Czytaj książkę: «Гады»
Пролог
В начале седьмого за окном была ещё ночь — декабрьская, чёрная, без снега. Тамара проснулась раньше, чем заплакал сын. Так бывало уже третий месяц: будто внутри у неё завели будильник, который звенел за полминуты до его писка. Она нашарила тапки, сунула ноги в холодное и пошла на кухню с бутылочкой.
На кухне третьего этажа горела одна лампочка — та, что над раковиной. Остальные две давно перегорели, и комендантша обещала заменить их ещё с осени. Тамара открыла кран. Вода сначала пошла ржавая, потом светлая. Она наполнила ковшик, поставила на плиту, повернула ручку. Ручка щёлкнула. Тамара чиркнула спичкой.
Газ зашипел и вспыхнул синим кольцом.
Трубы в общежитии никогда не молчали. Они постукивали, вздыхали, иногда в них начинало что-то бежать сверху вниз, будто весь дом разом шёл в уборную. К этому привыкаешь за неделю. Тамара привыкла за три дня.
Но сейчас было тихо.
Она стояла над ковшиком и слушала эту тишину. Вода в стояке не бежала. Батарея под окном не щёлкала. Не скрипел пол наверху, на четвёртом, где всегда кто-нибудь ходил — там жили с детьми, там ночью вечно шаркали, кашляли, ругались шёпотом.
Ничего.
Тамара подняла глаза на потолок. Серый, в жёлтых разводах, с трещиной от лампы к углу. Обычный потолок.
Ей почему-то показалось, что наверху кто-то есть — прямо над ней. Не ходит, не дышит громко. Просто сидит там и слушает, как она греет молоко.
Вода в ковшике тихо заворчала.
Тамара выключила газ, сунула бутылочку в тёплое, подержала, проверила на запястье. Пошла обратно, стараясь не шлёпать тапками. У двери обернулась.
Над раковиной горела лампочка. Капнул кран.
Наверху так ничего и не скрипнуло.
Часть первая. Два года
Предложение Виктору Соколову сделали в кабинете, где пахло лаком для пола и мокрыми зонтами, хотя дождя не было уже неделю.
Председатель жилищной комиссии Борис Аркадьевич разложил перед ним бумаги. Одна скользнула за край стола; он придержал её ладонью.
— Ты посмотри, Виктор Палыч, — сказал он. — Дом на северной стороне. Сдача — восемьдесят девятый, край — девяностый. Трёхкомнатная, улучшенная. Кухня девять метров. Девять! Ты на своей кухне где сидишь?
— На табуретке, — сказал Виктор.
— Вот. А там будешь сидеть на стуле.
Виктор улыбнулся, но бумаги трогать не стал. Он двадцать лет возился с аппаратурой и не любил соглашаться, не разобравшись.
Суть была простая. Их однокомнатную ведомственную квартиру, где вчетвером приходилось жить на восемнадцати метрах, Соколовы возвращают заводу. Заводу эта квартира нужна сейчас — под молодого специалиста, которого сманили из Ленинграда. За это Виктора ставят в первую очередь на новый дом. А на переходное время семье дают изолированную комнату в семейном общежитии на Кирова. Не койку, не угол — комнату.
— Года два, — сказал Борис Аркадьевич. — Ну, может, чуть больше. Профком в курсе, директор в курсе, я тебе при всех говорю.
— А если чуть больше — это сколько?
— Виктор Палыч. Ты меня сколько лет знаешь?
Виктор знал его одиннадцать лет. Столько же, сколько было Максиму. Борис Аркадьевич выбил ему когда-то эту однокомнатную, когда Ирина ходила беременная и они снимали угол у старухи в Горячеводске.
— Общежитие, — сказал Виктор. — Там же…
— Там люди живут. Наши, заводские. Не общага пэтэушная — семейная. Кухня общая, это да. Зато два года — и ты человек.
Виктор вышел на улицу, закурил и долго смотрел на Машук. Гора стояла над городом тяжёлая, как спящее животное, и телевышка на ней торчала иголкой.
Два года. Максиму будет тринадцать. Лене девять. У Лены будет своя комната. У Максима — своя, и он наконец перестанет спать на раскладушке между стеллажом и шкафом.
Вечером он сказал Ирине:
— Два года потерпим. Зато потом будем жить как люди.
Он сам потом не мог вспомнить, откуда взялась эта фраза. Сказал — и уже не захотел брать её обратно.
* * *
Максим узнал о переезде на кухне, за ужином, и первое, что он спросил, было не «куда» и не «когда».
— А их можно взять?
Отец поставил кружку. Мама посмотрела на отца. Лена, которая до этого строила из хлеба домик, замерла с крышей в руке.
