Czytaj książkę: «Истерны»

Name: Истерны
Author: Денис Колчин

Czcionka:

Рейд

Банников открывал сарайку, пристроенную к металлическому зелёному облупленному киоску, чуть нагибался, чтобы не удариться русой вихрастой головой, и принимался отодвигать ящики и составленные друг в друга железные вёдра. Летнее солнце било ему в спину, пока он, в старых грязных джинсах и пропотевшей футболке, превратившейся из белой в серую, рыскал с грохотом во тьме. Скрючившись в три погибели, выискивал косу, купленную ещё дедом.

Древко у неё вроде было крепкое, а вот лезвие покрывала ржавчина. Бросив косу в траву, Банников шёл в киоск за шершавым бурым точильным камнем, а потом садился на завалинку. Подтащив тонкой костлявой рукой инструмент, он шелестел и скрежетал, пытаясь придать ему хотя бы немного былой остроты.

С косой Банников ходил в лес. Дом его семьи располагался на краю посёлка Октябрьского. Тайга начиналась сразу за кривым деревянным забором и тянулась на север, мимо Нижнего Тагила и Серова, до самой тундры. Тундру он видел только по телевизору, а если говорить про север, то дальше Верхотурья не заезжал. Да и когда? В десятом или одиннадцатом классе, во время экскурсии. Шесть или семь часов на автобусе туда и столько же обратно — одно мучение.

В тайге Банников косил папоротник-орляк. Пластал самозабвенно, от души, без пощады. Его задачей было наполнить пару-тройку белёсых пластиковых шуршащих мешков, прежде чем возвращаться. И он старался. Иногда размышлял о том, что ему сказали бы историки-однокурсники, застав за таким занятием. Особенно нездешние. Особенно из районов.

Косить папоротник Банникова учил дед, ветеран завода «Уралэлектротяжмаш». Дед был из деревенских — приехал в Свердловск в молодости, в начале 60-х. Под его крепкой загорелой стариковской рукой папоротник стелился рядами. Так могло продолжаться час-два. Внук повторял за ним, но через пару минут ронял косу, налетавшую на корни сосен и трухлявые берёзовые пеньки.

С возрастом Банников приноровился и путешествовал за орляком один. Дед совсем одряхлел, утратив прежнюю силу — ноги начали болеть, давление одолело, зрение упало. Если он и приезжал с дочерью и зятем на машине летом, то ограничивался мелкими работами. Банников же, прихватив «оружие», устремлялся в тайгу, кумекая о своём и кромсая папоротник «на автомате», в совершенстве овладев этим искусством.

Напластав достаточно, он прислонял косу к дереву, разворачивал мешки и наполнял их погибшими растениями. Мешки брал обширные, чтобы влезло как можно больше. Обжигаясь о крапиву и срывая паутину, загребал орляк вместе с листьями и травинками. Потом затягивал ношу, взваливал на плечо и, прихватив косу у основания лезвия, плёлся домой, на участок.

На участке он ставил косу в сарайку, развязывал мешки и вытряхивал содержимое в жестяной бочонок в половину человеческого роста, покрытый оранжевой краской, давно выцветшей и местами отслоившейся. Затем наливал туда воды и закрывал ржавой крышкой. Экологически чистый «продукт» настаивался, а изрядно забродив, смешивался с гнильём из компостной ямы. Получившуюся кашу использовали для удобрения грядок с кабачками и баклажанами, а также в огуречной и помидорной теплицах.

Этими и другими огородными премудростями сперва владели дед и бабка, а потом мать и отец Банникова. Постепенно приобщался и он сам. В школьные годы ему, конечно, это занятие не нравилось, оттого и в посёлок ездить не любил. Но понемногу оттаивала в нём какая-то тяга к загородной жизни, и после школы, поступив в универ, всё свободное время — выходные и каникулы — Банников старался проводить в Октябрьском.

Старшие удивлялись таким кардинальным переменам: мол, откуда это в нём взялось? Раньше невозможно было его из города вывезти, от компьютерных игр оторвать — от стратегий разных и стрелялок. Сидел до часу ночи: танки немецкие жёг, Русь Киевскую создавал, устраивал разборки с уличными бандами, выполнял киллерские заказы. Ничего не хотел — чуть ли не силком тащили на дачу: мол, дедушке с бабушкой хоть немного помоги, не молодые ведь они…. И внезапно всё изменилось.

