Czytaj książkę: «Покровы самовыражения»

Глава 1. Остывший ужин

— Ты ужинала? — спросил Илья из прихожей. Анна едва не сказала: «Нет. Я вообще давно не живу». Фраза уже стояла на языке — сухая, злая, почти смешная. Она прикусила щёку и выбрала то, что не взрывает вечер.

— Ещё нет.

За окном моросил дождь. В стекле дрожали огни соседнего дома, кухня пахла мокрой шерстью, чаем и пригоревшей крупой: на дне кастрюли осталась жёлтая корочка. Анна не помнила, зачем поставила её час назад. Наверное, чтобы, когда Илья войдёт, на плите хоть что-то стояло. Чтобы вечер можно было принять за обычный: ужин, новости, душ, сон.

Илья снимал пальто, вешал его на плечики, ставил ботинки ровно нос к носу. Он никогда не хлопал дверями и не разбрасывал вещи. Даже усталость у него была собранной. Когда-то именно это спасало Анну: рядом с ним завтрашний день переставал казаться ямой. Он умел вызвать врача, починить розетку, запомнить её чай и забрать с мокрой остановки без лишних вопросов. С ним сначала было спокойно. Потом она заметила, что вместе с тревогой из дома вынесли и воздух.

Квартира была хорошая — слишком хорошая, чтобы жаловаться. Светлая, тёплая, устроенная с тем видом заботы, который не оставляет повода для скандала. Книги по росту. Плед сложен квадратом. Список покупок на холодильнике, магнит из Праги, чужая открытка с морем, куда они так и не поехали. На полке стояла купленная Ильёй лампа для её будущего рабочего угла: он подарил её через месяц после свадьбы и сказал, что ей нужен правильный свет. Анна тогда растрогалась, а через год сама поставила туда корзину с документами.

На столе лежали две тарелки. Она достала их ещё днём, потом долго не могла решить, ставить ли приборы рядом или напротив. Раньше у них было своё маленькое правило: вилки слева, ножи справа, салфетка треугольником — Илья шутил, что даже гречка при таком сервировочном пафосе начинает вести себя прилично. Сегодня салфетка промокла от чайной ложки, которую она положила прямо на ткань, и бурое пятно расползлось как карта неизвестной страны.

Она открыла холодильник. В пластиковом контейнере лежала курица, вчерашняя, суховатая; в банке мутнел огуречный рассол. Всё можно было разогреть, нарезать, поставить на стол. Движения были простые, выученные до безошибочности. Но пальцы вдруг отказались брать контейнер. Анна закрыла холодильник и услышала, как внутри мягко дрогнули полки.

На подоконнике, за горшком с алоэ, темнел старый мазок. Когда-то она ставила там палитру, и охра попала на белый пластик. Илья предлагал оттереть — аккуратно, специальным средством. Анна тогда сказала: «Оставь, смешно же». Пятно пережило ремонт, новые шторы, их первый серьёзный спор и несколько попыток начать с понедельника. Теперь оно смотрелось в этой кухне почти вызывающе: маленькая грязная вещь, которую невозможно подчинить общему порядку.

— Я купил молоко, — сказал Илья из прихожей. — То, которое ты просила.

Она не помнила, что просила молоко. Сказала «спасибо» — ровно, воспитанно. Слово упало между ними и осталось лежать.

Были вечера, которые Анна не могла списать на ошибку. Илья варил ей суп, когда она болела, молча сидел в коридоре больницы после операции у матери, однажды продал свой старый мотоцикл, чтобы они закрыли первый взнос за квартиру. В этих воспоминаниях не было решёток. Поэтому уходить от него было страшнее, чем уходить от плохого человека.

Пока Илья мыл руки, она стояла у окна и смотрела на своё отражение поверх дождя. Лицо стало строже, суше, почти чужим. Когда-то она возвращалась домой в краске — с пальцами, пахнущими льняным маслом, с больной спиной, с голодом после дня у мольберта. Холсты стояли вдоль стен, как свидетели. Потом нашлись причины писать реже. Потом — ещё реже. Потом кисти легли в ящик комода, и это почему-то никого не встревожило. Даже её.