— Возьмём, — сказал отец.
— Всех?
— Всех.
— А если там нельзя?
— Максим. Они у тебя в комнате будут стоять, не в коридоре. В своей комнате человек может держать что хочет.
— Кроме свиньи, — сказала мама.
— Кроме свиньи, — согласился отец. — Свинью нельзя.
Лена захихикала и уронила крышу в суп.
Максим не засмеялся. Он смотрел на отца, пытаясь понять, говорит тот всерьёз или просто так, чтобы закончить разговор. У взрослых бывало такое «возьмём», которое потом оказывалось «ну ты же понимаешь».
— Пап, а стеллаж?
— Стеллаж разберём и соберём. Я его сам делал, соберу.
Это была правда. Два года назад, когда у Максима появился Мизгирь, отец сначала ругался, потом неделю ходил вокруг банки, в которой сидел паук, и наконец сказал: «Так нельзя. Если уж держишь, держи по-человечески». Он принёс с завода стекло, силикон, куски оргстекла и сделал три настоящих террариума с крышками на петлях. На каждую крышку поставил латунную защёлку, тугую, с щелчком. Защёлки он выточил сам, в обед, на участке.
— Чтоб никакая тварь не открыла, — сказал он тогда. — Ни изнутри, ни снаружи.
Мама сказала, что он сошёл с ума. Отец сказал, что если в доме будет паук, то пусть лучше будет паук в нормальном стекле, чем паук под диваном.
Максим до сих пор помнил, как отец, закончив третью крышку, щёлкнул защёлкой, послушал и кивнул сам себе.
— А там душ есть? — спросила Лена.
— Есть.
— А ванна?
— Ванны нет.
Лена подумала.
— А Глашу где купать?
Глаша ещё не называлась Глашей. Лена дала ей имя позже, в первый вечер на новом месте. Но теперь, вспоминая тот ужин, Максим всегда слышал, что Лена сказала именно так.
* * *
Общежитие стояло торцом к улице: пять этажей серого кирпича, балконов нет, над входом — козырёк с отбитым краем. Во дворе — две лавки, сушилка для белья и тополь, у которого кто-то ободрал кору по кругу на уровне пояса.
Грузовик от завода подогнали в последнюю субботу августа. Отец с шофёром носили мебель, мама носила узлы, Лена носила свою подушку и отказывалась отдавать её кому-либо. Максим носил террариумы. Сам. По одному. Каждый — обёрнутый в старое одеяло, прижатый к груди, как торт.
— Малой, давай подсоблю, — сказал на лестнице какой-то мужик в майке.
— Не надо, — сказал Максим. — Спасибо.
Мужик посмотрел на свёрток, пожал плечами и пошёл вниз, звякая авоськой с пустыми бутылками.
Четвёртый этаж. Длинный коридор, крашенный до половины зелёным, выше — побелка. Линолеум в коридоре был вытерт до серой основы посередине, как тропинка. Двери блоков — четыре, с номерами, написанными краской от руки: 41, 42, 43, 44.
Им достался сорок третий.
За дверью блока пахло сразу всем. Жареным луком, хлоркой, варёной капустой, табаком, мокрым бельём, чем-то сладковатым и затхлым, что шло из угла, где стояли вёдра. Сразу налево — дверь туалета с нарисованным мелом человечком. За ней — душевая: кафельная, в рыжих потёках, с деревянной решёткой на полу и трапом посередине. Максим заглянул туда и сразу почувствовал сырость: лицо стало влажным, будто он сунул его в погреб.
Дальше коридорчик выводил в кухню.
Кухня была большая, больше их старой квартиры. Три газовые плиты вдоль стены, эмаль на них пожелтела и была прожжена у конфорок. Над плитами — стена, покрытая чем-то липким и тёмным, до самого потолка. Две раковины. Пять столов, у каждого — своя клеёнка: одна в красную клетку, одна с вишнями, одна белая в дырках от сигарет, одна зелёная, а пятый стол был голый, серый, со следами от кружек.
— Это наш, — сказала мама и положила сумку на голый стол.
Вокруг кухни — пять дверей. Пять комнат. Их — крайняя, у окна.
Комендантша, Зоя Фёдоровна, большая, в синем халате и с ключами на резинке, открыла им дверь и сказала:
— Живите. Батареи с пятнадцатого октября. Душ по графику, график на стене. Газ за собой выключать. Тараканов не разводить.
— А они уже есть, — сказала Лена и показала пальцем.
По стене над раковиной неторопливо бежал рыжий таракан. Усы у него были длиннее туловища.
— Это не разводить, — сказала Зоя Фёдоровна. — Это они сами.
