Czytaj książkę: «Пляска демонов»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Рапсодия шотландских равнин

I

Он вянет, а ему заря бывала рада.

В нем сока жизни нет. От смерти где ограда?

Чем выше вырос он, тем клониться сильней.

Уильям Драммонд «Не верь времени»

– Запомни самое главное, Франсуа, – говорил своему сыну сэр Арчибальд Максвелл, барон Дандренан, немолодой уже мужчина, выглядевший старше своих лет из-за седых, а ведь некогда рыжих, волос, обрамлявших его суровое чело, хранившее отпечаток жестоких обид и горьких разочарований, – твоя главная задача привести поместье в такое состояние, чтобы оно предстало перед оценщиками в самом выгодном свете. Денег не жалей, но торопись.

– Однако, разузнай хорошенько, – вмешалась в разговор мать, очень миловидная и хорошо выглядящая для своих лет брюнетка, бывшая в пору расцвета своей молодости живой и смышленой лореткой, известной на place Pigalle под шаловливым прозвищем Красотки Адель, а теперь сидевшая за столом в небольшом кабинете и что-то считавшая на тех огромных счетах, которыми пользуются в бухгалтерских конторах, – не найдется ли способов увеличить оценочную стоимость имения.

– Разумеется, – призадумался сэр Арчибальд, потирая пальцем изборожденный морщинами гордый лоб, – даже если Ротшильды оценят поместье высоко, все равно сделают дисконт.

– Вот было бы хорошо, если можно было продать это старьё, – совершенно безобидно, без какого-либо упрека в чьей-либо персональный адрес заметила леди Аделаида Максвелл, но сэр Арчибальд почему-то принял это на свой счет и с некоторым высокомерием парировал:

– Ты отлично знаешь, дитя мое, что продать его нет никакой возможности.

В ответ на это замечание леди Аделаида разразилась отборной французской бранью, на которой изъясняются в дешевых парижских борделях.

Разговор, как мы сказали, происходил в небольшом кабинете, бывшим одновременно – очевидно, из-за бедности хозяев, – и библиотекой, правда, довольно хорошей. Леди Аделаида сидела за столом, об край которого она теперь нарочито громко стучала своими счетами, производя оглушительно-раздражающий звук. Сэр Арчибальд с бутылкой вина в одной руке и бокалом в другой стоял у окна и отбивал яростную атаку жены, воспринимая её как изощренное возмездие за Абукир и Трафальгар вместе взятые. Их сын, к которому они обращались прежде, чем начали ругаться, что уже давно было их привычкой, сидел в кресле со слишком толстой для его лет книгой. А было Френсису Максвеллу, баронету Дандренан, от силы 17 лет, более того, в отличие от своего отца, он выглядел моложе своих годов, отчасти из-за болезненности души и тела, отчасти от того, что отец, проживший слишком тяжелую жизнь, полную борьбы и страданий, всячески оберегал сына от любых превратностей судьбы. В детстве Франсуа любил наряжаться в женские платья и, по правде говоря, носил их с большим изяществом, каковые пристрастия отразились не только на его совсем не мужественном облике, но и на очень женственной манере поведения. Его можно было бы принять за чахоточную барышню, если бы нежный пушок на щечках и над верхней губкой, крайне раздражавший застенчивого лорда, не порождал неприличных вопросов.

Увидев, что его родители затеяли очередную ссору на пустом месте, Франсуа, закрыл «Критику политической экономии», встал и вышел из кабинета, исказив тонкие, надменные, отшлифованные аристократическим происхождением и воспитанием черты бледного, осунувшегося лица со впалыми щеками, той гримасой недовольства, которая выражала глубокое сожаление, что ему и на этот раз не дали что-либо понять в «Капитале». В детстве его забавляли ссоры родителей, случавшиеся порой из-за одного ничтожного слова, он даже подбрасывал им темы и поводы для них, невинно и открыто доносил одному на другого, но теперь постоянные скандалы немало раздражали Франсуа. Скоро он должен будет превратиться в такого же неврастеника, как и его мать. Что связывало вместе его родителей – английского лорда и французскую красавицу легкого поведения? Только то, что когда-то они произвели равноценный обмен – она подарила его очерствелой душе, озлобленной на весь человеческий род и потерявшей всякую надежду, жизнь, полную приключений, а он разглядел в ней – авантюристке по происхождению и образу жизни, – серьезную женщину, которая теперь основательно вела дела старинной семьи из графства Гэллоуэй. У обоих было одно единственное мгновение счастья за всю жизнь, когда 17 лет назад в результате совершенного обмена в Париже на свет появился Франсуа. Теперь Максвеллы жили в Лондоне на ренту от былого счастья. Что же касается любви, то её никогда и не было. Была страсть, безумная, безудержная, была ненависть к общественным устоям, наконец, была безмерная жалость каждого из них к самому себе. И отказываться от этой себялюбивой жалости они не хотели – каждый слишком дорого заплатил за право быть самим собой, чтобы отказаться теперь от самого себя, т.е. полюбить кого-то иного. Они уважали друг друга, они помогали друг другу, они были самыми близкими людьми на земле, но никто не хотел уступать другому ни единой привычки, ни единого приема в общении. Они были бы прекрасными, лучшими и вернейшими друзьями, если бы не жили как муж с женой, но у них было их майоратное, нераздельное владение, в котором каждый из них видел себя и которое любил, как себя, даже больше, т.е. готов был пожертвовать собой. Вот они и жертвовали собственным душевным благополучием ради своего Франсуа.

Таким образом, Франсуа вырос в атмосфере порочных страстей, не присущих английскому образу жизни. Он нигде не учился, поскольку сэр Арчибальд не хотел, чтобы над болезненным ребенком издевались сверстники, старшекурсники и садисты-педагоги. К нему приставили гувернеров, потом он брал кое-какие уроки, но все больше читал – сначала ему читали родители, споря из-за того, какая книга больше подходит их сыну, потом он сам стал выбирать книги. Тематика была вполне естественная для той манеры, в которой он воспитывался, – исторические трагедии Шекспира, романы сэра Вальтера Скотта и поэмы лорда Байрона. К описываемому времени, т.е. к 1874 году, Френсис Максвелл вполне овладел тем набором умений, которые его отец почитал необходимым для молодого человека аристократического круга, – верховой ездой, фехтованием, обращением с огнестрельным оружием, карточными играми, танцами, игре на рояле и прекрасным французским. И для этого не нужно было никаких Итонов и Кембриджей, достаточно было любящих отца-игрока с матерью – уроженкой деревни Гондревиль, что в Иль-де-Франсе. Кроме того, молодой лорд Максвелл среди немногочисленных знакомых семьи слыл выдающимся знатоком Готского альманаха и генеалогии благородного шотландского дворянства.

Френсиса не планировали устраивать ни на какую службу – а зачем? У него должно было быть столько денег, чтобы он ни в чем не нуждался, особенно в жалованье, а мог бы жить в свое удовольствие, а там уж он сам выберет, чем ему интересно заниматься. Только вот одна беда – денег становилось все меньше и меньше. Максвеллы переехали из особняка на скромную съемную квартиру из 5 комнат, не считая людской и кухни; распустили всех слуг, оставив только горничную, исполнявшую обязанность кухарки. Они распродали все свои благоприобретения, и теперь жили на 500 фунтов в год, которые приносил Дандренанский манор в графстве Голлоуэй, и это была почти нищета, поскольку прежде Максвеллы тратили в 2 ½ раза больше. Дандренан был майоратным владением той ветви клана Максвелл, которая происходила от сэра Джона Кэрлверокского, незаконнорожденного сына IV лорда Максвелла и леди Джанет Дуглас. Сэр Джон Кэлверокский, женившись на леди Агнесс Хэрис, дочери и наследнице лорда Вильяма Хэриса и леди Кэтрин Кеннеди, в свою очередь принял титул лорда Хэриса. В силу майората нынешний владелец Дандренана был жестко ограничен в правах распоряжения, включая отчуждение, поскольку по тогдашним английским законам, охранявшим устои буржуазного общества, а вовсе не интересы личности, включая права частной собственности, в случае бездетной смерти Франсуа, Дандренан в нераздельном виде должен был отойти к кузенам сэра Арчибальда, сыновьям его покойного дяди Алана Максвелла, баронета. А что делать с имуществом, которое нельзя продать? Только заложить. И то даже не сам манор, а доходы будущих периодов.

В утро отъезда в Лондоне шел мерзкий дождь, и весь город был погружен в тягучий туман, из-за которого всё зловоние гниющих на улицах нечистот, весь чад дымящих паровозов, фабрик и печных труб, одним словом весь тлетворный смрад английской столицы копошился у самой земли и с отталкивающей отчетливостью бил прямо в нежный носик Франсуа. Мама проводила его на вокзал и поцеловала в дорогу, оставив на щеке юноши следы вызывающей кроваво-красной помады, к которой она имела пристрастие. Завтра сама леди Аделаида отправлялась в Швейцарию готовить тылы для отступления, ведь Максвеллы не хотели повторить ошибок капитана Байрона, отца великого поэта Шотландии.

Как нетрудно догадаться по стилю Максвеллов – отказ от изысканной роскоши, но не от комфорта – Франсуа ехал в вагоне первого класса поезда Лондон-Ливерпуль-Глазго. Всю дорогу он просидел у окна в меланхолической задумчивости, однако когда рядом с ним, или напротив, оказывались попутчики – не важно – мужчины, женщины, молодые или средних лет – он каждый раз напускал на себя такой отстраненно-неприступный вид, так напряженно приосанивался, что никто не решался побеспокоить его. Именно это и было нужно юному скучающему лорду. На душе у него было так грустно от расставания с папой и мамой, а все мысли были так заняты предстоящим делом, что ему совсем не хотелось с кем-то общаться или думать о чем-то ином, более веселом и радостном, никоим образом не хотелось отвлечься. Его нисколько не восхищала даже картина золотой осени за окном поезда и трогательные английские пейзажи с безобидными овечками, ненасытно пожравшими в свое время английских крестьян.

Наконец проехали Гретну – пограничную станцию между английским Камберлендом и Нижней Шотландией. На следующей станции – в Локерби – Френсис должен был делать пересадку на поезд до Дамфриса. Пока он ждал поезда, его успели оскорбить – какой-то дурно воспитанный ребенок спросил у своей гувернантки, тыча пальцем по направлению Френсиса:

– А это кто – дядя или тётя?

Френсис отлично расслышал вопрос, но сделал вид, что вовсе ничего не слышал, отвернулся, но не покраснел, а скорее побледнел от гнева. Подобные вопросы он часто слышал в свой адрес, и они его ужасно бесили, так же как и юношеский пушок на лице. Дело было даже не в том, что он считал свою принадлежность к мужскому полу вполне очевидной и не нуждающейся в специальных пояснениях. Его жестоко обижало то, что люди – совершенно чужие, ничтожные – без стеснения лезут в его жизнь и чуть ли не освидетельствуют его половые органы для того, чтобы, удовлетворив свое нездоровое любопытство, забыть о нём через минуту. И тогда спрашивается – какая тебе разница? Ладно – дети, но когда подобные вопросы позволяло себе презренное мужичье из лондонских трущоб, хотелось перестрелять их всех на месте, но здравомыслие требовало смирения.

Вот с этими мыслями Френсис и доехал до столицы графства Голлуэй. Дамфрис уже не был тем глухим углом Нижней Шотландии, каким представлялся еще лет 10 назад, до того как сюда проложили железнодорожную ветку и провели телеграф. Летом, когда Френсис приезжал в Дамфрис с папой и мамой, здесь все благоухало зеленью и дышалось так легко и свободно, как жители чумного Лондона не могли представить даже в самых светлых мечтах. На зеленеющих лугах тогда пасся невозмутимый в сознании собственной значимости рыжий шотландский скот. Каждое лето лохматые коровки с телятами приводили Френсиса – обитателя столичных городов – в настоящее умиление и вызывали неподдельный детский восторг. Но теперь, когда Френсис остался совершенно один, всеми забытый и брошенный ночью посреди пустой станции в провинциальном городке, уныние, владевшее им всю дорогу от Лондона, превратилось в томительную тоску. Никто его не встречал. Однако юный лорд строго сознавал свои обязанности перед семьей, наследником которой был, а потому, собрав последние силы своего совершенно разбитого долгим путешествием не просто худого, но тощего тела, наподобие тех, что влачат жалкое существование в богоугодных работных домах, он направился к постоялому двору, где надеялся нанять извозчика до Дандренанского манора. Впрочем, это ему удалось безо всяких приключений и трудностей. Скорости решения вопроса с транспортом немало поспособствовало то обстоятельство, что Френсис назначил лондонскую, а не шотландскую цену за те 6 миль, которые отделяли Дамфрис от Дандренана. Уже через ¾ часа юный лорд стоял перед сложенной еще в древние времена каменной стеной в половину человеческого роста, которой было обнесено старинное, эпохи Плантагенетов, аббатство, ставшее последним пристанищем 26-летней Марии Стюарт перед тем, как она навсегда покинула землю родной Шотландии и отправилась на встречу с эшафотом. «Боже мой! – с пророческим ужасом подумал Френсис, – а ведь она, так же как и я, любила прекрасную Францию, но ей так и не довелось её снова увидеть. А если та же судьба ожидает и меня»? С этими нехорошими предчувствиями Френсис вступил в свои владения, усыпанные мертвой листвой. Здесь, в 300 милях от Лондона, золотая осень уже закончилась, все листья давно облетели, и деревья стояли теперь, будто средневековая стража, ожесточенно наставив на чужаков свои голые пики.

Френсис прошел в бывший братский корпус, теперь обветшалый, поросший кое-где плющом, и везде – лишайником и мхом, служивший для Максвеллов жилым домом. Навстречу молодому лорду с услужливой поспешностью выбежали экономка и мажордом – муж с женой, – жившие в Дандренане еще со времен леди Маргариты Хатчинсон-Максвелл, бабушки Френсиса, которую он почти не помнил.

За ужином лорду Дандренана прислуживал мажордом, тогда как его жена – Маргарет – занималась на кухне, готовя для Френсиса филе херлинга. Дункан – так звали мажордома – пытался расспрашивать баронета о его планах, стоя над душою, но Френсис грубо стукнул кулаком по столу:

– Отстань, Дункан, дай поесть спокойно!

Дункан, совсем не обиженной, поскольку уже привык к феодальной манере обращения Максвеллов со своими вассалами, отошел, встал в дверях, откуда можно было видеть и кухню, и господина. Если бы Френсис предупредил о своем приезде, успели бы найти колокольчик, которым летом господа призывали слуг для перемены блюд, тогда бы не пришлось следить за тем, с какой быстротой благородный лорд поедает все, что ему подавалось, и не от того, что у него был хороший аппетит, наоборот, от того, что ему хотелось побыстрее закончить с нудной процедурой приема пищи. Вообще вся жизнь Френсиса Максвелла подчинялась сознанию долгу – не перед королевой или Империей, но перед папой, мамой, своим родом и собственной честью. Во всем остальном, что лежало за пределами этих понятий, он мог быть совершеннейшим самодуром. Он мог бы заморить себя голодом, если бы не сознание того, как горько будет его матушке. А потому с обреченным вздохом приходилось есть каждый день и в день по несколько раз. Хорошо если два, а то ведь часто бывало и три. Очевидно, Англия была счастливейшей страной на свете – в ней дети из благородных семей были настолько сыты, что хотели бы поголодать.

В силу той быстроты, с которой Френсис без аппетита закончил свой ужин, Дункан так и не успел воспользоваться своим правом феодального слуги и, с упрямством преодолевая грубость лорда, выяснить у него цель визита в Дандренан накануне зимы. Зато после ужина Френсис обосновался в кабинете – он не назывался кабинетом отца или матери, но был кабинетом всей семьи, поэтому молодой лорд совсем не испытывал никакой гордости от того, что самостоятельно вершит в нём дела, – так вот, обосновавшись здесь, Френсис пригласил обоих слуг и без специальной напыщенности и многозначительности сказал:

– Мы решили заложить имение…. – Френсис взглянул на старых слуг.

– Оно уже заложено, милорд, – учтиво напомнил Дункан.

– Частично, – с хитрой усмешкой заметил Френсис, – и в банке Шотландии, а теперь мы его заложим полностью в банке Ротшильдов. Для этого пригласите вашу дочь с зятем, других людей из деревни, пускай все вычистят, выдраят, чтобы паркет и позолота, где осталась, блистали, чтобы нигде паутины, плесени, пыли не было, чтобы ничего не скрипело, а только все блистало. Всю утварь, посуду, столовое серебро – все выставить на обозрение оценщиков. Только никому ни слова, даже дочери с зятем, пускай все думают, что я решил устроить рождественский прием, и на нём буду подыскивать себе невесту. Только и об этом прямо никому не говорите, только намеками. Я могу на вас рассчитывать? – произнес Френсис и протянул слугам обе руки ладонями кверху.

Маргарет и Дункан переглянулись.

– Наша семья издавна служила в Дандренанском аббатстве, – вдохновенно начала Маргарет, – я начинала горничной вашей бабушки – да упокоит Господь её душу – и никто никогда не жаловался на нашу службу.

Френсис немного смутился от такой проницательности.

– Ну, что ты так печально, Марго? Мы же не прощаемся. Мы всегда были верны своим королям и никогда не забывали своих подданных. Поэтому вам не о чем беспокоиться. Я просто прошу вас мне помочь…. К кому мне еще прикажите обращаться?! – Френсис начинал раздражаться от того, что не мог говорить откровенно с честными людьми.

– Милорд, мы выполним любое ваше приказание, – успокоил молодого баронета Дункан.

– Ну, вот и хорошо. Денег я привез достаточно, так что обещайте всем хорошее вознаграждение за хорошую работу. Но и кошелек своего лорда тоже поберегите. В конце концов, мы же все…. – Френсис не закончил фразы, а лишь сделал круговое движение руками, означавшее пэрство членов одного клана. – Ну, ладно, уже поздно, я устал, отведите меня спать.

II

Смерть скрепила их верность монарху печатью,

Напоила их кровью пустые поля.

Байрон «При отъезде из Ньюстеда»

На следующее утро Френсис Максвелл проснулся очень рано от холода, забиравшегося под два одеяла. Он вспомнил, что отец рассказывал, как детей в английских интернатах мучат ночным холодом. Ощущение, что теперь и сам Френсис попал в подобное заведение, усугублялось мрачным, неприветливым видом опочивальни с массивной, но грубой мебелью, выцветшими гобеленами и крысиными дырами в углах. Все хотя и было своим, но каким-то далеким и неживым. К счастью еще вчера вечером нашелся колокольчик. Но напрасно Френсис исступленно звонил в него, а потом кричал во всё горло – никто из слуг его не услышал, юный лорд только охрип. Пришлось вставать в холод, одеваться самому – это уже было безобразие в высшей степени. Он достал вязаную телогрейку, которую еще его бабушка – баронесса Дандренан – сшила для его папы, а мама теперь положила в его саквояж, зная, какая мерзлая сырость даже летом господствует в Дандренане. От воспоминаний о маме и папе на душе немного потеплело, и Френсис пошел искать своих верных вассалов. На минуту ему показалось, что они его бросили в этом холодном крысином углу Нижней Шотландии. Крыс в Дандренане действительно было много, и Максвеллы всегда относились к ним спокойно, а оттого и крысы их не трогали. «Если Природа не чует опасности от тебя, то и сама тебе вредить не будет, а иной раз и поможет» – таковы были убеждения отца и сына Максвеллов. Тем Нехорошие предчувствия снова овладели душой юного лорда, но он, как и прежде, смело пошел навстречу неизбежному.

Встретив Дункана и Маргарет, Френсис на них накричал, велел принести себе умыться, и положить в спальню еще одно одеяло, потом передумал и решил, что одеял должно быть два. Когда Маргарет накормила его завтраком – яичницей с беконом – настроение немного улучшилось. К чаю была какая-то пошлая деревенская выпечка, которую Френсис терпеть не мог, потому как знал вкус тех настоящих кондитерских шедевров, которые в Париже продавались на каждом углу.

После завтрака Френсис разделил деньги между слугами и собой и отправил их пешком в деревню Шамбелли. В деревне Маргарет должна была нанять женщин для уборки дома, а Дункан сторговать для лорда верховую лошадь. Сбруя и все необходимое имелось в поместье – лошадей брали в наем каждое лето.

Оставшись совершенно один в огромном аббатстве, Френсис впал в черную, как воды Лох-Киндар, меланхолию. Он бродил по коридорам, заглядывал комнаты, казалось вот-вот должно произойти какое-то чудо из тех, которые обычно случается в глухих замках, хранящих кровавые тайны эпохи Реформации и войн короля Карла с Парламентом. Но, нет, никакого призрака или чего-то в этом роде не появилось. Френсис лишь убедился как много в Дандренане работы и как много рухляди, которая ничего не стоит. Это было обидно. Он радел за дело семьи и понимал, что здесь ему не удастся его поправить. Его с самого детства посвящали в семейные дела, которые заменяли для него те проблемы и заботы, которые обычно терзают детей в отрочестве и юности. Он почти не общался со сверстниками, а все больше со взрослыми. Давно прошли те времена, когда его привозили поиграть с детьми других лордов. После каждой такой поездки он напрочь отказывался когда либо снова бывать у этих господ, пока, наконец, не осталось никого, кто приглашал бы Максвеллов и к кому Френсис готов был ездить. Одним словом детства у Френсиса не было, была только жизнь – в Монтрё, в Венеции, Флоренции, Неаполе, в Париже и Риме. Вот где, оказывается, Максвеллы спустили всё своё состояние.

Пришел пастор местной англиканской церкви, располагавшейся на территории поместья. Это был сухой и жестокий пуританский инквизитор, который за неимением возможности вырывать ногти еретикам-папистам и сжигать их на кострах, до смерти запорол и заморил голодом половину из дюжины своих детей, а после недавнего закона Форстера и Гладстона о всеобщем начальном образовании в каждодневное ведение этого страшного человека были отданы все дети деревни. Максвеллы терпеть его не могли, а Френсис так и вообще его боялся в прежние годы, поэтому пастора никогда не приглашали в господские покои, отчего лорды и прослыли в округе безбожниками (хвала Господу, не колдунами). Пастор отвечал им взаимностью: мальчишку он презирал даже более, чем его мать – французскую блудницу. Только викторианское фарисейство, цепкое как когти Святой Палаты, заставили пастора придти теперь и засвидетельствовать молодому лорду Максвеллу почтение всего прихода. По обычаю манора прихожане обладали правом сервитута на располагавшиеся в Дандренанском аббатстве приходскую церковь и кладбище. На кладбище же располагался и склеп Максвеллов, в котором были захоронены 5 поколений предков Френсиса. Пять еще более древних поколений были захоронены в склепе замка Кэрлаверок на другой стороне реки Нит.

До восшествия короля Иакова I на Английский престол Дандренан был родовым аббатством Максвеллов, из клана которых выбирались настоятели. При короле Иакове католическое аббатство было отписано в собственность Короны и прекратило существование. Действовать продолжала только монастырская церковь, ставшая теперь приходской и к тому же англиканской. Во времена Реставрации Дандренан с баронским титулом был пожалован внуком короля Иакова, носившим тоже имя, сэру Роберту, младшему сыну лорда Роберта Максвелл-Хэриса, графа Нитсдейла, в качестве награды за вековую преданность клана Максвелл дому Стюартов. Местный приход стал уплачивать баронам Дандренан баналитет за беспрепятственный доступ к церкви и кладбищу. Кроме того, приход пользовался луговыми пустошами Максвеллов в качестве альменды для выгона своих коз и овец, за что уплачивал полевую подать, называвшуюся во Франции шампар. Так же местные крестьяне на болотах Максвеллов добывали торф для собственных нужд, за что платили талью. Еще полвека назад торф в Дандренане добывали в промышленных масштабах, отправляя его в Глазго и Карлайл, но со временем запасы иссякли, выработки заболотились, и теперь торф шел только для отопления местных жилищ. Из этих трех источников и складывался нехитрый доход Дандренанского манора и во всех случаях посредником между приходом и лордами выступал пастор. Но у нынешнего владельца с нынешним пастором отношения были самые натянутые, что не могло не отражаться на своевременности и размере поступлений.

Пастор не стал утомлять юного Максвелла своим присутствием и вернулся обратно в деревню, где и жил, не удосужившись даже полюбопытствовать о причинах неожиданного приезда Френсиса – настолько ему были безразличны дела лордов, главное, что он соблюл приличия. А Френсис, довольный, что быстро отделался от жуткого прислужника королевы и Церкви, пошел дальше оценивать состояние аббатства. Оно являло жалкий вид. Помимо бывшего братского корпуса в Дандренане обжита была только монастырская гостиница, причем частично – отапливались и убирались лишь несколько комнат для очень, очень редких гостей Максвеллов, которых с каждым летом становилось все меньше и меньше, покуда и совсем не стало. Старинный скрипторий – центр культуры и книжного дела в Голлоуэе в Средние века – давно разрушился, удалось спасти лишь немногие старинные манускрипты. Максвеллы даже не озаботились разобрать завалы. В лучшем состоянии были покои отца-настоятеля и трапезная, к которой были пристроены старинные пекарня и кухня. Хотя все эти помещения были не обжиты, давно заброшены, а оконные проемы забиты досками, но зато здания крепко стояли на своих древних каменных фундаментах и использовались исключительно для игр молодого лорда. Огромные внутренние пространства оставляли столько свободы для размахивания клейморами и алебардами, что юный Френсис отдавался этим занятиям с самозабвенным упоением, а гулкие отзвуки эха под высокими сводами переносили его в гущу сражений рыцарских времен. Весь пол был усыпан покрошенными в щепки скамьями, столами и прочей никому не нужной мебелью, которая изображал врагов Шотландии, Трона и Римской церкви. Беззаветно отдавая солнечные летние дни играм под мрачными сводами, куда едва проникали лучи света, Френсис будто хотел изменить неумолимый ход истории. О, если бы стойкий и преданный своей королеве, воспетой Шиллером, не знающий обмана и бесчестья, как про него говорила сама Мария Стюарт еще находясь в заточении в замке Лохливен, лорд Хэрис не потерпел поражение при Лэнгсайде!… О, если бы граф Мар одержал победу при Шериф-муре над предателем Родины Аргайлом!… Тогда бы судьба Шотландии сложилась по-другому, и народы по обе стороны Солуэй-Ферта не оказались бы в рабстве у мелких лавочников и жадных торгашей, отравивших своей людоедской чопорностью и пуританской бесчеловечностью весь прежде свободный мир, ставший теперь колонией Британской империи. Не об этом ли еще лет 300 назад тому мечтал проклятый чернокнижник Фауст, как о том написано у Марло:

И Африку с Испанией заставлю

Быть данниками трона моего.

Германский император и другие

Державы будут впредь существовать

Лишь с моего на то соизволенья?

И если все эти маниакальные мечты сбылись теперь у Френсиса пред взором, так ли уж наивны, его собственные должны были казаться? И посему до самого последнего мгновенья лета, ушедшего совсем недавно, когда уж Френсису исполнилось 17, под сводами старинного аббатства еще звучали боевые кличи:

– Вперед, Гордоны! Не робей, Стюарты! Смерть вигам! Да здравствует король!

Даже сейчас, обнаружив позабытый с лета палаш, он с удовольствием исполнил несколько фехтовальных приемов, однако от этого занятия его отвлек зять Дункана и Маргарет. Он с женой каждое лето поселялись в поместье и обслуживали господ. Теперь зять мажордома привел милорду коня, которого Френсис именовал Лэм. Они хорошо знали друг друга – последние пару лет именно эту лошадь каждый раз по приезде Максвеллов в Дандренен нанимали для юного барона. Лэм был своенравен и упрям: когда его пытались подгонять стеком, она начинал лягаться, будто дикий мустанг на техасском родео, о которых Френсису рассказывал папа. Поняв, что Лэм не потерпит подобного обращения, Френсис выбросил стек и попытался управляться одними поводьями и коленками. Поначалу Лэм не оценил этого гуманизма и понес Френсиса, надеясь и вовсе сбросить с себя седока. Но юноша судорожно вцепился в луку седла, и после двух часов безумной скачки животному пришлось смириться. На том и порешили: Лэм терпел на себе Френсиса, а тот терпел его своеволие и капризы. Со временем они привыкли друг к другу и, встретившись теперь снова, Лэм узнал милостивого лорда, а Френсис обрадовался старинному знакомому. Пока зять Дункана седлал Лэма, Френсис с ним помиловался, а потом, лихо вскочив в седло, галопом помчался по вересковым пустошам, навстречу чахлому Солнцу. Весь день он ездил по торфяным болотам и унылым лесам, испещренным ручьями и канавами, в которых прежде добывали торф, и которые теперь заполнились гнилой стоячей водой. Френсис любил эти дальние прогулки – и пешие, и конные – с мамой и папой. В Голлоуэе у него были свои, близкие сердцу, места, которые он непременно посещал каждый раз, когда приезжал сюда. Это было подобно какому-то обычаю рыцарских времен – душа Френсиса была связана с суровой и бесплодной шотландской землей какими-то вечными, нерасторжимыми узами. И если бы его спросили, какое у него самое любимое место на свете, он бы, не задумываясь, ответил – Париж, но если бы встал вопрос, где его родимый край, он бы после мгновения раздумья, тихо и робко сказал, стесняясь своих чувств: посреди березовых рощ Каледонии, поющих на ветру старинную и заунывную песню многих поколений его предков.

В тот первый день юный баронет успел побывать и на озере Киндар, и на берегу реки Нит, протекавшей по живописной долине, некогда целиком принадлежавшей предкам Френсиса, а ныне отделявшей Дандренанский манор от родового Гнезда Жаворонка, отобранного после поражения якобитского восстания 1715 года у сэра Уильяма Максвелла и переданного во владение побочной ветви клана вместе с титулами графов Нитдсейлов и лордов Хэрисов. За свою преданность Стюартам лорд Уильям был наказан еще и тем, что после смерти не обрел упокоения в Кэрлавероке, как все его предки, а был похоронен в Вечном Городе, где жил в изгнании. После пресечения его ветви уже в следующем поколении, Гнездо Жаворонка могло бы перейти по наследству к внучатому племяннику Вильяма Максвелла – Арчибальду, внуку сэра Роберта, первого барона Дандренан, и прадеду нынешнего барона Дандренан, носящего то же имя. Однако по воле Ганноверских узурпаторов дандренанские Максвеллы не могли теперь именоваться даже лордами Хэрис и графами Нитсдейл. Бросив полный смиренной тоски и обреченной грусти взор на Кэрлаверок и пожухшую, по-осеннему серую и невзрачную долину Нита, Френсис Максвелл поскакал на песчаную отмель Солуэй-Ферта, в то место, где, как ему представлялось, Мария Стюарт, еще будучи королевой, отбросив последние колебания, сделала роковой шаг в лодку, которая доставила её на предательский английский берег. С бушующего залива дул ледяной соленый ветер, чуть ли не выбивавший хрупкого лорда из седла. Однако из надменной гордости, унаследованной от спесивых средневековых баронов, Френсис специально подставил порывам вихря свое нежное, по-детски милое личико. Ему даже доставляло удовольствие терпеть хлесткие удары соленых брызг. Когда Френсис уже к вечеру вернулся в Дандренан, все лицо его было красным и опухшим. У него был вид безвкусно нарумянившейся престарелой кокотки, но люди, усердно работавшие в аббатстве, не были знакомы с этим явлением, а потому юный лорд произвел на них жалостливое впечатление ребенка, изощренно побитого за свою строптивость. Все они почтительно кланялись баронету Дандренан, а за спиной его хихикали. Он милостиво принимал изъявления преданности, а про себя раздраженно думал: «Как много чужих и посторонних людей. И главное смотрят, как мы живем, всё замечают, а потом будут обсуждать». Как можно понять, Френсис не любил публики и стеснялся посторонних людей, а потому, то обстоятельство, что весь дом вытрясали, вычищали, и работа кипела, нисколько не порадовало юного лорда.

Чем дольше морская соль оставалась на лице Френсиса, тем сильнее она производила раздражение. Всю жизнь юный лорд Максвелл страдал только от собственной глупости, упрямства и тщеславия. Он признавал одни свои ошибки, а потом совершал другие. Но никогда не жаловался, а лишь терпел. Характер, которые его родители воспитали в себе в силу обстоятельств жизни, их сын воспитал в результате собственных капризов. Он велел Дункану отпустить на сегодня людей, а Маргарет приказал подать умыться и сказал, что нужно чем-то помазать лицо, которое все горело и щипало. Он не сожалел о своем приключении на побережье, а просто хотел, чтобы посочувствовали его горю. Маргарет, знавшая Френсиса с рождения, знавшая, что читать ему нотации бесполезно, хотя еще несколько лет назад она и пыталась это делать, за что получила очень резкую отповедь от юного баронета, теперь просто запричитала, заохала и намазала лицо Френсиса сметаной. Перед ужином Фрэнсис смыл эту маску и почувствовал, что лицо уже не так жжет.

После ужина, когда все работники уже разошлись, лорд Максвелл пошел к себе в опочивальню и обнаружил там деревенского парня, румяного, пышущего здоровьем, очень непосредственного, можно даже сказать невоспитанно в обхождении, но веселого. Мы уже сказали, что со взрослыми, над которыми довлели приличия викторианской Англии, Френсису было находить общий язык легче, чем со сверстниками, тем более иного социального круга. Молодой лорд просто испугался парня, прыгнул как пантера из индийских джунглей к своему саквояжу, и выхватил оттуда 6-зарядный револьвер системы Кольт. Парень испугался еще больше и спрятался за одной из резных деревянных колонн, поддерживавших балдахин над кроватью Френсиса.

– Умоляю вас, сэр, не стреляйте! – пронзительно заверещал парень.

– Ты кто такой? – возмущенно спросил Френсис.

– Меня зовут Алистер Дарлинг, я внук Дункана. Он прислал меня к вам в услужение, сэр.

– А-а…. – выдохнул Френсис и опустил револьвер. – А какого черта он присылает ко мне комнатного мальчика, не спросив меня, нуждаюсь ли я в нем?! А может, я хочу la femme de chambres.

Алистер стоял, тупо и непонимающе глядя на заносчивого лорда, а Френсис продолжал:

– Прислуга совсем страх Божий потеряла, никакого уважения к своим благородным сеньорам!