Максим всплыл в памяти не как романтическая тень, а как заноза. Несколько лет назад они почти успели стать друг другу жизнью и не успели. Он жил неровно, рисовал жадно, разговаривал так, что общими словами от него было не отделаться, и в то же время умел пропадать на недели, когда работа или страх становились сильнее близости. Мысли о нём возвращались редко, но всегда в те вечера, когда Анне становилось особенно тесно в собственной благополучной тишине.

Илья вышел из ванной, вытирая руки полотенцем.

— Ты замёрзла? Окно закрой, продует.

— Сейчас.

Илья подошёл к холодильнику, заглянул внутрь, достал сыр, снова убрал. Она смотрела ему в спину и поймала себя на стыдной мысли: если сейчас он спросит, что с ней, она опять ответит «устала». Не ради мира в доме — просто так меньше хлопот. И ему, и ей.

Когда Илья сел ужинать, Анна всё-таки разогрела курицу. Микроволновка гудела, тарелка вращалась, на стекле выступал пар. Они ели почти молча. Илья спросил про мать, она ответила про давление. Хлеб крошился на скатерть; Илья собрал крошки ребром ладони и ссыпал в пустую тарелку.

После ужина она мыла тарелки и заметила на запястье тонкую жёлтую полоску — охра с крышки тюбика, открытого днём. Пятно не смылось сразу. Анна бросила губку в раковину; кожа уже горела, а тарелки всё ещё пахли курицей.

— Сыр нарезать? — спросил Илья. Анна кивнула, хотя курица уже остывала.

Глава 2. Аккуратные стены

Стул скрипнул на всю комнату. Анна осталась одна посреди квартиры и вдруг увидела её чужими глазами: всё к месту, всё прилично, всё выверено. Хотелось открыть окна настежь и смахнуть что-нибудь со стола — не из злости, а чтобы проверить, есть ли у вещей звук.

Она прошла по комнатам медленно. Вазочка из Праги, купленная потому, что «подойдёт». Ковёр, выбранный после сорока минут спора об оттенке. Её этюдник на верхней полке шкафа — чтобы не пылился и не мешался. В квартире не было ни одной вещи, способной устроить беспорядок. Даже память лежала по коробкам.

Она села на диван, посмотрела на ладони и разозлилась. На Илью — да. Но сильнее на себя: на все эти «потом», «не сейчас», «не стоит начинать шум». Комфорт оказался не клеткой, а мягким креслом, из которого трудно встать: вроде удобно, только ноги давно затекли.

Она достала из шкафа старую папку с эскизами. Бумагу повело, углы загнулись, на полях остались быстрые записи: «цвет», «линию ниже», «попробовать крупнее». У этих листов был пульс. У её нынешних дней — расписание.

Она сняла с полки этюдник. Крышка прилипла — то ли от старого лака, то ли от времени. Внутри обнаружились огрызок угля, две засохшие кисти и кусок красной ткани, которую Анна когда-то собиралась написать как складку на рукаве. Ткань пахла шкафом и едва заметно — растворителем. Она поднесла её к лицу и вдруг вспомнила, как в институте держала эту тряпку на ладони, ловя свет от окна, а Максим спорил, что красный нельзя писать красным, иначе всё умрёт.

На кухонном столе она разложила найденное как вещдоки. Счёт из магазина, старая ткань, обломанная кисть, открытка с выставки, где её фамилия стояла мелким шрифтом среди других. Анна посчитала, сколько ей понадобится на первый месяц работы: два больших холста, четыре средних, грунт, масло, растворитель, тряпки, уголь. Сумма вышла такой, что захотелось закрыть блокнот и опять стать разумной.

