформы. Такие должны были уже самоликвидироваться после задачи.

— Задача, видимо, не выполнена, — сказал Семёрка. — Или выполняется до сих пор.

Сканер пискнул снова: активность есть, отклика на стандартные запросы нет.

— Они не отвечают, — сказал Семёрка, — но работают. Видишь паттерн? Это не хаос.

— Остаточные импульсы.

— Остаточные импульсы не выбирают цель.

— А они выбирают?

— Они отслеживают нас.

Ганка долго молчал.

Он был в Секции девять лет, сталкивался со многим: видел, как ломаются свежие импланты и как работают старые, видел, как восстанавливаются наноботы «серии М-7» и как они уходят в спящий режим, если носитель мёртв больше часа.

Того, что показывал сейчас сканер, он не видел никогда.

Он отступил на полшага и сам не заметил этого: ноги сделали всё раньше головы, как при радиационной тревоге.

— Они ждут команды, — сказал Ганка тихо.

Повисла пауза — плотная, как пыль, въевшаяся в броню.

Ганка посмотрел на лицо в пыли, потом на свои ладони в перчатках, потом снова на лицо.

Потом тихо, не глядя на Семёрку:

— У меня дед служил в зачистке.

— Рассказывал одну штуку. Один раз, пьяный. Больше не повторял.

Ганка замолчал на секунду.

— Чтобы, если такого нашёл, не подходить, не вскрывать, не трогать. Позвать старшего и уходить за периметр.

— Почему?

— Потому что, если он не подаёт признаков жизни, это не значит, что он мёртв.

Семёрка посмотрел на спокойное лицо.

И впервые за сегодня подумал: а что, если всё, что он слышал про старые времена, — это не байки?

Ганка медленно распрямился, посмотрел на сканер, на тело, потом — коротко — на створки бункера за их спинами. До них было метров сто.

— Слушай, — сказал он тихо, — а если мы сейчас просто…

Он не договорил, но Семёрка понял и, что хуже, согласился раньше, чем успел подумать: можно было просто уйти, отойти к остальным и сделать вид, что здесь ничего не было. Пусть его найдёт кто-то другой — или не найдёт никто.

Секунду они оба стояли молча. У обоих в голове шла одна и та же короткая арифметика: кто видел, что они здесь задержались. Хор — да, Хор видел всё со своего края. Безымянные номера — вряд ли: те были заняты своим. Проктор — не факт. А вот Куратор…

Ганка медленно перевёл взгляд на свой визор, на маленький зелёный индикатор передачи данных в углу.

Он горел ровно. Уже давно.

Ганка тихо, почти беззвучно прошипел сквозь зубы:

— Бл@дь…

— Уже поздно, — сказал Ганка. Он кивнул на сканер в руке Семёрки. В углу прибора ровным, немигающим светом горел зелёный индикатор передачи. Он писал всё с первой секунды. Если они сейчас развернутся и уйдут, в логе Куратора навсегда отпечатается сухой факт: они простояли четыре минуты над активным объектом и сбежали. А Куратор умел читать такие паузы лучше любых рапортов.

Семёрка понял: выбор кончился в ту секунду, когда сканер впервые пискнул.

Сканер пискнул в третий раз — настойчивее, почти раздражённо.

Семёрка вдруг перестал чувствовать под ногами плато. Был только сканер, зелёный индикатор и невидимый взгляд Куратора — будто клетка уже закрылась.

— Ганка.

— Что?

— Мы стоим рядом с ним уже четыре минуты.

Ганка посмотрел на часы. Потом снова на тело.

Четыре минуты — это много для чего угодно.

Сверху, от гребня плато, приближались ровные, одинаковые шаги. Проктор шёл сюда.

Семёрка вдруг понял: он боится и тела, и того, что сейчас скажет Проктор. Проктор боялся только двух вещей: нерешённой задачи и задачи, для которой не существовало инструкции.

А здесь было и то, и другое.

Солнце стояло в самом пике, и этот свет делал всё слишком ясным: перед ними лежало то, чего здесь не должно было быть.

ГЛАВА 3. ДИАГНОЗ

Проктор подошёл быстро, без лишнего шага, как подходят к неисправному узлу: всё уже было понятно, оставалось увидеть своими глазами и принять решение.

Бойцы расступились не из уважения, а из инстинкта: у аномалий есть радиус поражения.