Видя, что его ирония совсем не доходит до сознания Алистер, а лишь вызывает в нём еще больший страх и безотчетное сознание собственной вины, Френсис махнул рукой:

– Ладно….

Алистер понял этот жест совсем не так, как его разумел виконт, и даже не соизволив поклониться, двинулся к выходу. Френсис понял, что если и дальше продолжит играть дурного средневекового лорда, то завтра утром снова останется один. Поэтому совсем милостиво пояснил смысл своего последнего слова:

– Ладно, оставайся, служи честно, деньги зарабатывай, – оставив Алистера в полном недоумении относительно того, чего же все таки хочет молодой лорд и как следует понимать его резкие и как будто ничем не мотивированные смены настроения.

Френсис убрал кольт под свою подушку, а про себя подумал: «Вот так веками люди и не понимали друг друга».

– Значит, говоришь, тебя зовут Алистер? – пристально разглядывая нового слугу, спросил Френсис.

– Да, милорд.

– Когда отвечаешь или обращаешься, надо кланяться.

– Виноват, не обучены.

Френсис усмехнулся. Алистер ему совсем не нравился – широкие, мясисто-грубые черты лица выдавали самую примитивную душевную конституцию, не лишенную однако искренней доброжелательности. Эдакий неумный, а от того добрый деревенский великан. Френсис давно уже заметил, что чем больше человек думает, тем меньше он находит в других людях оснований для любви к ним. У Френсиса никогда никого не было рядом, кроме мамы и папы, и он вполне привык к этому состоянию. У него не возникало потребности чем-либо делиться с кем-то другим, скрыв это от родителей. Иначе говоря, ему не нужны были друзья, но теперь, пребывая совсем один в угрюмом северном графстве, он ощущал, что неплохо иметь рядом не друга, но компаньона или верного слугу, в любом случае, человека ниже себя по достоинству, однако связанного с тобой, как Лепарелло с Дон-Жуаном. Вот только чем связанного? Деньгами, возможностями или безысходностью? Что вообще связывает людей друг с другом?

Френсис не хотел сейчас думать об этом. Он лишь дал слуге инструкции, как ему следует вести себя, а главное всегда быть так близко, чтобы до него можно было дозвониться или докричаться, и лег почивать.

III

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Ставь ветрило!

Нам скучен этот край! О Смерть, скорее в путь!

На дно твоё нырнуть – в Ад или Рай – едино! -

В неведомую глубь – чтоб новое обресть!

Бодлер «Плавание», 8

Однако, как это было ни странно, после целого дня в разъездах на свежем воздухе, Френсис никак не мог уснуть. А когда сон не приходил к нему он начинал фантазировать. После некоторого знакомства с юным лордом любезный читатель уже вполне может себе представить, что это были вовсе не те фантазии, которые столь часто одолевают обычных молодых людей в 17 лет – Френсис был еще сущим ребенком для мечтаний о шатобрианосвких сильфидах или эльфийских девах Гир-Карлинг или Скэнтли Мэб. Не были эти фантазии и примитивными условностями «вот хорошо было бы стать лордом-канцлером или даже вице-королем Индии», нет, Френсис сочинял про себя вполне сюжетные истории с персонажами, диалогами, приключениями, иногда сам он не был их участником, а происходили они с кем-то иным в прошлом или настоящем, с кем-то, кому в ином, зазеркальном мире, посчастливилось в жизни больше, чем самому Френсису в этой реальной действительности. Каким бы сумасбродным играм и фантазиям Френсис не предавался, сколько бы не наносил себе увечий старинным оружием, складировавшемся в аббатстве Дандренан, сколько бы он не провел бессонных бдений, куда бы он не оправлял героев своих сказаний – в Эдинбургскую темницу или в дебри Индостана, Френсис всегда оставался прожженным реалистом, циничным скептиком, никогда не позволявшим своим фантазиям брать верх над рассудительностью и помыкать собою. Он мог верить в прошлое, но нисколько не верил в будущее. Единственным приключением, которое ему предстояло в жизни, как он отчетливо понимал, глядя на своих родителей, могла быть изнурительная борьба за честь и достоинство с тем обществом, в котором эти понятия уже давно продавались и покупались за пенсы и сантимы.

Сон уже очень долго не приходил к Френсису, ему это порядком надоело и на ум пришла история, будто некая группа людей находиться под властью некоего тирана, и он – Френсис – участвует в подавлении свободы. Отрицательные персонажи, всякие злодеи и предатели, гонимые, презираемые и всегда одинокие неудачники, одним словом те, кто находил в себе душевные силы, чтобы бросить вызов тем нравственным условностям, которые якобы всеми одобряются, но никем не соблюдаются, привлекали Френсиса с 11 лет, когда мама впервые прочитала ему «Королеву Марго» и Френсису почему-то больше прочих пришелся по душе образ герцога Франсуа Алансонского. Однако вернемся к ночной истории самого баронета Дандренан. Расправа с патриотами происходила на некой поляне, поросшей нежной зеленой травкой, своего рода арене амфитеатра, как будто окруженной зрительскими трибунами, на одной из которых восседал тиран. И вот сделав для него подлое дело, Френсис решил подняться на трибуну, но обнаружил, что зеленая поляна вся окружена водной преградой, наподобие рва вокруг замка Кэрлаверок. И никак не перейти. Отступив, Френсис обнаружил, что вода уже полностью залила поляну, и он стоит по щиколотку в прозрачной воде и видит под ней нежную зелень трав. Френсис бросился по воде на некую стрелку, выступ, полуостров и там ему на шею накинули петлю, но не затянули, так что он ещё успел грозно протянуть палец в направлении тирана и послать ему проклятие, пообещав, что оно исполниться через 30 дней. После этого, Френсис сам, подобно Мюрату, дал отмашку палачу, сидевшему где-то наверху – то ли на перекладине виселицы, то ли на помосте эшафота, – и тот, повинуясь приказу Френсиса, затянул петлю и тело юного лорда Максвелла безжизненно повисло над водой. В этот момент Френсис почувствовал, что Алистер трясет его за плечо и что-то говорит. Френсис открыл глаза в темноту.

– Тебе чего? – недовольно спросил он слугу.

– Вы кричали, милорд…. Я так испугался!

– Когда я кричал? о чем ты говоришь?

– Да, вот только что, милорд. С минуту назад. Я сразу бросился к вам.

– Не может быть, я не кричал сейчас.

– Это, верно, вы во сне.

– Да, я не спал!.... – убежденно воскликнул Френсис и тут же подумал: «Так это был сон»?

А вслух спросил:

– Так я действительно кричал?

– Именно так, милорд, иначе я не стал бы вас беспокоить.

– Я не помню, чтобы я кричал.

– Так это было во сне, вам, верно, причудилось что-то страшное.

– Я был уверен, что я не сплю, не сплю с самого вечера. Когда же я уснул?.....

Френсис встал, совершенно озадаченный.

– Вы куда? – беспардонно спросил Алистер.

– По нужде!.... – недовольно ответил юный лорд.

Сны ему снились редко, даже очень редко, и никогда не запоминались. А тут такое!....

Вернувшись в свою опочивальню, Френсис лег, укутался в одеяла, но Алистера не отпустил, а принялся с ним болтать о том, о сём, хотя очень скоро выяснилось, что общих интересов у молодых людей нет. Новый премьер Дизраэли был прав: в Англии действительно существовало две нации, одна та, про которую писал Диккенс, другая та, которая была в состоянии купить его книги. Как и положено разным национальностям, они говорили на разных языках, одни не умели читать по-английски, другие слишком много писали и мало делали. Глядя теперь на Алистера, Френсис не стал судить, плохо ли это или хорошо. За добродушие он даже готов был со снисходительностью простить деревенскому парню косность мысли. Обидно было другое: казалось, вот он, шанс, чтобы подружиться, вот он, человек, над которым можно господствовать всю жизнь, и сам Алистер был податлив и вполне расположен к милорду, как, впрочем, и ко всем людям, но Френсис был слишком разборчив, щепетилен и требователен. Звать Алистера посмотреть мир, означало предложить проехаться до ближайшей станции железной дороги, а краем света для него был Карлайл или Глазго. Пускай – решил для себя Френсис – Алистер остается на ферме своего отца, дальше границ которой не простирался его кругозор, а он, Френсис, когда закончит с делами, уедет далеко-далеко от Голлоуэя и вернется ли сюда снова, неведомо никому. А при таком раскладе, зачем какие-то теплые отношения, расставания и разочарования? Довольно и того, что этот человек, так близко сидевший к его постели, совсем не тот….. На этом мысль Френсиса оборвалась, и предрассветный сон одолел его сознание.

Проснувшись утром, Френсис обнаружил в кресле возле себя Алистера, мирно и беззаботно посапывающего, будто дородный поросенок. И слуга стал лорду еще более отталкивающе несимпатичен.

За завтраком Маргарет всячески расхваливала своего внука, говорила, что он очень смышленый и богобоязненный….

– Смышленый и богобоязненный, – как будто про себя, но все же вслух повторил Френсис, у которого в голове не укладывалось, как такое может быть.

Он уже окончательно для себя решил, что этот человек, с которым свела его судьба, ему совершенно неинтересен, безразличен, хотя, может быть, его родители и надеялись, что у сына и внука есть какое-то будущее при юном лорде.

После завтрака Френсис поехал по окрестным имениям. Все следующие дни он только тем и занимался, что наносил визиты местным лендлордам. Хотя визиты вежливости юного баронета Дандренан с целью свидетельствования почтения скорее походили на насмешку, а потому воспринимались местными с некоторой настороженностью. Как нетрудно догадаться у семьи Максвелл отношения с людьми своего круга были очень сложные. Аристократия вообще отказывалась знать сэра Арчибальда после его брака с парижской куртизанкой, брака, который мог быть признан недействительным по английским законам, с последующим установлением опеки над потерявшим голову лордом и отдачей его шлюхи в работный дом, если бы мать сэра Арчибальда – баронесса Маргарита Дандренан – вопреки всякому здравому смыслу не согласилась с выбором сына. Бабушка Френсиса была из матерей, еще хранящих дикие нравы Горной Шотландии, для которых зов крови и родственные чувства были сильнее викторианских приличий. Даже если бы пришлось выбирать между любовью к сыну и преступлением закона, она бы, не испугавшись, выбрала любовь. К счастью для процветания Британской империи таких людей, которые были преданы кому-то другому более, чем самому себе, оставалось все меньше и меньше.

Со своей стороны Максвеллы ненавидели самодовольное светское общество Лондона пуще гнойного сифилиса. Чтобы продемонстрировать ему своё пренебрежение сэр Арчибальд даже отпустил густую, окладистую рыжую бороду a la апостол Петр, как выразились бы раньше, но с некоторых пор все чаще можно было услышать сравнение с Карлом Марксом. В Лондоне Максвеллы знались только с 3 домами. В Голлоуэе и Дамфрис-шире они поддерживали отношения только с различными ветвями клана Максвелл. Но отношения эти никак нельзя было назвать дружественными в силу замкнутого и отчужденного характера лордов Дандренан, а так же тех вольнодумств, которые они себе позволяли. Позапрошлым летом, например, сэр Арчибальд на ужине в Кэрлавероке заявил:

– Главное правило хорошего тона нашей победоносной эпохи – это молчать. Не рассуждать, не анализировать, не говорить о том, что видишь: как дети мрут от голода, как женщин превращают в скот, как множиться нищета и бесправие рабочего люда. Если будешь молчать обо всех болезнях нашего просвещенного общества, сможешь прослыть уважаемым гражданином и…. un farfait honnête homme.

Если бы разговор происходил где-нибудь во Франции, за столом обязательно нашелся бы остроумник, который с насмешливым видом назвал сэра Арчибальда социалистом. Но в сумрачном Голлоуэе в подтверждение слов Максвелла за столом установилось гробовое молчание. В следующее лето 1874 года Максвеллов из Дандренана больше не приглашали в Кэрлаверок. Не больно-то было и нужно. Вся беда английской аристократии и даже мелкопоместного джентри состояла в том, что все их богатства были заключены в земле, как заклятые клады гномов. Они были повязаны многочисленными мертвыми обычаями, которым по ходатайствам многочисленной родни английские суды всегда придавали видимость законности. В итоге даже простое пользование доходами от имения предков оказывалось под неусыпным общественным надзором, и в случае потери общественного уважения любой с легкостью мог лишиться достатка и состояния, поскольку суд исходил не из равенства сторон, а из общественного мнения об истце и ответчике. Страх общественного осуждения был так велик, что напрочь лишал людей гордости, совести и личной свободы, превращая их в рабов буржуазных устоев.

В Дамфрисе Френсис побывал у тетки своего отца – миссис Джанет Джек-Максвелл и её сына, баронета Джона Максвелла, – первого претендента на Дандренанское аббатство после Френсиса. Миссис Максвелл была строгая, глупая и упрямая женщина 66 лет, настолько сильно затянутая в корсет пуританских условностей, что ни единый вздох свежей мысли не мог проникнуть в её рассудок. У неё был один сын и 4 дочери, из которых только одна была замужем. Остальным не нашлось приданого, а любовь в Викторианскую эпоху была неприлична. Семья была бедна, баронету Джону Максвеллу было уже 46, но ни одна приличная семья в Голлоуэе не собиралась выдавать свою дочь за бесперспективного мелкого государственного служащего. Незамужние сестры его давали уроки, а их мать считала, что судьба к ним несправедлива, и винила во всем сэра Арчибальда с его расточительностью.

В Дамфрисе Френсис встретился и с другим двоюродным дядей – сэром Джеймсом Максвеллом. Он был всего на 4 года постарше Френсиса, и родился, как поговаривали, от горничной миссис Джанет, но достопочтенная госпожа во избежание скандала признала ребенка родившимся из своего 45-летнего чрева. У Джеймса был старший брат, родившийся и узаконенный аналогичным способом. Его звали Алан в честь отца – баронета Алан Максвелл, который спустя два года после рождения самого младшего сына погиб на охоте при загадочных обстоятельствах. Титул баронета унаследовал законный и старший сын Джон, Алан стал зваться сквайром, а самый младший в семье Джеймс должен был довольствоваться званием рыцаря. Баронет Джон годился своим единокровным братьям в отцы, будучи старше одного на 23 года и другого – на четверть века. Оба приемыша были люто ненавидимы Джоном и его матерью, и в детстве подвергались всяческим унижениям, избиениям и гонениям, разумеется, в рамках викторианских приличий с видимостью заботы о благочестии подрастающего поколения. Сквайр Алан вырос терпеливым лицемером и приспособленцем, доносчиком и льстецом, учтиво кланяющимся и уничижающимся, внешне благодарным своим мучителям и гонителям за школу жизни. Таких презирают, но люди высокого положения, начальники и господа в них весьма нуждаются, потому что иначе пришлось бы делать всю грязную работу самим. Теперь Алан ждал прихода, надеясь стать преподобным пастором.

Джеймса выгнали изо всех пансионов, потому что, чем сильнее его наказывали, тем больший поджог он потом устраивал. А когда приходиться выбирать между склонностью к садизму, за которую еще получаешь плату, и риском потерять всё имущество, ни один самый жестокий содержатель исправительного учреждения не станет медлить с выбором. Хулиганистого мальчишку отдали на воспитание бывшей горничной, как будто его настоящей матери, начав выплачивать кое-какое содержание. Джеймс вырос наполовину уличным хулиганом, наполовину рыцарем Максвеллом. Он был позором семьи, безалаберным шалопаем, мотом и волокитой. Миссис Максвелл вынуждена была терпеть все это, поскольку сама же признала его своим сыном, а если не оплачивать долги и не платить девицам и акушеркам, скандалы могли дурно сказаться на служебной карьере и брачных планах её единственного сына баронета Джона. Так что последние лет 9, примерно с 12-летнего возраста, сэр Джеймс только тем и занимался, что с удовольствием мстил своим названным матери и брату за предшествующие годы издевательств.

Сэр Арчибальд не любил всех своих кузенов, хотя к Джеймсу относился наиболее мягко, скорее нейтрально, чем недоброжелательно, и это чувство передалось Френсису. Они встречались с Джеймсом не так часто, но у них установились вполне ровные отношения. Они даже придумали в шутку называть друг друга дядюшкой и племянничком, иногда добавляя эпитет «любезный». Френсис смотрел на Джеймса и видел вихрастого, неопрятного, но вполне привлекательного молодого человека с открытым, веселым лицом, носившим печать фамильного благородства или самостоятельно приобретенного интеллекта. В любом случае его физиономия не была тупа, груба, а скорее выражала какое-то храброе мальчишество, будто Джеймс не наигрался в детстве, а на все общественные условности и правила приличия ему было плевать. Может поэтому, они и могли общаться с Френсисом. Но Френсис был испорченным ребенком. Он всегда сознавал, что стоит на неизмеримо более высокой ступени социальной лестницы, чем Джеймс, и что он оказывает ему большую честь, удостаивая его своим вниманием. Другой, более самолюбивый и кичливый, на месте Джеймса, верно, не стал бы терпеть подобной заносчивости и порвал с Френсисом, но Джеймс был свободен от грехов тщеславия и гордости, а потому совершенно естественно тянулся к своему ровеснику и родственнику, и не обижался, когда тот позволял себе высокомерные и неодобрительные высказывания относительно занятий, забав и образа жизни Джеймса. Два года назад дядюшка попытался совратить племянничка, показав ему неприличные картинки с обнаженными девицами, каковая фамильярность вызвала у Френсиса такой приступ гнева, что с той поры до последнего лета они не общались, Френсис не хотел больше видеть Джеймса и только, когда прошедшим летом вся семья Максвеллов Дамфрисских приехала в Дандренан и остановилась в бывшей монастырской гостинице, дядюшка с племянничком сумели восстановить приятельские отношения. Тем не менее, Френсис держал Джеймса на расстоянии, будто прокаженного. Хотя на самом деле, Френсис, наверное, ему завидовал, завидовал его цветущей и располагающей к себе юношеской внешности, его вьющимся кудрям и лучащимся задором глазам, никогда не меркнувшими из-за сумрачных раздумий; завидовал той легкости, с которой Джеймс общался с людьми любого социального круга, заводил знакомства, не стесняясь себя и даже не задумываясь, как он выглядит со стороны, в отличие от Френсиса, который мечтал быть свободным от предрассудков, но только мучился размышлениями, как окружающие к нему относятся и что про него подумают; одним словом, завидовал той легкости, с которой Джеймсу в крайне тяжелых материальных условиях удавалось жить. Может, Френсис даже завидовал, что Джеймс совершенно свободен от детской привязанности к родителям, к той горничной, которая его воспитывала, в том смысле, что любить-то он её любил, как родную мать, но эта любовь нисколько не ограничивала его жизнь, полную приключений. Он не был привязан к материнской юбке, а ходил с друзьями по кабакам, по девицам, по ярмаркам, ездил летом на пляж – и все это было совершенно обычным делом, не требовавшим никакого душевного усилия и угнетения воли или чувств. Нет! Френсис не хотел с этим соглашаться! Он был предан своим родителям – а кому еще можно быть преданным в этом подлом мире? И вся его жизнь принадлежала не ему самому, а семье и это называлось ответственностью – понятием, незнакомым Джеймсу Максвеллу. И что он вообще мог знать о приключениях? Парижские катакомбы, гондолы на Венецианских каналах, Шильонская тюрьма – вот настоящие приключения!

Встретившись теперь, посреди осени, со своим двоюродным племянником Джеймс приятельски позвал его выпить в пабе, потом погулять в борделе, где они сели играть в карты. То ли от того, что Френсис ничего не пил в кабаке, а только делал вид, то ли от того, что во время игры Джеймс больше обращал внимание на проходивших мимо него проституток, чем на свои карты, Френсис вскрыл его на 50 фунтов. Поскольку наличных денег у рыцаря не было, он отдал в залог отцовские часы, взяв с баронета слово, что тот будет их держать у себя, пока у Джеймса не появляться деньги, чтобы их выкупить, т.е. до греческих календ, как выражались в Античные времена, или до морковкиных заговенок, как выражались на русском флоте, ходившем под Андреевским флагом Шотландии.

Уже на следующий день Френсис отправился в Карлайл, чтобы заложить выигранные часы в ломбарде. Ожидая в Локерби поезда из Глазго, Френсис обратил внимание на толпу молодых людей одного с ним возраста, собравшихся со всего графства Голлуэй для службы в британской армии. Им уже выдали красные мундиры, но еще не нашили никаких опознавательных знаков. Было забавно наблюдать, как они не могли усидеть на месте то ли от нервозности ожидания, то ли от буйства молодой крови, ходили по вокзалу, знакомились, смеялись, устанавливали иерархию. Френсис вглядывался в их лица и проникался презрением, смешанным с некоторой долей страха. Презрение проистекало от того, что все они были добровольцами – все они могли избежать участи подвергаться самым изощренным телесным наказаниям, которые заносчивые английские офицеры-аристократы только могли выдумать, и никто не заставлял их отправляться кормить москитов в Капскую колонию или ядовитых змей в Индию. И все же они продали себя королевской армии от бедности, из желания помочь своим семьям, по крайней мере, избавив их от прокорма лишнего рта. Продать своё человеческое достоинство – это все, на что у этих прыщавых юнцов хватило ума, тупость которого была запечатлена на их грубых лицах. А страх Френсиса одолевал от того, что он не знал, как ему поступить, если эта толпа молодежи пристанет к нему, что было вполне вероятно – этим парням из шотландских деревушек теперь надлежало учиться самой безумной, бездушной и агрессивной жестокости, которую в гражданской жизни называют хулиганством, а в армии считают солдатской доблестью и стремятся убить ею всё человеческое. Ведь с чего-то надо начинать, и почему бы не начать прямо сейчас с него, с Френсиса, кажущегося таким слабым и беззащитным?

К счастью подошел поезд из Глазго, и юный лорд, бросив горделиво-надменный взгляд на толкающуюся возле вагонов третьего класса толпу новобранцев, пошел в первый класс. Да, он считал себя умнее, лучше и достойнее всех этих ничтожных мальчишек. Да, он не мог изменить образ жизни в Англии, но и служить ей он не стал бы.

В столице Камберленда Френсис договорился с антикварами и старьевщиками о покупке всей мебели, утвари и прочей рухляди из Дандренанского аббатства. Легенда была вполне пристойная – он хотел обставить дом по последнему слову лондонской моды. Еще он занял под собственноручно выписанный вексель сумму равную 400 фунтам стерлингов, но не наличными деньгами, а опять же векселем на Credit de Lyon на сумму 10 000 франков. Ростовщик наивно полагал, что очень удачно обманул несмышленого лорда, сбыв с рук вексель, который он мог обналичь только в Лондоне. Он не знал, что Френсис уже наделал долгов в Дамфрисе на общую сумму 200 фунтов наличными, а леди Аделаида Максвелл, уезжая из Лондона на континент, заняла на свою поездку 1000 гиней. Таким образом, вся семья Максвелл была в долгах как в горностаевой мантии. И никакие доходы будущих периодов от Дандренанского манора не могли покрыть эти ничем не обеспеченные долги. Френсиса Максвелла неотвратимо влекло на встречу с неумолимой судьбою.

После этой поездки в Карлайл, Френсис окончательно уверился в правильности выбранного пути. За последние лет 10 этот город из провинциального захолустья превратился в промышленный центр Камберленда и всей Нижней Шотландии с заводами и фабриками, проститутками на грязных и вшивых улицах, гнилыми и тифозными кварталами рабочих трущоб. За весь этот смрад и гниль Френсис ненавидел Лондон, но Карлайл – это была самая Англия, настоящая, бесчувственная и немилосердная, но спесиво зазнавшаяся в превосходстве собственного интеллекта и цивилизованности. Да, скорее всего, он просто ненавидел Англию и мечтал поскорее из неё сбежать.

В Дандренане все приготовления были закончены и, проезжая Дамфрис на обратном пути из Карлайла, Френсис послал папе, остававшемуся в Лондоне, лаконичную телеграмму: «Все готово, приезжай». Это означало, что сэр Арчибальд может отправлять в аббатство оценщика из банка Ротшильдов. Френсису оставалось только ждать его приезда.

Делать вдруг стало нечего. Однажды утром Френсис и Алистер пошли гулять по поместью. Алистер вообще считал, что они уже вполне подружились с юным лордом, хотя Френсис держал его на приличном расстоянии и сам не искал его общества. Вот и теперь Алистер просто навязался Френсису, а тот, повинуясь временной слабости, не стал гнать слугу прочь. Беседуя о сущей ерунде, молодые люди прошли насквозь весь Алан-вуд, названный так в связи с тем, что именно здесь 19 лет назад во время охоты сломал себе шею баронет Алан Максвелл, дядя сэра Арчибальда. Вообще большую часть Дандренанского манора составляли охотничьи угодья – лес Шамбели, Лох-вуд, Мэби-форест, населенные многочисленными цаплями и жаворонками. В густых камышах, которыми зарастали берега бесчисленных ручьев и речушек, на гиблых, непроходимых торфяниках, у дичи были самые раздольные гнездовья. Френсис и Алистер не заметили, как вышли к ручью Гленсон-Берн, являвшемуся естественной границей Дандренанского манора. Френсис, как и его предки, участвовавшие в набеге Дугласов на Северные графства, за которым воспоследовала кровавая бойня при Чеви-Чейс, не считал для себя зазорным нарушить естественную границу и погулять по чужой земле. В этом было даже какое-то хулиганское издевательство над освящённым буржуазной нравственностью правом собственности. Он уже начал задумываться над переправой, но Алистер стоял на Дандренанском берегу как вкопанный с видом самым предостерегающим. Когда же Френсис позвал его с собой, слуга менторски погрозил пальцем:

– Никак нельзя, милорд, отсюда начинаются владения Озерной Ведьмы.

– Какой ведьмы, о чем ты говоришь? – сморщился Френсис, которого всегда раздражала человеческая глупость.

– Самой, что ни на есть настоящей ведьмы, сэр, – белой, маленькой, страшной, – весь дрожа от подобных мыслей, ответил Алистер и суеверно перекрестился.

Френсис знал, что на западе его манор граничит с землями Гамильтонов из Березовой Долины, а дальше лежат земли той ветви Дугласов, с которыми всегда роднились Максвелл-Хэрисы. Ни о какой ведьме, Ниневен или Кэллэх Бхёр, он никогда не слышал, может потому, что никогда не разговаривал ни с кем из местных. Как он ни пытался заставить Алистера пойти с ним, как ни убеждал его в беспочвенности любых опасений, слуга упрямо отказывался повиноваться благородному лорду. Наконец, Френсис смирился и пошел домой с Алистером. Всю дорогу слуга убеждал лорда, что все предания про Озерную Ведьму – сущая правда, что между озерами Артур и Локаберн часто пропадают люди, что ведьма является заплутавшим путникам в ночную непогоду и заманивает их к себе. Френсис слушал все эти россказни, и смертная тень все более густым покрывалом ложилась на его чело.

Пообедав, юный лорд велел оседлать Лэма, проверил, заряжен ли кольт, и, лихо вскочив в седло, поскакал в самую гущу Мэби-форет. Он доехал до Гленсон-Берн и смело пересек его.

IV

Мы скоро в холоде очутимся печальном,

И наших кратких лет, прощай, о свет живой!

Бодлер «Осенняя песнь»

Часа два Френсис ездил по чужому лесу, по хитросплетению незнакомых троп, часто оканчивавшихся болотным тупиком, пока, наконец, не выбрался к Лох-Артуру. Берега озера были совершенно заболочены, к воде пробраться было никак нельзя, разглядеть, что-то на противоположном берегу тоже не представлялось возможным, разве что с риском быть поглощенным метановой трясиной. Свинцовые тучи сгущались на осеннем небе и отражались в водах озера какой-то непроницаемой, зловещей тайной. Френсис спешился, прошел взад-вперед вдоль берега, и вдруг обнаружил тропинку – гать из березовых поленьев, проложенную между торфяных кочек. Осторожно ведя коня под уздцы, Френсис пошел по этой гати, она утопала у него под ногами и сапоги по щиколотку оказывались в черной грязной жиже. Следовало бы вернуться, но самодурский характер Френсиса уже довольно знаком читателям.

Наконец, вышли на твердую землю, Лэм радостно заржал, а Френсис увидел на пригорке сквозь голые ветви деревьев небольшой коттедж, построенный лет эдак 10 назад, не более, – от того Френсис о нём ничего и не знал – на старинных картах Голлоуэя, которые он в доскональности изучил, этого строения не было.

Чем ближе Френсис подходил к загадочному коттеджу, тем отчетливее становились его очертания – это было 2-х-этажное, сложенное из местного серого гранита здание в английском сельском стиле, довольно удаленное, как теперь понимал Френсис, от дороги Дамфрис-Далбити. В силу того, что коттедж стоял на некоторой возвышенности, из окон второго этажа должен был открываться чудесный вид на Лох-Артур, хотя подхода к берегу, вероятней всего, не было и здесь, однако Френсис мог и ошибаться. Летом, под сенью березовой листвы, колышущейся от легкого морского ветерка, долетающего с Солуэй-Ферта и защищающей от солнечного зноя, вдали от посторонних глаз, этот приют надежды и покоя должен был быть самым чудесным местом во всей Нижней Шотландии. Френсис невольно сравнил сказочный коттедж с открытым всем ветрам Дандренанским аббатством посреди голой вересковой пустоши. За этими мыслями Френсис не заметил, как подошел к заборной решетке, окружавшей коттедж. В беседке перед домом Френсис увидел ту, которую называли Озерной Ведьмой. Это была закутанная в белую вязаную шаль восхитительная девушка лет 16, чьи волосы были белее первого снега, выпавшего на вершины Камберлендских гор, а кожа настолько прозрачна, что под ней видны были сосуды, голубые как воды Нита. Такой потусторонней красоты Френсис не встречал еще и даже представить себе не мог, а потому принял девушку за фею, принцессу эльфов, настолько она была бесплотна и далека от реальности.

Принцесса увлеченно читала книгу, а юноша лишь стоял и с упоением созерцал чудесное видение, наивно полагая, что за целый день, проведенный на торфяниках, болотные газы так глубоко проникли в его мозг, что вызвали теперь очередную галлюцинацию наяву. Френсис не сомневался, что это ему все кажется, весь вопрос в том, где он сейчас в действительности находился. А может он, свалившись с коня, лежит где-нибудь в зарослях камыша, и никто его никогда не найдет, и легенды об Озерной Ведьме найдут еще одно обоснование. Обидно было вот так проститься с жизнью, хотя Френсис и не любил её, но все же он не завершил последних дел….

– Сэр, вам что-нибудь угодно? – раздался нежный, завораживающий и располагающий к себе голос Озерной феи.

Он оторвал Френсиса от его обреченных мыслей. Но поскольку юный лорд уже все для себя решил и ни на что уже не надеялся, он меланхолично ответил:

– Pardonne-moi, mademoiselle, je s/egare, il semble, – Френсис всегда переходил на французский, когда хотел сказать что-то хорошее, доброе, простое, выразить самые задушение свои мысли, не опасаясь последствий, насмешек и измен, когда говорил en petit comite самых близких и дорогих людей, которых на всей земле было всего двое, до сегодняшнего дня. Французский – это язык любви, английский – язык сухого и холодного делового общения, и ничего личного.

Но фея не поняла Френсиса – очевидно со времен Оберона и Титании в мире эльфов в употреблении был только язык бессмертного Шекспира.

– Вы француз, сэр? – все так же ласково, но с чуточкой опасения спросила Озерная фея.

– Нет, – недовольно ответил Френсис, – я местный лорд, барон Дандренан, у меня, кажется что-то с головой.

Френсис судорожно потер свой лоб, надеясь прогнать наваждение.

– Ну, тогда пройдите, отдохните, сэр, – фея отложила книгу и, едва касаясь земли своими миниатюрными ножками, подошла к незапертой решетчатой калитке и отворила её.

Мгновение Френсис колебался, он знал из старинных легенд, в которые не верил до сегодняшнего дня, что стоит переступить некую черту и возврата уже не будет. Но фея была прекрасна, и Френсис безрассудно сделал шаг к ней навстречу, конь его заупрямился, пришлось привязать его к решетке. Так и погиб юный лорд Максвелл, погиб в чарующем сиянии красоты.

Фея пригласила Френсиса в ажурную беседку, в которой сидела прежде, а лорд все более погружаясь в сознание собственной смертности, склонил голову на грудь, вздохнул и закрыл свои голубые глаза. До сего мгновения барон Дандренан, не отрывая взора, с вдохновенным восхищением любовался незамутненной белизной Озерной принцессы, что не могло не льстить самолюбию юной девы, однако теперь она увидела, что молодому человеку действительно дурно, и не на шутку испугалась.

– Вам принеси воды, сэр? – уже готовая впасть в отчаяние спросила фея.

– Будьте так любезны, – отозвался Френсис, и не преминул добавить в свойственной ему капризной манере:

– Только, пожалуйста, холодной.

Фея понятливо кивнула, улыбнулась и с быстротой горной козочки убежала в дом. Френсис проводил её глазами и пожалел, что отпустил – ему было бы куда приятней умереть в её обществе. Когда фея скрылась в доме, Френсис снова склонил голову, но еще не успел закрыть глаза и потому взор его скользнул по книге, которую совсем недавно держала в своих ручках прекрасное создание. Френсисом овладело жгучее любопытство, что же читают феи, и он при всей своей благовоспитанности не смог удержаться и с трепетом открыл колдовскую книгу. К его удивлению это был не «Сон в летнюю ночь» – для него, пожалуй, было не подходящее время года, и даже не «Королева фей», а «Путешествие в Загробный мир» Генри Филдинга. Френсис ничего не успел подумать по поводу этого знамения, потому что Озерная фея, не заставляя себя долго дожидаться, вернулась к юному лорду со стаканом ледяной воды, которая немало освежила сознание Френсиса. Он почувствовал, что нет никаких признаков умирания, скорее всего он уже пересек границу жизни и теперь пребывал в полном здравии на том свете. Он учтиво поблагодарил фею, продолжая называть её mademoiselle, и улыбнулся так дружелюбно, как еще никогда в жизни никому не улыбался. Такая манера общения с чужими людьми была совершенно для него несвойственна. Фея улыбнулась ему в ответ. Френсис заметил, что у неё удивительные зеленые глаза, большие и грустные, но все равно смотревшие на мир с надеждой и упованием. Он не встречал ничего подобного в прежней жизни, и теперь эти глаза покорили его безвозвратно. И так бы они стояли и любовались друг другом до абсолютного окончания времени, если бы это Ньютонианское понятие существовало в загробном мире, но тут позади феи появилась старуха, чем-то напомнившая Френсису миссис Максвелл из Дамфриса. Он грешным делом даже подумал, что эта дурная копия сварливой дуры будет его дьяволом-мучителем в Аду.