Она открыла сайт художественного салона. Корзина наполнялась медленно: каждую позицию приходилось мысленно оправдывать перед невидимым судом. Холст 60 на 80. Холст 40 на 50. Белила. Ультрамарин. Серая Пейна. На слове «доставка» она хмыкнула: даже возвращение к себе имело графу с итоговой стоимостью.

Телефон мигнул сообщением от Ильи: «Вечером буду поздно. Не жди». Обычно она отвечала сразу. Теперь посмотрела на папку с эскизами, на ткань, на открытое окно и впервые за много месяцев не бросилась возвращать вечер в безопасное русло. Ответила спустя минуту: «Хорошо». И заказала один холст меньше, чем хотелось, но всё-таки заказала.

Вспомнилась фраза Максима после студенческой выставки: «Никто не обязан мешать тебе — ты и сама отлично умеешь откладывать себя на потом». Тогда она посчитала это позой. Теперь фраза вернулась без блеска, как счёт, который всё равно придётся оплатить.

Она распахнула окно. В комнату хлынул холод, запах мокрого асфальта и жареного лука из соседнего подъезда. Где-то внизу ругались двое мужчин, хлопнула дверца машины. Город шумел, жил, пачкался. Она стояла у подоконника, хватала воздух ртом и не сразу заметила, что улыбается.

Илья не держал её взаперти. Он не запрещал, не ломал, не унижал. Они вдвоём построили жизнь, где риск считался капризом, а её работа — чем-то, что подождёт. Он поддерживал порядок расписаниями и заботой, которую трудно было отвергнуть. Она — тем, что ставила этюдник повыше, вытирала пыль с коробки красок и говорила себе: потом.

Днём она позвонила бывшей однокурснице Тане, которая теперь оформляла витрины для книжной сети. Разговор начался легко, но стоило Анне спросить о подработке, голос у неё стал деревянным. Таня не удивилась и не пожалела.

— Есть ночная развеска через неделю. Платят мало, зато сразу. Возьмёшь?

— Возьму.

После звонка Анна пересчитала строку с расходами. Цифры не становились дружелюбнее; рядом с суммой за доставку она поставила злую галочку.

Вечером объявление о продаже платья уже висело в сети. За первые полчаса никто не написал. Анна обновляла страницу, хотя понимала нелепость. Потом пришло короткое: «Можно дешевле?» Она фыркнула, захлопнула ноутбук и пошла мыть кисти, которые ещё не использовала. Вода долго текла по сухой щетине, оставляя на эмали жёлтые разводы.

Через минуту покупательница прислала: «Заберу завтра, если без торга». Анна набрала «Да», стёрла восклицательный знак и отправила.

Глава 3. У ограды сквера

У киоска пахло мокрым картоном. Она шла мимо института без цели, только бы не возвращаться к аккуратным стенам. После дождя асфальт блестел, тяжёлые капли держались на ветках; город не изменился, но слышался иначе — не обещанием, а шумом без адреса.

— Анна?

Она обернулась ещё до того, как узнала голос.

Максим стоял у ограды сквера, чуть сутулый, в тёмном пальто, с мокрыми волосами и тем взглядом, от которого когда-то невозможно было спрятаться за вежливостью. Время убрало из него мальчишескую демонстративность: в лице появилась жёсткость, в жестах — усталое спокойствие человека, которому уже не нужно нравиться всем сразу.

— Ну надо же, — сказала она. — Ты всё ещё возникаешь без предупреждения.

— А ты всё ещё щуришься, когда хочешь сделать вид, что не удивилась.

Она рассмеялась — коротко, почти растерянно. Смех вышел громче, чем нужно, и Анне вдруг стало неловко, как человеку, которого застали без привычной маски.

Они пошли к скверу, держась за безопасные темы: кто где живёт, кто из общих знакомых исчез, кто женился, кто ушёл из живописи в дизайн и теперь делает логотипы для стоматологий. Но с Максимом поверхность держалась плохо. Он говорил о выставках, долгах за мастерскую, ссоре с галеристом, которую сам же и устроил, о почти состоявшемся отъезде из страны и о том, как стыдно везде тащить за собой одну и ту же недоговорённость.