Тело всё так же лежало аккуратно, будто его не уронили в пыль после боя, а положили в стороне, чтобы оно никому не мешало.

Проктор не спросил: «Что у вас?» Он уже видел поток сканера в собственном визоре — канал вывел данные одновременно с командой подойти. Он просто встал над телом и посмотрел.

Он смотрел всего секунд пять, но для Проктора и это было почти вечностью.

Семёрка боковым зрением увидел, как у Проктора чуть сузились глаза. Жестов у него почти не было, поэтому это стоило заметить.

— Что именно?

— Активность, — сказал Ганка. — Нулевой отклик на протоколы.

Проктор скосил взгляд на считывание. Проверял данные — проверял, не ошибается ли сканер. Внутри мелькнуло: «Так не бывает».

— Объект должен быть мёртв.

— Должен.

Проктор едва заметно повёл плечом — так он реагировал на то, что не укладывалось в инструкцию. Ганка при виде этого жеста мгновенно подобрался, а Семёрка лишь молча сделал мысленную пометку.

Проктор вызвал Куратора напрямую: без доклада, одним молчаливым жестом переведя поток с визора. Куратору, который и так видел данные с сенсоров плато, не нужны были объяснения — только официальный запрос для принятия решения с меткой времени.

Ответ пришёл быстро.

С неба опустился маленький диагностический дрон размером с кулак. В нём не было военной мощи, зато чувствовалось другое — административная власть.

Семёрка на секунду поймал себя на мысли, что хочет отойти ещё на полшага: маленький дрон-диагност над телом пугал его сильнее, чем само тело. У тела хотя бы было лицо. У дрона не было ничего — только сенсоры и команда сверху, и казалось, что вот сейчас он закончит смотреть на покойника и начнёт смотреть на тебя.

Диагностический дрон завис над телом, отрезав свет чёткой геометрической тенью; сенсоры работали бесшумно.

Первый слой сканирования прошёл быстро.

В визорах у Секции поплыли полупрозрачные схемы: контур тела, выделенный зелёным; внутренние полости, выделенные серым; плотности тканей, помеченные оттенками. Всё как у обычного покойника.

Второй слой шёл медленнее: дрон-диагност искал импланты и нашёл три — все неактивные, старые настолько, что это само по себе уже выглядело подозрительно.

Третий слой был тонким. Он искал мелкие детали — структуру самой крови. Дрон-диагност включил спектр, которого у переносных сканеров Секции не было.

В визорах у всех одновременно пошло движение. Внутри контура тела загорелись тысячи мелких точек. Они двигались медленно, по кругу, по одному и тому же маршруту. Как вода в застойной трубе.

Семёрка почувствовал, как у него заложило уши. Звук был только у него в голове.

Голос Куратора пошёл в канале ровный и чистый.

— Подтверждено. Объект в состоянии глубокой гибернации.

После короткой, расчётной паузы Куратор продолжил:

— Причина: неполная активация протокола «Омега».

Кто-то у тела тихо выдохнул одну короткую фразу — сквозь зубы, не для канала, не для других, для себя:

— «Омега» должна была уничтожить и его.

Семёрка не ожидал, что это скажет Серый: обычно он был молчаливым. И именно то, что сказал он, заставило всех остальных замолчать.

Проктор обернулся мгновенно.

— Откуда?

Серый моргнул и начал осознавать, что сказал вслух.

— Читал. В старых…

— Не читал.

Голос Проктора стал плотнее, как металл под ударом.

— Документов нет. Понял?

Серый молчал.

— Понял?

— Понял.

Проктор снова повернулся к телу, будто этого короткого разговора не было, и вернулся к Куратору.

Семёрка заметил, что Ганка смотрит на Серого долго и неодобрительно. И что Серый, обычно спокойный, отвёл глаза. В Секции были темы, которые не обсуждали. Серый сегодня одну такую нарушил.

— Протокол выполнен на восемьдесят семь процентов, — продолжал Куратор тем же ровным тоном. — Оставшиеся тринадцать не могут быть завершены. Причина: деградация носителя и наноботов.

Короткая пауза.

— Наноботы достигли логического тупика. Гибернация — единственный стабильный режим, который они способны удерживать без подтверждения команды.

Проктор поднял взгляд к горизонту — короткий жест, почти незаметный. Так иногда делают люди, когда хотят убедиться, что мир всё ещё стоит на месте. Никто не прокомментировал. У всех тоже были свои слабости. В Секции Ноль о них не говорили вслух.