– Кто вы, мистер, и что здесь делаете? – дребезжащим голосом вопросила старуха.

– А вы кто? – поднявшись со скамейки, с достоинством переспросил лорд Максвелл, не привыкший, чтобы ему задавали вопросы в таком тоне.

– Я кастелян этого дома, и вы находитесь на чужой земле, мистер; вам придется уйти.

– Нет! – воскликнула фея и решительно встала между Френсисом и кастеляншей. – Молодой господин заблудился, ему сделалось дурно и наш долг оказать ему гостеприимство. В конце концов, это мой дом, а не ваш, и не вам здесь распоряжаться и прогонять моих гостей. Пойдемте, сэр, – с этими словами фея грациозно протянула Френсису руку.

Френсис был поражен, сколько в этом хрупком создании душевной силы и благородства, которые у девиц современной ему викторианской эпохи заменились податливостью и слабоумием, отчего пэры, лорды и прочая светская сволочь, собираясь в курительных комнатах, почитали за лучшее презирать женский пол и держать своих жен подальше от своих дел. Френсис беспрекословно подчинился воле Озерной феи, поспешно стащил со своей руки перчатку и несмело положил свои холодные пальцы на её розовеющие, прелестные пальчики, с удивлением обнаружив, что рука у неё теплая, как живая кровь, только что вытекшая из открытой раны. Он смотрел на неё с обожанием, пока она вела его к дому, совсем не обращая внимания на крики кастеляншы:

– Я вынуждена буду сообщить о вашем недостойном поведении вашим опекунам.

В коридоре фея сказала Френсису, немного понизив голос:

– Ненавижу эту мразь! так бы и убила её, если бы не боялась, что мне проломят лоб и назовут это необходимой медицинской процедурой.

Фея провела немало удивленного Френсиса в прекрасно обставленную гостиную – у эльфов был вкус к роскошной мебели, которой могла бы позавидовать любая приличная гостиная в Лондоне. И тут Френсис, все еще не желая признавать очевидного, позволил себе невинную вольность, совершенно недопустимую, если бы не считал, что уже умер, – он осторожно, со всей предупредительностью прикоснулся указательным пальцем к белоснежной щечке своей очаровательной спутницы. Щечка оказалась мягкой, шелковистой и от прикосновения вся вспыхнула застенчивым румянцем.

– Ты чего?! – отбросив последние приличия, спросила фея тоном, в котором формальное возмущение было смешано с каким-то необыкновенным, доселе неведомым чувством, настоятельно требовавшим снисходительной доброжелательности.

– Так ты живая? – с радостным восторгом воскликнул Френсис и тут же осекся – дивная сказка неожиданно закончилась и безжалостная действительность снова овладела сознанием лорда Максвелла.

– Конечно, живая, а ты меня за кого принял?! За приведение, что ли? – уже не с наигранным, а с самым, что ни на есть настоящим возмущением, ответила бывшая фея.

Френсису стало обидно, до боли, до слез обидно. Он выставил себя дураком, охочим мальчишкой и теперь ему надлежало с позором ретироваться из этого дома, который он принял за обитель фей, но он умел, напустив на себя неприступный и горделивый вид, отступать с достоинством в самой плачевной ситуации. Эта непробиваемая, как ряды шотландской гвардии в битве при Ватерлоо, душевная твердость и даже черствость была главным достоинством английского характера. Френсис всегда хотел быть французом, но оставался настоящим англичанином. Он в высшей степени галантно поклонился девушке и чеканным голосом произнес:

– Извините меня, мисс, я действительно заблудился. Я искренне признателен вам за заботу и гостеприимство, но не могу долее ими злоупотреблять, а потому позвольте мне откланяться.

Он еще раз поклонился. Девушка стояла оцепеневшая от обиды и в свою очередь готовая расплакаться. Почему этот милый молодой человек, на мгновение столько ласково прикоснувшийся к ней, так резко изменил тон, стал таким холодным и жестоким? Почему так чудесно начавшееся знакомство обрывается таким неуклюжим способом? Что она такого сделала, чем она провинилась, что судьба наделила ей такую несчастную жизнь? Почему никто не хочет с ней разговаривать, но все бегут от неё, как черти от мессы, стоит ей только выйти погулять по окрестностям. Нет, она не готова была унижаться, кому-то навязываться со своей одинокой тоскою, и даже удерживать этого молодого человека, коли уж он сам хотел удалиться, наоборот, подавив в себе всякие чувства, как и положено истинной англичанке, она с беспристрастным видом, готова была выпроводить случайного гостя, но она хотела понять, только понять, что, что не так в её, в этой жизни. Почему, почему люди так чуждаются друг друга и замыкаются в себе?

Френсис уже дошел до конца коридора, отделявшего гостиную от прихожей, и отворил входную дверь, готовясь ступить за порог, как вдруг девушка кинула ему вослед с озлобленным отчаянием:

– Так за кого вы меня приняли, сэр?

Френсис скривил мучительную мину – он надеялся, что девица даст ему уйти и забудет, каким именем он ей представился, а теперь она требовала от него отчета и была в полном праве – ведь он находился в её доме и уверял её, что «искренне признателен» ей «за заботу и гостеприимство», кажется так он выразился. Френсис повернулся, сделал шаг навстречу и учтиво поклонился. Её редкая, неповторимая красота пленяла его, и он был рад воспользоваться поводом, чтобы еще недолгое время понежиться в её белоснежном сиянии. Но, что он мог сказать? Только правду – с грустной улыбкой и самоиронией приговоренного. Даже если она посмеется над ним, он, по крайней мере, сможет думать, что сам дал ей повод своим забавным рассказиком о том, как узнал от Алистера о некоей Озерной ведьме, как захотел узнать, что это за чудо такое, как, встретив белую грустную барышню на болоте, подумал, что умер, и как его трупное сознание было ошпарено мыслью, что все это явь. Чем дольше Френсис вел своё, как ему казалось, веселое повествование со множеством словесных конструкций и оборотов, которые громоздил всегда, когда чувствовал себя неловко и неуверенно, тем его собеседница становилась все грустнее и печальнее. Наконец, когда Френсис дошел до объяснения мотивов, побудивших его на вольное прикосновение к девушке, что ни в коем случае не следовало принимать как знак неуважения или желания оскорбить, юная хозяйка озерного коттеджа, презрительно улыбнувшись, отвернулась от рассказчика и отошла в нишу окна. В этот момент вид у девушки был самый тоскливый и жалостливый. Френсис замолчал, подумав, что она не верит его извинениям, что надо попросить прощение как-то более проникновенно и задушевно, но как? если он не умел быть искренним и открытым с чужими людьми. Он сделал шаг по направлению к ней, но остановился, смутившись своего острого желания нежно обнять её за плечи, прижать к своему обманутому сердцу, утешить по возможности и хоть как-то помочь развеять её скорбное уныние.

На него иногда находили подобные противоестественные приступы сентиментализма, когда он видел на улицах Лондона лица и сцены, которым самое место было на страницах романов Диккенса, но он гнал от себя прочь любой порыв человеколюбия, недостойный истинного английского джентльмена, который перед лицом любого горя и страдания – собственного и уж тем более чужого – должен сохранять невозмутимую надменность и бесчувственную беспристрастность. Поэтому Френсис никогда не подходил к тем, кто, как ему казалось, нуждался в помощи, никогда не подавал милостыни, и не позволял чувствам брать верх над холодным рассудочным расчетом, что он один никогда не исправит весь этот жестокий и бесчеловечный мир, лишь себе сделает хуже. И вообще, если уж ему не довелось – хотя, может быть, и следовало и даже было бы лучше – родиться обморочной барышней, простодушно переживающей за судьбу Клариссы Гарлоу или Джейн Эйр, то оставалось лишь с достоинством нести крест своего положения в обществе.

Поэтому Френсис продолжал смущенный и подавленный стоять перед ней, а она, не оборачиваясь, проговорила скрипучим, обозленным тоном:

– Теперь мне понятно, почему, когда я изволю гулять по окрестностям, все, кто меня встречает, опрометью бегут прочь. Оказывается, они думают, что я Озерная Ведьма. Вы мне просто глаза открыли, сэр. Теперь осталось понять, откуда пошла эта небылица про ведьму. Хотя не составляет труда догадаться, что сама же кастелянша и пустила слух по окрестностям.

– Зачем ей это надо? – удивился Френсис.

– Ну, как же. Она же запрещает работникам, которые приезжают из соседних деревень и привозят нам продукты и кое-что ремонтируют в доме в случае надобности, разговаривать со мной под предлогом, что я больна, душевно больна. Таким же образом, она могла сказать этим суеверным олухам, что я просто проклята, дитя дьявола или что-то в этом роде. Точно! Я в этом уверена! – девушка порывисто вышла из ниши, и с ошалелым взором прошлась по гостиной, будто не замечая юношу.

– А что по этому поводу думают ваши родители? – Френсис уже не играл роль в несвойственном ему амплуа, но был всерьез заинтересован судьбой незнакомки, и как ни странно вся прежняя робость исчезла и он чувствовал себя так, как если бы находился в собственном кабинете в Дандренанском аббатстве.

Она же смотрела на него с каким-то удивленным, непонимающим видом:

– Какие родители? Вы имеете в виду моих опекунов?

– Нет, ваших папу и маму, мисс.

Девушка сникла, опустила свои чудные зеленые глаза и пожала плечами.

– Их нет. Их убили…. – и ни капельки слез не выкатилось из-под её длинных ресниц.

– О!.... – смутился Френсис.

Обычно в тех случаях, когда он совершенно ничего не чувствовал к незнакомому человеку, но знал, что нужно как-то горестно отреагировать, чтобы не причинять своим безразличием боль собеседнику, он делал сокрушенный вид, при этом ломая голову, достаточно ли скорби он изобразил на своем лице. Но теперь боль этой девушки пронзила всё его тело, так что заставила пройтись взад-вперед по гостиной, размышляя не что сказать, а что сделать, чтобы облегчить её боль. Девушка, лишь ухмыльнулась, видя расстроенный вид юноши:

– Да, что вы так реагируете, сэр, я уже 2 года с этим живу и ничего, как видите, еще жива, только, как говорят, умом повредилась, а в остальном – ничего.

Френсис взглянул на свою новую знакомую совсем по-другому. Она уже не представлялась ему нежной и очаровательной феей, а какой-то остервенелой Морганой, мстительно ненавидящей собственную жизнь. Ненавидящей её даже больше, чем сам Френсис, и это его испугало.

V

Ничто так под святыми небесами

Не вызывает жалости во мне,

Как бедствия, что причинили даме…

Спенсер «Королева фей», кн. I, песнь 3

Озерная Ведьма вздохнула, поняв, что вот он – занавес спектакля. Она ведь всерьез не думала, что этот таинственный лорд, пробравшийся на вороном коне через непроходимые топи, одновременно и суровый, и приветливый, какой бывает сама земля Шотландии в зависимости от того, чем она является для человека – родиной или местом ссылки, на самом деле приехал, чтобы спасти её от мучительного одиночества. Она-то как раз не верила в сказки, в отличие от лорда Максвелла, который лишь делал вид, что не верит. Да, ей было приятно с ним поговорить, она кое-что узнала о себе, а он узнал о ней и теперь, как и положено, должен был убежать, потому что, кому она, сирота, была нужна в этом странном мире? И уж точно этот впечатлительный и романтичный юный лорд не годился на роль её спасителя, душевных силенок не хватит. А потому она не хотела пускать в ход какие-то уловки и хитрости, но готова была уже отпустить благовоспитанного джентльмена после надлежащих расшаркиваний и обиняков. Но – Господи! – зачем, зачем он так смотрел на неё прежде своими по-летнему голубыми глазами, зачем он явился сюда этой проклятой осенью?! Лучше бы он оказался убийцей и грабителем!

– Что вы имеете в виду, мисс? – переспросил Френсис.

Оказывается, девушка произнесла последнюю фразу вслух. Она немного замялась, но видя, что юноша со всей серьезностью ждет ответа, подумала, что не стоит его обижать и следует в ответ на его откровенность, рассказать ему, что когда она услышала его французскую речь….

– Боже мой! как бы я хотела увидеть Париж…..

И вот тут она заплакала, ноги у неё подкосились, и она упала на ковер, ухватившись за ручку кресла. Френсис бросился к ней, опустился перед ней на колени и на сей раз сжал её плечи в своих руках.

– Пожалуйста, не плачьте, мисс, не надо, если хотите, я отвезу вас в Париж, – он не знал, как еще утешить её.

Его слова возымели действие – она резко прекратила истерику и серьезно взглянула опухшими заплаканными глазами на Френсиса.

– Оставьте ваши ветреные порывы для деревенских дурочек, – и, встав с пола, села на кушетку.

Френсис встал в свою очередь и принял горделивый вид:

– Я баронет Френсис Максвелл, лорд Дандренан, и я слов на ветер не бросаю. И если вам будет угодно, я исполню свое обещание.

– Да, будет вам, – отмахнулась девушка. – Ваши родители или опекуны никогда не согласятся.

– Даже если им не придется по вкусу мой выбор, что вполне вероятно потому, что мама начнет ревновать, небезосновательно думая, что вы затмите её своей красотой, однако – уверяю вас – они смиряться с моим выбором. Я вас не убеждаю, mademoiselle, нет…. я даже не знаю вашего имени….

– Анна-Изабелла.

– Annabelle, – тихо повторил Френсис, лаская свой слух этими звуками, – Прекрасная Анна. Так вот, если вы хотите увидеть Париж, то я там скоро буду – обычно мы ездим туда весной, но так получается, что на этот раз мы будем там уже к зиме, я надеюсь; и вы можете поехать со мной как друг, безо всяких обязательств.

Френсис не мог поверить, что говорит подобное. Вослед за Мэтью Грегори Льюисом он был научен своей эрой, считать дружбу чистою химерой. А тут он сам её предлагает. Да, что он вообще знает о дружбе?.... Нет, право, у него сегодня действительно что-то с головой. К счастью Анабелла отреагировала вполне рассудительно:

– Да, вы с ума сошли, Френсис!....

– Называйте меня Франсуа, пожалуйста, – спадшим голосом отозвался лорд Максвелл – так он всегда представлялся во Франции, произнося даже свой баронский титул с тремя носовыми гласными – D/Endrinent.

– Да как вам будет угодно, милорд, – голос Анабеллы звучал гортанно и пренебрежительно.

Она хотела счастья, страстно его желала, самоуверенно полагая, что вполне заслужила его, но так же она знала, что за него нужно бороться. А этот мальчик готов наплести ей все, что угодно, не ради даже её тела, но для того, чтобы ощутить себя мужчиной, способным увести девушку и бросить на лондонской панели. И чем закончиться это юношеское приключение – мутными и грязными водами Темзы? Так не лучше ли сразу утопиться в Лох-Артуре?

– Вы просто не понимаете, о чем говорите. Путешествие незамужней девушки даже с собственным кузеном, не говоря уже о совершенно постороннем молодом человеке, – это форменное преступление против условностей нашей высоконравственной эпохи, а потому мои опекуны этого не допустят. Они меня отсюда никуда не выпустят, я должна зачахнуть и умереть здесь. Таков их план. Моя матушка была дочерью генерала Ричарда Гамильтона, героя Ватерлоо, который оставил ей непростительно большое наследство, на эти деньги они с папой построили этот коттедж. Он не является майоратом, а потому сохранился за мной, так же как и акции Суэцкого канала.

Франсуа бросил острый взор на собеседницу, но не стал её прерывать.

– Мой папенька был VIII бароном в своем роду и получил титул после смерти одного за другим сначала своего бездетного дяди Генри VI, а потом своего отца сэра Чарльза VII, моего другого дедушки. Наверное, именно тогда кому-то из родни сэра Чарльза и пришло в голову, что можно спровадить на тот свет и его сына-наследника, моего папеньку, и его жену, мою матушку, и меня, их наследницу. Дядя моего папеньки – самый младший брат лордов Генри и Чарльза – и его дети – кузены моего папеньки – методично шли к исполнению своего замысла. Когда мои родители погибли при самых странных обстоятельствах, надо мной учредили опеку. Родственники с различных сторон борются теперь за моё наследство: одни хотят поскорее выдать меня замуж, чтобы мой муж получил титул IX барона, а младший брат моего деда хочет сгноить меня в этой отравленной болотными испарениями атмосфере, чтобы приобрести для себя и своих детей баронский титул. После смерти родителей я живу здесь круглый год, хотя коттедж строился как дача на лето, зимой здесь жить нельзя – жутко холодно и сыро, даже крысы не водятся. Представляете, сэр?! Крысы и те сбежали подальше из этого склепа. А меня – живого человека – здесь замуровали с этой строй каргой. И странное дело, за последние 2 года у меня не хватило ума руки на себя наложить! А все потому, что я не хочу, чтобы надежды опекунов сбылись так легко. Подлые жадные слизняки!.... О чем это я?.... Ах, да: я имела в виду, что весьма небезопасно оставлять старую трусливую дуру и сумасшедшую девицу одних, в глухом лесу. Ведь любой разбойник может напасть. По правде сказать, когда я приняла вас за француза, я подумала, что мои опекуны, потеряв терпение убить меня чахоткой и одиночеством, наняли вас, чтобы вы меня убили ножом или пистолетом. Как жаль, что это не так! Сейчас бы я была уже с мамой и папой….. А в награду вы могли бы получить нечто более драгоценное, чем гонорар, который вам заплатят злодеи. Пойдемте, покажу.

Анабелла повела Франсуа на второй этаж. Проходя через анфиладу, Франсуа обратил внимание на прекрасные старинные портреты. Первый изображал обаятельную девочку на опушке живописного леса и явно принадлежал кисти Рейнолдса. Портрет тронул душу Франсуа, который остановился пред ним, хотя Анабелла прошла вперед и уже встала на первую ступень лестницы. Неискушенный в искусстве наблюдатель мог бы принять второе полотно за портрет той же девочки, только расцветшей красотою молодости, но Франсу точно знал, что на нем в свободной непринужденной манере Ромни была изображена Эмма Лайон в образе Офелии.

– Mademoiselle Анабелла! Откуда у вас протрет леди Гамильтон?! – с самым неприличным любопытством спросил Франсуа, когда Анабелла стояла уже на верхней ступени лестницы.

– Папа любил живопись, а мама сама была художницей. Но я плохо помню то время….

Третий, парадный портрет некоего лорда в военных доспехах вообще принадлежал кисти одного из учеников Ван-Дейка, если не самого великого фламандца, – подписи под портретом было не разобрать, только дату – MDCXXXVIII, когда Ван-Дейк жил и работал у лорда Холланда.

– Кто это? – спросил Франсуа.

– Один из моих предков, – нетерпеливо ответила Анабелла, которой уже стала досаждать любознательность юноши, – сэр Александр Сетон-Хэй, лорд Стерлинг, отец первого барона Сетон-Хэй из Аберкорна.

От этих слов Френсиса, будто током ударило и он, по-детски приоткрыв рот, вытаращился на юную леди. Он уже готов был рухнуть перед ней на колени, по крайней мере, на одно, но Анабелла, заметив такое замешательство, предупредила его порыв вопросом:

– Что с вами, Франсуа?

– Миледи…. – только и смог выговорить Франсуа, – вы не представляете, что я чувствую сейчас, стоя перед наследницей Шотландских королей – тех, кому мои собственные предки – Хэрисы, Кэрры, Дугласы и Кеннеди – веками приносили оммажи и клялись в верности!

Он все же опустился на одно колено, встав на нижнюю ступень лестницы, наверху которой возвышалась его королева. Теперь настала очередь Анабеллы быть ошеломленной. Она никогда не думала, что найдется тот, кто со всей серьезностью и душевной искренностью назовет её королевой.

– Что вы такое говорите, Франсуа? – не без удовольствия спросила юная леди.

– Насколько я помню, первой супругой сэра Александра Гордона-Сетона была Джилл Хэй-Стюарт, правнучка Уолтера VI Стюарта и его второй супруги Изабеллы Грэхэм из Аберкорна. Разве вы не знали, миледи, что принадлежите к роду королей Шотландии?

Анабель пожала плечами.

– Я об этом никогда не думала. Встаньте, прошу вас. И мне было куда приятней, сэр, когда вы называли меня Прекрасной Анной.

– Как пожелает, милостивая госпожа, – отозвался Франсуа и поднялся с колен.

– Ну, тогда идите быстрее сюда! – нетерпеливо топнув ногой, повелела Анабелла.

Франсуа быстро взбежал по лестнице, и девушка ввела юношу в свою спальню. В целях благопристойности обоим молодым людям следовало бы засмущаться и покраснеть, но их мысли были слишком далеки от позорных условностей, которые опошляют человека, приписывая ему только одно всегдашнее направление мыслей, желаний и чувств. Френсис не мог прийти в себя от всех тех открытий, которые он сделал за половину сегодняшнего дня, начиная от коттеджа на озере, и заканчивая знакомством с девой королевской крови. А юной хозяйкой спальни овладели совсем иные мысли:

– Скажите, Франсуа, кто вам больше нравиться Офелия или Джульетта? – и, не дожидаясь ответа, продолжила:

– Мне, например, Офелия. Джульетта умирает рядом с неостывшим телом своего возлюбленного и чтобы там ни говорили современные дарвинисты, души этих столь несчастных на земле молодых людей обретут друг друга в бессмертии. А вот Офелия умирает совершенно одна, в безумном порыве отчаяния. Так порой и думаешь – набрать полевых цветов, усыпать ими смертное ложе и отдать Богу душу.

Анабелла закрыла глаза и навзничь упала на свою широкую кровать, картинно раскинув руки. Франсуа ласково и снисходительно улыбнулся. Анабелла сплела руки на груди и произнесла, открыв глаза:

– Такие мысли на меня обычно находят осенью, когда полевых цветов уже нет. Жаль. Только вы, Франсуа, и можете мне помочь, – она поспешно вскочила с кровати.

«Неожиданные переливы настроения органично присущи любому взбалмошному характеру» – подумал про себя Франсуа, – «только у одних это выражается в капризах, а те, кому не перед кем капризничать, просто ведут себя так, как бог на душу положит. И с чего это она считает себя сумасшедшей»? Пока Франсуа, размышляя таким образом, с интересом наблюдал за акробатическими трюками Анабеллы, она достала из комода шкатулку и поднесла её юноше. Он машинально протянул руку – ему все было интересно, и плевать он хотел на любые правила, ведь он любил эту королеву лесов и озер Шотландии, а значит, ему все было можно. В шкатулке оказались, как и говорила Анабелла, драгоценности работы французских ювелиров дореволюционной эпохи – ожерелья, жемчуга, броши, серьги, подвески, перстни и браслеты. Франсуа даже не мог оценить, сколько это могло стоить в Антверпене. Он от изумления по-детски открыл рот, но не мог произнести ни слова, как форель, выловленная из вод Нита. Анабелла была довольна произведенным впечатлением.

– Для чего, как вы думаете, опекуны оставили мне мамины драгоценности? Для чего они оставили их здесь, в этой глуши? Чтобы привлечь грабителей и убийц, не так ли?

– А ведь драгоценности, наверное, застрахованы…. – размышлял вслух Франсуа, перебирая бесценные сокровища трясущимися от волнения пальцами.

Его авантюрный склад ума тут же выдал криминальную схему:

– Если ваши опекуны инсценируют ограбление с двойным убийством, не пощадив для правдоподобия даже кастелянши, они смогут получить и страховку, и деньги за сами драгоценности, сбыв их чуть позднее в Европе через подставных лиц….. А если потом еще и наведут на скупщика полицию, то смогут вернуть себе драгоценности и, таким образом, от двойного убийства получат тройную выгоду. Блестяще!

– Вы бы на такое решились, Франсуа?

Лорд оторвал взгляд от драгоценностей и сурово посмотрел на Анабеллу.

– Могу вас уверить, миледи, я никоим образом не связан с вашими опекунами и пришел сюда, ничего не злоумышляя против вас. Однако, – с достоинством подняв голос, продолжил юный лорд, – чтобы у вас не складывалось обо мне превратного мнения, я должен предупредить вас, что если бы я был на их месте и имел основания не любить свою подопечную, какой бы красавицей и умницей она ни была, я бы осуществил этот план. Вот такой я мерзавец, миледи.

– Я же сказала, как вам следует меня называть, – немного вспыльчиво произнесла леди Сетон-Гамильтон. – Я не хочу претендовать на чужое, чтобы мне за это отрубили голову.

– Как прикажите, миледи. Я буду называть вас Анабелла.

Она получала сладостное наслаждение, когда он вслух ласкал её имя.

– Так вы меня не ограбите и не убьёте, Франсуа?

– Я же сказал, Анабелла, у меня не было на это никакого умысла, а я не подлец, чтобы, воспользовавшись гостеприимством и узнав некоторые тайны дома, предать хозяев, которые были столь добры. Вот если бы я действительно был нанят вашими опекунами и пришел сюда с заведомо преступной целью, я бы выполнил свою работу добросовестно, невзирая ни на чьи мольбы и слезы. Разве, что присвоил себе в качестве компенсации моральных издержек треть, нет, половину всех драгоценностей.

Он снова устремил алчный взор на украшения.

– А вообще ваши опекуны, признаться по правде, куда более подлые мерзавцы, чем я – они еще и низкие трусы. Любому – мне, вам, им – придет в голову этот план, если знать, что посреди болот и лесов таяться такие сокровища, но у них хватает духу только на то, чтобы держать вас здесь, как Марию Стюарт в Лох-Ливене, и морить чахоткой. Сволочи!

– А если я вам отдам эти драгоценности – это ведь моя собственность и я могу ими распоряжаться, и если вы их возьмете от меня, это не будет ни кража, ни преступление, с условием, однако, что вы выполните мою волю.

– Все, что пожелаете, Анабелль.

– Убейте меня.

Франсуа в ужасе шарахнулся в сторону.

– Я не хочу жить, а хочу к маме и папе, – спокойно объяснила Анабелла.

– Вы же совсем недавно хотели в Париж, – умоляюще пролепетал Франсуа.

Анабелла зловеще расхохоталась.

– Вот видите, сэр, еще не далее как минуту назад вы хвастались, что со всей добросовестностью можете убить человека – неважно кого, лишь бы вам хорошо заплатили, но вот я хочу вас нанять для собственного убийства, а вы смотрите на меня, как на умалишенную. И чего тогда стоят ваши слова – те, которые вы мне говорили давеча, что готовы увезти меня в Париж и даже отстаивать мою честь перед своими родителями? Ничего не стоят, это всего лишь лживые слова и мечты, а реальны только рассудочные поступки. Поэтому вы ничем не лучше моих опекунов – вы тоже не решаетесь. Видать еще не скоро мне доведется посмотреть, как я в гробу лежать буду, а так хочется, знаете ли.

VI

Ни ангелов, ни Бога не стыдясь,

Нагие шли они, без мыслей злых,

Рука в руке, чета, пригожей всех…

Мильтон «Потерянный рай», песнь IV

Последний акт был отыгран. За окном уже была непроглядная осенняя темень. Френсис стоял в оцепенении обиженный и разочарованный, весь мечтательный и ослепительный дурман, который владел им сегодня целый день, растаял как бесовское наваждение. Обыденная свинцовая реальность открывала перед ним широкую, но бесплодную равнину жизни. Он вернется в свое аббатство, завершит дела и навсегда уедет из Голлоуэя, где его будут вспоминать не как слабохарактерного романтика, а как бесчестного мошенника, по которому плачет виселица.

Наступала пора прощаться. Но прощаться по-настоящему, навсегда, Френсис не умел. Расставаясь с родителями 12 дней назад, он знал, что встретит их очень скоро, даже уезжая каждый год из Дандренана, он знал, что вернется сюда следующим летом и снова встретит добрую тетушку Маргарет. Но в эту осень он уезжал из Шотландии навсегда, и его прощание с родиной должно было начаться именно здесь, и сейчас он должен был проститься с этой несчастной одинокой девушкой…. У него не было слов, чтобы описать её страдания и горе, он просто хотел плакать.

Анабелла испытывала сходные чувства. За полдня общения с живым человеком она получила такое наслаждение, какого не получала за все 10 лет своего сиротства. Но теперь все должно было закончиться. Всё заканчивается, даже жизнь. Она знала, что он больше не придет, а если придет – еще лет через 10, – то уже не найдет её. Испив душу юного лорда до самого дна, она теперь была в силах сама совершить то, в чем он ей отказал, и даже более. По существу ей хотелось, чтобы он побыстрее ушел, – ведь его уход был неизбежен, а коли так – зачем еще томить и мучить и без того больную душу? Но она не решалась выгнать его, потому что, как жертва, еще не положившая голову на плаху, она смутно надеялась, что он останется и подарит ей еще несколько часов безмерного счастья. Френсис и сам не хотел никуда уходить из этого изящно обставленного склепа – последнего прибежища королей, где ему было так хорошо, хотя он и знал, что это был обман чувств. Он не хотел прощаться, хотя и знал, что придется это сделать.

Так они и стояли по обе стороны стены недосказанности, не смея поднять немых взоров друг на друга.

Наконец, возобладало чувство долга, и Френсис глухо произнес:

– Вы не правы, миледи, всё, что я вам говорил, исходило от чистого сердца, но увы, мне нечем вам это доказать. Я готов сделать все, о чем бы вы меня не попросили, за исключением того единственного, потому что я… вас… А впрочем, относитесь к моим словам как пожелаете, пускай это будет бред сумасшедшего ребенка. И очень даже хорошо, что вы отнеслись к нему с такой рассудительной предвзятостью и дарвинистским неверием. Ну, а теперь позвольте уж мне откланяться, я непростительно много отнял вашего времени.

Френсис поклонился и резко вышел из спальни.

– Постойте, сэр! – исступленно крикнула ему вслед Анабелла.

Френсис остановился на лестнице.

– Если вы действительно готовы выполнить любую мою просьбу, как говорите, то сделайте милость, проведите эту ночь со мной.

Вот теперь они уже оба смутились не на шутку.

– Только не подумайте ничего такого…. – поспешила поправиться Анабель.

– Да я и не посмел бы подумать, – отозвался Франсуа.

– Я просто не хочу оставаться одна в эту ночь в этом доме, он меня угнетает!….

– Хорошо, – согласился Франсуа, – я останусь.

– Правда? – она протянула ему руку.

– Правда, – он сделал шаг навстречу и со всей куртуазностью поцеловал кончики её пальцев.

Анабелла просто расцвела от такой юношеской смелости, на которую даже не смела рассчитывать.

– Только позвольте мне быстро съездить в Дандренан и предупредить челядь – я не хочу напрасно беспокоить моих верных вассалов.

– Вы серьезно, Франсуа?

– Серьезней некуда. Посмотрите, за окном уже ночь, меня нету. Моя экономка, тетушка Маргерет, – очень добрая и хорошая женщина, не чета вашей. Я не могу заставлять её нервничать. Да, какое нервничать? Меня с факелами по всему Мэби-форест начнут искать, подумают то самое, что я утоп в болотах или сломал шею, как кузен моего батюшки баронет Алан Максвелл. Но вы не волнуйтесь, встретив первого из своих вассалов, я пошлю его в Дандренан с известием, что со мной все в порядке, и тут же вернусь к вам, Анабель.

– Вы не вернетесь, Франсуа, – горестно и обреченно произнесла Анабелла, когда Франсуа уже, надев перчатки, стоял у входной двери коттеджа. – Обязательно что-то случиться, у меня сердце чует. Что-то вас задержит или вы, наконец, одумаетесь – так всегда бывает.

Не захотев показывать своих слез лорду Максвеллу, леди Сетон-Хэй бросилась обратно в гостиную. Франсуа постоял в нерешительности с минуту, а потом прошел за ней следом. Она сидела на кушетке, расстроенная, но не плача. Она уже думала, что все это, может, и к лучшему – никаких безнадежных прощаний, а только надежда на встречу, которая не сбудется и станет той последней искрой, которая зажжет погребальный костер её жизни. Она посмотрела на подошедшего Франсуа с тем видом, с каким благородные господа смотрят на назойливых нищих, иногда спрашивая:

– Чего тебе?

– У меня другое предложение, – услышав своей душой её немой вопрос, отозвался Франсуа, – поедем ко мне, вы будете моей гостьей. И будете не одна, и не в этом доме. Я вас приглашаю к себе.

– А как же кастелянша? Если она узнает, что вы меня увезли, она немедленно броситься к констеблю и сообщит о похищении душевнобольного ребенка. И у вас, милорд, будут очень большие проблемы с правосудием, особенно, когда дело дойдет до моих опекунов.

– Вы хотите, чтобы я её убил? – как о самом обыкновенном деле спросил Франсуа.

– Сделайте милость, по ней черти в аду давно стонут и изнемогают от желания.

Франсуа рассмеялся этой непристойной шутки – первый раз за весь день, если даже не за все время своего пребывания в Шотландии.

– Где она теперь?

– Пойдемте, – и Анабелла повела Франсуа в другой конец коридора, в столовую, а оттуда к дверям кабинета.

– Это бывший кабинет папы, эта тварь оккупировала его.

Франсуа отворил дверь без стука. Кастелянша сидела за столом и что-то писала.

– Как?! – с возмущением воскликнула старуха. – Вы еще здесь, мистер? Если вы немедленно не покинете этот дом, я вынуждена буду прибегнуть к покровительству Закона.

– Не успеешь, – отозвался Франсу и, быстро достав свой кольт, выстрелил кастелянше прямо в лицо. Пуля пробила глаз и кость затылочной доли черепа и, вылетев наружу, застряла в косяке двери, ведшей из кабинета прямо в спальню кастелянши. Голова её безжизненно упала на письменный стол. Стоявшая позади Франсуа со злорадным видом Анабелла, даже не вскрикнула, а лишь подивилась:

– С какой легкостью вы убили человека, сэр!

– Я видел, как расстреливали коммунаров, – дрогнувшим голосом отозвался Франсуа и, взглянув Анабелле в глаза, стеснительно улыбнулся.