Они прошли мимо института. На крыльце курили студенты, смеялись без меры, держали картонные папки и стаканы с кофе. Анна узнала эту небрежную усталость: четыре часа сна, спор о композиции до хрипоты, ощущение, что решается судьба мира. Девушка в зелёной куртке несла под мышкой холст, обмотанный плёнкой; из-под плёнки торчал угол свежей синей краски. Анна проводила её взглядом, и в животе неприятно заныло — как от голода.

— Там по-прежнему холодно в мастерских? — спросила она.

— Зимой так, что кисти становятся деревянными, — сказал Максим. — Зато никто не уснёт на лекции. Естественный отбор.

Он говорил легко, но на повороте к скверу замолчал. Анна заметила, что у него на манжете пальто пришита чужая пуговица — коричневая вместо чёрной. В прежние годы он носил бедность как стиль; теперь она выглядела небрежной усталостью. У свободы, которую она когда-то ему приписывала, были квитанции, потрёпанные рукава и телефонные звонки от людей, которым он задолжал ответ.

— У тебя мастерская где? — спросила она.

— На Софийской. Окно на кирпичную стену, батарея шумит, потолок течёт. Если хозяин не поднимет аренду, доживу до весны.

— Звучит ужасно.

— Иногда да. Иногда лучше любых квартир, где ничего нельзя испачкать.

Она усмехнулась. Максим не пытался её соблазнить красивой картинкой. Он просто назвал место, где можно замёрзнуть, испортить работу, поссориться с самим собой и всё равно наутро открыть дверь.

Она слушала, а перед глазами вставала не столько встреча с ним, сколько она сама прежняя. С холодными мастерскими. С ночными разговорами. С тем азартом, когда после неудачного дня хотелось не всё бросить, а работать ещё яростнее.

— А ты пишешь? — спросил Максим.

Вопрос был задан спокойно, без допроса, и всё равно попал под дых.

— Почти нет.

— «Почти» — хитрое слово, — сказал он. — Я сам за ним прятался.

Она уже открыла рот для обиды, но слова не вышли. Максим попал больно точно.

Они сели на мокрую скамейку. Максим рассказывал про серию, которую несколько месяцев не мог довести до конца: две работы он испортил от спешки, одну продал слишком дёшево, ещё одну держал в мастерской лицом к стене. Анна говорила о себе без подробностей, но без лака: о тишине в доме, об усталости от собственной аккуратности, о пяти годах, прожитых как черновик.

Победителем он не выглядел. На слове «галерея» он поморщился, поправил воротник и признался, что задолжал за отопление в мастерской. Эта мелкая бытовая неудача почему-то делала его убедительнее любых красивых речей.

Максим слушал, не перебивая. Потом сказал:

— Знаешь, что паршиво? Не бросить. А потом шипеть на тех, кто не бросил. И делать вид, что это мудрость.

Она запомнила не фразу целиком, а то, как Максим в этот момент мял в пальцах бумажный стаканчик. Крышка треснула, кофе капнул ему на рукав, он даже не заметил.

Перед расставанием Максим предложил зайти в его мастерскую — не сейчас, когда-нибудь. Анна отказалась поспешно. Он только кивнул и поправил ремень сумки; из кармана у него торчал сложенный лист с пятнами краски.

Уходя, она заметила на его ладони порез, затянутый белой полоской клея. Максим поймал её взгляд и спрятал руку в карман. Клей блеснул на секунду и исчез под тёмной тканью.

Номерами они обменялись почти деловито. На прощание Максим сказал что-то про дождь, она ответила невпопад. У метро кто-то резко раскрыл зонт, вода брызнула ей на ботинок; Анна даже не выругалась.