И тут тело шевельнулось — мелко, едва различимо: палец на левой руке чуть дрогнул и замер. Грудная клетка — один короткий, неровный вдох. Потом снова тишина.

Ганка отступил ещё на шаг, Семёрка замер с открытым ртом, а Серый шёпотом выругался — и тут же замолчал, потому что Проктор коротко на него посмотрел.

Голос Куратора пошёл сразу:

— Это не выход из гибернации. Это цикл. Один из тринадцати процентов пытается дойти до конца. Он не дойдёт. Но он будет пытаться.

— Периодичность? — спросил Проктор.

— Переменная. От двух до семнадцати минут.

Проктор кивнул.

— Классификация объекта, — сказал Куратор, — проект «Атлант».

Слово прозвучало коротко и тяжело, будто по камню ударила гильза; этот звук остался внутри каждого.

У Семёрки похолодела ладонь в перчатке: обрывки пьяного рассказа чужого деда, которые Ганка пересказал десять минут назад, только что получили подтверждение с меткой времени, и байка перестала быть байкой — теперь она лежала в трёх шагах от него.

Ганка молчал. Не сказал: «Я же говорил». Здесь таких фраз не произносили — за них вычитали из премии.

Диагностический дрон вспыхнул холодным синим.

— Ввожу Протокол Вето, — сказал Куратор.

Проктор чуть распрямился. Теперь каждый шаг и каждая процедура будут приниматься по отдельному приказу, требуя от него круглосуточной готовности и долгой, муторной волокиты. Но Проктор промолчал — это была часть его контракта.

— Транспортировать в медицинский отсек.

— Фиксация максимальная.

— Объект нестабилен. Выход из гибернации непредсказуем. Потенциальная угроза.

Никаких «почему» и «что, если». Приказы Куратора выполнялись, чтобы потом не отвечать.

Подошли двое из медблока — их вызвали ещё до того, как Куратор объявил классификацию. По правилам у них должны были быть чистые перчатки, но плато пачкало всё: грязью и чем-то ещё неприятным.

Они наклонились. Подхватили тело.

И почувствовали вес, который не измерялся килограммами.

— Аккуратнее, — пробормотал один. — Не тряси.

— Мы что, археологи?

Второй хотел добавить ещё что-то — обычную грубую шутку, которой в Секции разбавляли работу. Но посмотрел на лицо в пыли и передумал. Сказал тише, почти про себя:

— Тащим того, кто пережил собственную смерть.

Смеха не было.

Только сухой скрежет фиксаторов.

Ремни тянули кожу. Кожа не реагировала. Тело не сопротивлялось — оно ждало.

Семёрка смотрел, как тело поднимают и несут к транспортной платформе. На секунду ему показалось, что палец на левой руке снова дрогнул.

Он моргнул. Посмотрел ещё раз. Палец лежал неподвижно.

Может, ему и правда показалось.

Птицы над плато держали дистанцию. По их логике всё было правильно: пока объект не списан, его нельзя есть.

ГЛАВА 4. ПАДАЛЬ

Когда основная работа была закончена, Проктор коротко кивнул.

Не в чью-то сторону. В канал.

На краю плато Хор — распорядитель падальщиков — тоже коротко кивнул своим. Сигнал прошёл моментально, без слов. У них с Проктором был общий частотный протокол, проще общего канала: короткий свет на наладоннике. Зелёная точка означала: можно.

Они пошли ровным потоком, без толкотни и суеты.

Семёрка впервые увидел падальщиков так близко.

Он думал, они будут другими — грязными, страшными, с проваленными лицами. Историй про них он слышал достаточно, но всё это оказалось не совсем правдой.

Первой мимо него прошла женщина средних лет, с перевязанной левой рукой. Одежда у неё была серая и чистая, лицо — усталое, но спокойное. Она не посмотрела на Семёрку. Шла к своему сектору, несла короткий нож с ограничителем и небольшой контейнер. На контейнере был номер — «47». У них тоже была нумерация.

Вторым прошёл парень — моложе него, лет четырнадцати. У него под глазом был старый глубокий шрам. Парень посмотрел на Семёрку с любопытством, без злобы. Так смотрят на коллегу из соседнего отдела: чужой, но из того же здания.