Очевидно, боясь проявить слабость и выдать свои подлинные чувства, он быстро отвернулся и принялся выковыривать ножичком для разрезания бумаги пулю из дверного косяка, сопровождая это своё занятие поучительным комментарием:

– И с какой радости, спрашивается, мне следует относиться к старой доброй англичанке с большей человечностью, чем доблестные французские солдаты относились к трудолюбивым парижским рабочим?

Когда он закончил выковыривать пулю, слезы блестели у него на глазах. Тем не менее, он невозмутимо сдул с расплющенной пули пыль и аккуратно положил её в карман. Ничто теперь не связывало его с этим убийством, история не должна была заклеймить его позором, поскольку даже если бы он не действовал в перчатках, отпечатки пальцев все равно не научились бы снимать еще лет 30. Тем не менее, для полной уверенности он грубо поднял череп жертвы за стародевическую кичку и вытащил из-под лица те письма, которые кастелянша писала до самой последней минуты своей жизни. Бумаги были залиты кровью, но если потрудиться, можно было разобрать, что это были форменные доносы обоим опекунам – в Лондон и Эдинбург. Франсуа запалил бумагу, и пока она горела, продолжил объяснение своей мысли, глядя на Анабель:

– Правительства убивают своих подданных, сыны одних наций убивают детей других наций и народов, и все это делается ради собственной выгоды. В политике нет моральных границ, так почему кто-то, обличенный политической властью – пускай даже низший полицейский чин, – смеет навязывать мне, человеческому индивидууму, какие-то представления о добре и зле, если во всем нашем мире они являются грубой условностью. Если Бога нет для одних, то его не должно быть ни для кого. И я не позволю ставить преграды моему желанию жить.

Анабелла думала в этот момент совсем о другом, глядя на труп своей гувернантки:

– А ведь она, наверное, любила меня, как-то по-своему, и считала, что заботиться обо мне, готовя к замужеству (по выбору опекунов, разумеется) и в своей зашоренности полагала, что только это и может составить счастье моей несчастной жизни.

– Так мы едем? – резко спросил Франсуа, видя, что его философия добра и зла нисколько не интересует Анабеллу. – Только не говорите, миледи, что передумали, убедившись, с кем имеете дело, и горюя над судьбою своей любезной гувернантки, которую сами же и попросили меня убить. Кстати, как её звали?

– Мисс Йорк.

– Бедная Йорк. Так мы едем?

– Да, только сейчас найду ключи, – отозвалась Анабелла и без всякого страха и отвращения залезла в карман трупа, вытащив оттуда связку на огромном кольце.

Молодые люди вышли из кабинета, и Анабелла заперла дверь на ключ. Руки у неё нисколько не тряслись. Проходя по комнатам, они везде тушили свет. Френсис не забыл и про драгоценности. Дважды проходя мимо прекрасных полотен великих английских живописцев, лорд Максвелл бросал на них те же прощальные взоры, полные тоски и бессилия, какие он обращал к родовому Гнезду Жаворонка. В его душе, так же как и во всем укладе английской жизни, удивительно сплетались стремление к возвышенной красоте и вожделенная алчность до денег. Это было проклятие буржуазной эпохи.

Забрав шкатулку с драгоценностями, молодые люди спустились во двор. Лэм радостно заржал, почуяв хозяина.

– Застоялся, поди, бедняга, – произнес Франсуа, пока Анабель запирала входную дверь.

Тут только Франсуа вспомнил, что ему надо. Он уже давно терпел, но остатки приличий не позволяли ему изъявить свое желание. Но теперь – перед дальней дорогой – непременно надо было сходить по своим делам.

– Я с вашего позволения отойду на минутку.

– Куда? – с испугом воскликнула Анабелла, судорожно схватив Франсуа за руку.

– Куда даже королева Виктория сама пешком ходит.

– Туше, – рассмеялась Анабеллу первый раз за последние 10 лет. – Но одного я вас не отпущу.

– Да, неужели вы думаете, я от вас сбегу и брошу вас одну ночью в доме с трупом? Низкого же вы обо мне мнения, Анабель.

– Извините, мне просто действительно страшно. Я не хочу оставаться одна ни минуты.

– Но это, в конце концов, неприлично.

– Вам меня нисколько не жалко! – Анабелла захныкала.

Раньше её слезы ни на кого не действовали и, проплакав целый день, она успокаивалась, глубоко пряча обиду и ненависть в своей душе. Гувернантке это стоило жизни. Но теперь она могла себе позволять капризничать сколько угодно – она была королевой, и у неё был преданный паладин.

– Ладно, – смирился Франсуа, решив, что если моральных границ нет, то их не должно быть тем более в отношениях между людьми, которые хотят быть столь близки друг к другу, насколько это им позволяет беспредельный мир.

– Можешь остаться здесь, только отвернись, – Франсуа мягко, но уверенно развернул Анабеллу спиной к себе, даже не заметив, какую фамильярность позволил в отношении той, кого считал своей королевой. – Вон, лучше смотри, какая сегодня звездная ночь!

Ночь действительно была чудесная. Морозец и ветер разогнали все хмурые облака и грозные тучи, так, что теперь с иссиня-черного небосвода двум молодым людям улыбались мириады веселых ангельских глаз.

Френсис повернулся к стене дома. Необычность обстановки, в которой он производил естественную процедуру, несколько отразилась на состоянии его тела, но он не придал этому большого значения. Может, в нем все еще кипела кровь от совершенного убийства. Ведь это он только внешне оставался беспристрастен, внутри же у него всё клокотало от сознания собственного могущества над жизнью и смертью. Насколько он знал, его мама первый раз убила человека в 13 лет, когда её отец – жирный деревенский боров – попытался её изнасиловать. После чего родная мать выгнала дочь из дому и будущая леди Аделаида пешком дошла до Парижа, где и нашла единственную подходящую для неё работу. Папа в 15 лет убил одного негодяя из коллежа, который думал, что если он сильнее всех, то все должны его бояться, будто он есть английский закон. Сэр Арчибальд не испугался английского закона и на четверть века вынужден был покинуть страну. Франсуа было уже 17, и вот только теперь он потерял нравственную невинность. Вот о чем он думал, чувствуя у себя за спиной прекрасное создание любви и природы, с благоговейным удивлением взирающее на звездное небо.

Франсуа посадил леди Анабеллу впереди себя, одной рукой держась за поводья, а другой крепко обхватив её талию. Анабелла никогда не ездила верхом и очень боялась. А Франсуа испытывал какие-то совершенно невероятные ощущения, огромную, росшую в нём ответственность, но не перед кем-то, что могло быть названо долгом, а за кого-то, что всегда испытывают родители. Сначала они помчались по тропинке, ведущей на большую дорогу из Дамфриса в Березовую Долину, потом по этой дороге вдоль опушки Мэби-фореста, обогнув который, свернули на проселок к Шамбели, а там уже выехали на другую большую дорогу из Дамфриса в Дандренан.

– Так у вас нету ни братьев, ни сестер? – поинтересовался Франсуа, глядя в лицо Анабеллы, сидевшей к нему в вполоборота.

Ему очень хотелось её поцеловать, но он почему-то вернулся к прежней почтительной манере обращения.

– Увы. Только многочисленные кузены. Я их ненавижу – они очень злы и еще не так хорошо воспитаны, как их родители, чтобы скрывать своё ко мне отношение. Меня вывозят отсюда только по большим праздникам – Рождество я встречаю в Эдинбурге у двоюродной тетки, а Пасху – у двоюродного дядьки в Лондоне. Меня показывают публике, чтобы никто не усомнился, что мои опекуны в высшей степени заботливы и порядочны. Бог мой, как же противно участвовать в этой мерзости, особенно когда совершенно чужие люди – высохшие воблы в корсетах и жирные пасторы – читают мне нотации, что я должна быть в высшей степени признательна тем, кто весь остальной год держит меня в заточении. И я должна…. как же это называется?….. с покорностью и смирением соглашаться с этими ублюдками. Вы уж не удивляйтесь, Франсуа, что я позволяю себе подобные слова – я впитываю в себя все, что слышу отовсюду – от самых презренных людей на улицах, когда проезжаю в карете, от слуг и рабочих в домах, где бываю, от старших и совершенно развращенных кузенов. По правде сказать, я могла бы нагрубить своим опекунам, но тогда бы я лишилась возможности выезжать из своей тюрьмы хотя бы два раза в год и общаться с людьми, пускай и глубоко ненавистными мне. Ты, Франсуа, был первым, с кем мне приятно было разговаривать.

Приехали в Дандренан. В аббатстве, как и предполагал Франсуа, все были взбаламучены слишком долгим отсутствием лорда. Не меньший переполох поднялся, когда он приехал с юной леди. Из тех двух людей, кто по своему положению мог бы осмелиться сделать юному лорду замечание по поводу сомнительности с точки зрения приличий пребывания незамужней девицы безо всякого сопровождения взрослых в чужом доме, никто – ни тетушка Маргарет, ни мажордом Дункан – не решились ничего сказать, особенно после строгих слов Франсуа:

– Это леди Анна-Изабелла Стерлинг-Гамильтон, баронесса Сетон-Хэй из Аберкорна, она моя гостью и я желаю, чтобы вы со всем уважением и предупредительностью относились к любой её просьбе.

Маргарет и Дункан переглянулись и поклонились своему феодальному владыке, чья воля в маноре была сродни закону в королевстве. Маргарет быстро разогрела ужин, а Дункан подал его молодым людям. Франсуа был просто счастлив, что сидит в огромной пиршественной зале не один, а рядом с обожаемым человеком и может его угощать.

К сожалению после того, как в аббатстве все приготовления к приезду оценщика были завершены, дочь и зятя Маргарет и Дункана отпустили обратно в деревню, поэтому слуг в аббатстве было только трое, включая Алистера. Пока Маргарет занималась на кухне, некому было озаботиться приготовлением покоев для леди Сетон. Когда после ужина выяснилось, что протоплена и застелена только одна опочивальня Франсуа, ему со всем благородством пришлось уступить её своей гостье. Но Анабелла не пожелала его отпускать от себя.

– Пожалуйста, посиди со мной, пока я не засну, – очень нежно попросила Анабелла.

Франсуа не мог, да и не хотел ей сопротивляться.

– Может тебе еще и колыбельную спеть, дитя мое?

– Сделай милость, – отозвалась Анабель, натягивая на себя одеяло и поворачиваясь на бок, лицом к Франсуа.

Он же опустился напротив неё в кресло, в котором некогда застал Алистера спящим, положил свой кольт на трюмо рядом с кроватью и с умильной улыбкой, устало, затянул ту песню, что пела ему в далеком детстве мама, и под которую он сам привык засыпать:

Allons, enfants de la Patrie,

Le jiur degloire est arrivé

Contre nous de la tyrannie

L’étendard sanglant est levé.

Entendez vous dans nos campagnes

Rugir ces féroces soldats?

Ils viennent jusque dans nos bras

Égorger nos fils, nos compagnes.

Кажется, впервые над равнинами Шотландского королевства пронеслись могучие слова Марсельезы, которая тогда еще не была признана даже гимном Французской Республики.

VII

Меня вы дарите улыбкой,

И смело над пучиной зыбкой

Я поднимаю паруса.

Гораций Уолпол «Сонет леди Коук»

Первое, что увидел Франсуа, проснувшись утром, было улыбающееся и счастливое лицо Анабеллы. Она легонько щелкнула его по носу:

– Привет! долго же ты спал!

Они оба лежали на широкой кровати, и между ними еще оставалось расстояние, чтобы положить рыцарский меч. Франсуа почувствовал могучий прилив мужской силы, и ему стало стыдно. Он поспешно вскочил с кровати, благо был одет.

– Как я мог себе такое позволить?

– Откуда я знаю, – отозвалась Анабелла игриво. – Я вообще должна быть благодарна, что ты меня не спихнул на пол ночью.

Она раскинулась на кровати. На ней был ночной пеньюар леди Аделаиды, который еще вчера удалось отыскать.

– Я вообще не знаю, что со мной твориться в последнее время, я совсем запутался, где сон, а где явь, – немного встревоженный рассуждал вслух Франсуа. – Никогда раньше такого не было.

Анабелла сошла, точнее, соскочила с кровати, взяла Франсуа за руки и с лукавой улыбкой заглянула в его глаза:

– Могу тебя уверить, что я совершенно реальна. Но если ты не веришь моим словам, можешь ещё раз ткнуть меня пальцем.

Франсуа нагнулся и робко поцеловал её в бархатистую щечку, а потом взглянул в зеленый дол её очей, ища в них оправдание своего дерзновенного порыва. Сердца обоих будто замерли, но тут без стука вошел Алистер – он не был обучен церемониям, да и дома у него была только одна комната, так что стучаться он не привык. Молодые лорд и леди шарахнулись друг от друга в стороны.

– Дурак, чего тебе надо?! – возмутился Франсуа.

– Так, это… – Алистер по-доброму позавидовал своему господину, искренне полагая, что у лорда с леди произошло то самое, о чем он только мог мечтать, – телеграмму только что доставили, а вы давеча сказали, ежели будет телеграмма – немедленно вам доложить.

– Давай сюда! – Франсуа порывисто выхватил листок бумаги с наклеенными на нем обрезками телеграфной ленты.

В телеграмме значилось: «Приезжаю в четверг. Обязательно встречай в Локерби. Папа». Это означало, что оценщик Ротшильдов будет на станции Локерби в четверг, а сегодня была среда. Оставался всего один день. Франсуа бросил быстрый, озабоченный взгляд на Анабель, лихорадочно соображая, как ему следует поступить. Потом повернулся к Алистреу:

– Вели тетушке Маргарет подавать завтрак на две персоны, у меня сегодня будет тяжелый день.

Франсуа нервозно прошелся по комнате, продолжая размышлять. Когда Алистер вышел, Анабель спросила с внутренним содроганием:

– Дурные новости?

– Нет, – не глядя на неё, и погруженный в себя, ответил Франсуа, – просто очень мало времени. Послушай, Анабель! Мне надо с тобой поговорить.

Он в упор посмотрел на растерянную девушку. Она горько усмехнулась.

– К тебе наконец-то пришло отрезвление?

– Нет, не это, – совсем не обратив на её иронию внимания, ответил Франсу. – Я хотел попросить тебя помочь мне.

– Я сделаю все, что ты захочешь.

– Ты можешь одолжить мне на время свой коттедж и всю его обстановку – картины, мебель, посуду и все прочее.

Анабель недоуменно смотрела на Франсуа, а он объяснил:

– Я успею перевезти всё это сюда, в аббатство, обставить его кое-как, а завтра приедет оценщик из банка – мы закладываем поместье – и, увидев эту роскошь, он назначит более высокую цену.

– Да, пожалуйста, бери все что хочешь.

Она открыла свой ящичек с драгоценностями, куда ещё вчера при отъезде из коттеджа положила связку ключей, и протянула их Франсуа с милой и доверчивой улыбкой.

– Нет, так нельзя! Ты не должна с такой легкостью распоряжаться тем, что тебе принадлежит и обеспечит твое свободное и безбедное существование в дальнейшем. А если я попрошу у тебя твои драгоценности, ты мне их отдашь с той же легкостью? – Франсуа бросил взгляд на шкатулку, стоявшую со вчерашнего вечера в изголовье кровати. – А если я окажусь мерзавцем и обману тебя? ты не должна слепо доверять людям, ты должна всегда помнить, что есть твое и что своё ты всегда вправе потребовать назад. Вот так!

– Благодарю за лекцию по британскому праву, – надменно проговорила Анабель, – но право частной собственности предполагает свободу распоряжения вплоть до отчуждения, и если мне угодно, чтобы все мое принадлежало тебе, так тому и быть. Я сама живу лишь по твоей воле и милости, мой лорд, и без тебя уже жить не смогу.

Франсуа бросился перед ней на колени и обнял её ноги с таким порывом, что она чуть было не потеряла равновесие и не упала ему на спину.

– О, моя королева!

В дверь постучал Дункан. Франсуа поспешно вскочил, рассмешив Анабель.

– Кто там?

– Кушать подано, милорд.

Франсуа протянул своей королеве руку, она милостиво приняла её, и они с горделивым видом вышли к своим вассалам. Дункан поклонился.

– Дункан, – обратился к нему Франсуа, – отправляйся сейчас в деревню. Мне назавтра нужна будет двуколка, в которой маменька обычно кататься изволят. Она ведь пасторская? Вот черт! Скажи ему, что я жду гостя, не говори кого.

Дункан понятливо поклонился снова, но осмелился спросить:

– А кто вашей милости будет прислуживать за столом?

Френсис усмехнулся и поглядел на Дункана:

– Да мы с госпожой графиней не побрезгуем, даже если твоя супруга подаст нам яичницу прямо на сковородке, – а потом добавил вполне серьезно:

– Отправляйся в деревню, я не хочу, чтобы двуколка вдруг оказалась сломанной или пастор уехал гонять чертей на Лох-Киндар. Пускай она стоит у нас во дворе и душа моя будет спокойна за завтрашний день. Да, зять с дочерью пускай завтра придут, чтобы было видно, сколько в доме слуг. Для двуколки найми у кого-нибудь смиренную лошадь, мой Лэм слишком резв, а я не очень хорошо умею управляться с таким транспортом.

Франсуа сделал барский жест, отпускавший слугу, и вступил со своей госпожой в трапезную.

– Неплохо бы умыться, – сказала Анабель.

– Алистер! – крикнул Франсуа. – Подай воды.

– Еще одно, – вспомнила Анабелла, – надо забрать из коттеджа мои платья, а то мне ходить не в чем.

– Будет исполнена, моя королева.

Алистер принес в трапезную тазик, кувшин и полотенце. Первым умылся Франсуа, потом руки под кувшин подставила Анабель и при прикосновении первой же капли к её пальчикам воскликнула:

– Она же холодная!

Франсуа пожал плечами:

– Ну, я всегда такой умываюсь.

– Теперь я понимаю, почему ты такой хладнокровный, – шутливо отозвалась Анабель и пошла в кухню, где рассчитывала найти горячей воды. Алистер со смешной услужливостью пошел за ней с тазиком и кувшином.

Завтракали с чугунных сковородок, как и положено раннесредневековым сеньорам, привыкшим мыться от силы раз в месяц. Франсуа быстро доел свою порцию и уже начал пить чай, дожидаясь, когда Анабель управиться с беконом и тремя яйцами.

– А где находятся твои акции Суэцкого канала?

– Не знаю точно, у опекунов, наверное, – с набитым ртом ответила Анабель.

– Desolé, – протянул Франсуа, рассуждая вслух, но будто про себя или точнее ничего не скрывая от своей гостьи:

– Как было бы хорошо их выцарапать…. У мамы есть связи в новом правительстве Дизраэли и она узнала, что уже в следующем году Англия хочет приобрети египетский пакет акций канала. Это вызовет бурный рост стоимости бумаг, находящихся в свободном обращении. Все у кого есть этот инсайд, теперь закупаются. Папа тоже хочет поучаствовать, но не знаю…. Он такой неудачник, он все наши деньги просадил в сомнительных сделках и вложениях. Черт! А я теперь должен крутиться как Фигаро!

Франсуа очень выразительно оттолкнул от себя чашку так, что остатки чая пролились на стол. Анабель не на шутку испугалась приступа гнева, на шум прибежала и Маргарет. А Франсуа продолжал, стуча пальцем по краю стола и, как будто, не чувствуя боли:

– Путь только теперь попробует, что-либо решить без меня, и мои деньги по ветру пустить, я его сам убью! Или это сделает мама….

Франсуа резко встал.

– Так, ладно, мне пора ехать.

– Куда!? – с ураганом смешанных чувств воскликнула Анабелла и схватила Франсуа за руку.

– В Дамфрис, – высвобождая руку, ответил Франсуа, не обращая внимания на её состояние.

– Я поеду с тобой! – Анабелла вскочила с места.

– Ну, куда ты поедешь?! На нас все сразу обратят внимание. Ты же не лоретка какая-нибудь.

Считая себя истинным парижанином, Франсуа очень отчетливо знал разницу между куртизанками, лоретками и проститутками, тогда как в продажной Англии было известно только одно последнее понятие.

– Нет, ты останешься в аббатстве, – закончил Франсуа свою мысль.

– А если ты не вернешься?

– Как ты можешь думать, что я могу не вернутся в собственный дом?!

Франсуа уже стала раздражать её навязчивость, но ничто не могло убедить Анабеллу, и она закатила форменную истерику с обвинениями в совращении и жалобами на свою проклятую судьбу. Франсуа жалостливо и бессильно стоял посреди трапезной, не смея уйти и не зная, что ему следует сделать, чтобы успокоить девушку. Он бросал умоляющие взоры на тетушку Маргарет, наконец, она все поняла, подошла к Анабель, заботливо обняла её за плечи и сказала:

– Пойдемте, дорогая, я вам покажу дом. А то матушка лорда Френсиса совсем им не занимается, а я уже стара и неровен час помру, а так хотя бы вы будете знать, где что храниться….

Маргарет увела всхлипывающую Анабель, немало не сомневаясь, что держит в своих объятиях будущую леди Максвелл. Франсуа велел Алистеру оседлать Лэма, взял свой кольт, зарядив в него новый патрон взамен отстреленного вчера, и поскакал в Дамфрис, всю дорогу думая, что дурно обошелся с Анабель, не успокоил её, не пожалел, а ведь у неё такие разболтанные нервы и она так в нем нуждается. Он чувствовал себя последней лондонской сволочью и мразью. Это отвратительное настроение усугублялось мерзкой погодой. Все небо, вчера ночью такое ясное и звездное, теперь было затянуто серыми язвами облаков, из которых то и дело принимался моросить дождь.

В столице графства Франсуа нанял подводы и грузчиков, велел им запастись веревками, ящиками, коробками, холстами больших размеров, и повез их в коттедж на Лох-Артуре. Он не заметил, что его отъезд во главе весьма своеобразного кортежа видел сэр Джеймс Максвелл, его двоюродный дядя, которого Франсуа недавно обыграл в карты.

Всю дорогу до коттеджа Франсуа думал, что он там встретит, а вдруг полицию? А он как раз туда явиться забирать чужое добро. «Ну, и пусть! – с остервенением решил Франсуа. – Я вполне такое заслужил». Он ехал вперед и вперед с каким-то самоиздевательским наслаждением. Когда, наконец, приехали к коттеджу, выяснилось, что никого здесь нет, и не было, все двери заперты, и об убийстве никто еще не знает. Легенда для грузчиков была очень проста – лорд перевозил вещи из одного своего дома в другой, но он-то знал, что это все неправда. У него было согласие владелицы, но все равно чувство, что он совершает грабеж средь бела дня, не оставляло его. Франсуа владело какое-то лихорадочное возбуждение, подобное вчерашнему. Внутри у него все дрожало, он снова начал бояться, что пока находится здесь, нагрянет полиция. Но теперь он уже не хотел на виселицу, теперь он хотел побыстрее вынести коттедж и благополучно завершить дело. Он торопил мужиков, велел забрать все картины и зеркала в дорогих позолоченных рамах, аккуратно завернув их в холстину, забрать всё столовое серебро и посуду.

Франсуа нашел очень большую библиотеку и понял, отчего Анабель такая умница – целыми днями напролет в полном одиночестве она только то и делала, что читала. Причем все книги были относительно новыми и включали не только романы сестер Бронте, но и пресловутое «Происхождение видов», а так же сочинения Риккардо и Адама Смита. Родители Анабеллы, собиравшие эту библиотеку, очевидно, были всесторонне образованными и просвещенными людьми своего века. Франсуа с грустью подумал о них, о несправедливости и жестокости жизни, о том, как бы могла быть счастлива их дочь, если бы росла в окружении любящих папы и мамы. Тогда бы она, верно, сейчас не ждала его в Дандренанском аббатстве, но так было бы лучше для неё. Франсуа чуть было не заплакал, точнее глаза его уже наполнились слезами, но тут в библиотеку вошел мужик-грузчик и грубым голосом спросил:

– Книги тоже прикажите забирать, сэр?

Франсуа поморгал, удаляя слезы из глаз, и пытаясь придать голосу мужественность, ответил:

– Да, пожалуй….

Он уже присягнул в своем сердце своей королеве и пускай души её родителей, если они обитали в этом доме, среди этих книг, или смотрели на него из-за зеркал или с небес, или из самых глубин Ада, были бы свидетелями его бесконечной преданности ей.

Франсуа забрал из гардеробной пару платьев Анабеллы, которые ему наиболее понравились; ему так же очень хотелось забрать и мебель, включая превосходный гостиный гарнитур, но на подводах уже не было места. Кабинет, в котором разлагался труп кастелянши, все время оставался заперт на ключ. Только, когда все, что можно, было погружено и все мужики покинули коттедж, Франсуа заглянул к мисс Йорк. Труп был на месте и начинал вонять.

Выходя, Франсуа бросил извиняющийся взгляд на эту обитель сладостных воспоминаний, превращенную теперь его алчностью в притон разбоя.

Он повел подводы тем самым путем, каким вчера ночью ехал с Анабель. К вечеру они прибыли в Дандренан. Анабелла бросилась ему навстречу с радостным воплем:

– Ты вернулся! Вернулся!

Франсуа соскочил с коня. Они встретились посреди широкого монастырского двора, позади них была пустошь, в отдалении – деревенское кладбище и родовой склеп Максвеллов. Франсуа сжал её в своих объятиях, а она его поцеловала в губы. Это был их первый поцелуй.

Мужики разгрузили все, что привезли, расставили по местам, указанным Франсуа и леди Сетон-Хэй, которая имела чуть больше представлений о правильном убранстве дома. Франсуа с ней не спорил, наоборот позволял распоряжаться принадлежащим ей движимым имуществом и жалел лишь об оставленной в коттедже мебели. Анабелла получала удовольствие, командуя людьми, порой самодурски, а порой очень рассудительно, играя в хозяйку аббатства Дандренан.

VIII

Кровь сгустите,

Чтоб жалость не пробралась бы в меня!

Чтоб совесть верная не пошатнула

Жестокий замысел мой…

Шекспир «Макбет», акт I, сцена 5

Вторую ночь молодые люди провели так же как и первую, с той только разницей, что на этот раз Франсуа сразу лег на свою сторону кровати. Совершенно спокойные и безмятежные они заснули очень быстро.

В четверг утром Франсуа велел разбудить себя рано. Обычно он не вставал раньше 10, просыпаясь в 9 и битый час бездельничая в кровати. Но теперь он изыскал в себе силы, чтобы встать в 5 утра. За завтраком он выпил только чаю – есть яичницу в такую рань у него не было аппетита – Маргарет настаивала, но Франсуа стукнул кулаком по столу – он был очень напряжен. К счастью Анабелла, немного обвыкшаяся, не стала устраивать вчерашних сцен, и с относительной легкостью отпустила его в Дамфрис, напутственно поцеловав на прощание. В Дамфрисе Франсуа оставил двуколку на станции, а сам на поезде поехал до Локерби. Там он встретил оценщика из банка Ротшильда. Франсуа мог быть ласков как котенок, но так же как и котенок, только тогда, когда сам этого хотел. Он всячески старался умилить, обворожить, обольстить оценщика, того не зная, что банковский служащий считал себя мужчиной в высшем смысле и с презрительной ненавистью относился к тому модному поветрию, которое заставляло молодых людей эпохи изменять своим естественным наклонностям, установленным для них Господом и предаваться греху и разврату с лицами своего пола. Одним словом, за то время, что ждали обратный поезд из Локерби в Дамфрис, пока ехали до Дамфриса и из него до Дандренана, Франсуа стал настолько омерзителен оценщику, что тот еле сдерживался, чтобы не засадить боксерский хук в смазливую рожу развратного баронета.

В Дандренане вся челядь встречала лорда и его гостя с факелами и канделябрами. Но подобное изъявление почтения не могло изменить уже напрочь испорченного отношения оценщика к Максвеллам, вырастившим своего наследника педерастом. В приемной оценщика встретила леди Сетон-Хэй в атласном платье цвета изумруда. Платье не отвечало последней моде, однако, как и предполагал Франсуа, превосходно шло к её зеленым глазам. Но лучше всего смотрелись в мерцании факелов и свечей фамильные драгоценности Гамильтонов. Франсуа представил Анабеллу, как свою невесту, леди Стерлинг. Разумеется, в женатом человеке Викторианской эпохи с десятком детей за хребтом, каким был оценщик, неземная красота шотландской графини вызвала то самое вожделение, какое ему по возвращении в Лондон придется утолять с какой-нибудь белокурой дрянью на пропитанных чужими извержениями простынях борделя. Тогда только баронесса Сетон-Хэй из Аберкорна в матовых жемчугах, обтягивавших её лебяжью шею, перестанет владеть мужскими мечтами банковского служителя. А пока он безраздельно был её слугой, совсем забыв про лорда Максвелла. Это немало порадовало Франсуа, который повернувшись к Дункану, тихонько сказал:

– Я стелился перед этим ублюдком, как последняя шлюха, и если он не назначит за поместье хотя бы 10 000 фунтов, я его в Лондоне найду и в Темзе утоплю. Помяни мое слово!

Меж тем леди Стерлинг любезно увлекала гостя в трапезную. Весь ужин она занимала его внимание, забавлялась его благопристойным шуткам – не будем забывать, что достопочтенный банковский служитель был в высшей степени порядочным человеком, он мог позволить себе мечтать, но никогда бы не позволил даже малейшего намека на свои мечты. Дункан только успевал переменять блюда, которые его жена и дочь наготовили в несчетном количестве. А Франсуа весь вечер отдыхал, он нисколько не ревновал, наоборот, был от всей души благодарен Анабель за то, что она принимает такое живое участие в делах его семьи и освобождает его от роли Арлекина. Более того, обворожить оценщика у неё получалось заметно лучше, чем у самого Франсуа. Анабелла же была просто в восторге, играясь с этим взрослым, даже несколько староватым для неё, человеком, который, однако, был первым среди подобных ему людей, кто относился к ней серьезно и даже с подобострастным почтением.

После ужина Анабелла и Франсуа проводили своего гостя в опочивальню, где стояло сразу две огромные кровати под балдахинами с гербами. Опочивальня была убрана и хорошо протоплена. Оценщик решил, что это была спальня родителей Франсуа, и жестоко ошибся. Это была опочивальня самого Франсуа и леди Аделаиды – они спали вдвоем, как и подожжено любящим матери с сыном, а сэр Арчибальд спал отдельно, как и положено истинному аристократу, в той опочивальне, где с первого дня своего приезда разместился Франсуа. Просто она была меньше размером, и её быстрее можно было протопить и подготовить для него, приехавшего столь неожиданно и без предупреждения. И то он в первую ночь замерз, а если бы тогда возлег в обычной своей огромной и холодной опочивальне, неминуемо бы уже схватил простуду.

Оценщик явно пребывал в расслабленном состоянии и был всем доволен. Если бы акт об оценке был заранее заготовлен, то теперь была самая подходящая минута, чтобы подсунуть его для подписи. Однако, хотя формальная опись имущества, должна была начаться только завтра, уже можно было быть уверенными, что первое хорошее впечатление вполне благоприятно отразиться на результатах оценки или, по крайней мере, аудитор не будет слишком придирчив и щепетилен. Он уже не испытывал к Франсуа прежней неприязни, хотя и считал, что пройдошный мальчишка не достоин выпавшего ему счастья.

Пожелав гостю спокойной ночи, Франсуа и Анабелла в напряженном молчании, будто боясь, что их подслушают, прошли в кабинет. Только затворив за собой дверь, они со страстным возбуждением, столь долго сдерживаемым правилами игры, бросились друг другу в объятия, не зная, какими только ласками выразить обоюдную радость от того, что первое их совместное дело прошло так удачно.

– Я тебе еще не успел сказать, Анабель, как ты прекрасна в этом платье, – покрывая её лицо поцелуями, прошептал Франсуа.

– Ты знал, мой милый, что выбрать для меня.

Она вся таяла и трепетала от наслажденья, чувствуя как смело его губы, касаются её кожи. Им снова помешал Алистер. На этот раз он постучал в дверь.

– Кто там?– спросил Франсуа.

– Это я, сэр.

– Чего тебе?

– К вам гости, сэр.

Анабель и Франсуа встревожено переглянулись.

– Кто может быть в такое позднее время? – спросила Анабель.

Франсуа открыл Алистеру дверь.

– Гости представились? – с содроганием спросил Франсуа, предполагая самое худшее.

– Да, они назвались сэр Джеймс Максвелл.

– Вот черт! – воскликнул Франсуа.

– Прикажите принять?

– Где он?

– В передней.

– Нет, я сам к нему спущусь.

– Он твой родственник? – испуганно спросила Анабель.

– Кузен моего отца, – отозвался Франсуа, – будь он неладен!

– Я иду с тобой.

Франсуа не стал возражать. Они вместе спустились к Джеймсу, который с удивлением разглядывал дорогое убранство аббатства, особенно зеркала в золоченых оправах.

– Чего тебе, дядюшка? – недовольно спросил Франсуа.

– А, племянничек…. – отозвался Джеймс и тут его взор упал на Анабеллу.

Он был известным ловеласом в Голоуэе, а потому знал, как вести себя с дамами. Он учтиво и любезно поклонился, пожирая Анабеллу глазами.

– Это баронесса Сетон-Хэй из Аберкорна, моя гостья, – похвастался Франсуа и тут же понял, что сотворил великую глупость.

Анабелла подала Джеймсу руку, и он её галантно поцеловал.

– У меня нет слов, миледи, чтобы выразить свое восхищение вашей красотой, для которой в нашем подлунном мире не найдется достойных сравнений.

Анабелла милостиво улыбнулась, а Франсуа начал беспокоиться еще больше.

– Так, чего тебе надобно, дядюшка?

– Хотел узнать, что за гость к тебе приехал, племянничек, – едва только повернув голову к Франсуа, ответил Джеймс и потом снова устремил восхищенный взор на Анабеллу.

– Никакого гостя нет, – невозмутимо отозвался Франсуа с той большей легкостью, что собеседник не удостаивал его взглядом.

Но даже если бы Джеймс смотрел ему прямо в глаза, Франсуа мог соврать, не моргнув глазом.

– И все же я видел вас сегодня на станции в двуколке, а еще вчера, как ты ехал с мужиками в коттедж на Лох-Артуре. Все эти безделушки оттуда? – Джеймс провел пальцем по зеркальному стеклу.