Видимо, сказался характер. Банников рос флегматичным и замкнутым: в детском саду ни с кем не дружил. В школе у него была пара приятелей, но не более. Пацаны игнорировали Банникова, а девчонки называли «неспортивным мальчиком». Другой бы обиделся, но ему было наплевать. Ведь какая разница, кто и что думает? Сейчас приду домой, стану рубиться в «Блицкриг», Hitman или в Max Payne до ночи. Правда, после двадцати лет игры его уже не интересовали — как отрезало. И он оценил прелести жизни в посёлке.

В школе ему приглянулась Ленка Павлюченко, худенькая смуглянка из верующей семьи. Её родители перебрались в Свердловск с Южного Урала. Старший брат окончил семинарию и в дальнейшем сделал хорошую карьеру в Екатеринбургской епархии, а сама Ленка стала волонтёром в православной службе милосердия. Но всё это случится потом, а тогда десятиклассник Банников размышлял, не обозначить ли свою симпатию с помощью букета цветов. Но флегматизм, социофобия и новая часть стратегии на тему Второй мировой общими усилиями одержали верх.

Мало-помалу им овладела иная страсть — книги. Поздней весной, летом и ранней осенью уезжал в Октябрьский с матерью и отцом на легковушке или на рейсовом автобусе. Отдыхал, просиживая в тени яблонь на раскладном кресле с «Иудейской войной» Иосифа Флавия, «Историей» Геродота или «Анабасисом» Ксенофонта. Вторая половина осени, зима и начало весны его тоже не смущали: если заметало, он доставал из сарайки лопату и рыл дорожку-траншею, а затем выбирал полешки поменьше и затапливал печку-буржуйку на кухне домика. Вскипятив чай и побродив по участку, вынимал из рюкзака томик Гумилёва-младшего или Альфреда Бёрна про Столетнюю войну.

Когда школа осталась позади, созвали семейный консилиум. Все понимали, что ребёнок-гуманитарий не осилит технический вуз даже ради будущей денежной профессии. Потому отец, сам выпускник журфака и заместитель главного редактора городской газеты, предложил свою альма-матер. Мать, бухгалтер магазина одежды, сморщилась и вспомнила про филологический. Они долго спорили. В пылу эмоций кто-то даже ляпнул про философский, но тут перекосило уже самого Банникова — философию он не любил. Кант, Ницше, Гегель и прочие строем следовали куда-то мимо.

В итоге сын журналиста и бухгалтера оказался на истфаке. До заветного количества баллов, позволяющего зачислиться на бюджетное, не дотянул. А вот на платное — вполне. Родители повздыхали, но приняли ситуацию — им не хотелось, чтобы их чадо через год-полтора очутилось на блокпосту где-нибудь на Северном Кавказе или получало табуреткой по башке в каком-нибудь уральском или сибирском гарнизоне. Банников с ними соглашался, но перспективы ему были не ясны, хотя у его отца чуть ли не каждый третий знакомый коллега имел историческое образование.

Учёба давалась ему легко. Про Павлюченко он быстро забыл, ведь одновременно с ним на социологический поступила другая его одноклассница — Ленка Юрковская. Тоже брюнетка, только ещё более смуглая, с пронзительными зелёными глазами. Но с ней ничего не получилось, и он углубился в дебри исторической науки. Изредка отвлекался на однокурсников, которых уже не интересовала степень его спортивности: они все были «неспортивными», и из всех состязаний их заботил лишь пивной «литробол», в котором они соревновались недалеко от универа — в парке за оперным театром.

Поступив на истфак, Банников стал следить за новостями. Особенно его волновали вооружённые конфликты. Тогда американцы как раз воевали в Афганистане с талибами и в Ираке с разными партизанами суннитского и шиитского толка. Ну и окрестности Израиля традиционно бурлили. Живая, так сказать, история. Многие при этом, правда, умирали, но их судьба не заботила студента: для него они были частью представления — реалистичного и, вместе с тем, удалённого на безопасное расстояние.

Более внимательно он относился к известиям с Кавказа. Война там давно уже перекинулась из Чечни на соседние территории — Дагестан, Ингушетию, Кабардино-Балкарию, Карачаево-Черкесию. Везде стреляли и взрывали. И ведь речь шла не о загранице — не о Ближнем Востоке или Африканском Роге — а о России. И шмаляли там увлечённо друг по другу российские граждане.