Третьим был старик — худой, сутулый, с тонкими кистями. У старика был стетоскоп — настоящий, медицинский. Семёрка сначала не понял, зачем падальщику стетоскоп. Потом понял: старик прикладывал его к грудным клеткам. Проверял, точно ли мёртв. Не от страха: если резать по живому, гормоны стресса портят продукт. Старик, видимо, был у них по проверке.

Инструменты у них были слишком хорошие для «диких».

Ножи с ограничителями — срез ровный, без рваных краёв. Гидравлические резаки, которые брали суставы с одного движения. Переносные крематории — от них пахло не огнём, а горячей работой.

Тела переставали быть собой в первые же минуты. Они становились сырьём.

Мясо — в контейнеры. Кости — в дробилки. Кожа и ткани, непригодные для людей, — в ванны с химией.

Запах пришёл не сразу: он собирался слоями, пока фильтры ещё делали вид, что справляются, а потом прорвался и поселился на коже. Густой, сладковатый, с химическим привкусом. Это был не просто запах смерти — пахло переработкой.

Над полем закружили мухи. Синтетические — в них жужжал моторчик. Они садились на плоть, впрыскивали ферменты и улетали.

Семёрка стоял в стороне.

Шлем писал всё. Желудок сжался и не отпускал.

Он пытался не смотреть, но глаза всё равно возвращались к той точке, где полчаса назад лежал человек с лицом. Сейчас там не было ни человека, ни лица.

Ганка подошёл сзади. Молча встал рядом. Тоже не смотрел.

Через минуту Ганка, не разжимая зубов, сказал:

— Первый раз всегда так.

— У тебя тоже был первый раз?

— У всех был.

— И что помогло?

— Ничего.

Пауза.

— Просто привыкаешь. Как к погоде.

Семёрка проглотил то, что поднялось к горлу, и кивнул. Кивок был коротким, экономным.

На поле в это время один из падальщиков взял лишнее. Он наклонился не к своему сектору, потянувшись к модулю, который шёл не в его очередь. Падальщик бросил быстрый взгляд на распорядителя, затем на Секцию, словно проверяя, нашёл ли он слепое окно. Он ошибся. Короткий сухой выстрел. Выстрел сделал Ганка. Он даже не опустил винтовку, чтобы посмотреть на результат.

Крот упал рядом с тем, что хотел забрать.

Движение на поле не прекратилось. Хор у края коротко махнул рукой. Двое подошли и уложили Крота рядом с остальными. Его доля перераспределилась.

Так здесь возвращали порядок: без крика, без паузы, без лишнего взгляда.

Семёрка отвернулся.

В этот раз он отвернулся не от тошноты, а от чего-то другого. Он ещё не знал, как это называется, но знал: если назовёт — будет хуже.

К Проктору подошёл Хор.

Семёрка даже перестал дышать: распорядитель и старший Секции работали на разных концах одной пищевой цепочки, и обычно их общение сводилось к безмолвной зелёной точке на наладоннике. То, что Хор нарушил дистанцию и подошёл сам, означало сбой в системе.

Они остановились в двух метрах друг от друга. Ни один не протянул руки. Рукопожатие в этом мире было редкостью — особенно на работе.

— Твой? — спросил Проктор, кивнув на тело Крота.

— Мой.

— Проблема?

— Нет. Первый за полгода. Редко.

— Сколько было до него?

— Семь.

— За сколько?

— За два года.

Проктор кивнул. Это была хорошая статистика. У Хора была дисциплина.

— Компенсация?

— Семье выплачу из общей кассы. По правилам.

— Сумма?

— Стандартная.

— Дети?

— Трое.

Проктор задумался на секунду. Потом сказал:

— Прибавь ещё десять процентов. Куратор разрешит. Спишу на издержки операции.

Хор поднял бровь — не из уважения, которого он никому не показывал, а из профессионального удивления. Проктор предлагал прибавку, на которой вообще никто никогда не настаивал.

— Почему?

Проктор пожал плечом.

— Дисциплина у тебя хорошая. У него осталось трое детей, Хор. Хочу, чтобы они выросли и пришли к тебе работать с такой же дисциплиной.

Хор медленно кивнул. Это был не жест милосердия, а аванс будущим сотрудникам.

— Передам семье, — сказал он.

Потом, без перехода:

— Что забираете?

— Всё, что мигает. Больше — по списку.

— Тот, в ремнях?