На месте Франсуа его герой – герцог Алансонский – сначала бы покраснел, потом бы побледнел, но юный лорд сохранил полное самообладание, только лишь его взор на мгновение блеснул как грозовая молния, а потом резко прищурился с недобрым коварством. Анабелла же спросила вызывающе гневливо:

– И что вам за дело, сэр?

– Тише! – сделал ей предупреждающий жест Франсуа.

Он более всего боялся, что о всех его приготовлениях, о подлинно плачевном состоянии аббатства узнает аудитор. Для того, чтобы исключить любое возможное общение с местными, сэр Арчибальд и наказал сыну пасти аудитора от Локерби до самого аббатства. А Джеймс грозил устроить скандал прямо в доме и расстроить все его планы.

– Поговорим? – предложил Франсуа. – Только не здесь. В монастырской трапезной.

– Пойдем, – как-то слишком просто согласился Джеймс.

Зажегши факелы, с которыми Дункан и его зять встречали аудитора, Франсуа вручил один Джеймсу, другой Анабелле, третий взял сам и, будто похоронная процессия трое молодых людей пошли через бывшую монастырскую пекарню в старинную трапезную. Войдя туда и увидев полный кавардак, Джеймс присвистнул.

– У тебя, что здесь была бойня при Чеви-Чейс?

– Нет, – съехидничал Франсуа, – штурм Севастополя.

На самом деле последний раз здесь разыгралась битва на Бойне, в которой ирландские якобиты потерпели поражение от Оранского узурпатора.

Пока Анабелла и Джеймс в мерцающем свете факелов с интересом оглядывали места легендарных боев, Франсуа укрепил свой факел в стене, потом взял факел у Анабеллы и, ловко вскарабкавшись под своды трапезной, воткнул его в трещину кладки. Трапезная озарилась достаточно, чтобы двое людей могли не споткнуться о многочисленнее чурбаны и ломанную мебель. Франсуа так и остался по-мальчишески сидеть на балке. Джеймс пристроил свой факел и, сняв с себя дорожный редингот, постелил его на изрубленную колоду.

– Присаживайтесь, миледи, а то ваш кавалер, устроившись сам, не озаботился о вашем удобстве.

– Говори, что тебе надобно! – резко воскликнул Франсуа, уязвленный замечанием Джеймса и его обхождением с Анабель.

– Давай по существу, – начал Джеймс и прошелся вокруг сидящей Анабель, собираясь с мыслями. – Я расспросил грузчиков, они мне сказали, куда ездили с тобой. Я так же навел справки и выяснил, что тот коттедж, который ты вынес, вовсе не твой, а принадлежит Гамильтонам.

– Он принадлежит мне! – воскликнула Анабель.

– Это я теперь понимаю, миледи. Но согласитесь, что все это очень и очень странно. Я не берусь влезать в сердечные дела….

Анабелла смутилась.

– Просите меня миледи, – Джеймс низко поклонился, – я нисколько не думаю о вас дурно, я понимаю, что вы – чистый ангел, раз отдали моему племяннику все свое достояние.

– Не больно-то вы похожи на его дядю, сэр, – заметила Анабелла.

– Я на 4 года его старше! – с какой-то детской обидчивостью ответил Джеймс.

– Чего тебе надо?! Скажи, в конце концов! – теряя терпение, возопил Франсуа как петух на насесте.

– Я говорю, что ввиду приезда твоего таинственного гостя….

– Это отец моей невесты, – выпалил Франсуа.

– Которая сирота уже 2 года, – отозвался Джеймс. – Как видишь, моя полиция работает на славу.

– Ты обращался в полицию?

– Нет пока.

– Сколько? – глухо проговорил Франсуа, с почти физической болью чувствуя, что придется расстаться немалой суммой денег.

– Думаешь, я потребую назад отцовские часы?! Ты меня слишком дешево ценишь, племянничек!

Франсуа соскочил со своей балки, как монастырский кот, завидевший крысу, и угрожающе приблизился к Джеймсу.

– Я убью тебя и захороню в нашем родовом склепе вместе с твоим отцом!

– Ну, и дурак будешь, – я всех предупредил в Дамфрисе, что еду к свому любимому племянничку в гости.

Франсуа смутился – у него пропала надежда.

– Я хочу знать, что вы затеяли? – продолжил Джеймс, видя, что побеждает. – Тогда смогу озвучить свои условия. Зачем обворовывать чужой коттедж….

– Это не воровство! – воскликнула Анабель.

– У вас ведь двоюродная тетка в Эдинбурге, миледи? Как, интересно, она назовет это? – парировал Джеймс. – Так вот, зачем выносить чужой коттедж, чтобы обставить свое аббатство, рискуя, что все это скоро может обнаружиться? Не проще ли было все сбыть в Карлайле и получить живые деньги? Так нет, приезжает человек, который должен увидеть, какие богатства хранит аббатство Дандренан. А с учетом того, что вы уже заложили рыбные промыслы на Ните и лесные угодья, нетрудно догадаться, что в гостях у вас аудитор. Из какого банка?

Джеймс с торжествующим видом ждал ответа. В багровом свете факелов лицо его было подобно лику Мефистофеля, только что заключившему выгодный контракт с очередной жертвой, возжелавшей в гордости людской познать законы духа, бытия и Бога. Франсуа стоял раздавленный, беспомощно и просительно глядел на Анабель.

– Допустим, – произнесла она, вставая с места. – В этом случае, чего вы пожелаете, достопочтенный сэр Максвелл?

– Миледи! – с отчаяньем взмолился Джеймс. – Заберите меня отсюда к черту! Я больше не могу жить в Голлоуэе.

– Потому, что всех девок перетискал? – недовольно проговорил Франсуа.

– Подожди, – с серьезным видом оборвала Анабель Френсиса, и обратилась к Джеймсу.– Так вы не хотите в долю?

– Я хочу в компаньоны, а долю вы мне сами назначите по своему соизволению. Послушайте, вы единственные кого я знаю, и кто осмелился бросить вызов всему нашему образу жизни, пустому и бессмысленному подчинению чужим правилам. А я хочу путешествовать, хочу увидеть мир….

– И этот в Париж хочет… – пробурчал Франсуа, отвернувшись.

– Я думаю, – повелительно произнесла Анабелла, – что мы должны оценить, что сэр Джеймс пришел сначала к нам, а не в полицию, и просит у нас не денег, но ищет нашей дружбы.

– Я понял, что он тебе понравился, – развел руками Франсуа.

– Если мы его сейчас прогоним, он обидеться и точно пойдет в полицию, ты бы точно пошел, а в нём бьётся все тоже благородное сердце Максвеллов.

– Какие нежности!....

– Я вовсе не претендую на благосклонность леди Сетон-Гамильтон, – снова вступил в разговор Джеймс.

– Еще бы ты претендовал! Я вообще не понимаю – это насколько надо не уважать себя, чтобы прийти и навязываться в компаньоны, в друзья, возьмите меня с собой в Лондон? Еще бы вассальную присягу мне принес.

– Я готов.

– Дурак! Лучше бы ты сдал нас полиции!

Наступила тишина. Франсуа думал, наконец, сделал своё предложение:

– 200 фунтов, чтобы ты нас оставил в покое и забыл все.

Джеймс презрительно ухмыльнулся.

– 400, – повысил ставку Франсуа с болью в сердце.

Джеймс молчал и улыбался, желая узнать, где у его кузена проходит граница жадности.

– 600! – выпалил Франсуа, топнув ногой. – У меня больше нет в наличии!… а мое слово ты, наверное, не примешь….

– Это верно, твоё слово не стоит и пенни. Оставь себе свои деньги, лучше позаботься, чтобы прекрасная леди ни в чем не нуждалась.

Джеймс взял свой редингот, отряхнул его и направился к выходу.

– Постойте, сэр, – остановила его Анабель.

Джеймс повернулся и ласково проговорил:

– Не беспокойтесь, миледи, я вас не выдам. От всей души желаю вам счастья, – с этими словами он вышел из трапезной.

IX

Младой боец с легчайшею из ран.

И день за днем без отдыха она

Сидела с ним. Стояла тишина,

Лишь слышался страдальца тихий стон

Иль голос девушки.

Диккенс «Дом с привидениями», 4

Только Джеймс Максвелл скрылся в темноте, Анабелла возмущенно повернулась к Франсуа. Тот стоял мрачный и сильно обескураженный отказом Джеймса от денег. Он всегда думал, что люди ничуть не лучше, чем кажутся.

– Я так понимаю твое предубеждение против него связано с тем, что тебе он показался соперником? – резко спросила Анабель. – Сдается мне, что ты увез меня из коттеджа на озере для того, чтобы посадить на цепь рядом с собой, чтобы я ни с кем другим не могла общаться и принадлежала тебе безраздельно. Думается, что ты меня собираешься тиранить даже больше, чем моя прежняя гувернантка.

– Отнюдь, – глухо ответил Франсуа. – Я уже сказал, что ты полностью вольна распоряжаться собой и своими капиталами. И если тебе хочется из них назначить содержание этому сельскому развратнику, так тому и быть, я тебе ни в чем мешать не буду.

– Тогда я остановлю его, – крикнула Анабель, выбегая из трапезной.

Джеймс к тому времени уже нашел свою лошадь и направлялся по двору аббатства к воротам. Анабель позвала его, он остановился, спешился, подошел к девушке. Сзади подошел Франсуа.

– Франсуа хочет вам кое-что сказать, – Анабель сначала посмотрела на Джеймса, потом на Франсуа, приглашая его подойти ближе.

– Франсуа?! Надо же, как тебя называют?! – подивился Джеймс, дружелюбно и без малейшей доли злопамятства глядя на кузена.

– Сможешь завтра сыграть мистера Сетона-Ортона, эсквайра, двоюродного дядю леди Сетон-Хэй из Аберкорна? – недовольно выдавил из себя Франсуа. – А то невеста живет под одной крышей с женихом без всякого надзора со стороны родственников, аудитор может подумать, что у нас здесь притон разврата.

– А не слишком ли я молод для двоюродного дяди?

– Если аудитор наводил справки, то, верно, выяснил, что у покойного VIII барона Брюса Сетона-Хэя было 5 двоюродных братьев, один из которых – Уильям Ортон, сын полковника Брюса Сетона-Блангта – едва ли старше тебя.

– Я всё понял, сыграю, не волнуйся, – Джеймс широко улыбнулся Анабелле.

Он вел себя очень просто, ничего не тая от своих новых друзей, забыв все неприятные моменты последних минут и даже изощренные старания Франсуа его унизить. А Френсис, с горечью посмотрев на молодых людей, пошел в дом, оставив Джеймса и Анабеллу наедине. В дверях юный лорд встретил Алистера и велел ему заняться лошадью сэра Джеймса. Потом встретил Дункана и велел приготовить комнату для еще одного гостя. Его можно было бы поселить в братском корпусе, в старинной детской, в которой некогда играли трое братьев Максвелл – Корнелиус, дед Френсиса, Алан, отец Джеймса, и преподобный Джеймс, проповедовавший Евангелие в Индии и убитый сипаями за принадлежность к расе колонизаторов. Но с той далекой поры детская никак не использовалась и теперь вся была затянута паутиной и загажена крысами, поэтому Джеймса поселили в бывшей монастырской гостинице. Френсис наказал слугам, чтобы Джеймса называли не иначе, как милорд, и поскольку он с самого раненного утра был на ногах, а организм у него был слабый, то теперь у него уже ни на что не оставалось сил. Поэтому он пошел в кабинет, сказав Анабелле:

– Дитя моё, ложись-ка ты почивать, а мне еще надо разобраться с картами и планами межеваний для завтрашней оценки, – голос Френсиса звучал как-то странно, и Анабелла почувствовала, что он вовсе не это имеет в виду.

– Я хочу остаться с тобой.

– Помилуй, ты мне только будешь мешать, – Френсис улыбался приторной улыбкой, от которой у Анабеллы защемило сердце. Он явно скрывал какие-то очень сильные и жестокие переживания.

– Тогда я тебя подожду.

– Не надо меня ждать, – её настойчивость вызывала в нём раздражение.

– Я без тебя не усну.

Раздражение выплеснулось в искренность:

– Если тебе так важно, чтобы кто-то был рядом, ступай к своему новому другу, пускай он тебя приласкает. Только не смей приглашать его в мою опочивальню, это уже будет верхом несправедливости, – и, не давая Анабель остановить себя, Френсис ушел в кабинет, закрывшись изнутри на ключ.

Ему хотелось бы хлопнуть дверью, но он боялся разбудить аудитора. Был бы он большим романтиком, он бы сейчас плюнул на все и подумал бы – не застрелиться ли? Но в нём сидел демон цинизма – сильный в своём безверии и гордый в обреченности. Единственное, что он мог позволить Френсису это сейчас упасть на кушетку и заплакать. О чем он сожалел? О том, что дважды у него была возможность убежать из коттеджа на озере, но он позволил ей остановить себя. Зачем, зачем он поддался на её чары? Зачем позволил призраку любви обмануть себя? Ведь он знал наперед, что любви не бывает или она так же мимолетна, как весенняя песня жаворонка. Как же он смешон в своей ребяческой мечте, что посреди осенней мглы возможно уловить весны дыханье! Как обидно, что он поступил так глупо! Всю жизнь он только и совершает глупости. Он не винил её ни в чем, но лишь себя. Она ничем ему обязана не была, а он, он должен был понимать, предвидеть, быть серьезным, рассудительным и ответственным. И вот оно наказание за слабость, горькое разочарование, обида, а завтра? А завтра он должен будет, с черствостью превозмогая боль, страдание, раздиравшие не плоть, но душу, завершить все дела в аббатстве, распродать все имущество и выделить Анабелле положенную ей долю и пускай она дальше живет, как знает и с кем хочет. Он даже пожалеет ей счастья – неужели он менее благороден, чем этот Джеймс, едва её знающий?! Он ей помог совершенно бескорыстно и поступит с ней предельно честно. Она будет свободна. О! как же ему будет больно, тошно, горько все то будущее время до самого последнего момента расставания! «Зачем, за что мне все это»? – Френсис залился слезами. – «Ну, неужели ж преступление моё настолько тяжкое, что поделом мне все эти муки Ада»? Ему остро захотелось к маме, чтобы она обняла его и пожалела. Ему было нестерпимо жалко себя, обманутого, брошенного, преданного. Френсис пытался успокоить себя, но безуспешно. Слезы так и катились сами собой из глаз.

Дверь в кабинет открылась – Анабелла раздобыла у Маргарет запасной ключ. Франсуа, весь заплаканный, поднялся и сел на кушетке, мало стыдясь своих слез. В конце концов, в отличие от Джеймса, он был не мужчина, а чувствительный инфант, который не достоин ни любви, ни красоты, ни счастья. Вся сила его в том, что он еще жив – все, что не убивает, делает сильнее. Он справиться с этой жизнью, это другие могут пустить все под откос, а он, он снова будет со своими родителями и через какое-то время забудет – да! – всё забудет, ведь совесть его будет чиста, и впредь будет умнее – он никого к себе не подпустит и на пушечный выстрел, никому больше не улыбнется и не позволит себе ни малейшей сентиментальной слабости, т.е. глупости, если потребуется, он самую душу вытравит, ампутирует как язвенную гангрену. Без души оно как-то легче живется на свете.

Анабелла присела рядом с ним, обняла его и поцеловала.

– Пойдем спать, – нежно произнесла она.

– Не хочу, – капризно ответил Франсуа.

– Это от того, что я захотела помочь твоему кузену? Но ведь людям надо помогать, разве не так? А ты устраиваешь такие сцены, будто я ему уже на шею вешаюсь. Как ты вообще мог подумать, что я тебя на кого-то променяю. Я тебе уже сказала и слова своего не изменю – вся моя жизнь принадлежит тебе, ты единственный мне нужен и без тебя я жить не буду.

Франсуа, насупившись, молчал, хотя уже был вполне удовлетворен. Она потянула его за плечи:

– Ну, пошли уже спать, я тоже за сегодняшний день устала.

Он, молча, подчинился, и они пошли в опочивальню. Анабель сняла с Франсуа сюртук и вязаную бабушкой телогрейку, которую он носил вместо жилета. Он сам стянул с себя брюки – подумать только! – он нисколько не стеснялся оставаться при ней в панталонах! Она же еще долго снимала с себя многочисленные драгоценности. Он помог ей снять платье, и поскольку оно было единственное пригожее для завтрашнего выхода, аккуратно развесил его на кресле, чтобы не помялось. Анабель надела давешний пеньюар и оба легли в постель, каждый под свою кипу одеял.

– Спокойной ночи, – пробурчал Франсуа, и эта единственная фраза, которую он сказал с тех пор, как Анабель вошла к нему в кабинет, означала, что он успокоился, и обиды больше не держит.

Анабель это поняла и ответила с радостью:

– Спокойной ночи.

Треволнения прошедшего дня сразу погрузили молодых людей в глубокий сон, призванный покрыть забвением все переживания. Когда проснулся аудитор, лорды еще изволили почивать. Отец Алистера прислуживал аудитору, а самозваный эсквайри Сетон-Ортон, занимал его внимание за завтраком. Джеймс мало был похож на почтенного блюстителя нравов, что должно было вызвать недоверие оценщика, но Алистер тем временем разбудил господ, они быстро умылись, оделись, и спустились к гостю. Анабелла тут же овладела вниманием аудитора, и он почти забыл про её несуразного брата. Видя, какое впечатление Анабелла оказывает на оценщика, Франсуа пригласил её участвовать в составлении описи, мотивировав это тем, что его невеста должна быть посвящена во все дела своей будущей семьи. Аудитор не возражал.

Анабелла и Франсуа пренебрегли завтраком и сразу повели оценщика в кабинет. Франсуа разложил перед ним все карты поместья и планы межеваний, все купчие, дарственные и иные правоустанавливающие документы, том числе на рыбные промыслы на Ните, лес Шамбели, Алан-вуд и Тонг-Энд-вуд. Всему графству было известно, что всё это давно заложено Максвеллами и доходы уходили в Royal Bank of Scotland, но аудитор-то этого не знал, а Франсуа утаил столь важную информацию и таким образом, промыслы херлинга и березовые рощи с торфяниками оказались включенными в опись, а там пускай два банка судятся, чей залог первичен. После земельных угодий настала очередь дома. Франсуа водил оценщика по бывшему братскому корпусу Дандренанского аббатства, показывая зеркала, посуду, столовое серебро, расхваливая всё с профессиональностью тех итальянских мальчишек-чичероне, которые торгуют туристам своих старших, а то и младших сестер. Аудитор не мог не обратить внимания на великолепные портреты, висевшие в гостиной. Указывая на работу в стиле Ван-Дейка, Франсуа проговорил с благочестивым придыханием:

– Это мой предок в 8 колене сэр Джон Максвелл, 7-й лорд Хэрис, граф Нитсдейл, сражавшийся за короля против Кромвеля. Работа выполнена самим Ван-Дейком еще до великого мятежа.

Оценщик подивился.

– Извольте полюбопытствовать, здесь подпись самого Ван-Дейка и дата – 1638 год.

– Я верю вам на слово, милорд.

– И тем не менее я настаиваю.

Франсуа принудил аудитора нагнуться и ничего не разобрать ни в подписи, ни даже в дате, поскольку джентльмен из банка получил реальное, а не классическое образование и не мог догадываться, что значили буквы MDCXXXVIII. Зато он спросил:

– Но ведь, насколько я помню, эти полотна не входят в состав майоратного имущества?

Франсуа об этом совсем не подумал – ни в одном завещании или ином документе картины не могли упоминаться. Тогда откуда они взялись? Однако он нисколько не смутился, не стал переглядываться с Анабеллой, но с достоинством заметил:

– Полотна являются фамильным наследием клана Максвеллов и предаются из поколения в поколение как достояние, как реликвии, не нуждающиеся ни в каких формальных бумажках. Они ни при каких обстоятельствах не могут выйти из нашего владения, мы никогда с ними не расстанемся и если и могут выступать залогом, то только нашего твердого намерения, непременно и в самые кратчайшие сроки погасить заём.

Оценщик скривил едва уловимую ехидную насмешку, означавшую: «Думай, что хочешь, избалованный мальчишка, но если твои гулящие родители, не сумеют расплатиться, вы не успеете произнести и одного своего благородного слова, как мы с судебными приставами забреем у вас всё ваше фамильное добро и пустим его с молотка». С этими мыслями аудитор прилежно занес в реестр название картины, автора и дату написания. Безо всяких вопросов в реестр попали так же и работы Рейнолдса и Ромни, изображавшие как будто прабабушку Франсуа в разные возраста её жизни – в детстве, когда она якобы звалась леди Кэтрин Дуглас, и после её брака с сэром Джоном Максвеллом, 4-ым бароном Дандренан.

Франсуа готов был продолжать осмотр и опись имущества, но верный английской дисциплине и распорядку дня банковский служащий, учтиво напомнил про обед, не предполагая даже, что Максвеллы, как и герцог Ришелье накануне французской Революции, могут устраивать его в любое время от 4 до 8 вечера. Внутренне негодуя, что мелкий клерк диктует ему условия в его же собственном доме, Франсуа смирился, да и Анабелла была голодная с самого утра.

За столом Джеймс много внимания привлек к своей персоне, рассказывая об успешных охотах. Его растрепанный вид оказывался, таким образом, вполне объясним – он целыми днями пропадал в окрестных лесах, которые знал почти так же хорошо, как и Франсуа. Было видно, что оценщик все принимает за чистую монету. Франсуа был доволен эффектом. Вот, как важно не одному вариться в собственном соку, когда даже самая гениальная схема не может быть реализована, а осуществлять её организованной группой!

После обеда пошли осматривать аббатство. Тут показывать и хвастаться было нечем, хотя монастырскую кухню и трапезную и даже покои отца-настоятеля при должном занятии хозяйством можно было использовать хотя бы для хранения картофеля. Поэтому они тоже попали в опись. Разрушенный скрипторий в опись не попал – только груда камней, которую можно было бы продать для строительных нужд.

– Вы у нас останетесь еще на одну ночь? – с чарующей любезностью спросила Анабелла оценщика.

Франсуа надеялся, что гость ответит, что не хочет опоздать на вечерний поезд из Дамфриса, но тот ответил по-другому:

– Не могу отказать вам, миледи, ни в чем.

Анабелла увела аудитора гулять по аббатству, оставив Франсуа с Джеймсом.

– Не ревнуешь? – спросил рыцарь баронета, кивая вслед Анабелле и оценщику, взявшему её под руку.

– Я даже к тебе не ревную, – отозвался Франсуа.

– Это правильно – я на твое не претендую.

– Она не моя, она – свободна.

– Как вы с ней познакомились?

Франсуа взглянул на Джеймса с видом вопрошавшим:

– Мы, что друзья, чтобы я тебе о таком рассказывал?

Джеймс как будто понял:

– Ой, да ладно тебе, племянничек…. Лучше скажи, у вас уже было?

Франсуа вспылил:

– Если ты еще раз позволишь себе непристойность в отношении леди Сетон-Гамильтон, я тебя точно прогоню! Ты здесь только благодаря её милости, так что изволь её уважать.

– Я со всем трепетом отношусь к прекрасной графине, но я же вижу, как она на тебя смотрит – у вас такая любовь, что мой вопрос был вполне закономерен. Если два человека любят друг друга, то вполне естественно их желание раствориться друг в друге, проникнуться, слиться, чтобы быть одним целым.

– Не смей мне проповедовать разврат! – крикнул Франсуа

– Тебя, поди, тоже не на парижской помойке нашли.

– Когда мы говорим: в нас нет греха – мы лжем себе, мы лжем, и нет в нас правды, – процитировал Кристофера Марло Френсис.

– Сдается мне, что первородное ханжество – это наследственная черта Максвеллов – сначала дядя Джеймс стал пастором, теперь мой брат Алан мечтает о приходе, может и тебе поддержать традицию, возродить здесь католическое аббатство и стать настоятелем, приняв обет безбрачия? Меня бы это вполне устроило – Джон станет бароном, а я баронетом и у меня появиться полное право позаботиться о твоей прекрасной леди Мак-Кеннет.

– Я тебе не позволю….. – по своему обыкновению, раздраженно топнув ногой, заявил Франсуа и, весь дрожа от возмущения, пошел обратно в дом.

Чего уж он не хотел позволить Джеймсу так, и осталось не ясно.

X

Ты, бедный замок, предан грабежам!

Как реквием звучат сраженных стоны,

До неба всходит новый фимиам

И кроют груды жертв дол обагренный

Байрон «Элегия на Ньюстед»

Джеймс нагнал Франсуа в дверях и вполне серьезно проговорил:

– Извини, племянничек… Черт! это обращение уже звучит как-то глупо. Оно подходит людям, которые презирают друг друга, но за неимением денег вынуждены на двоих покупать одну кружку эля. Я просто хотел поговорить по душам, но если я тебе действительно столь омерзителен, скажи это прямо и я уеду.

– Я такого никогда не говорил и не думал, наоборот, мне всегда было, не скажу приятно, но пикантно, интересно с тобой общаться. Да, это ханжеское фарисейство, ты прав. Я всегда думал, что я лучше всех других людей. Почему? потому, что я способен на такое, на что они никогда бы не решились. Я смел и силен духом. Они бы никогда не решились ограбить чужой коттедж, чтобы бросить пыль в глаза оценщику, они бы никогда не решились обмануть банк, не решились бы бороться с ним за своё имущество. Они бы позорно покорились воле закона, смирились перед судьями, приставами, полицией. Все твои братья, сестры, мачеха, все Максвеллы из Кэрлаверока – никто бы из них, не посмел преступить Закон. И что я вижу теперь? Тебе пришла в голову та же самая схема, которую я осуществляю. И у тебя хватило бы духу осуществить её, если бы ты оказался на моем месте. Так разве я после этого умнее, сильнее? А если бы в тот самый день не я, а ты вышел бы из леса к коттеджу на озере и увидел несчастную, одинокую фею Шотландии, разве бы ты не спас её из плена?

– Просто мне не повезло.

– Вот именно, поэтому у меня и складывается впечатление, что ты всегда был лучше, честнее и благороднее меня. Ты бы, наверное, даже не стал убивать.

Джеймс без испуга, но с изумлением посмотрел на Франсуа.

– Там на озере лежит труп, – Франсуа усмехнулся. – Странно… я всегда чувствовал, что могу тебе доверять и что ни одно мое слово, сказанное тебе, ты никому, уже не передашь. Может, ты тоже не боялся, что я разболтаю твои тайны и секреты – о них и без меня весь Голлоуэй знает, – а вот что-то серьезное, типа убийства, ты вряд ли мне поверил.

– В любом случае, я тебя не выдам.

– А я не выдам себя – вот в чем разница между нами. Поэтому меня полиция расколоть не сможет, это все равно, что самому дать отмашку палачу, а вот тебе быстро язык развяжут.

– Пусть попробуют.

Франсуа усмехнулся:

– О! святое благородство! Ну, допустим, увез бы ты Анабель. Куда? В коморку, где живет твоя мать? А в скором времени туда нагрянула бы полиция, потому что ты не ликвидировал свидетеля.

– Мы бы уехали в Лондон и затерялись там.

– В трущобах? Разве Анабель достойна такой жизни? Вот то-то и оно, Джеймс, – может даже, ты бы сделал все так же, как и я, боролся, надеялся, не сдавался, и в итоге проиграл. Увы, вас либо поймали, либо ты стал её сутенером. Благодарю, даже как-то легче стало.

– За что?

– За то, что не подвернулся ей раньше меня, что не наделал благородных глупостей, я же глупостей никогда не делаю, а работаю чисто и добросовестно, если придется, я и еще с десяток душ в Геенну отправлю, – это никогда не назовут благородством, но победа редко когда бывает честна. А я, как Англия, всегда привык побеждать.

Франсуа вдруг помрачнел темнее адской бездны и о чем-то крепко задумался.

Вернулись с прогулки оценщик и Анабель. Она замелила озабоченность Франсуа, но ни до, ни во время ужина у неё не было возможности узнать, в чем дело. Беспокойство её лишь возрастало по мере того, как Франсуа все больше погружался в ненастные тучи своего сознания.

После ужина в благочинных английских семьях обычно читали душеспасительные книги и с умилением слушали нехитрые музыкальные упражнения миловидных барышень, мечтающих о пылких женихах. В Дандренане ничего подобного не практиковали. Анабель могла бы и дальше развлекать оценщика, расспрашивая его о Лондоне и других местах, где он побывал по долгу службы, о разных диковинках, которые ему встречались на жизненном пути, – как ни странно, с Франсуа они еще не разу не успели поговорить о таких вещах, – но теперь Анабель была настолько озабочена состоянием возлюбленного, что не могла уже ни о чем другом думать и ни с кем говорить. Наступил очень томительный момент. Аудитор понимал, что он его присутствие уже изрядно докучает хозяевам, что они только того и ждут, чтобы он их покинул, и сам винил себя в том, что вышел за рамки светских приличий: в ответ на любезное предложение остаться, он по всем правилам вежливости должен был учтиво отказаться и теперь бы уже сидел в поезде на Лондон. Но он решил еще несколько часов насладиться общением с прекрасной леди Анной-Изабеллой и сам попал впросак – баронесса утомилась и не хотела более уделять ему внимания. Неловкое положение спас Джеймс, предложив сыграть в карты. Это было несколько неподобающе для приличного дома, но Франсуа с радостью согласился – его тоже немало угнетала эта гробовая атмосфера.

– А где у вас карты? – спросил Джеймс.

– Пойдем, поищем.

Молодые люди вышли вместе, и Франсуа успел шепнуть Джеймсу:

– Надо проиграть.

Джеймс понятливо кивнул.

Сели играть, аудитор выиграл 10 фунтов. Франсуа предложил партию реванша, но аудитор побоялся потерять приобретенные деньги и отказался, сославшись на то, что хочет пойти спать, потому что завтра рано вставить.

– Вы правы, – не стал останавливать гостя Франсуа, – нам всем завтра рано вставать. Я вас провожу до станции.

– Вы очень любезны, сэр.

Анабелла и Франсуа, как и в прошлую ночь, проводили гостя в его опочивальню, самым обходительным образом пожелали ему приятных снов, а сами прошли в кабинет.

– Что с тобой? – Анабелла наконец произнесла мучавший её несколько часов вопрос.

Франсуа собрался с мыслями:

– Как часто к вам в коттедж приезжают люди и привозят припасы?

– В понедельник и в пятницу, – ответила с дрожью в голосе Анабель, поняв к чему этот вопрос.

– Значит сегодня. И как они могут поступить, обнаружив коттедж запертым?

Анабель не отвечала, ей представилась самая жуткая и угрожающая перспектива, а Франсуа продолжал размышлять вслух:

– А как твоя домоправительница с ними расплачивается – вперед или по факту?

– Каждый раз, когда они приезжают.

– Следовательно, не найдя никого дома, они заберут всё, что привезли, с собой обратно, ничего не потеряв и ни о чем не беспокоясь, лишь предположив, что вы срочно уехали по каким-то делам. Вряд ли он начнут бить тревогу, беспокоить доброго констебля, им же самим может стать худо от того, что они посмеют вмешаться в жизнь добропорядочных господ.

– Значит все в порядке? – с облегчением выдохнула Анабель.

– Я думаю беспокоиться не о чем. Следующий раз они приедут в понедельник – ну, стоит коттедж посреди болот, и пускай стоит, если никого нет – повернуться, и не будут больше ездить. Могут, как-то между делом сказать констеблю, но он вряд ли начнет ломать двери, да и к тому времени, как он решиться на это из-за каких-то подозрений, если они вообще возникнут, мы уже будем далеко отсюда.

Франсуа радостно засмеялся и протянул Анабелле руки. Она взяла их, и оба растворились в безбрежных океанах своих глаз.

В дверь постучал Джеймс.

– Эй, вы там? Я не помешаю?

Молодые люди вышли из сладостного забытья и разомкнули руки.

– Заходи, – позвала его Анабелла.

Джеймс осторожно вошел.

– Завтра поедешь в Лондон, – не терпящим возражений командным тоном проговорил Франсуа. – Передашь мое письмо отцу, я его за ночь напишу.

Повернувшись, к Анабель он объяснил:

– Папа ничего не знает о твоих картинах, которые теперь попали в опись, так, что если ему будут задавать вопросы прежде, чем мы приедем, он должен знать, что отвечать.

– А я? – спросил Джеймс обеспокоено. – Что будет со мной, когда я передам письмо твоему отцу?

– Поступишь в распоряжение к сэру Арчибальду.

– А где я буду жить?

– У нас 5 комнат, в какой-нибудь для тебя найдется угол.

– У вас всего 5 комнат в Лондоне? – презрительно изумился Джеймс. – И ты мне смел говорить про коморки и трущобы?

– Заткнись! – оборвал его Франсуа. – На вот, возьми!

Он достал из ящика стола 20 фунтов и протянул их Джеймсу.

– Сейчас отправляйся к матери в Дамфрис, попрощайся с ней и отдай деньги. И смотри у меня – не смей их пропить и прогулять!

Франсуа пригрозил пальцем, а Джеймс смутился.

– Да, понял я, понял…. Спасибо, – Джеймс благодарно склонил голову.

– Завтра утром в самой лучшей своей одежде, выглаженный, вычищенный будь на железнодорожной станции. Не вздумай опоздать! Я передам тебе письмо для отца и оценщика. Довезешь его до Локерби, чтобы он ни с кем из местных не разговаривал. Ты все понял, Джеймс? – Франсуа уже не угрожал, а готов был умолять, чтобы кузен сделал все правильно.

– Я не дурак, Френсис.

– Оценщику и я, и ты сам скажешь, что едешь в Глазго. Посадишь его на поезд, сам сядешь на следующий до Лондона.

Франсуа отдавал приказания, как военачальник на поле боя с той только разницей, что в отличие от генералов и офицеров, в случае неповиновения Франсуа был готов закатить истеричный скандал и истошными воплями принудить исполнять свою волю, лишь бы заткнулся.

Утром Франсуа отвез своего гостя в Дамфрис и там передал на попечение Джеймса вместе с письмом для отца. Наконец-то он избавился от оценщика – две ночи пришлось терпеть в своем доме постороннего человека. Анабелла попрощалась с аудитором еще в Аббатстве, как-то очень многозначительно пожав ему руку и произнеся многообещающим тоном:

– На зиму мы и сами переедем в Лондон и будем очень рады вас принимать у себя.