Комната была метров двенадцать. Окно выходило во двор, на тополь. Обои — серые с золотыми лилиями, у пола отстали. На подоконнике кто-то оставил пустую банку из-под майонеза с окурками.
Отец собрал стеллаж к вечеру, у дальней стены, подальше от окна, чтобы солнце не жарило. Максим поставил террариумы. Слева — Мизгирь. Посередине — Стрелка. Справа — будущая Глаша.
Он проверил все три защёлки. Каждая щёлкнула.
Потом он сел на пол и долго смотрел, как Мизгирь, выбравшись из норы в углу, медленно обходит стекло по кругу. Паук ставил лапы осторожно, будто пробовал, крепкий ли под ним пол. На новом месте он всегда так делал. Проверял.
— Ну? — сказал отец из дверей. — Живём?
— Живём, — сказал Максим.
* * *
Ирина начала готовить первый ужин в семь, и к половине восьмого знала о соседях больше, чем о некоторых своих подругах.
Первой вышла женщина из комнаты напротив — высокая, с короткой стрижкой и в переднике, отглаженном так, что на нём были стрелки.
— Крылова Галина, — сказала она. — Вы на средней не варите, там кран подтекает, запах идёт. Вот эта ваша будет, крайняя, правая две конфорки. Мы так поделили, пока пустая стояла. Если не против.
— Не против, — сказала Ирина.
— Там на стене график. Дежурство по кухне — неделя. Пол, раковины, плиты. Мусор выносим по очереди. Я вас вписала со следующего понедельника, чтоб осмотрелись.
— Спасибо.
— Да не за что. Порядок должен быть, иначе тут через месяц джунгли.
Она говорила чётко, как по бумаге, но у плиты вдруг повернулась к Ирине и сказала другим голосом:
— Вы, если соли не будет или спичек — стучите. Не стесняйтесь. Мы все тут так.
Потом из дальней комнаты выкатился мальчик лет пяти в колготках и майке, пробежал через кухню, как паровоз, и врезался Ирине в ноги.
— Юрка! — За ним вышла молодая женщина с тетрадками под мышкой. — Юра, ну что ты. Извините, пожалуйста. Лаптева, Нина. Он у нас как заведённый.
Юрка стоял, задрав голову, и смотрел на Ирину. Она придержала его за плечо, чтобы он снова не налетел на плиту.
— А у вас мальчик есть? — спросил он.
— Есть. Большой.
— Большой — это сколько?
— Одиннадцать.
Юрка подумал и сказал с уважением:
— У-у.
Нина засмеялась, извинилась ещё раз, сказала, что проверяет тетради первоклашек и что ей срочно нужен чай, иначе она кого-нибудь убьёт. Потом покраснела, будто сказала что-то лишнее при чужом человеке.
Около восьми в кухню вошли двое мужчин. Один — плотный, со щетиной на щеках, в спецовочной рубашке. Второй — худой, в клетчатой, с газетой. Плотный кивнул Ирине и сразу стал говорить худому что-то про наряды и про то, что у мастера на участке мозги, как у курицы. Потом спохватился:
— Орлов Николай. Это я про другого мастера. Сам я тоже мастер.
— Он мастер ругаться, — сказал худой. — Крылов. Сергей.
Николай хмыкнул, забрал у Сергея газету и ушёл курить к форточке.
Его жена, Людмила, вышла позже — полная, с добрым растерянным лицом и руками, от которых пахло селёдкой. Работала она в гастрономе на углу и сразу сказала Ирине, что если нужна будет колбаса, то пусть обращается, только тихо.
Пятой дверью долго никто не хлопал. Потом она открылась, и оттуда вышла женщина — худая, с тусклыми волосами, собранными в хвост, в халате поверх свитера. Она кивнула, быстро набрала в чайник воды и так же быстро ушла, не сказав ни слова. Только в дверях обернулась:
— Белова. Валентина. Вы… здравствуйте.
За ней из комнаты выглянула девочка лет восьми, в белых гольфах, с таким же тусклым хвостиком. Увидела Лену, которая сидела на табурете у их стола, и тихо сказала:
— Привет.
— Привет, — сказала Лена.
Через минуту они уже сидели вдвоём на одном табурете.
Хозяин пятой двери появился, когда Ирина уже снимала котлеты. Он вошёл широко, толкнув дверь плечом, пахнущий улицей и портвейном. Крупный, в расстёгнутой куртке, с мокрыми от пота волосами.
— Ё, — сказал он. — Новые!
— Соколовы, — сказала Ирина.
— Белов Геннадий. Гена. Хозяюшка, а котлетки у вас какие?
— Свиные.
— Свиные, — повторил он с нежностью. — Ну, живите. Живите, соседи. Если кто обидит — ко мне.