Хор кивнул в сторону транспорта, куда уносили тело с плато.

— Это не твоё, — сказал Проктор. — Забудь, что видел.

— Уже забыл.

Они постояли ещё секунду. Потом Хор повернулся и пошёл обратно к своим. Проктор пошёл к транспорту. Они больше сегодня не заговорят.

Семёрка наблюдал издалека. Крот лежал у края поля уже не как человек, а как строка в расчёте: компенсация, трое детей, десять процентов сверху. Проктор и Хор говорили без ненависти и без жалости — только сверяли тариф за ошибку. Семёрка поймал себя на том, что этот бесперебойный, деловой порядок пугает его гораздо меньше, чем должен был. И от этого стало стыдно.

Проктор подошёл к Семёрке.

Встал в полуметре. Не спешил.

— Первый раз?

— Нет.

— Первый, когда понял?

Семёрка не ответил.

Проктор смотрел на поле. Не на него.

— Всё, что ты сейчас чувствуешь, — сказал он тихо, без интонации, — рабочее. Пройдёт или не пройдёт. Если не пройдёт — скажи, переведём.

— Куда?

— В сектор, где не видно лиц.

Пауза.

— Там тоже люди. Но ты их не видишь.

Семёрка посмотрел на него. Для Проктора это был обыденный разговор.

Он понял: Проктор говорит это не первый раз. И не десятый.

— Подумаю.

— Тут думать нечем. Либо пройдёт, либо нет.

Проктор отошёл.

Солнце уже клонилось к западу. Тени на плато вытянулись и стали мягче. Сам камень стал тёплым от света — но ненадолго.

Ганка закончил со своим сектором и складывал трофейные модули в транспортный контейнер. Серый помогал ему сортировать по категориям — это был обычный вечерний ритуал. Третий сидел на откидной скамье у машины и листал что-то в планшете. Безымянные вытирали инструменты.

Работа почти закончилась.

Семёрка посмотрел на поле. Оно было почти пустое. Падальщики унесли большую часть. То, что осталось, не стоило ни их времени, ни времени Секции. Где-то лежали обломки брони, мелкие кости, тряпьё, пятна крови. Жуки-санитары уже подползали к первым пятнам — их время начиналось.

Между «упаковкой для переплавки» и объектом «Атлант» разница была одна: один шёл в цикл, другой — в медблок. Всё остальное совпадало.

Семёрка подумал: если это норма, значит, он ещё не стал её частью. Эта мысль принесла маленькое облегчение.

Он пошёл к машине.

Транспорт тронулся минут через пятнадцать. Тело в ремнях везли первым, отдельно, на закрытой платформе. Вторым шёл контейнерный грузовик с тем, что собрали. Замыкающим — машина Секции.

За спиной шла последняя смена. Хор стоял у края плато и смотрел вслед. Он не махал рукой — у них так было не принято. Он просто стоял.

Потом повернулся и пошёл к своим.

На плато опускались сумерки; солнце уходило за горизонт, оставляя остывать камень вместе с тем, что отдали жукам.

ИНТЕРЛЮДИЯ. ХОР. САЛЬДО

Хор ехал в головной машине каравана и смотрел в стенку кузова.

Стенка была грязной, рифлёной, в пятнах старой смазки. Смотреть было не на что, но Хор смотрел. Он умел выключать мысли, когда дорога становилась слишком долгой. Это был профессиональный навык — такой же, как умение правильно резать суставы.

Рядом сидела Рада — одноухая, молчаливая. Она работала с ним лет семь и за это время произнесла меньше слов, чем иная женщина за неделю. Хор это ценил. Слова в их деле были расходником.

Кузов мерно покачивался на рессорах. Сзади, в грузовом отсеке, стояли контейнеры с биомассой — то, что удалось собрать сегодня. Сорок три тела, минус один свой, минус один изъятый Секцией: сорок одно в плюс. Хороший день.

Воняло химией и остывающим мясом, но Хор этого уже не замечал.

Он думал о теле, которое Секция забрала до обработки: видел его мельком, когда Ганка и молодой стояли над ним слишком долго, потом подошёл Проктор, пошёл вызов Куратора, и дрон-диагност ушёл вниз. Хор тогда стоял у края плато и ждал. Ждать было его работой.