Аудитор растаял как первый снег, который должен был скоро выпасть. Но ни Франсуа, ни Анабелла пока не знали, какой эффект все их усилия произведут на конечный вывод оценщика о залоговой стоимости Дандренанского манора со всей движимостью и недвижимостью. Отчет он должен был составлять уже в Лондоне на основе составленной описи, а так далеко от равнин Шотландии чары лесной феи могли потерять свою силу.

С притворной дружелюбностью распрощавшись с аудитором, Франсуа пошел к начальнику станции договориться о грузовом вагоне для перевозки всей мебели, утвари, книг и прочего добра из Дандренана в Карлайл. Потом нашел давешних грузчиков и позвал их с собой в аббатство, при этом, наняв все подводы, какие смог найти. Он не хотел оставлять в Дандренане ни единой ценной вещи. Аббатство выносили целый день. Франсуа за всем следил, во все вникал с каким-то бесовским ожесточением, тогда как Маргарет и Дункан, оцепеневшие от бессильного отчаяния, обреченно наблюдали, как рушиться их мир, но не смели перечить разнузданности лорда. То, о чем они лишь смутно догадались в первый день его неожиданного приезда две недели назад, теперь превратилось в чудовищный кошмар наяву. И они сами участвовали в подготовке этого дьявольского шабаша – они сами готовили аббатство к тому, чтобы его теперь всё разорили, разворотили и бросили, как оскверненную фанатичными пуританами католическую монахиню.

У Франсуа был такой безудержно-одурелый вид, глаза его блуждали так зло и безумно, что даже Анабелла не решилась отвлечь его от края той бездны, в которую он титаническим усилием воли опрокидывал своё фамильное достояние. Она, расстроенная, просто ушла гулять в сопровождении Алистера. Франсуа успел рассчитать его отца и мать, вернуть двуколку пастору, щедро расплатившись с ним.

Вечером, когда погрузка была завершена, Франсуа отвез своё добро в Дамфрис, где его перегрузили в отдельный багажный вагон, стоявший на запасном пути, и опечатали. Вагон можно было прицепить к любому поезду, когда лорд Максвелл того пожелает. Франсуа отпустил грузчиков и поздней ночью один вернулся в аббатство. Шел дождь, лорд весь промок, и настроение было паршивое.

В Дандренане его ждали Анабель с беспокойством и слуги со страхом перед неизвестностью. Все чувствовали, что наступает решительная минута развязки. Франсуа подавленно огляделся вокруг. Это был все еще его старый дом, в котором он привык проводить каждое лето с тех пор, как себя помнил. Теперь дом без ропота глядел на своего хозяина пустыми, голыми, ободранными комнатами, во всем покорный и не смеющий даже спросить, за что с ним поступили так несправедливо жестоко. Вынесены были гостиная, трапезная, библиотека, кабинет, большая опочивальня и гардеробная. Все бронзовые канделябры и люстры были озлобленно и варварски выворочены из стен, выдраны из потолков. Отныне только темное уныние и безнадежная печаль наполняли высокие своды аббатства. Франсуа овладела такая печаль, что он готов был заплакать по своему обыкновению. Только теперь ему было жалко не себя, а родной ему дом.

– Что с нами теперь будет, милорд? – осторожно и вкрадчиво спросил Дункан.

– Вам не о чем беспокоиться, таково мое слово! – отозвался Франсуа, и слезы потекли по щекам.

– Не время теперь плакать, – Анабелла обняла его.

Это становилось обыкновением – её любовь давала ему силы бороться с собственной слабостью.

– Пойдем ужинать.

– Где, где мы будем теперь ужинать?! – надрывно воскликнул Франсуа, обводя взором оставшуюся такой сиротливой трапезную.

– Надеюсь, лорд Максвелл не побрезгует поесть на собственной кухне? – с добродушным задором Анабелла припомнила недавние слова самого Франсуа.

– Если только королева Шотландии окажет ему честь, – юноша перестал плакать, и с рыцарским изяществом протянув Анабелле руку.

Она приняла её с благосклонностью и лорд Френсис Максвелл, барон Дандренан с леди Анной-Изабеллой Стерлинг-Гамильтон, баронессой Сетон-Хэй из Аберкорна, величественно проследовали через темные залы, тускло освещенные свечами, установленными на подоконниках, в дымную, душную кухню и с истинным аристократизмом уселись за простым деревянным столом своих верных вассалов. В конце концов, за такими же столами тысячу лет назад каждый день ели сами Максвеллы и Сетоны. Маргарет и Дункан были тут же, одна готовила, другой прислуживал. Казалось, эта засаленная, закопченная кухня была единственным местом в Дандренане, еще хранившим средневековый дух аббатства.

Поев, Франсуа несколько приободрился и принялся отдавать распоряжения на завтра.

– Маргарет, Дункан, слушайте меня внимательно. Можете забрать из дома, все что захотите. Я понимаю, что все эти тележки, грабли, керосиновые лампы и чугунные сковородки – это все ерунда, но тем не менее, мы должны оставить после себя нашим врагам выжженную равнину. Только мы сделаем это следующим образом – я выдам вам расписку, что якобы получил от вас деньги за всю рухлядь, которую вы заберете. Запомните! Я вам её не подарил – я вам её продал. По крайней мере, вас никто не посмеет обвинить в краже. Однако у этих алчных тварей – банкиров, приставов, полиции, судей – может хватить подлости оспорить мою расписку и изъять у вас медные тазы и оловянные миски. Ну, и пускай подавятся, мерзавцы! Это худшее, что может вам грозить.

Франсуа задумался, потом произнес протяжно:

– Я думаю, что расписку я выдам даже не вам, а вашему зятю с дочерью задним числом, еще до составления описи, т.е. когда я мог свободно распоряжаться имуществом. Пускай потом посмеют нарушить свои же гнусные законы! У вас сегодняшняя ночь и весь завтрашний день, чтобы вынести всё…..

Маргарет и Дункан, горько скорбя в душе, послушно склонили головы перед волей юного лорда, а он продолжил:

– Завтра я еду в Карлайл сбывать пожитки…..

– Я хочу с тобой, – встрепенулась Анабель.

– Мы уже говорили, что это невозможно.

– Невозможно сидеть здесь и ждать тебя, тревожиться, нервничать и скучать. Что за жизнь?! Ты ездишь по делам, а я тебя должна ждать, как покорная и ничтожная рабыня.

– Le spectacle ennuyeux de l'immortel péché: La femme, esclave vile, L'homme, tyran goulu, paillard, dur et cupide¹, – процитировал своего любимого Бодлера Франсуа.

Но Анабелла не знала французского, а потому не обратила внимания на его замечание и решительно закончила свою мысль:

– Я так не хочу! И не буду! И завтра поеду с тобой!

Франсуа обреченно вздохнул – он был рабом прекрасной Анны Шотландской, и никуда уже не мог от неё уехать.

XI

Вопрошатель мой прекрасный,

Мой ответ произнесен,

Мчись же смело в путь опасный

И не бойся бурных волн.

Эдвард Бульвер-Литтон

«Гарольд Английский», ч. VIII, гл. 4

Пошли почивать. Во всем аббатстве из господских покоев нетронутыми осталась только малая опочивальня. Туда же заранее перенесли и три живописных полотна, чтобы мужики их впопыхах не погрузили вместе с прочим скарбом. Странно было ложиться спасть под не-тускнеющими взорами леди Гамильтон и лорда Сетона-Хэя. Со своих портретов они смотрели на молодых людей с каким-то неодобрительным предостережением. Только одна вечно юная леди Сетон-Гамильтон была весела и беззаботна.

Анабель и Франсуа уже потушили свет и легли в постель, но Анабелле всё еще было не по себе от чужого присутствия в своей спальне. Франсуа должен был встать и, сквернословя по-французски завесить еще недавно столь приятные его взору полотна. Вернувшись в кровать, он вдруг обратился к Анабелле. Прежде они ни разу не разговаривали, лежа в кровати, но всячески стараясь побыстрее заснуть, чтобы никакие чуждые мысли и желания не успели овладеть их разумом и волей. Теперь голос Франсуа прозвучал очень резко и неожиданно в кромешной темноте:

– Тебе, наверное, надоело нянчиться со мной, как с маленьким ребенком? Тебе мужчина нужен зрелый, выносливый, отважный, крепкий, как кремень, и точно уж не инфантильный плакса.

– Откуда тебе знать, кто нужен мне? И вообще, почему ты до сих пор не веришь мне? Бедняжка. Мне только ты и нужен, и никто другой, другой бы был не ты, такой, каков ты есть, и я – благодаренье Богу – знаю, каков ты: ты не скрывал. А те, кто думают, что ради них любимый должен измениться и обнаружить тем свою любовь, на самом деле и не любят человека вовсе. Быть может, любят образ, сказочного принца иль принцессу – не человек им важен, а мечта. Слова, порывы, обещанья – это все обман. Любить по-настоящему возможно лишь то, что есть, ни больше и не меньше, без изъятий, и без надежды, что станет еще лучше. Сама любовь как таковая возникнуть может лишь потому, что две души нашли друг друга. Открылись несметные богатства – быть может, для кого-то черепки, – но для этих двух людей сокровищ нету драгоценней во всем мире. А недостатки – кто ж не без греха? – забыты, прощены, не приняты в расчет. А вот расчетом будет, ежели она сочтет, что в будущем смирит его гордыню, волю покорит своим желаньям, заставит отказаться от привычек, сделает мужчиной, лишь бы он ей прежде сделал предложенье. Так – повторяю – это не любовь. А что касается тебя, так, милый мой, все твои капризы мне по сердцу, поскольку одно я знаю точно, наперед, каким бы ни был ты ребенком – ты слово своё ветреное сдержишь и не покинешь меня до смертного одра иль самого подножья эшафота. А я верна тебе останусь и в этой жизни, и в иной. Ты спать вообще сегодня будешь?

– Спокойной ночи, – Франсуа повернулся к ней и в темноте поцеловал с бесконечной нежностью – той, которую впервые обнаружил в себе, в день знакомства с Анабеллой.

Она тоже вспомнила тот самый счастливый в её жизни день на озере, вспомнила бархат звездного неба, и оба, объятые одинаковыми воспоминаниями тихо погрузились в безмолвные объятия Морфея.

Рано утром, позавтракав на скорую руку, молодые люди совершенно неприличным образом поехали в Дамфрис. Нанимать двуколку не было времени, поэтому Анабелла сидела, как и прежде, впереди Франсуа, и все селяне, встречавшиеся им на пути, с изумлением смотрели, какому разврату стали предаваться молодые господа. Бедная, старая Англия! Куда же она катиться?!

Анабелла и Франсуа успели отдать распоряжения прицепить их багажный вагон к утреннему поезд из Дамфриса. В Локерби вагон прицепили к первому поезду, который проходил через станцию из Глазго в Ливерпуль. На нем добрались до Карлайла во второй половине дня. Началось самое сложное. У Франсуа уже были договоренности с старьевщиками, антикварами и тому подобными торговцами, включая сомнительных, занимавшихся скупкой краденого. Франсуа с Анабеллой взяли извозчика и поехали по городу, приглашая покупателей непосредственно на станцию. Там прямо перед вагоном и происходил торг. Каждый приезжавший потенциальный покупатель выбирал себе понравившиеся вещи, назначал за них цену – Франсуа не торговался, Анабелла пыталась быть обворожительной и завышать её, но торговцы были черствы и бесчувственны к её прелести. Когда приходили к соглашению, торговцы сами нанимали грузчиков и увозили купленные вещи. Если денег у покупателей с собой не было, Анабелла ехала к ним в лавку, а Франсуа оставался продолжать торг. Назад её провожал кто-нибудь из слуг покупателя. Так, что никаких беспокойств по поводу того, что девушка с деньгами разъезжает по чужому городу, не было. Не было и беспокойства, что её – совершенно неопытную в денежных делах – могут обмануть, выдав подложный вексель или вместо гиней фунты. Молодые люди свято верили, что фамилии Максвеллов и Сетонов из Аберкорна являются достаточной защитой от любого разбойного нападения и мошеннического обмана. На самом деле им просто повезло.

Вначале купили зеркала и столовое серебро, потом книги и утварь из коттеджа Гамильтонов. Затем настала очередь мебели, посуды и прочего старья из Дандренана. Чем ближе был вечер, чем меньше оставалось вещей для распродажи, тем Франсуа соглашался на все более низкие цены. Последнюю люстру и пару канделябров, которые оказались никому не нужны, он отдал последнему покупателю за символический шиллинг – не выбрасывать же их на рельсы, в конце-то концов.

Наступила ночь. Франсуа и Анабелла стояли возле пустого грузового вагона и дивились тому, что у них все получилось. Странная смесь чувства удовлетворенной и теперь потерявшей свою былую силу ненависти с ощущением выполненного тяжелого и неприятного долга навеяла на них легкую грусть. На мгновение им показалось, что они совершенно одни и потерялись в огромном, безлюдном мире. Но они были вместе и теперь свободны от всего, что привязывало их прошлому, а впереди их ждала новая жизнь. Они взялись за руки и, кротко улыбаясь друг другу, пошли к начальнику станции сдать вагон. Потом принялись дожидаться обратного поезда до Локерби. Молодые люди не смогли удержаться, чтобы прямо здесь, в зале ожидания на станции Карлайл Южно-Каледонской железной дороги не пересчитать вырученные деньги. Оказалось, что их было 3000 фунтов – наличными и в векселях. Грусть сменилась восторгом, которому не было предела. Всю дорогу они пребывали в самом возбужденном состоянии, строили планы, Франсуа рассказал, наконец, какая жизнь в Европе, как там можно отдохнуть – покататься по бескрайнему Женевскому лиману, средневековым каналам Венеции, лазурной глади Лаго-Маджоре, Сене, Рейну и Дунаю, съездить на залитый солнцем Капри, подняться на белоснежный Монблан, посмотреть утопающие в пальмах Севилью и Гранаду, при желании можно и до Петербурга доехать, и посмотреть на пьяных медведей….

– А там ведь где-то, говорят, есть и Москва, до которой только Наполеону удавалось добраться, мы будем вторыми. А когда объездим всю Европу, поедим в Америку. В Новый Орлеан, поднимемся на пароходе по мутным водам Миссисипи, увидим Великие равнины, и Дикий Запад, и хлопковые поля Джорджии….

Франсуа не знал, что ещё придумать, он и сам не побывал и в десятой части тех мест, которые обещал показать Анабелле, но наивно полагал, что вырученных сегодня денег хватит, чтобы объездить весь мир, а Анабелла упивалась предвкушением счастья увидеть его вместе с ним. И никто из них не задумывался, суждено ли сбыться их невинным фантазиям и мечтам хотя бы в малой доли?

По приезде в Дамфрис, Франсуа решил пригласить назавтра грузчиков, чтобы вывезти из аббатства последнее добро – картины, которые он намеревался везти в Лондон. Только там за них могли дать достойную цену.

– Я могу у тебя попросить один день, Франсуа? – спросила вдруг Анабель.

– Ты можешь приказывать, Анабель, – ответил лорд Максвелл.

– Тогда приглашай грузчиков не на завтра, а на послезавтра. Завтрашний день я хочу провести с тобой.

– Хорошо, – согласился Франсуа, – только все равно это будет на завтра, сегодня уже наступило.

На станционных часах было 2 часа утра. Они поехали по пустым, вымершим улицам столицы графства Голоуэй в самый неприятный и презренный район города, где жили все самые низкие элементы английского общества. Заметив молодого человека с девицей поперек седла, некий добросовестный полицейский свистнул:

– У вас все в порядке, сэр?

Этот двуличный вопрос должен был вызвать приступ гнева у Франсуа, но он, смутившись, ответил скромно:

– Да, констебль, благодарю, у нас все в порядке.

– Могу я поинтересоваться, что вы делаете с дамой в таком месте и в такое время?

– Конечно, это ведь ваша обязанность – охранять порядок и мирный сон добрых граждан. Я еду в свое поместье, я владелец Дандренанского манора, лорд Френсис Максвелл.

Имя, хорошо известное в графстве, произвело то магическое действие, на которое и рассчитывал Франсуа. Констебль пожелал счастливого пути и откланялся, но в душу молодых людей закралась какая-то стесненная тревога.

Франсуа остановился перед пабом, возле которого и в котором уже дважды нанимал грузчиков. В паб они вошли вместе с Анабель, потому, что оставлять её на улице одну было невозможно. Анабелла, вся дрожа, боязливо вцепилась в плечо Франсуа – еще и неделю назад она и представить не могла, что может оказаться в подобных страшных и опасных местах. Она боялась, что любая мелкая ссора, скверное замечание вызовет ту реакцию её возлюбленного, на которую он единственно был способен. Драться он не умел, зато умел убивать. Но именно эта решительная расправа с пьяным отродьем, привлечет полицию, чего бы не случилось в случае обычной драки, и это испортит все их прекрасные планы. Она уже жалела, что поехала с ним. Одному ему было легче – он даже снес бы личную обиду ради благополучного исхода дела, а сейчас ему надо было и её защищать, и дело не испортить.

К счастью в пабе из живых и трезвых был только один хозяин. Он уже закрывался, выпроваживая засидевших и завалявшихся гостей. Хозяин довольно грубо – тоже был выпивши – отозвался, что юным леди не место в таких местах. Франсуа смолчал, оставил любезному хозяину шиллинг, чтобы он прислал утром вторника пару грузчиков и подводу в Дандренан. Молодые люди поспешно выскочили из кабака, и запах грязной улицы в трущобах показался им воздухом рая. Они вскочили на коня и без оглядки помчались в аббатство.

Для ужина было уже поздно, для завтрака рано, поэтому решили сразу ложиться спать.

– Ты, между прочим, Анабель, очень правильно сделала, что оставила сегодняшний день свободным, – заметил Франсуа. – Действительно нужен отдых. Я, кажется, перетрудился за последние дни.

– А я перенервничала, – ответила Анабель.

Легли, но волнения и тревоги не отпускали их сознание. Усталость и какое-то тягостное беспокойство мучительно томили их и не давали уснуть. Они ворочались, толкали друг друга. Франсуа даже подумал, что следует спать раздельно, чтобы у каждого была своя кровать, и каждый был на ней хозяин. Но вслух этого не произнес. Промаялись несколько невыносимых часов, вслушиваясь в темноту, потом решили вставать. На душе было неспокойно – последний день в собственном доме. Обычно в такой момент все и срывается. А еще этот полицейский ночью. А вся возня, которая всю прошлую неделю происходила вокруг аббатства? Сначала привезли утварь из коттеджа, потому увезли. В Шамбели, в Дамфрисе это уже обсуждают, недоумевают. Слухи могут дойти до Максвеллов, да еще и Джеймс уехал. Все это их насторожит, породит любопытство, они заявятся сюда, а здесь пусто. А они ведь считают, Дандренан своим наследством.

– Черт! Лучше бы на сегодня вызывать грузчиков, – воскликнул Франсуа за завтраком.

Аппетита никакого не было, кусок в горло не лез. Голова болела, хотелось на свежий воздух, просто хотелось побыстрее сбежать отсюда. Анабель предложила:

– Давай сходим ко мне в коттедж.

Франсуа с диким видом посмотрел на неё.

– Хочу кое-что забрать из вещей и вообще …. – Анабель не закончила своей мысли, которая засела у неё в голове еще с того самого вечера, когда она встретила Франсуа, и чуть было его не потеряла.

– А не боишься?

– Чего? Гниющего трупа? Так этот ты её убил. Может, ты боишься?

Франсуа болезненно усмехнулся.

После завтрака он занялся формальностями – пересчитал деньги, их у него оказалось в наличии 3588 фунтов стерлингов. Потом на кухонном столе, заляпанном масляными пятнами, написал на имя Дарлинга расписку на все то, что Маргарет и Дункан уже забрали из аббатства и еще собирались забрать сегодня. Потом, решив, что от ожидания может повредиться рассудком, согласился поехать с Анабель в коттедж на озере. Анабелла пожелала ехать через лес – так безопаснее: никто не встретиться по дороге.

– Надеюсь, ты не забыл волшебную тропу, что привела тебя ко мне?

Франсуа сердечно улыбнулся, вспомнив тот счастливый день.

На улице шел снег, мокрый, тающий при первом соприкосновении с землей и превращающий её в жидкое месиво. На прощание Шотландия обратилась к Франсуа и Анабелле своим самым пасмурным и неприветливым ликом. Это было как-то обидно и грустно и даже не хотелось посетить в последний раз все родные места – увидеть Гнездо Жаворонка, выехать на берег Солуэй-Ферта, заглянуть в черные омуты Лох-Киндара. Хотелось лишь побыстрее удовлетворить капризное желание Анабеллы.

Въехали в лес, подернутый коричневато-серой дымкой обнаженных ветвей. Березы уже давно растеряли последние свои листочки, и безжалостный ветер вольно гулял меж седых стволов. Переехали Гленсон-Берн. Франсуа довольно быстро нашел тропинку к Лох-Артуру. Коня привязали к молодой березке, а по гатям пошли пешком. Франсуа крепко держал Анабеллу за руку, стараясь своей твердой поступью внушить ей уверенность. Но этого не требовалось – Анабелла нисколько не проявляла страха, то ли полностью доверяя своему кавалеру, то ли безотчетно повинуясь какой-то неведомой силе, неумолимо влекшей её вперед. Ноги они, конечно, промочили, но зато немного развлеклись рисковым приключением.

Когда вышли из болот к коттеджу, молодых людей охватила тревога. Франсуа хотел пойти первым на разведку, но Анабелла не захотела оставаться одна посреди пожухших зарослей неприютного камыша. Пошли вместе, осторожно, с опаской, крадучись как преступники. Кругом все было пусто и тихо, только сердца молодых людей бешено колотились. Не было никаких признаков, что двери вскрывали снаружи. Франсуа еще раз с нехорошим ощущением огляделся по сторонам, ему померещилось, что за ними кто-то следит из лесу, из болотной трясины. Ничего невероятного в этом не было – ведь Джеймс их выследил. А дьявол – он ведь подстерегает на каждом шагу. Вольтеру его удалось изгнать. Как же он, верно, теперь над ним изгаляется!

Анабелла тем временем достала ключи – прошлый раз, когда она закрывала двери, руки у неё не дрожали. Она и теперь нисколько не боялась, а дрожь была вызвана лишь нервозным напряжением. Решительно, порывисто она вставила ключ в замочную скважину, повернула дважды и смело толкнула дверь. В нос им ударил запах разлагавшейся плоти. Именно туда, на этот запах и пошла Анабелла. Столь же быстро и судорожно она открыла дверь кабинета. Труп находился в том же состоянии, что и 6 дней назад, когда она покидала коттедж, только теперь в ушных раковинах копошились белые маленькие червяки. Анабелла сморщилась и, задержав дыхание, лихорадочно схватила со стола керосиновую лампу, которую они потушили, когда выходили из кабинета сразу после убийства. Теперь находиться поблизости от него было невозможно и молодые люди, спотыкаясь, поспешно убежали в памятную гостиную. Здесь Анабелла открыла окно, впустив в дом сырой, болотный воздух.

– Бери, что хотела и давай уйдем отсюда, – попросил Франсуа, которому было и страшно, и неприятно.

Ему чудилось, что как только они отворили двери этого коттеджа, как вся полиция графства сорвалась с места и помчалась сюда. У него в голове крутилась неотвязно одна мысль, что в любую минуту их могут накрыть. Анабелла меж тем с пренебрежительным презрением, почти с отвращением смотрела на свой старый дом, наполовину, уже вынесенный Франсуа.

– Я хотела бы забрать все! – произнесла она. – Это все принадлежит мне, но – увы – я этого сделать не могу. Но и оставлять своё добро и сам этот дом, в котором мои родители были счастливы, а я сама пребывала в унизительном заточении, своим мучителям я тоже не собираюсь.

Она запалила керосиновую лампу, которую держала в руке, потом другую; поручив обе Франсуа, она запалили и третью.

– Что ты хочешь сделать? – дрожащим голосом спросил Франсуа.

– Помнишь, когда я попросила тебя остаться, а ты чуть было не уехал? Это было здесь…. нет, там – у дверей…. Я пришла сюда и твердо решила, что если ты не вернешься к утру, я подожгу этот дом. Я бы превратила его в свой погребальный костер! – голос её звучал вдохновеннее кельтских пророчеств. – Ведь я же сумасшедшая, я тебе говорила. Я была уверена, что ты не вернёшься, и что утро для меня не наступит. Но ты увез меня…. Теперь прошлое пускай горит в Аду!

Она запустила свою лампу в дальние комнаты, разлившийся керосин сразу вспыхнул сизоватым пламенем. Выдернув вторую лампу из рук Франсуа, Анабелла разбила её в гостиной. Пламя охватило прекрасную мебель, обои, поползло по портьерам. Воздух, шедший из открытого окна, лишь распалял пожар. Анабелла глядела на него в упоительным отрешении от всего мирского бытия. Франсуа потянул её к выходу. Она успела бросить третью лампу в столовую, после чего угарный чад и огненный жар стали настолько нестерпимы, что молодые люди, пряча лица, выбежали вон из дома. Оказавшись во дворе, рядом со своей беседкой, Анабелла повернулась с демонически-торжествующим видом к охваченному пожаром коттеджу. Франсуа что-то говорил ей, звал, увещевал, она его не слушала и, созерцая клубы дыма и сполохи пламени, вырывавшиеся из окна и двери, утоляла свою жажду мщения.

– Боже мой! что ты наделала!? – суетился Фраснуа. – Дым увидят, прибегут, доложат, начнется розыск. Боже мой!....

Он рвался убежать прочь, и лишь одно немного успокаивало его – их никто не видел по дороге сюда. Теперь только он понял, для чего Анабелла решила ехать в коттедж через лес. Он подивился её рассудительности – ему всегда казалось, что только он умеет продумывать всё до мелочей, а она вынашивала этот мстительный план целую неделю.

Анабелла, казалось, готова была простоять еще 10 лет, смотря, как пламя превращает её дом, тюрьму, приют страданий в тлен. Франсуа пришлось применить решительную силу, чтобы увести её обратно в болотную трясину, из которой они и вышли.

XII

Жорж: Мой господин, мой молодой господин,

Богом заклинаю вас – останьтесь. Ночь будет страшная.

А. Дюма «Генрих III и его двор», действие 4, сцена 8

Франсуа еще долго не мог взять себя в руки, его всего трясло, но не от содеянного, а от мыслей о том, какие последствия могут им угрожать. Анабелла, напротив, была вполне спокойна и удовлетворена. Возбуждение прошло, а радости не было. Наоборот, чем дальше отъезжали от Лох-Артура тем большее оцепенение и полная расслабленность овладевали её душой. Она не сгорела как проклятая ведьма вместе со своим прошлым на погребальном костре, но то, что она избежала гибели, было ли естественно и закономерно? Не было ли это обманом судьбы, жизни, Смерти? И не будет ли она наказано еще более жестоко за эту горделивую попытку обмана? Её безотрадные мысли сливались с гнетущими предчувствиями Франсуа. Молодые люди молчали, не решаясь сказать друг другу ни слова о своих тревогах.

В Дандренан вернулись к вечеру. Франсуа отказался от ужина, и Маргарет не настаивала – она знала, когда юный лорд капризничает, а когда принимает волевое решение, которое уже не поколебать. Франсуа ушел в опочивальню – там лежали деньги, и еще был стул, а подоконник можно было использовать вместо стола. Спустя час он вернулся на кухню, позвал Маргарет, Дункана и Алистера.

– Сегодня мы последний раз ночуем в аббатстве, а завтра утром покинем его навсегда, – скорбно начал Франсуа. – Я должен быть последним, кто его покинет. Поэтому, чтобы облегчить завтрашний отъезд, я предлагаю проститься сейчас. Алистер вернет коня в деревню, сбрую возьмет себе. Расписку на её приобретение его отцом я написал. Вот тебе еще 5 фунтов за службу.

Он выложил деньги и бумагу на стол. Алистер посмотрел на бабушку с дедушкой, спрашивая позволения. Они стояли не шелохнувшись, сокрушенно ожидая дальнейших распоряжений.

– Добрые мои вассалы! – возвысил голос свой Франсуа. – Вы верно служили трем поколениям нашей семьи. А Максвеллы всегда умели ценить преданность и заботились о своих людях. В благодарность прошу, настоятельно прошу каждого из вас принять от нас – от бабушки, папы, мамы, меня и леди Анабеллы – по 20 фунтов от каждого, итого 200 фунтов.

Франсуа выложил на стол и эту сумму, и продолжил:

– Рента с этих денег позволит вам снять дом, если вы не захотите жить у своей дочери и зятя. В любом случае вы сможете голосовать на выборах в парламент и станете уважаемыми членами британского общества. Источник этих денег очень прост – это ваши накопления за долгие годы службы, никто не сможет оспорить этого факта. Но все равно, предлагаю вам подождать афишировать наличие у вас такой суммы, пока вся шумиха вокруг аббатства не уляжется. Вас могут допрашивать о том, что происходило здесь в последние недели, как так случилось, что дом оказался полностью вынесен? Вы будете честно отвечать, что ничего не знали о планах молодого лорда, что я вас не посвящал, а вы не смели перечить приказам, а, наоборот, приучены их исполнять. Стойте твердо на своей позиции – вы ничего не знали! Конечно, вас потягают, вы уж не обессудьте, но вся деревня в этом участвовала, все видели, как мебель возили туда-сюда, пастор давал двуколку. Что, всех к суду тянуть? Одним словом, я искренне надеюсь, что, в конечном счете, вас оставят в покое. Ну, а если паче чаяния, как это веками бывало из-за тщеславия и амбиций лордов, пострадают простые люди, так этих денег хватит, чтобы нанять адвоката, а уж он не позволит разрушить основы нашего общества, в котором дисциплина ничтожных и их повиновение могущественным являются высшими добродетелями.

Видя нерешительность слуг, Франсуа настоятельно воскликнул:

– Ну, берите уже! Берите!

Вместо того, чтобы принять дар Маргарет со слезами бросилась на шею Франсуа:

– О! юный господин, что же с вами теперь будет?!

– Да, успокойся, Маргарет, с нами все будет хорошо – мы уедем во Францию. Главное, чтобы с вами ничего не случилось….

Он заплакал в ответ и сжал добрую экономку в объятиях. Дункан, встав на колени, взял руку Франсуа и благочестиво поцеловал. Хотя Анабелла знала слуг Франсуа всего несколько дней, она уже прониклась к ним сердечным участием и теперь, растроганно посмотрев на Алистера, обняла его.

– Ну, ладно, довольно уже, – сквозь слезы проговорил Франсуа. – Я знал, что завтра будет так.

Он высвободился из объятий Маргарет и обратился к мажордому, все еще стоявшему на коленях и объятому горькой печалью:

– Встань, Дункан! Тебе уже не пристало, Средние века давно прошли. Сегодняшнюю ночь мы проведем одни, теперь ступайте собираться. Я пойду, попрощаюсь с Лэмом.

Маргарет порывисто, будто не собиралась отпускать, привлекала лорда к себе и крепко расцеловала в мокрые щеки. Он вышел в темноту, утирая слезы, а Маргарет обняла Анабеллу – перед Богом она уже была их госпожой. Тем не менее, Дункан не решился обойтись с юной леди так же вольно, как и со своим благородным сеньором, но лишь почтительно спросил:

– Позволите ли вашу руку, госпожа?

– Постойте! – воскликнула Анабелла и поспешно выбежала из кухни.

Вскоре она вернулась к растерянным и онемевшим слугам.

– Вот возьмите! – она протянула Маргарет золотой браслет, а Дункану – перстень. – Только Франсуа не говорите, а то он сочтет, что я разбазариваю своё состояние.

– О, миледи! – Дункан припал к руке госпожи.

А Маргарет грустно проговорила:

– Никакие богатства мира нам не нужны, миледи, лишь бы все оставалось по-прежнему.

– Все уже сделано, назад ничего не вернуть, – отвечала Анабелла. – Только вперед! Ни я, ни Франсуа вас не гоним, но вы пощадите его душу, не мучайте, езжайте!

– Как прикажет госпожа, – обреченно ответила Маргарет и, поцеловал её в плечо, твердо пошла в людскую, собирать оставшиеся пожитки.

Алистер пошел на конюшню и застал там Франсуа. Они встали друг перед другом, как стреноженные кони, не зная, что сказать, что сделать, подойти ли, пожать друг другу руки, обняться или вести себя как положено взрослеющим мужам – без слез, без сантиментов, без малейшей искры жизни. Алистеру не по душе пришлась эта двусмысленность, и он сказал первое, что взбрело на ум:

– Госпожа Анабелла так добра, она подарила бабушке браслет, а дедушке перстень. Такой красивый и блестящий.

– Она – чудо, – ласково отозвался Франсуа, хотя примитивное душевная организация слуги не позволила Алистеру понять, что юный лорд имеет в виду.

Франсуа так и не решился сердечно проститься со слугой, желая лишь в душе, чтобы у Алистера, у его родителей, у его бабушки и дедушки, все было хорошо, чтобы они были счастливы, счастливее их, аристократов, считающих, что преданность и доброта имеют свой эквивалент в любой валюте мира.

Как бы Франсуа не хотел побыстрее завершить томительное прощание, оно затянулось до поздней ночи. Он не смел гнать слуг, а они не хотели уходить. Несколько раз снова принимались плакать, вспоминать веселые и трогательные минуты прежней жизни. Анабелле было интересно узнать, каким Франсуа был в детстве, как рассадил себе коленку, бегая по комнатам, как сломал руку, прыгая из окна.

– И все по дурости, по дурости…. – заметил юный лорд.

– Может я вам ужин подам? – спросила Маргарет.

Анабелла посмотрела на Франсуа и решила за него.

– Давай. Не все же время кручиниться и горе горевать.

Пока Маргарет последний раз готовила ужин, Франсуа и Анабель прошли в темные покои аббатства.

– Я знаю, что ты сделал подарок моим слугам, – он почему-то говорил шепотом. – И я тебя люблю.

Он страстно обнял её и поцеловал, она же хотела бы вся раствориться в его объятиях.