Глава 4. Список на обороте

Чайник стоял на плите, газ — выключен. Она смотрела на него пару секунд и не могла вспомнить, зачем пришла на кухню. Телефон сам оказывался в руке, книга не держалась, а собственная реакция казалась резкой, живой, почти неприличной.

Её смущала не радость. Пугало другое: привычные отговорки заскрипели. Она давно не пишет. Говорит «всё нормально» так ровно, что самой противно. Завидует чужой смелости, а потом ругает себя за инфантильность — удобно же, можно никуда дальше не идти.

Чтобы не ходить кругами, она достала старый блокнот и стала писать быстро, зло, без красивого почерка. Чего я хочу? Работать. Покупать холсты не как сувениры, а пачками, расходом. Зарабатывать хотя бы часть денег самой. Не разговаривать чужими словами. Не просыпаться с ощущением, что отстояла чужую смену. Не быть удобной ценой собственного молчания.

Когда список закончился, страница выглядела не как признание, а как смета чужого ремонта: аренда, работа, одиночество, ошибки, возможность провалиться без свидетелей и без алиби. Имена Ильи и Максима стояли между пунктами неровно, будто она вписала их чужой ручкой.

К вечеру она уже не могла сидеть на месте. Ходила от окна к столу и обратно, снова брала телефон, снова клала. На экране темнел номер Максима; большой палец оставлял на стекле матовый след.

Список быстро перестал быть исповедью и стал сметой. Анна перевернула страницу и вывела заголовок: «деньги». Ниже — «подработка», «старые заказчики», «перевод для Тани», «продать платье?», «не трогать мамину помощь». Последнюю строку она продавила почти насквозь. Она знала, как мать умеет давать деньги — без попрёков, даже ласково, но потом каждое «как ты?» звучит вдвое тяжелее.

В шкафу висело тёмно-синее платье, купленное для корпоративного ужина Ильи. В нём Анна весь вечер улыбалась людям, которые спрашивали, «чем вы занимаетесь», и после её ответа «раньше писала» сразу находили глазами более понятного собеседника. Платье было почти новое. На сайте объявлений за него обещали смешные деньги, но она всё равно сфотографировала ткань у окна, поймала складку, потом вдруг заметила, что выстраивает кадр внимательнее, чем живёт последние годы.

К вечеру позвонила мать. Рассказывала про соседку, давление, скидку на гречку. Анна несколько раз собиралась сказать хоть часть правды, но каждый раз упиралась в материнское «главное, что у вас с Ильёй всё спокойно». Это слово — спокойно — легло на стол рядом с блокнотом и испортило воздух.

После звонка она достала коробку с красками и поставила рядом с телефоном. Тюбики выглядели виновато, как гости, которых долго держали в прихожей. Анна раскрутила крышку старой охры. Краска пошла туго, маслянистой лентой, пахнула горечью. Тюбик лёг на стол рядом с чашкой, оставив на дереве жирный жёлтый след.

Она набрала номер прежде, чем успела придумать разумный повод не делать этого.

— Да? — сказал Максим. Голос у него был сонный, хриплый; на заднем плане что-то звякнуло, и он, кажется, прикрыл трубку ладонью. — Ань?

— Это Анна.

— Я понял.

Вот тут она и улыбнулась — невольно, впервые за день.

— Давай увидимся ещё раз, — сказала она. — Нормально. Не на бегу.

Небольшая пауза на том конце вышла тёплой, а не неловкой.

— Давай. Когда тебе удобно?

Вечером она открыла объявление о ночной развеске и поставила напоминание. Потом вытащила из шкафа старые джинсы, которые не жалко испачкать. На колене у них была дырка; Илья давно предлагал выбросить. Она нашла нитки и заштопала криво, почти с удовольствием.

Игла входила в ткань, выходила, тянула за собой синюю нить. Узелок получился грубым; Анна подтянула его зубами и снова воткнула иглу в край дырки.

Через полчаса в замке повернулся ключ Ильи. Анна успела захлопнуть коробку, укололась иглой и ответила из кухни так бодро, что сама себе не поверила.