Он видел лицо — разбитое, в пыли, в засохшей крови. Не такое, как у фанатиков Понтифика: у тех лица были либо искажены последней судорогой, либо пусты, как бумага, с которой стёрли текст. У этого лица было другое. Оно было завершённым, будто человек лёг на камень и сказал себе: «Всё. Я сделал». И больше ничего не требовалось.

Хор видел такие лица редко — за двадцать лет раз пять. Это были люди старого мира: те, кто помнил жизнь до Падения и успел прожить её до конца.

Он не стал думать об этом дальше: старый мир вредил работе.

Машина свернула к базе.

База падальщиков располагалась в мёртвой промзоне, в остове бывшего складского комплекса. Стены из гофрированного металла, крыша из того же, пол бетонный, в трещинах. Внутри — сортировочные столы, чаны с химией, сушильные камеры, общий зал. Всё пропитано запахом, который не выветривается никогда. Хор давно перестал его замечать, но иногда, в редкие минуты, когда он выходил за периметр базы и ветер дул с чистой стороны, он вдруг понимал, что весь — от кожи до костей — пахнет чужой смертью. Это не вызывало ни стыда, ни гордости — просто было так.

Он прошёл в свою каморку без окна.

Стол, стул, койка, вентилятор, металлический шкафчик. Единственное место на базе, где не пахло. Хор сам провёл сюда отдельную вентиляцию, потратив три месяца и два ящика химических фильтров. Никто не спрашивал зачем: распорядитель имел право на странности.

Он сел за стол, открыл шкафчик и достал толстую тетрадь в кожаном переплёте.

Тетрадь была его личным гроссбухом — сюда он записывал не цифры, а имена. Вернее, то, что от них оставалось: прозвища, приметы, найденные вещи, которые он не мог просто выбросить. Он вёл этот гроссбух двадцать лет и никому не показывал.

Хор открыл сегодняшнюю страницу. Дописал:

«Плато 7-В. Секция Ноль. 43 тела. Из них: фанатики Понтифика — 31. Неопознанные бойцы — 9. Гражданские — 2. Один (Крот, свой) — списан по протоколу. Один — изъят Секцией до обработки. Особые отметки: Проктор вызвал Куратора. Рекомендация: не интересоваться».

Остановился. Посмотрел на последнюю строчку. Потом, после паузы, дописал мелким почерком сбоку:

«Лицо спокойное. Руки сложены. Не фанатик и не наёмник».

Хор закрыл тетрадь и убрал её в шкафчик.

В дверь коротко постучали.

— Войди.

Рада вошла и молча положила на стол маленький свёрток — тряпицу, в которую был завёрнут какой-то предмет. Хор развернул.

Внутри лежала старая гильза. Латунь потемнела от времени, но не от коррозии: сплав был хороший, довоенный, с высоким содержанием меди. На донце была маркировка; Хор поднёс гильзу к свету единственной лампы.

«GV. 10.5×19. LOT 014. PRE-FALL».

Он долго смотрел на буквы.

«GV» означало «Гвардия». Хор знал это по двадцати годам копания в ржавом железе. Он покрутил гильзу под светом лампы: латунь потемнела, но не сдалась коррозии. Таких калибров, 10.5×19, не делали уже больше века — после Падения их даже не пытались кустарно отливать: просто было не из чего.

Этой гильзе было не меньше ста двадцати лет, а может, и больше.

— Где нашли? — спросил Хор, не поднимая глаз.

— У Крота в кармане.

— Почему сразу не показала?

— Думала, мусор. Потом посмотрела на донце.

— Ещё что-нибудь при нём было необычного?

— Нет. Только это. Он, видимо, подобрал её по пути на поле, в паре километров от него. Думал, продаст.

— Кому?

— В городе скупают вещи мира до Падения, — пожала плечами Рада. — Думал, продаст. За такую гильзу дали бы чистую воду.

Хор кивнул и снова посмотрел на латунь.

Коллекционеры. Да, в городе были такие. Люди, которые собирали осколки старого мира — значки, монеты, детали оружия — и платили за них едой, водой, защитой. Странное занятие для мира, где завтра может не наступить. Но Хор их понимал. Он и сам был таким. Только его коллекция лежала не на витрине, а в красной коробке под кроватью.

Он повертел гильзу в пальцах. Гладкая, тяжёлая. На внутренней стороне — следы нагара и запах пороха.

— Крот подобрал её на пути на плато, — сказал Хор вслух, скорее себе, чем Раде.