Во время ужина Маргарет много вспоминала и про леди Маргариту – бабушку Фраснуа, а Дункан – про барона Корнелиуса, умершего задолго до рождения внука. При нем он был тем же, чем Алистер мог быть при нынешнем лорде, если бы связь времен не прервалась. Алистеру уже не доведется рассказывать внуку леди Анабеллы, каким в молодости был лорд Френсис.

После ужина настала неизбежная минута расставания, но прощаться было уже легче – все последние слова были сказаны, последние ритуалы выполнены. Маргарет быстро помыла посуду, протерла стол, потушила все огни на кухне и слуги, провожаемые своими господами, направились к выходу. Во дворе стоял Лэм, нагруженный скарбом. Морозило. Сквозь угрюмые тучи продирался месяц. Звезд не было. Господа и слуги последний раз обнялись – двое на трое: Франсуа обнял даже Алистера. Потом прильнул холодным лбом к роскошной гриве Лэма.

– Прощай! Ты был хорошим другом.

Конь дернул головой:

– Не нужно нежностей. Пора в дорогу!

Франсуа с улыбкою кивнул ему в ответ. Вассалы верные смиренно и покорно пошли к вратам аббатства, а сеньоры, взявшись за руки, еще долго стояли на пороге, провожая слуг своих покаянным взором, пока унылые фигуры их не растворились в безотрадном сумраке ночном.

Анабелла и Франсуа остались одни в огромном пустом доме. До приезда мужиков оставалось еще несколько томительных часов. Их надо было как-то убить. Анабелла, считавшая себя несколько более взрослой и рассудительной, предложила пойти спать, по крайней мере, отдохнуть пред завтрашней долгой и утомительной дорогой. Но не тут то было. При свечах, одетые и на ногах они как будто позабыли о тревожных предчувствиях, угнетавших их сегодня весь день. Но раздевшись и погасив свет, лежа в постели, они почувствовали себя совершенно беззащитными и в полной власти безжалостного рока и беды. Они вздрагивали всю ночь от любого звука, шороха. Это были лишь мыши, но молодым людям казалось, что в аббатство нагрянула полиция. Они вертелись с боку на бок, не давая друг другу покоя, пока, наконец, Франсуа раздраженно не произнес:

– Когда все это закончиться, и мы, наконец, уедем отсюда к черту и будем в полной безопасности, когда тебе уже нечего будет бояться, давай спать раздельно. В конце концов, при моих родителях это будет неприлично.

Анабелла молчала, а Франсуа решил добить жертву:

– Ты уже не маленькая девочка, а я не твоя игрушкам, чтобы ты засыпала со мной в объятиях.

Анабелла все так ничего не отвечала. Ей было больно, физически больно, как будто её насквозь пронзили каленым прутом. Но она не произнесла ни звука, ни проронила ни слезы, решив, что если её возлюбленному так больно, что он в своем жестоком эгоизме хочет переложить часть этой боли на неё, страдать её заставить хочет, как сам страдает, чтоб не одному страдать, – быть по сему, быть по его желанию, она разделит с ним его страдания, лишь бы снять с него часть боли. Она сильнее и вытерпеть все может вдвойне, чем он. И вовсе не потому, что Анабель боялась, что он выгонит её или здесь оставит. Наоборот, он думает о Лондоне, о том, как родители отнесутся к тому, что он приведет в дом девушку. И при его болезненной застенчивости это немало волнует и беспокоит стеснительную душу Франсуа. Анабель и сама об этом думала не раз, и даже говорила с Маргарет о том, каковы её свекровь и свекор. Но сейчас в глухой, удушающей ночи она совсем не хотела с этим разбираться, и усугублять мучений милого. В конце концов, быть может, он и прав.

Это была самая страшная, самая тягостно-томительная ночь в их жизни. Они не думали, что это наказание и муки совести – они не считали себя ни в чем виновными. Они лишь боялись, что все их планы и мечты в самый последний миг пойдут прахом, сорвутся с крючка как лакомая форель или, наоборот, будут вывешены на всеобщее посмешище, а потом сожжены дотла.

Отмучившись еще одну бессонную часть суток от восхода светила мертвых до его заката, молодые люди стали ждать приезда грузчиков.

– А вдруг, – испуганно предположила Анабелла, – они забудут или вовсе не захотят приехать?

Франсуа топнул ногой.

– Надоело! Надоело здесь жить! Побыстрее бы убраться отсюда ко всем чертям собачьим!

Он выбежал на улицу. Холодный ветер, нагонявший зиму, заунывно гулял по туманной пустоши. Не думая об Анабелле, Франсуа пошел в игровую трапезную. Вот и детство кончилось! Обидно и тоскливо…. Потом, обогнув монастырскую пекарню, он пошел на кладбище и спустился в холодный склеп предков. Он никогда не знал, как вести себя на могиле. Говорить ли о чем-то с безжизненным камнем или обращаться к тем, кого он знал только по имени, просить их о чем-то или желать им мира и покоя? Сколько времени он простоял среди надгробий, Франсуа не заметил, – обычно этот ритуал завершался довольно быстро. Но когда он поднялся из склепа и вернулся к дому, то обнаружил, что грузчики уже прибыли. Их не предупредили, что нужны холсты для укутывания картин, поэтому Анабелла распорядилась оборвать с карнизов пыльные портьеры. Франсуа не стал вмешиваться. Он последний раз прошелся по дому. Родными в нем оставались только стены и ничего более. Когда вынесли всю мебель, открылись застарелые пыль, грязь, дыры в стенах и груды крысиного помета. И все равно было больно расставаться с этим местом. Слёзы навернулись на глаза слишком сентиментального юноши. Подошла Анабелла со шкатулкой, в которую сложила всю наличность и векселя, и подала ему его же револьвер, который он чуть было не забыл под подушкой.

– Пора, мой принц. Уж все готово, можно ехать.

Это обращение заставило Франсуа снова вспомнить о Марии Стюарт: здесь, в Дандренанском аббатстве 306 лет назад она провела свою последнюю ночь на земле Шотландии. Франсуа, приняв револьвер, удержал руку своей королевы и с ласковой улыбкой прикоснулся к ней губами. Они вышли из аббатства под руки, как лорд и леди. На дворе их нетерпеливо ждали мужики.

– Езжайте! – приказал Франсуа.

Подвода тронулась, а молодые люди, не размыкая рук, пошли за нею следом. Под сводом монастырских врат они повернулись к аббатству. Был виден и братский корпус, и церковь, и трапезная для игр и груда камней, оставшаяся от скриптория. Они поклонились Дандренану как Родине, и побежали за подводой. Тройка тяжеловесных мохноногих лошадок даже не заметила прибавки в весе.

Когда проезжали по Шамбели, многие селяне вышли проводить своих сеньоров. Ни для кого уж не было секретом, что Максвеллы навеки покидают Дандренан. Все связывали это с их бедностью, которая была известна в Голоуэе каждому. А тот гость, что приезжал в аббатство накануне, несомненно, был покупатель или маклер – представитель будущих хозяев, которые, однако, никогда не станут лордами для местных. Гордые шотландцы покорились алчным англичанам лишь потому, что королева Анна – последняя из рода Стюартов – предала свою страну. Но признавать своими господами каких-то мелких лавочников и монстров-фабрикантов шотландцы отнюдь не собирались.

Среди тех, кто вышел проводить лорда Максвелла, была и вся семья Дарлингов. Франсуа заметил их и не удержался, чтоб не соскочить с подводы и не подбежать к Маргарет. Они обнялись, а старая экономка последний раз расцеловала юного лорда. Он бы хотел попросить у неё прощения за все грубости, которые столь часто говорил, но, хотя он и знал, что видеться с ней в последний раз, ему не хватило силы духа, чтобы так унизиться. Подошла Анабелла и тоже расцеловалась с Маргарет, пока Франсуа допускал к своей руке Дункана, его зятя, дочь и внука. Эта была последняя услуга, которую добрые люди оказали избалованному барону Дандренан – в самое последнее мгновение на шотландской земле они дали ему почувствовать, что он все еще их лорд. И поскольку ответного благодеяния он оказать уже не мог, Френсис Максвелл оказался в неоплаченном долгу.

Махнув на прощание Дарлингам и всем жителям Шамбели, Франсуа и Анабелла как самые обычные деревенские мальчишка и девчонка, счастливые своей молодостью и красотой, побежали догонять подводу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
«Я хочу, чтобы затерянная в диких местах хижина
Стала жилищем моим»
(Старинная ирландская поэма)

XIII

Sans que de sa souffrance in seul cœur ait pitie,

Mais ce qui doublement fait saigner sa blessur

Лермонтов «Раненый» (перевод А. Дюма)

Франсуа и Анабелла прибыли в Дамфрис, столицу графства Голлоуэй. Франсуа как курица с золотыми яйцами носился со своими картинами, ни на шаг от них не отходил и строго следил, чтобы их аккуратно погрузили в багажный вагон. Он не хотел говорить, что это очень ценные вещи, но говорил, что очень дорожит ими. Эта откровенность и чувствительность юноши вызывали презрительную усмешку у грубых станционных грузчиков. Анабелла в свою очередь не отходила от Франсуа, намертво вцепившись в свою шкатулку, про которую юный лорд как будто забыл – все его мысли занимали полотна, которые надо было во что бы то ни стало доставить в Лондон. Это было своеобразное разделение труда, как выразился бы мистер Энгельс.

Во время пересадки в Локерби повторилось то же самое. Франсуа как часовой стоял возле своего груза, хотя служители его уверяли, что сделают все в лучшем виде – это была их работа. Франсуа послал Анабеллу купить билеты и дать телеграмму в Лондон сэру Арчибальду: «Выезжаем. Встречай. Френсис». Телеграфист – а в те годы на этих должностях еще работали строгие мужи – недоверчиво посмотрел на девушку, подписывающуюся мужским именем.

– Так меня называют в семье, – лицемерно улыбаясь, пояснила Анабель, а про себя подумала: «Убить бы вас всех»!

Прибыл поезд из Глазго. Франсуа с 3 парами грузчиков, тащивших его картины, поспешил к багажному вагону – он непременно хотел лично убедиться, что картины погрузят. Анабель немного замешкалась и отстала. Когда поезд на тихом ходу подходил к перрону, некий молодой человек увидел в окно неземную красоту Шотландской принцессы и изумился. Он поспешил выскочить из своего вагона первого класса и побежал в конец перрона, где осталась стоять прекрасная фея. Подбежав, он схватил её за руку. Девушка чуть было не вскрикнула, узнав своего кузена двоюродного дядю Уильяма Сетона-Ортона из Эдинбурга – того самого, которого Джеймс Максвелл изображал перед почтенным аудитором из банка. Уильяму Ортону было 19 лет, он был черств душой, самолюбив, надменен и заносчив, в детстве всегда очень жестоко насмехался над Анабеллой, а чуточку повзрослев и начав ей нравиться, наоборот стал игнорировать её как совершенно недостойный своего внимания объект материальной действительности. По правде сказать, так он относился ко всем девушкам, юношам и прочим индивидам.

– Мак-Кеннет, ты жива! Нам телеграфировали, что был пожар, и ты погибла. Как это возможно? – очень строго и повелительно воскликнул Ортон.

Его специально и послали из Эдинбурга, чтобы он получил на руки полицейское заключение и акт о смерти. Анабелла бросила дикий взгляд в сторону Франсуа, который занимался погрузкой и ничего не замечал.

– Извини! – вырвав свою руку, бросила Ортону Анабелла. – Мой поезд уходит.

Она быстро пошла, почти побежала по перрону к вагонам первого класса. Ортон устремился за ней. Дали гудок к отправлению. Багажный вагон закрыли, Франсуа, вполне удовлетворенный, огляделся, увидел Анабеллу, спешащую к вагону, и пустился за ней. Он подбежал в тот момент, когда Анабелла уже вскочила на площадку, а Ортон еще раз поймал её руку.

– Ты не можешь так уехать! Я тебя не пущу!

– Отстань! – она снова вырвала руку и углубилась в вагон.

Ортон остался стоять перед дверью вагона, не зная, что ему делать. Франсуа не видевший этой сцены, не зная, кто этот нерасторопный молодой человек, вполне учтиво отстранил его:

– Извините, сэр, мне надо пройти.

Франсуа вошел в вагон и, заметив, в какое купе прошла Анабелла, направился вслед за ней. Он не обратил внимания, что молодой человек, которого он оттолкнул, отбросив всякие колебания, решительно вскочил в вагон сразу после него и теперь шел у него по пятам в тоже самое купе. Они появились на пороге одновременно. Анабелла, расстроенная, тяжело дышащая, увидев Ортона и Франсуа, быстро сообразила, что нужно делать и игриво протянула Ортону руку:

– Милый кузен, проходи, присаживайся. Здесь свободно. Вы то же, сэр, можете располагаться, вы нам не помешаете.

Она многозначительно поглядела на Франсуа, он, нахмурившись и буркнув благодарность, сел напротив неё, ожидая объяснений. Ортон, обозленный, что все его планы срываются, сел рядом с Анабеллой, пожирая её ненавидящим взором. Кроме того, он опасливо и неприветливо кидал взоры в сторону Франсуа, жалея, что они с кузиной не одни в купе. Анабелла непринужденно убрала со столика свою шкатулку, поставив её в самый угол между собой и стенкой вагона. Как бы ни естественно это было сделано, Уильям Сетон-Ортон заметил движение Анабеллы, но тут Франсуа решил как-то вывести своего vis-à-vis на откровенность и нервозно произнес:

– Простите, сэр, я не знал, что вы тоже садитесь в этот поезд, поэтому позволил себе потеснить вас перед дверью. Еще раз прошу принять мои извинения.

Ему ответила Анабелла.

– Мой двоюродный дядя из Эдинбурга действительно не хотел садиться в поезд, но, встретив меня на станции, не мог отказать себе в удовольствии проехаться со мной.

Вошел кондуктор.

– Билеты, господа!

Анабелла скривила кислую мину – хотя билеты покупала она, так же как и отправляла телеграмму, Франсуа забрал их оба у неё. Теперь он мог протянуть кондуктору только один или раскрыть своё инкогнито перед её кузеном.

– До Лондона, сэр? – спросил кондуктор учтиво, как будто в билетах была какая-то неопределенность.

– Так точно, – ответил Франсуа.

– Ваши билеты, господа, – кондуктор обратился к Ортону и Анабелле.

– Любезнейший, – начал Ортон, – я так быстро сел на поезд, что не успел купить билет. Это же ведь не большая беда? Я могу купить его сейчас и заплатить штраф, если потребуется.

– До какой станции изволите следовать, мистер?

– Мы с кузеном едем до Карлайла, – включилась Анабелла.

– Нет, – парировал Ортон, многозначительно посмотрев на Анабеллу, таким взглядом будто хотел сказать: «Заткнись, сука!», но вслух произнес:

– Я думаю, до Гретны мы разберемся с нашими семейными делами. Два, пожалуйся.

Он протянул деньги, кондуктор пробил им билеты и оставил путешественников в покое.

«Какая умница! – лихорадочно соображал Франсуа. – Она выиграла время, а главное – не засветила меня, а это наш шанс».

Поезд подошел к станции Киртлбридж. В купе царило все то грозное затишье перед бурей, готовой со скандалом разорвать стесненное приличиями напряженье. К счастью, на станции никто в купе не сел. Поезд тронулся. Франсуа снял редингот и даже сюртук, оставшись в вязаной телогрейке – не очень прилично, но плевать – все люди свои, как он уже понимал.

– Я с вашего позволения посплю, господа, у меня путь не близкий.

– Проводник вам может выдать подушки, я ехал на этом поезде из Глазго – это практикуется за дополнительную плату.

– Не хочется идти, право, да и разумная экономия – это добродетель.

Франсуа сделал из своей одежды импровизированную подушку и с совершенно отстраненным видом прикорнул у окна. Ортон и Анабелла будто только и ждали этого момента, чтобы накинуться друг на друга:

– Давай на чистоту, кузен. Если я погибла – вы становитесь наследниками.

Анабелла говорила пониженным голосом, внушая Ортону, что она не хочет, чтобы случайный попутчик их услышал.

– А если я воскресну, вы всё так же не сможете распорядиться моим состоянием.

– Если ты воскреснешь, тебя упекут в дом для умалишенных, закуют в цепи как буйную поджигательницу и сгноят там.

– Тем меньше мне оснований воскресать, согласись. Вы больше обо мне не услышите. Отпусти меня, точнее сойди на следующей станции.

Она умоляюще посмотрела в его серо-голубые глаза, но в туманном взоре юного шотландца прочитала лишь, роковое влечение к Смерти. Ничто другое не могло тронуть одинокую и бесстрастную душу молодого человека. Ортон напряженно молчал. Он понимал, что Анабелла права.

– Хорошо, – наконец, согласился он. – Я сойду в Киркпатрик-Флеминг.

Анабелла облегченно вздохнула. Несколько минут ехали молча, прислушиваясь к монотонному стуку вагонных колес по рельсовой стали. Наконец, Ортон встал, готовясь выйти из купе, но тут он вспомнил про шкатулку.

– А там что? – он указал на то, что Анабелла прятала в углу.

– Мои детские игрушки, – с вызовом ответила Анабелла, – это единственное, что я себе взяла из коттеджа.

– Ты знаешь, тварь, какой ты нанесла ущерб, устроив пожар?! – еле сдерживая гнев, воскликнул Сетон-Ортон с тем же заговорщески-приглушенным тоном.

– Сэр! – встрепенулся Франсуа. – Вы слишком непочтительны с дамой.

– Не лезьте не в свое дело, сэр! – отрезал Сетон-Ортон и метнул на Франсуа угрожающий взор. Оба молодых человека были не самого крепкого телосложения, ни разу в жизни не боксировали и не занимались прочими физическими упражнениями, к которым приучают детей аристократов. Зато сражаться они готовы были до смерти одного и до победы другого.

– Послушай, Уильям! – Анабелла испуганно потянула кузена за рукав. – Нам не нужен скандал, ни тебе, ни вам. Уходи!

– Ты права, – успокоился Ортон, выдохнул, постоял с минуту, улыбнулся и сказал:

– Удачи тебе, Анабелла, – он наклонился к ней как будто желая поцеловать по крайней мере руку, но вместо этого смял девушку и завладел шкатулкой.

– Как ты смеешь! – вскликнула Анабелла. – Это моё!

Ортон открыл шкатулку и увидел кучу денег, покрывавших россыпи драгоценностей. Анабелла растеряно бросила взор на Франсуа, который снова делал вид, что спит, а потом перевела полный ожесточения взгляд на кузена.

– Кажется, это принадлежит нашей семье, – будто разрезая живую плоть ржавым ножом, проговорил Ортон. – Без полиции здесь не обойтись….

Паровоз издал протяжный гудок, извещавший о приближении к станции Киркпатрик-Флеминг. В то же мгновение Франсуа молниеносно бросился к Ортону, опрокинул его на сиденье, прижал к его груди свою импровизированную подушку и выстрелил. Злополучная шкатулка выпала из рук жертвы, деньги и драгоценности распались по купе.

Поезд остановился на станции.

– Поди, успокой всех в коридоре, – отрывисто велел Анабелле Франсуа.

Она, не заставляя просить себя как-то более учтиво и любезно, поспешно перелезла через ноги трупа, и лишь спросила:

– А что сказать?

– Придумай, ты же у меня такая смышленая! – отрезал Франсуа.

Обидевшись в который раз уж за день, начавшийся с бессонной ночи, она поспешно вышла в коридор и затворила за собою дверь купе. В коридор уже вышли двое мужчин из боковых купе. Один – солидный, упитанный джентльмен, другой щуплый конторский клерк.

– У вас все в порядке, мисс? – пренебрежительно спросил солидный джентльмен.

– О, да не беспокойтесь. Мой старший брат и наш попутчик, конечно, милый человек, принялись рассказывать друг другу анекдоты и так развесились, что начали в ладоши хлопать и уронили кое-какие вещи. По мне так это немного неприлично.

– А-а-а… – безразлично протянул толстый и медленно, размеренно стал поворачиваться вокруг свой оси, чтобы вернуться в свое купе.

– А мне показалось, что я слышал выстрел, – решил быть умнее прочих дотошный клерк.

– Выстрел?! помилуйте, о чем вы говорите?! – искренне сыграв испуг, всплеснула руками Анабелла. – Мы же в цивилизованной Англии, а не на Диком американском Западе. Как вы можете так пугать людей, а я теперь всю дорогу буду волноваться!

– Простите, мисс, – не желая спорить с дурочкой отозвался щуплый, и быстро ушел в свое купе.

Мимо Анабеллы прошла почтенная семья, она их пропустила, дрожа всем телом. Зубы у неё стучали, но она держалась из последних сил.

Поезд тронулся. Анабелла вернулась обратно в купе.

– Закрой на щеколду, – кинул ей Франсуа.

Он уже успел собрать все деньги и драгоценности, и кое-как переместить труп в угол, где прежде сидела Анабелла. Теперь Франсуа с сожалением рассматривал свой редингот и сюртук – они были пробиты пулей в нескольких местах.

Анабелла задвинула щеколду, и, разбитая, упала на сиденье – на то самое место, где был убит её кузен. Франсуа же, не обращая на неё внимания, невозмутимо стал осматривать Ортона. Пуля находилась в теле. Юный лорд, не брезгуя ничем, заткнул пулевое отверстие платком жертвы, чтобы остановить кровотечение. Редингот Ортона был не поврежден. Франсуа стащил его с трупа и оделся сам, проверив, сколько денег было в бумажнике – аккурат хватит на возмещение всех издержек по транспортировке картин до Лондона и собственному проезду. Свой простреленный редингот Франсуа накинул на плечи Ортона, прислонив его к окну, будто он заснул…. навеки. Все эти манипуляции Франсуа осуществлял резко, поспешно, но без страха, отвращения или хотя бы минутного сомнения. Им владело только нервозное возбуждение, толкавшее его как можно скорее создать видимость порядка и покоя.

Когда все было завершено, Франсуа с видимым удовольствием и отдохновением сел на свое место и позволил себе расслабиться. Анабелла грубо и недовольно отвлекла его, указывая на труп:

– Мы же не можем с ним так ехать до самого Лондона?

– У нас нету выбора! И вообще мне надо подумать…. – он был готов сказать «отстань!», но удержался и сказал другое:

– Ступай сейчас к кондуктору, скажи, что вы с братом решили ехать до столицы и выкупи всё купе.

– Почему я?

– Потому, что у меня-то билеты есть, – с упреком и очень раздраженно отозвался Франсуа.

– Ты так говоришь, будто это я во всем виновата! Что этот придурок узнал меня на станции и привязался.

– Нет, конечно, ты ни в чем не виновата – это я поджег коттедж, чтобы в Голлоуэй слетелось всё воронье Англии и Шотландии.

– Черт с тобой! – встала Анабелла, взяла деньги и пошла, искать кондуктора.

Поезд как раз подошел к станции Гретна, до которой они с Ортоном купили билеты. Анабелла обратилась к кондуктору с коварством греческой сирены:

– Друг мой! мы с братом решили ехать дальше – в Лондон. Пробейте нам билеты. И третье место мы выкупаем также. Проследите, чтобы нас никто не беспокоил. С попутчиком своим мы подружились. Брат сейчас решил поспать – устал он сильно. Так, что вы нас тоже без надобности не беспокойте. Вот вам за труды.

Она протянула проводнику целый фунт на чай.

– О! Миледи!

– Ах, оставьте, можно просто мисс, – очаровав его своей улыбкой, Анабелла уже хотела удалиться, но проводник спросил:

– Не желаете ли, я вам принесу подушек?

– О! Благодарю, не стоит беспокойства. Две штуки я сама сейчас возьму, а если наш попутчик пожелает, он сам к вам придет. Дорога утомительная, знаете ли…. Часов 16 будет?

– Да, уж примерно столько.

– Так вот хотелось бы отдохнуть, чтобы никто не беспокоил, я вас прошу, голубчик – проследите.

– Не извольте беспокоиться, миледи.

– Благодарю вас.

Притворно улыбаясь, Анабелла взяла две подушки и вернулась в купе, снова заперев его на щеколду.

– Все в порядке? – спросил Франсуа более мягко.

Анабелла горько усмехнулась. Поезд тронулся от Гретны.

– Вот мы и покидаем Шотландию…. – дружелюбно-заискивающе продолжил Франсуа, приглашая Анабеллу к разговору.

Она же села на свое прежнее место, бросив одну подушку на сиденье любимого, а другую прижала к себе подобно кукле, дарившей ей чувство безопасности в таком далеком и как будто нереальном детстве. Теперь она могла позволить себе плакать.

– Что случилось? – проникновенно спросил Франсуа и пересел к Анабелле, между ней и трупом.

– Я знала, я знала, что так будет – я проклята и предана богами, и счастье нам не суждено. Не будет нам нигде покоя, мы вечно будем пребывать в бегах, в скитаниях, в тревогах и волненьях. У нас не будет дома, родины, друзей. Нас будут гнать, гнать собственные страхи, призраки и совесть. И вечно над нами будет нависать как гильотина угроза позорного разоблаченья. И ни единого светлого дня, и ни одной спокойной ночи. И это жизнь?! Она не лучше той, что была прежде. А лучше было бы остаться там навеки – умереть. Последний раз Мария, Шотландии и Франции regine, была свободна в Дандренане, когда сбежала из Лох-Ливена, чтобы оказаться в заточении в Фотерингее, и там окончить дни свои на плахе. Я уже прошла половину её пути и знаю, что будет дальше.

– Милая моя, Анабель! – Франсуа соскользнул на пол перед ней и склонил свою голову на её колени.

Она обреченно пропустила свои пальцы сквозь его каштановые кудри, не сомневаясь, что это последний миг их близости, и еще до того, как поезд придет в Лондон убийство раскроется, а их самих разлучат. Франсуа же не знал, как можно её утешить, успокоить, он и сам готов был верить её пророческим словам. Одно он знал наверняка – он будет защищать её, сражаться и погибнет….. Им все еще владело возбужденье от убийства и зловещее присутствие мертвеца. Неведомые силы подняли его, он обнял Анабеллу за плечи и почти опрокинул, удерживая в своих руках. Его нога пыталась найти проход меж её коленями.

– Я люблю тебя, Анабель, – судорожно и сладострастно он впился в её раскрасневшуюся, теплую пленительную шейку, подобно алчущему вампиру, желая вылакать её до дна.

Девушка запрокинула голову, руки её безвольно висели, она не сопротивлялась.

– Ты хочешь этого? – спросила Анабелла. – Если так, то вся я в полной твоей власти, Франсуа, на все согласна и готова.

– А ты? – переспросил лорд Максвелл, взглянув в её прекрасные зеленые глаза, глядевшие с томительным испугом. – Если ты не хочешь, ничего не будет. Ответь мне честно.

– Я не хочу, – сказала Анабелла, глядя в голубые очи друга. – Я боюсь…. не знаю, как сказать…. Боюсь, что разобьётся то хрупкое, что связывает наши души, порвется та неосязаемая нить, которая прочнее всякой похоти телесной. Или тебе мало нежности души моей? Не больше ли она той маленькой дыры, в которую ты проникнуть хочешь? Или ты мечтал об этом с самой первой встречи?

– Нет, конечно! – Франсуа отпрянул от неё, ужаленный подобным предположением, будто ядовитою змеей. – Чертов Джеймс!

– А Джеймс-то тут при чем?

– Этот развратник пытался убедить меня, что овладенье телом есть доказательство любви. Какой же бред! Ведь ты права – в руках у нас бесценное сокровище любви и счастья – как будто целый мир в хрустальном шаре, который мы должны хранить как самый драгоценный дар. Извини моё минутное затменье.

Он сел и скромно поцеловал её в ту щечку, в которую некогда бесцеремонно ткнул пальцем.

– Ты не обижаешься, Франсуа? – спросила Анабелла.

– За кого же ты меня принимаешь, Анабель? За деревенского жеребца, которого с кобылы сдернули? Был бы я один на целом свете, никакой грех не был бы мне страшен. Но мы вдвоем, и зная наперед, чем угрожают нам услады плоти, я не хочу терять наш Рай. Я не буду виновником нашего изгнанья. О, милая, Анабель!

Он обнял её, прильнув устами к её белоснежным волосам. А поезд, мерно покачиваясь, продолжал катиться меж суровых камберлендских холмов, и вершины Камбрийских гор, покрытые шапками хмурого пепельного дыма, зловещее приветствовали путешественников на земле Англии.

XIV

И вот я жив, они ж лежат в могиле.

Древняя кельтская поэма

из Черной Кармартенской книги

Последняя ночь в Дандренане была страшной и бессонной, день в поезде был ещё ужасней. Анабель и Франсуа сидели вместе, съежившись и теснясь друг к другу, а напротив них в углу купе вечным сном дремал мертвец. Говорить о пустяках было неуместно, а мечтать – значило кощунствовать или насмехаться над собою. Теперь Франсуа понимал, отчего папа с мамой так часто ссорились – жизнь была настолько тяжела для них, что не оставалось места для нежности, но лишь для раздражения и злобы. Чтобы не ругаться, обвиняя друг друга, и не калечить нервы, молодые люди просто молчали, вздрагивая при каждом шорохе в коридоре и со смертным ужасом улавливая малейшее движение перед дверью купе. Проводник более ни разу не тревожил их покой. Однако пару раз в купе стучались пассажиры, ради вежливости им приходилось открывать и безапелляционно объяснять, что купе целиком забронировано до самого Лондона, и незваные гости, уважая чужое право, извинялись и уходили. Никто не замечал, что вечно спящий пассажир, на самом деле мертв. Или, может быть, делали вид, а на следующей станции готовились призвать полицию? Ведь достаточно было всего лишь внимательно взглянуть в синюшнее лицо спящего, чтобы понять – он уже не жилец. И чем ближе подъезжали к Британской столице, тем предательские трупные пятна все ярче и отчетливей проступали на лице Ортона. Анабелла и Франсуа кое-как развернули начавший холодеть труп в самый угол, но от этой манипуляции Ортон выглядеть естественней не стал, скорее наоборот.

– Пока он совсем не закоченел, надо опрокинуть его головой на стол, – предложила Анабелла.

Они так и сделали, положили подушку на столик, уткнули в неё лицо Ортона, а под него подпихнули его руки – его костяшкам не больно было держать на себе череп. Молодые люди сели рядом и напряженно стали ждать, отсчитывая станции, часы, минуты – снова как прошедшей кошмарной ночью. Они все крепче прижимались друг к другу, желая заглушить свой страх биением своих сердец и ни за что не желая разомкнуть объятий. Им казалось, что стоит отпустить друг друга, так сразу случиться что-то нехорошее, что разлучит их навеки.

Наступила глухая, беззвездная ночь. Последний раз они ели сутки назад – это был последний ужин тетушки Маргарет в Дандренанском аббатстве. Теперь события прошлого дня в сердце графства Голлоуэй представлялись какими-то очень далекими, но такими трогательными. Не спали они уже третью ночь, и лишь происхождение давало им физические силы – они принадлежали к тому роду людей, которые привыкли умирать, но не сдаваться.

Проехали Уотфорд, скоро должна была начаться городская черта Лондона. Надо было что-то решать. Не было ничего проще, как выскочить на любой станции и в дилижансе доехать до Лондона. Но с картинами из поезда не выпрыгнешь, а бросить их Франсуа ни в коем случае не хотел. Его мозг лихорадочно работал. К Уэмбли план был придуман. Перед станцией Уилсден он пошел в багажное отделение и предупредил грузчиков, чтобы приготовили его груз согласно квитанции. На прощание Анабелла с любовью погладила его по щеке и нежно поцеловала. Перед самой остановкой Анабелла незаметно от проводника прошла в другой вагон. Купе с трупом осталось незапертым, оставалось надеяться, что на станции никто не попытается в него сесть. Когда поезд остановился, Франсуа проследил за выгрузкой своих бесценных сокровищ живописи, а Анабелла вышла из поезда из другого вагона, так что проводник того вагона, в котором они прежде ехали, остался пребывать в уверенности, что щедрые господа, просившие не беспокоить их до самого Лондона, все еще остаются в купе.

Встретившись на перроне, Франсуа и Анабелла обнялись, будто не виделись целую вечность. Оставив Анабеллу с картинами, Франсуа побежал разыскивать носильщиков. Он нашел их довольно быстро, они показали ему, где можно найти транспорт. На станции всегда дежурили извозчики. Правда, теперь было уже за полночь, так что выбора не было – картины плашмя положили на обычную телегу без бортов, а сами наняли экипаж. Сначала поехали к Сент-Мэрилебон, а оттуда свернули в направлении Пикадилли.

Франсуа все думал, как там папа, пришедший с грузчиками, с подводами встречать его на вокзал Сент-Мэрилебон. Сэр Арчибальд и Джеймс Максвелл действительно в назначенное время прибыли на вокзал, но никто знакомый из поезда не вышел. Наоборот, возникла какая-то суета, мимо них пробежали чем-то сильно встревоженные полицейские, пассажиры, выходившие из поезда, оглядывались, перешептывались, кивали в сторону вагона первого класса. Джеймс проскользнул вперед и выяснил, что в вагоне обнаружен труп. Кого? Молодого человека. Джеймс продвинулся вплотную к вагону и даже услышал, как кондуктор дает бессвязные объяснения полицейским. Выходило, что ехавшие в том же купе двое молодых людей – юноша и барышня – исчезли.

– Сошли? Где, на какой станции?

– Не могу знать, констебль, ей-богу не видел….

Джеймс был вполне удовлетворен – убитый не был Франсуа. Хотя оставалась возможность, что Анабелла вступила в сговор с кем-то другим с целью умертвить возлюбленного. «Нет»! – Джеймс отбросил эту версию, как совершенно нереальную. Если это будет так, то ему придется превратиться в циника еще более прожженного, чем Франсуа.

Нельзя было отбрасывать и ту вероятность, что это убийство вообще никак не связано с Франсуа и Анабеллой. Джеймс вернулся к сэру Арчибальду и успокоил его.

– Но где тогда Франсуа и что у него за отношения с этой девицей!? – Арчибальд становился очень вспыльчив, когда его планы рушились, а это в течение жизни случалось очень часто.

На свой вопрос он получил исчерпывающий ответ Джеймса:

– Никаких сношений у них нет, они просто спят вместе.