Он хлопнул ладонью по её столу, так что подпрыгнула крышка на сковородке, и ушёл в свою комнату. Через минуту оттуда донёсся его голос — громкий, спокойный, просто громкий. Потом тише. Потом заработал телевизор.
Галина у плиты чуть заметно поджала губы. Ирина решила, что ничего не видела.
Ирине понравились соседи. Галина дала ей спички, Нина подвинула чайник, Людмила спросила, нужна ли завтра колбаса. Она принесла сковородку в комнату и сказала Виктору: «Ничего, проживём».
* * *
Лена сидела на полу, поджав ноги, и держала в кулаке спичечный коробок, внутри которого что-то шуршало.
— Не раздави, — сказал Максим.
— Я не давлю. Я держу.
В коробке сидели три таракана. Максим поймал их на кухне, пока все ужинали, — ловил ловко, двумя пальцами, одним быстрым движением, как ловят муху. Лена смотрела и визжала шёпотом.
— Она же их не будет, — сказала Лена. — Они противные.
— Для тебя противные. Для неё — котлеты.
Максим открыл защёлку правого террариума. Щёлк. Крышка поднялась.
Жаба сидела в углу, у плошки с водой, толстая, серо-коричневая, вся в пупырышках. Передние лапы она поджала под себя. Золотые глаза с чёрной горизонтальной щелью смотрели в стену.
Максим вытряхнул одного таракана на мох. Таракан побежал.
Жаба не шевельнулась. Лена наклонилась ближе.
— Она не видит.
— Видит. Ждёт.
Таракан добежал до середины и остановился, шевеля усами. Жаба едва повернула голову. Лена моргнула — и таракана не стало. Жаба сглотнула, закрыв глаза. Глаза у неё при этом втянулись внутрь головы.
— Ой, — сказала Лена. — Она глаза проглотила!
— Она ими глотать помогает. Давит сверху.
— Правда?
— Правда.
Лена засмеялась так, что пришлось зажимать рот. За стенкой, у Крыловых, кто-то постучал.
— Она на Глашу похожа, — сказала Лена шёпотом. — У нас в садике была нянечка тётя Глаша. Она тоже так сидела. И тоже всё ела.
— Ну, пусть будет Глаша.
— Глаша, — сказала Лена жабе. — Глаша, ты будешь у нас всех тараканов есть. Тут их много. Тут тебе столовая.
Второго таракана Глаша съела быстрее. Третий долго бегал у стенки, пока она не повернулась к нему и не слизнула с мха.
Потом Максим подвёл Лену к Мизгирю. Паук сидел у выхода из норы — большой, мохнатый, коричневый, с тёмным пятном на спине. Лена всегда говорила, что он красивый, и никто, кроме Максима, ей не верил.
— Смотри, — сказал Максим. — Только тихо.
Он легонько постучал ногтем по стеклу. Мизгирь не повернулся. Максим постучал по деревянному стеллажу, сбоку, еле-еле. Паук сразу приподнялся на передних лапах и развернулся в ту сторону.
— Видишь? Он глазами почти не видит. Он слушает.
— Чем?
— Ногами. У него на ногах волоски. Он чует, кто идёт, как пол дрожит. Он тебя слышит, когда ты ещё в коридоре. Я его потому и поймал. Шарик над норой качаешь — он думает, что там кто-то бегает. Он же не видит, что это шарик. Он только слышит, что наверху движется.
Лена посмотрела на свои ноги в носках. Потом на пол.
— А я могу так?
— Не можешь. Ты человек.
— Жалко, — сказала Лена.
Со Стрелкой было иначе. Лена её боялась — не визжала, не кричала, а просто отходила на шаг и брала Максима за край рубашки. Стрелка была длинная, тонкая, как карандашный росчерк, серо-оливковая с полосками вдоль спины, и двигалась так быстро, что её трудно было проследить глазом. Максим кормил её ящерицами, которых ловил на склонах Машука и держал в отдельной банке.
— Не смотри, если не хочешь, — сказал он.
— Я смотрю.
Он опустил ящерицу пинцетом. Стрелка не бросилась сразу. Сначала она замерла, подняв голову, и так застыла, что стала похожа на сухую ветку. Потом — удар. Ящерица забилась у неё во рту.
Максим начал считать. Тихо, одними губами.
— Ты что? — прошептала Лена.
— Считаю. Она не душит. Она держит и ждёт. У неё яд слабый, только для ящериц. Ждёт, пока подействует.
Лена закрыла глаза ладонями, но пальцы раздвинула.
— …семнадцать, восемнадцать, девятнадцать.
Ящерица перестала дёргаться.