— Там был тот, кого забрала Секция.

Рада молчала. Она знала, что в такие моменты лучше молчать.

Хор думал.

Кто-то стрелял из «Гвардии» на том самом плато, где лежал человек со спокойным, завершённым лицом. И если гильзе больше века, то откуда взялся тот, кто вложил её в патронник? Хор вспомнил шёпот Ганки: «Атлант».

Хор не знал, что такое «Атлант». Но он знал, что лучше не выяснять.

— Иди, — сказал он Раде. — Завтра выход на восточный сектор. Готовь людей.

Рада кивнула и вышла.

Хор остался один. Он положил гильзу на стол и долго смотрел на неё. Потом встал, опустился на колени и вытащил из-под койки старый металлический ящик, выкрашенный в тускло-красный цвет.

Красная коробка.

Он открыл её. Внутри лежали вещи, которые он не мог ни продать, ни выбросить. Сломанные очки в тонкой оправе — когда-то их носила женщина, умершая от химического отравления. Пуговица с военного мундира, с остатками золотого шитья. Иконка с выцветшим ликом. Ещё одна гильза — но другая, меньшего калибра. Заколка для волос. Монета с двуглавым орлом.

Он положил гильзу от «Гвардии» в коробку. Рядом с монетой.

Закрыл крышку. Задвинул ящик обратно под койку.

Сел на пол, прислонившись спиной к стене. Закрыл глаза.

Он думал о человеке с плато. О его спокойном лице. О гильзе, которая, возможно, вылетела из его оружия. О том, что Секция увезла его в бункер.

Значит, этот человек был важен.

А если он важен для Куратора, значит, важен и для кого-то ещё.

Хор открыл глаза. Встал. Подошёл к столу, снова открыл тетрадь. Нашёл сегодняшнюю запись. И в самом низу страницы, мелко-мелко, дописал ещё одну строку:

«Гильза GV-10.5. 120+ лет. Найдена при своём. Возможно, связана с объектом Секции. Вопрос: кто стрелял из оружия, которому век, и почему его лицо было спокойным?»

Закрыл тетрадь. Убрал в шкафчик. Запер.

Вышел в общий зал.

В общем зале было шумно: работники ужинали — варёное мясо, хлеб, вода. Кто-то рассказывал историю, слышанную в городе: «Говорят, в Цитадели готовят большой аукцион. Лоты — девушка и какой-то древний чип. Цена будет бешеная. Совет уже разослал приглашения».

Хор взял свою миску, сел за отдельный стол. Рада принесла ему порцию. Он ел молча.

Девушка и древний чип.

Плато, тело, «Гвардия», гильза.

Он не знал, связаны ли эти вещи между собой, но чутьё — то самое, которое помогало ему выживать двадцать лет, — говорило: связаны.

Он доел. Вытер миску хлебом. Встал.

Завтра будет новый день, а значит — новые тела.

Но где-то в бункере Куратора лежал человек со спокойным лицом. В городе готовили аукцион. А в его красной коробке теперь была гильза от оружия, которое не стреляло больше ста лет.

Хор лёг спать и долго не мог уснуть.

Сон не шёл, и Хор провёл ладонью по лицу: пальцы скользнули по глянцу, не встретив ни пор, ни морщин.

Он перевернулся на бок. Сетка койки скрипнула.

«Интересно, — подумал он, закрывая глаза, — вспомнит ли меня кто-нибудь вот так? Не Хора. А того, другого».

«Имя. Оно ведь было у меня другое — короткое, звонкое. Теперь оно стёрлось, осыпалось чешуйками, как буквы на тех старых клавиатурах, что мы находили в мусоре Восточного Предела».

Он вспомнил жар: липкий, химический зной цеха. Запах химических отходов, от которых не спасал ни один респиратор. Тогда он ещё чувствовал вкус еды, и у него было лицо, которое улыбалось, а не эта глянцевая маска, за которую ему теперь платят уважением и страхом.

«Химический завод в Восточном Пределе, — мелькнуло в засыпающем сознании. — Мы ведь правда верили, что чистим этот мир. Какая чушь».

Вспышка в памяти: ночная смена, лопнувший шланг и вонь отходов.

Он вспомнил вечно дрожащие руки пьяного медика и его фразу: «Жить будешь. Красивым — нет».

Он никому не рассказывал эту историю: за неё и куска хлеба не дадут.