Мимо них пронесли тело, покрытое белой простыней. Глаза изумленной английской публики были прикованы к этому зрелищу, казалось, они готовы были пожрать труп. Во Франции за последние 85 лет случилось 4 революции, в Англии – ни одного приличного восстания (Ирландское – не в счет). Англичане Викторианской эпохи настолько отвыкли от чего-то яркого и смелого, живя в такой безотрадной скуке, что только серая и грязная, как безобразные трущобы Лондона, преступная уголовщина могла осмелиться пощекотать им нервы. При этом никакой угрозы для собственного благополучия – закон, полиция, суды и даже частные детективы всегда защитят покой добропорядочных граждан. Это все равно, что сходить в бордель, а в воскресенье с семьёй – в церковь.

Сэр Арчибальд и Джеймс еще потолкались на перроне, но, убедившись, что ни Франсау, ни Анабеллы нету, пошли на выход. Ими владела сильная тревога. Арчибальд потерял сына.

– Она меня точно убьёт…. – замогильным голосом произнес он, и вовсе не шутил.

– Кто?

– Леди Аделаида.

Они стояли на площади перед вокзалом, глядя, как разъезжаются пассажиры. К противоположной стороне площади подъехал экипаж Франсуа. Он не знал, успеет ли он перехватить отца на вокзале или придется применять более хитроумную схему. Он поднялся во весь рост и стал вглядываться в темноту, прорезанную тусклым светом фонарей.

– Подождите здесь, – велел он извозчикам и побежал к вокзалу.

Он немного рисковал, однако не допускал мысли, что его описание уже составлено и роздано полисменам, которые теперь рыщут по вокзалу, думая, что он где-то спрятался под сиденьями вагона третьего класса. Он увидел папу и Джеймса, когда те уже отпускали грузчиков и подводу.

– Стойте! – крикнул он.

– Франсуа! – с радостью воскликнул Арчибальд – его жизнь снова имела смысл.

Он крепко сжал взрослого сына в объятиях, нисколько не стесняясь проявлять свою любовь.

– Значит так, – принялся давать указания Франсуа, высвобождаясь из объятий отца. – Отправьте подводу в конец Мэрилебонской улицы. Пусть там ждет. Сами следуйте немного погодя. Когда увидите, что я один – подъезжайте. Главное, чтоб вас не увидели мои извозчики.

Сказав это, Франсуа махнул рукой и убежал. Сэр Арчибальд велел подводе с грузчиками следовать в конец Мэрилебонской улицы и там встретить молодого человека с грузом. Франсуа подъехал туда же и велел перегрузить картины, потом отпустил извозчиков, нанятых в Уилсдене. Они видели только его и грузчиков сэра Арчибальда, которых не знали ни по именам, ни где они были наняты.

Теперь Анабелла и Франсуа одни стояли на тротуаре. Подъехал сэр Арчибальд.

– Папа, познакомься, это леди Анна-Изабелла Стерлинг-Гамильтон, баронесса Сетон-Хэй из Аберкорна.

– У моего сына всегда был отменный вкус и врожденная тяга к аристократизму, – целуя руку Анабелле, ответил сэр Арчибальд.

Анабелла не была довольна знакомством посреди ночной улицы, и еще меньше ей пришлось по душе то ли едко-высокомерное, то ли ехидно-насмешливое замечание свёкра. Тем не менее, она учтиво сделала реверанс и скромно ответила:

– Приятно познакомиться, сэр.

Франсуа, отвлекая её от дальнейших церемоний, взял её за руку и сел в экипаж, на котором приехали папа и Джеймс.

– А мы?! – с эгоистическим возмущением воскликнул сэр Арчибальд.

– А вы, – зло отрезал Франсуа, – пойдите, найдите себе у Риджентс-парка другой экипаж и поезжайте следом. Потому, что я не собираюсь ходить по ночам по улицам нашей чудесной столицы!

И повелительно бросил кучеру:

– Пошел!

Вскоре они были дома и ощутили себя как при возвращении в Дандренан. Половина мебели была продана, всю библиотеку леди Аделаида увезла с собою во Францию. Сэр Арчибальд жил уже 3 недели в спартанских условиях, сохранявших лишь в гостиной видимость благополучия. Выгрузили картины. Как раз приехали папа и Джеймс.

– Может, ты расскажешь, что произошло? – нетерпеливо спросил сэр Арчибальд.

Они прошли в совершенно пустой кабинет, Анабелла осталась с Джеймсом.

В этой чужой квартире ей было неуютно и тяготило беспокойство – а вдруг их выследили, и вот-вот нагрянет полиция? Её угнетала томительная мысль, что она бежит по кругу, а конца-то нет.

Что касается Джеймса, то он уже вполне обжился в этом доме со своим кузеном Арчибальдом, которого называл дядей в силу того, что он ему вполне годился в отцы. Арчибальд никогда не испытывал к Джеймсу нерасположения, а теперь, узнав, что Джеймс подружился с его сыном (по крайней мере, Джеймс так говорил) и принимает участие в делах их семьи, вообще очень расположился к нему. Арчибальд всегда хотел иметь дочку, а родился козак, как выражались донцы-молодцы, с которыми сэру Арчибальду пришлось иметь дело во время Крымской войны. И когда Франсуа родился, отец совсем не знал, как воспитывать сына, а потому он вырос не то сыном, не то дочерью. Это нисколько не злило, не раздражало отца, он любил Франсуа всей душой, но когда сблизился с молодым сэром Джеймсом, понял, что именно таким он и хотел бы видеть своего собственного сына – счастливым, без комплексов и нудных рефлексий, легко и весело идущего по жизни, а не мучающегося проклятыми вопросами и самому надевающему на себя вериги совести и долга. Сэр Арчибальд был искренне рад, что сын нашел друга, а потому Джеймс вполне пришелся ко двору баронов Дандренан.

Пока Джеймс, обрадованный встрече, делился впечатлениями с удрученной Анабеллой, то и дело поглядывавшей на дверь кабинета, там, за дверью происходил нешуточный разговор отца и сына:

– Я тебе все изложил в письме, папа, – отрывисто говорил Франсуа. – Единственное непредвиденное событие – это встреча с кузеном Анабеллы. Его пришлось убить. Понятно? Ты сделал документы для неё?

– У меня было всего два дня, я их только заказал.

– Черт! У нас нету времени их ждать. Как быстро сработает полиция? – я не знаю. Мы едем теперь же.

– Куда ты поедешь?! – исступленно воскликнул сэр Арчибальд, будто хотел назвать сына дураком.

Франсуа устроил истерику:

– Не перечь мне, папа! Я сделал все, что от меня требовалось и даже больше. Теперь делай все сам, а я хочу побыстрее сбежать отсюда к черту. Ты ни при чем, картины – наша собственность, но ты продай их побыстрее, единственное, к кому они могут привязаться – это ко мне, если покажут мое лицо проводнику, если найдут чертов кольт. Поэтому мне нельзя здесь оставаться. Дай мне денег!

Сэр Арчибальд вышел из пустого кабинета, поскольку теперь хранил деньги в опочивальне. Анабелла посмотрела на свекра с испугом. Франсуа вышел следом.

– Анабель! Мы уезжаем! Пойди в опочивальню…. ах, ты не знаешь! Джейн! Джейн! Где ты?

На его крик пришла служанка, проклиная приезд маленького истеричного лорда. Без него было так спокойно.

– Джейн, покажи миледи, где у мамы гардероб, – и, повернувшись к Анабелле, продолжил:

– Выбери себе, что понравиться и подойдет, переоденься и мы едем.

– Куда? – спросила Анабелла.

– Потом скажу, – ответил Франсуа, взглянув на служанку.

Анабелла и Джейн ушли.

– Джеймс! – обратился Франсуа к кузену. – Выброси мой редингот на помойку и найди извозчика, пускай нас ждет.

Джеймс не двигался с места, ожидая еще чего-то.

– Чего ты ждешь?! – воскликнул Франсуа.

– Ты даже не поздороваешься?

– Джеймс! Какого черта! я не спал три ночи! У меня голова раскалывается! А ты хочешь, чтобы я с тобой сюсюкался – здравствуй, друг мой дорогой, давно не виделись.

Франсуа и дальше мог бы орать, но тут вернулся сэр Арчибальд и протянул сыну фунты.

– Какого черта! Мне нужны франки!

– Сразу бы сказал, vilain garnemant, по десять раз будет меня гонять, я тебе не esclave lache, – сэр Арчибальд недовольно пошел обратно, а Франсуа кричал ему вслед:

– Ты, сам mouvais sujet, никакого у тебя сочувствия!

Джеймс тем временем ушел по добру, по здорову, отметив про себя, что такова манера общения в этом сумасшедшем доме. В Дандренане Франсуа вел себя более-менее сдержанно, как приличествовало достойному лорду, лишь изредка позволяя себе психические эксцессы. Теперь же, оказавшись рядом с папой, он снова превратился в избалованного и капризного ребенка, очень болезненно воспринимавшего всю окружающую действительность.

Отец принес сыну около 25 тысяч франков, которые, пока Франсуа занимался делами в Дандренане, сэр Арчибальд по мелочи занял в банкирских домах Лондона. Франсуа вполне удовлетворенный и даже успокоившийся при виде денег, пошел переодеваться, а сэр Арчибальд стал распаковывать картины. Он так увлекся их созерцанием и мысленной оценкой, что оторвался, лишь когда Франсуа и Анабелла уже стояли на пороге квартиры, готовые к отъезду. Только тут Арчибальд спросил:

– Куда вы едете?

– К маме, – был ответ. – Ты тоже приезжай скорее. Еще отчета нет?

– Нет, жду.

– Ну, ладно…. мы поехали.

– Береги себя, Франсуа, – Арчибальд снова обнял и крепко расцеловал сына.

– Не надо трагических сцен, папа, – скупо произнес Франсуа. – Если мы все будет делать правильно, скоро все вместе будем в Монтрё.

– Удачи вам, мисс, – Арчибальд взял руку Анабеллы и пожал.

– Миледи! – строго поправил Франсуа.

– До свидания, – ответила Анабелла, легонько кивнув.

Они вышли и сели в ожидавший их экипаж.

– В Гранд-отель, – приказал Франсуа.

– Я как будто не понравилась твоему папе, – сокрушенно произнесла Анабелла.

– Главное, чтобы ты понравилась маме.

– Если знакомство произойдет в таких же безумных условиях, боюсь…

– Я тебе о том и говорил, что кручусь как Фигаро.

В Гранд-отеле они поселились под именем барона и баронессы Дандренан. Здесь их никто не стал бы искать – по крайней мере, в ближайшее время, по крайней мере, у них была одна ночь форы. Франсуа было уже все равно кровать одна на двоих или две раздельные – он хотел лечь и умереть. Поцеловав друг друга, они, счастливые, что все еще вместе, погрузились в спокойный, тихий сон, предчувствуя близящийся конец.

Анабелла проснулась первая. На улице уже светало. Она некоторое время повалялась в кровати, и случайно взгляд её уперся в угол комнаты. Там неподвижно стояла и молча глядела на Анабеллу высокая черная фигура без лица в длинном балахоне, которые носят судьи. Анабелла отчаянно закричала, чем разбудила Франсуа, а он в свою очередь разбудил её, потому что она спала и видела лишь сон, страшный сон совести.

– Он пришел за мной, за мной….. – скороговоркою повторяла Анабелла, пока Франсуа целовал и обнимал её, пытаясь успокоить.

– Да, никого здесь нет, Анабель! Посмотри!

Франсуа соскочил с кровати и отдернул занавеси, но утренняя заря вся была пожрана угольным чадом лондонских фабрик.

– Если даже и нет, – вполне рассудительно заметила Анабель, – то все равно, рано или поздно он придет за мной.

– Да, кто? кто придет? Ортон? Так это я его убил – этот грех на моей совести.

– Да, к черту Ортона! Мне его совсем не жалко, как и суку-гувернантку. И вот именно поэтому – потому что нет во мне ничего человеческого – за мной придет дьявол и заберет мою больную душу. Канцлерский суд! Костер Инквизиции! – все одно я погибну!

Последние слова Анабелла исступленно выкрикивала в каком-то самобичующем экстазе. Франсуа с силой обнял её и крепко прижал к себе, будто желал задушить любые дурные мысли. Немного ослабив хватку, он отбросил за спину прядь её прекрасных волос и прильнул губами к белоснежной шеё.

– Я тебя никому не отдам, если потребуется, и самого дьявола убью. В конце концов, если Бога нет, то и дьявол не страшен.

Очевидно, смачный поцелуй пришелся не по душе Анабелле, она со смешком высвободилась из объятий Франсуа и протерла шею рукой.

Заснуть они, разумеется, больше не пытались, зато плотно и с аппетитом позавтракали в ресторане при отеле, приветливо смеясь, шутя и улыбаясь друг другу, порой без видимой причины, просто от того, что им приятно было быть рядом друг с другом. О предутреннем кошмаре они не вспоминали более. После завтрака они отправились на вокзал Черинг-Кросс и через 4 часа были в Дувре. Всю дорогу они не отрывали друг от друга нежно-влюбленных взоров. Она ласково играла с его пальцами будто маленький беспечный котенок, и лишь случайно заметила, что руки у него шершавые, сухие, совсем не аристократические. Она решила, что это все от того, что он часто умывается холодной водой. Он же, целуя её при каждом удобном случае, заметил, что у неё неправильный прикус и довольно неровные зубки, хотя и белые. Все эти маленькие недостатки, открывавшиеся им по мере их путешествия, не только не отталкивали, но наоборот еще сильнее притягивали их друг к другу, делая ближе.

Выездные документы были только у Франсуа, а поскольку они не хотели ждать, то просто наняли капитана маленькой рыбацкой шхуны, который согласился за 50 фунтов переправить их в Кале. Когда с наступлением ноябрьской ночи, земля, и море, и небо слились в одну непроницаемую для взоров черную зияющую бездну, влюбленные навсегда покинули скалистый и неприютный английский берег. Этого мгновения блаженства и свободы они ждали всю свою жизнь. Скоро они должны ступить на прекрасную землю Франции. У обоих сердца колотились так бешено, что, казалось, готовы были вырваться наружу. Люди уже не могли их остановить – только штормом рокочущие где-то внизу гневные воды Ла-Манша.

ЭПИЛОГ

В один ненастный день, в тоске нечеловечьей,

Не вынеся тягот, под скрежет якорей,

Мы всходим на корабль, и происходит встреча

Безмерности мечты с предельностью морей.

Бодлер «Плавание», 1

Пока Франсуа и Анабелла ехали в Дувр и ждали отплытия, сэр Арчибальд, оставшийся в Лондоне, пригласил к себе некоторых ценителей и собирателей живописи, а так же торговцев картинами и предметами искусства, которые в один голос признали кисти Ромни и Рейнолдса, оценив каждое полотно в 2000 фунтов. С портретом лорда Сетон-Хэя возникли сложности – авторство было неясно, то ли сам Ван Дейк (что сомнительно), то ли кто-то из его прямых учеников или сторонних подражателей. Несомненна была только дата. За картину готовы были дать 2000 гиней.

Сэр Арчибальд не мог знать, что пока он занимается коммерческим искусствоведением, к расследованию убийства, совершенного его сыном в поезде Глазго-Лондон, приступил молодой, но амбициозный инспектор Скотланд-Ярда мистер Лестрейд, чья репутация еще не была поколеблена превосходными дедуктивными способностями никому еще неизвестного частного детектива. За день среды Лестрейд успел произвести осмотр личных вещей убитого – никаких указаний на его личность не было, очевидно, работал профессионал, выгребший все из карманов, и имевший железные нервы. Ведь он сел в поезд вместе с жертвой на станции Локерби Южно-Каледонской железной дороге. Судя по окоченению трупа, примерно тогда же и произошло убийство. Таким образом, убийца ехал с мертвецом всю дорогу до Лондона. Возможно, он американский извращенец, судя по тому, что пуля, извлеченная из тела, была от револьвера системы Кольт. Соучастницей убийцы, очевидно, была белокурая девица, что тоже вполне в духе янки. Скорее всего, она завлекала жертву, а потом вместе со своим подельником всю дорогу глумилась над трупом.

– Скажите, – спрашивал Лестрейд кондуктора, – это убитый называл девицу сестрой, или она его – братом?

– Я помню только, что он заплатил за неё, а братом называла его она.

– Т.е. он её не называл сестрой в вашем присутствии?

– Я не помню.

Со слов кондуктора удалось составить примерный портрет обоих подозреваемых. Лестрейд расспросил всю обслугу поезда и когда расспрашивал служителей багажного отделения, выяснил, что именно этот молодой человек больше всех прочих пассажиров трепетал за свой груз.

– А где вы его выгрузили?

– В Уилсдене.

К вечеру среды Лестрейд знал точно, что преступники сошли на станции Уилсден, и что следует искать – три больших предмета, типа зеркал или картин в рамах.

– А какая фамилия значилась в квитанции? – не удержался Лестрейд.

Кто-то припомнил, что Максвелл. Фамилию преступник мог назвать вымышленную. Тем не менее, в полицию графства Голлоуэй была послана телеграмма с приметами преступника и соучастницы и поручением, во-первых, расспросить всех работников станции Локерби относительно того, откуда прибыли три больших предмета, типа зеркал или картин в рамах, во-вторых, расспросить всех Максвеллов графства, не знаком ли им подходящий под описание юноша. Лестрейд понимал, что это иголка в стоге сена, и не очень надеялся на успех, однако тесную связь назвавшегося Максвеллом со станцией Локерби надо было детально проработать.

Утром в четверг Лестрейд продолжил своё расследование, не желая давать преступникам времени замести следы. Он прибыл в Уилсден и принялся расспрашивать всех носильщиков – без них вряд ли обошлась транспортировка трех больших предметов, типа зеркал или картин в рамах. Они сразу вспомнили и указали, кому сгрузили их. Нашли извозчика – его звали Старый Джон, – который указал, что картины были перегружены в конце Мэрилебонской улицы на другую подводу. Куда она уехала, и кто были грузчики, Старый Джон не знал. Это был тупик. Лестрейд еще раз убедился, что имеет дело с профессионалами, которые знают, что надо переобуваться. Опросить всех извозчиков, грузчиков и подобные категории жителей огромного Лондона было совершенно нереально. Оставалась последняя надежда на Голлоуэй.

Тогда Лестрейд начал работу по установлению личности жертвы и по телеграфу разослал его описание в полицейские управления Глазго и Эдинбурга для распространения по графствам.

В тот день оценщик из банка Ротшильдов закончил свой отчет по Дандренанскому манору и представил его управляющему. На пятницу сэр Арчибальд был приглашен в банк для обсуждения деталей сделки. Он ничего не знал об успехах Лестрейда, уже знавшего их фамилию – Максвелл, и готового расстроить всё дело. Однако сэр Арчибальд успел в четверг продать все три картины, выручив 6 100 фунтов. В пятницу его посвятили в детали отчета. Землю манора оценили в 8 000 фунтов; лес – в 1 500 фунтов; рыбные промыслы на Ните – в 500 фунтов; аббатство (т.е. дом с хозяйскими и нежилыми постройками, включая всю утварь) – в 7 850 фунтов; наконец, картины – в 6 150 фунтов. Итого оценочная стоимость: 24 000 фунтов стерлингов. Под залог этого имущества банк готов был выдать сэру Арчибальду заём на сумму 16 800 фунтов. Лорд Максвелл улыбнулся – реальная сумма залога составляла не более 12 800, поскольку ни картин, ни мебели в Дандренане уже не было, а леса и рыбные промыслы были еще прежде заложены, и Ротшильды оказывались кредиторами второй очереди. Сэр Арчибальд благосклонно согласился на условия банка.

– Ваш поверенный будет знакомиться с текстом контракта? – спросил управляющий.

Лорд Максвелл снова улыбнулся:

– Я прожил длинную жизнь и приобрел немало опыта в юридических делах, так, что поверенный мне не нужен.

– Тогда мы можем подписать документы в понедельник.

– Я не возражаю.

Оценщик, присутствовавший на переговорах оценщик, вдруг с нехорошим предчувствием вспомнил, что та же самая приторно-презрительная улыбка не сходила с лица и младшего Максвелла в Голлоуэе. Однако отступать уже было некуда – оставалось только надеется, что эти Максвеллы окажутся настолько же добросовестными заемщиками, насколько благородными лордами себя считали.

Пока сэр Арчибальд вел переговоры в банке Ротшильдов, Лестрейд все ближе подбирался ко всей семье Максвеллов. Как раз в пятницу поступили сведения, из Голлоуэя. Выяснялось, что подходящий под описание юноша – действительно носит фамилию Максвелл, и зовут его лорда Френсис, барон Дандренанский. Более того, оказалось, что он не только транспортировал через Локерби три больших предмета, типа зеркал или картин в рамах, но и накануне пользовался целым багажным вагоном, который следовал из Дамфриса в Карлайл. Начальники всех трех станций признали лорда Френсиса в присланном из Лондона описании и с участием спросили:

– Не случилось ли, чего дурного с молодым баронетом? Такой милый и вежливый юноша.

Это была невероятная удача для Лестрейда. Версия об американском извращенце отпала сама собой. Личность преступника подтвердили так же его родственнички, жившие в Дамфрисе, в частности леди Джанет Максвелл. Желая помочь полиции, она услужливо указала лондонский адрес старшей ветви Максвеллов. По адресу немедленно выехал наряд полиции, однако оказалось, что Максвеллы давно съехали из особняка на Бонд-стрит.

Кольцо вокруг Максвеллов стало еще уже, когда субботним утром в Лондон приехала миссис Эмма Сетон-Ортон, супруга полковника Брюса Сетона-Бланта и мать Уильяма. Почтенная семья Ортонов забила тревогу еще в четверг. Она отправила своего отпрыска в ночь с понедельника на вторник в Дамфрис, он не вышел на связь ни во вторник, ни в среду. В четверг семья Ортонов телеграфировала в Дамфрис – тому полицейскому констеблю, который сообщил им о пожаре в коттедже их племянницы, – прося сообщить, приезжал ли к нему Уильям Ортон, когда уехал назад и вообще любую информацию. Констебль сразу телеграфировал обратно в Эдинбург, что Ортон к нему не приезжал. Отец немедленно выехал в Голлоуэй, а мать бросилась в Эдинбургскую полицию. Там уже лежала телеграмма с приметами жертвы, обнаруженной в поезде Глазго-Лондон. Миссис Ортон не хотела верить, но в Эдинбургском отделении ей настоятельно рекомендовали поехать в столицу на опознание. Она выехала в пятницу днём, а в субботу с истерическим воплем опознала своего сына Роберта – голого, неживого, замороженного, покрытого синюшными пятнами.

Личности и жертвы, и преступника были установлены. Более того, миссис Ортон, захлебываясь слезами, поведала, что у неё есть подопечная племянница.

– Как она выглядит? – спросил Лестрейд, которого людские сопли всегда раздражали.

«И почему все эти викторианские женщины такие сентиментальные? Мешают только работать». Пока он об этом думал, Ортон точно описала спутницу Френсиса Максвелла. Все сходилось одно к одному – в коттедже, оказывается, были картины, которые Анабелла Сетон-Гамильтон вместе со своим подельником украла, а чтобы скрыть следы преступления устроила пожар, в котором погибла её гувернантка – труп был найден еще при первом осмотре. Ортон столкнулся с преступниками в Локерби, и они его убили. Оставалось только их найти.

Все воскресенье Лестрейд расспрашивал слуг особняка на Бонд-стрит. Многие из них служили еще при Максвеллах и рассказали Лестрейду много интересного об этой странной семейке, однако никто не знал, куда они переехали.

– Возможно, – сказала одна горничная, – знает Джейн Кук. Она говорила, что леди Аделаида берет её с собой на новое место.

– А как найти эту мисс Кук?

– Она жила где-то в Саутуорке с матерью, кажется, так она говорила.

– Благодарю, вы нам очень помогли.

Вся полиция Саутуорка была поднята на ноги, разыскивая Джейн Кук. В понедельник удалось найти её мать, она знала, где работает дочь – не точный адрес, но район Ковент-Гардена. Лордов Максвеллов найти было намного легче, чем какую-то Кук.

В тот день сэр Арчибальд благополучно подписал контракт с банком Ротшильдов, заверил своей подписью каждую страницу описи имущества, которое он отдавал в залог и получил заем наличными – векселя или чеки могли отозвать. Вернувшись, домой к вечеру, он начал планировать свой завтрашний отъезд, но тут в дверь постучали. Сэр Арчибальд быстро спрятал деньги и вышел к непрошенным гостям. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он увидел полицию, лишь орлиный взор голубых глаз метнул грозную молнию на инспектора Лестрейда. А тот с первого взгляда понял, что имеет дело с выжженным пройдохой, который готов с чертями в карты играть на свою душу.

– Где ваш сын, сэр? – спросил инспектор.

– Понятия не имею, мистер, здесь его нет, могу вас уверить, и даже не потребую ордера – я всегда рад оказать содействие полиции.

Он произносил это с надменностью средневековых лордов, взятых в плен восставшими вилланами. Полицейские разошлись по комнатам, но уже через минуту стало ясно, что Френсиса действительно нет в квартире.

– Вы знаете, что ваш сын убил человека?– спросил Лестрейд.

– Нет, потому что я не слышал, чтобы состоялся какой-либо суд и Френсиса признали виновным.

– Он приезжал к вам в прошлую среду?

– Да.

– Один?

– Нет, с какой-то девицей.

– Вы не спросили её имя?

– Меня не интересуют барышни подобного рода.

– А сын вас интересует?

– Он уже взрослый, если уж путается с такими девицами.

– Они не сказали, куда едут?

– Увы, могли соврать. Они сказали в Бат, на воды, но я не верю.

– Где ваша супруга?

– Во Франции.

– Они могли поехать к ней?

– О! сомневаюсь, она не потерпит конкуренции. Она все еще считает, что может качать сына в колыбели, а невестку прогонит или даже убьет.

– Она на такое способна?

– Если бы она была итальянка, я бы вам мог поручиться со всею определенностью, но она загадочная француженка.

Тут сэр Арчибальд перехватил инициативу:

– А скажите, инспектор, лично ко мне у вас есть какие-то претензии, подозрения, обвинения?

Лестрейду нечего было предъявить сэру Арчибальду, но он спросил:

– А где картины?

– Какие?

– Которые привез ваш сын?

– Я их продал, – спокойно ответил сэр Арчибальд еще не зная, что происхождение картин уже установлено, так же как и личность его снохи.

– Вы знаете, что они краденые?

По мнению Лестейда это должно было сразить всю заносчивую самоуверенность Максвелла, но он ошибся. Лорд принял горделивый вид и сказал с достоинством драматического актера:

– Могу вас заверить, что эти картины принадлежат нашей семье, – он был вполне искренен, имея в виду клан, к которому теперь принадлежала Анабелла и её имущество, – мой сын привез их нашего аббатства Дандренан и пока вы не докажите обратного, я не собираюсь обсуждать с вами имущественные дела нашей семьи, равно, как не собираюсь говорить, кому я их продал. Только суд или королева могут потребовать у меня ответа, инспектор.

Арчибальд Максвелл кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.

Лестрейд вышел, на чем свет, кляня всю старую английскую аристократию, совершенно извращенно понимающую, что такое честь и гордость, и напрочь лишившуюся страха перед законами общества. Он действительно не мог предъявить обвинения Арчибальду Максвеллу, по крайне мере, в сбыте краденого, пока не найдет картин. В конце концов, у него не было полной уверенность (так, процентов на 99), что три больших предмета, типа зеркал или картин в рамах, которые перевозил Френсис, были теми самыми картинами, которые висели в коттедже Гамильтонов. Но вполне могло быть, что это другие картины – как говорил старший Максвелл – из Дандренана, а те, про которые рассказала миссис Ортон, погибли в пожаре, который был устроен не для прикрытия кражи, но только для сокрытия убийства гувернантки. Кроме того миссис Ортон упоминала и про драгоценности на 10 000 фунтов, хищение которых могло быть истинным мотивом преступления. Поэтому Лестрейд ограничился тем, что выставил наружное наблюдение за Арчибальдом Максвеллом. На Френсисе Максвелле он уже поставил крест. Только ошибочная суетливость отца могла вывести полицию на сына, тогда можно будет обвинять сэра Арчибальда в укрывательстве преступника. На следующий день главной задачей было отыскать у торговцев предметами живописи картины, подходящие под описание миссис Ортон.

Лестрейд ждал ошибки со стороны Максвелла, даже не сознавая, что сам совершил её, а ведь он был так близко. Изначально он предполагал, что имеет дело с профессионалами, но, узнав, что охотиться за 17-летним мальчишкой почему-то забыл про первоначальное предположение и решил, что подозреваемый до сих пор может скрываться у отца. Инспектору не следовало торопиться вламываться в квартиру Максвеллов, а наружку следовало выставить, не тревожа объект. Тогда можно было бы выяснить, живет ли в квартире еще кто-то помимо старшего Максвелла, и если бы Френсис паче чаяния там оказался, его можно было бы брать. Даже если бы удалось установить без формального обыска, что молодого человека с подельницей в квартире нет, можно было бы отследить связи самого сэра Арчибальда. Но полиция Лондона не была приучена к таким разведывательным хитростям. А теперь сэра Арчибальда вспугнули, как перелетного жаворонка. А он был еще большим профессионалом, чем его сын. Все усилия Лестрейда были бы обречены, даже если бы он прежде, чем ломиться в квартиру, установил за ней наблюдение. Сэр Арчибальд это почувствовал бы очень скоро. Тем более, что филеры Скотланд-Ярда были столь же комичны в исполнении своих обязанностей, как и их русские собратья. На счастье английской буржуазии лорд Максвелл не собирался совершать революции.

После посещения полиции сэр Арчибальд сразу заметил, что за домом следят. Он рассчитал Джейн Кук, которую, несомненно, допросят, но все, что она знала и понимала, и могла соответственно поведать полиции, теперь уже не имело никакого значения. Потом дал четкие инструкции Джеймсу.

– Очевидно, умение командовать передается в роду Максвеллов от отца к сыну, – только и заметил Джеймс.

Написав три письма, сэр Арчибальд и Джеймс, без душещипательных сантиментов прощания покинули квартиру, но вышли не через главный вход, а во внутренний хозяйский дворик, грязный и неприятный. Найдя пару ящиков и соорудив из них лестницу, они, помогая друг другу, перелезли через стену, подобно ворам из самых низших слоев английского общества. Зато они оказались на другой улице, за которой полицейского наблюдения не было. Они пешком поплутали по Сохо, проверяя, нету ли хвоста, и убедившись, что все в полном порядке, взяли извозчика и прибыли на вокзал Черинг-Кросс. Здесь сэр Арчибальд подозвал трех чумазых мальчишек-оборванцев, из тех, которых благочестивые и рачительные английские домовладельцы использовали для прочистки труб, поскольку дешевле было заставить ребенка пролезть через дымоход и собрать на себя и свою одежду всю сажу, чем нанимать трубочиста с ершистой щеткой, так вот, дав каждому мальчишке по шиллингу – бешеные деньги! – сэр Арчибальд отправил их с письмами, которые написал еще дома. Они были адресованы недавним приобретателям злосчастных картин из приданого Анабеллы.

Вот выбранные места из этих довольно пространных эпистол: «Милостивый государь!....

Считаю своим долгом уведомить Вас, что на днях ко мне заходил инспектор полиции по фамилии Лестрейд и пытался убедить меня, что картина, которую я имел удовольствие Вам продать, – краденая. В течение своей жизни я никогда не позволял себе подлости или предательства по отношению к людям, с которыми вел дела, если, конечно, их поведение не заслуживало подобного обращения. Последнее к Вам, милостивый государь, не относиться, поэтому мне будет крайне прискорбно, если у Вас возникнут сложности из-за совершенной покупки. Безусловно, получив это письмо, Вы вольны поступать так, как Вам подскажет совесть. Если Вы трепещете перед законами нашего общества, считаете их справедливыми и полезными, то Вам следует самому сообщить в полицию, что Вы стали приобретателем спорной картины, которую суд может счесть краденной, а следовательно, изъять у Вас без компенсации, поскольку я не собираюсь возвращать Вам деньги, ибо уверяю Вас честью, что картина прибыла из моего аббатства Дандренан и я пребываю в святой уверенности, что имел полное право ею распоряжаться. Однако, повторю, что мне было бы крайне неприятно сознавать, что Вы понесли финансовые потери из-за этого дела. Поэтому позвольте рекомендовать Вам сокрыть на некоторое время сам факт приобретения спорной картины, а когда все уляжется, продать её в Европе или продолжать в тайне хранить у себя – как Вам будет угодно. Так же не пытайтесь писать мне или найти меня, поскольку я покидаю теперь Лондон и даже Англию, а Ваши попытки связаться со мной лишь бросят на Вас тень подозрения, поскольку моя квартира под наблюдением полиции. Если Вас будут опрашивать, всегда твердо отвечайте, что Вы никакой картины не приобретали. Могу Вас уверить, что Вашего имени полиции я не назвал, и не назову ни при каких условиях, никто из Ваших коллег и знакомых не знает, что Вы приезжали ко мне дважды. Одна лишь моя горничная могла видеть Вас в числе прочих коллекционеров и торговцев, во множестве перебывавших у меня, и кто из них стал покупателем, горничная, разумеется, не знает. Вы можете сказать, что были приглашаемы для оценки картин, установления подлинности, готовы были купить, но не сошлись со мной в цене. Это будет весьма правдоподобно.

Еще раз позвольте уверить Вас в том, что я не желаю вам неприятностей, наоборот, желаю всяческих успехов. Так же повторяю: картина перешла во владение моей семьи по волеизъявлению её единственного законного владельца с точки зрения Божественного права, которое намного справедливее британского. А уж, по какому закону жить Вам, милостивый государь, – это дело Ваших личных понятий….

За сим примите уверения в моем к Вам безграничном почтении

лорд Арчибальд Максвелл, барон Дандренан».

Ни один из адресатов сэра Арчибальда по получении подобного письма не заявил в полицию и не раскрыл при опросах, что приобрел произведения искусства сомнительного происхождения.

Полицейские, наблюдавшие за домом лорда Максвелла, еще пребывали в уверенности, что объект находиться в своей квартире, когда сэр Арчибальд с кузеном сэром Джеймсом уже прибыли в Дувр. При них было 22 900 фунтов наличными, у них на руках были выездные документы и они как добропорядочные граждане покинули Англию на утреннем пароме, заняв места в первом классе.

Fine