Впрочем, в разгар лета 2007-го современная история явилась ему буквально средь бела дня. Сперва на сайте одного из областных информационных агентств он увидел заметку: «Под Невьянском неизвестные отобрали у местных охотников ружья. Подозреваемые — пара двоюродных братьев из Татарстана с жёнами». Якобы сторонники джихадистской идеологии. Якобы двинулись куда-то на юг, в сторону Екатеринбурга.

«Ого», — встрепенулся Банников.

Если налётчики взяли восточнее, то Октябрьский вполне мог оказаться у них на пути.

Но потом он решил, что повернуться может и так, и так. Вдруг эти, кхм, повстанцы пойдут мимо Красного, или Кедрового, или вообще попрутся западнее, по пригоркам? А там география-то иная совсем — Верхний Тагил, Новоуральск, Тарасково. Кто их знает?

Погода в конце лета стояла жаркая, сухая. Было некогда рассуждать: земля на участке потрескалась, трава пожелтела. Шлёпки при ходьбе поднимали столбики коричневой пыли.. Сдвинув бежевую кепку на затылок, Банников обозревал семейные владения и, облизывая покрывшиеся коркой губы, прикидывал, сколько времени у него займёт поливка грядок и ягодных кустов.

Для этого использовали скважину, пробурённую в начале 90-х, глубиной метров 50 или 60. Вода, на удивление, нашлась высоко: в чёрный проём загнали железную трубу, сверху соорудили кирпичную надстройку, укрепив основание бетоном. Венчала конструкцию металлическая створка, запираемая на висячий замок.

Чтобы набрать воды, надо было подтащить к скважине насос с прицепленным к нему шлангом и пущенным вдоль прорезиненным электропроводом. Аппарат опускали вниз, прислушивались в ожидании всплеска, бежали в киоск и втыкали вилку в розетку. Поначалу всё молчало, но спустя несколько секунд из недр подземных доносился утробный рык, шланг вздрагивал, твердел, и наверх устремлялась долгожданная влага.

Она обжигала руки древней стужей, колола, резала. Банников пробовал её, наполнявшую воронёное железное ведро, пальцем и сразу же отдёргивал пятерню. Ледяная прозрачная вода жалила, оставляя мокрый розовый след. Набрав несколько вёдер, он ставил их на солнце нагреваться, поскольку холодной водицей поливать грядки строго-настрого возбранялось.

Но вёдер не хватало. Тогда Банников поднимал шланг и тащил его к старой чугунной ванне, громоздившейся на широком сосновом пне. Потом к другой, водружённой на деревяшки чуть дальше. Вода пузырилась и медленно поднималась, подхватывая хвоинки, опавшие засохшие листья, невесомые останки комаров, мух и каких-то жучков. Она поглощала оранжевые разводы, пыль и переливалась через край, образуя тёмные дорожки на некогда зелёной краске, измученной дождями, снегом и коррозией.

Закончив с ваннами, он отступал. И они, отяжелевшие, до вечера принимали дуновения солнечного ветра. Крупицы космической радиации растворялись в воде, и та, теряя стужу, размягчалась, добрела, обращалась нежной волнистой субстанцией, приятной для человеческого тела и земли.

Дождавшись вечера, Банников поднимал вёдра и, расплёскивая тёплую влагу, осторожно тащил их до грядок и там опорожнял. Затем шёл к ваннам, зачерпывал воду и, шатаясь от её веса, продолжал поливку. Всё повторялось, пока на дне ванн не оставалась мутная взвесь, которую назавтра предстояло разбавить литрами ледяной жидкости из подземелья.

На свежем воздухе скоро хотелось есть. В животе урчало. Когда надоедало терпеть, Банников вытаскивал из пакета печенюшку или кусок сыра или колбасы из герметичной пластиковой тары. Этого, разумеется, хватало ненадолго, и приходилось думать, чего бы приготовить.

Послонявшись, он вытаскивал из лежавшего в киоске мешка несколько магазинных картошин и одну морковку. Затем спускался в подпол и поднимался уже с банкой тушёнки — свиной или говяжьей. Сложив нехитрую снедь рядом с чёрным хлебом на клеёнчатом столе, брал ножик и отправлялся за луком, петрушкой и укропом. Он любил зелень и старался непременно добавлять её, если готовил сам.

Срезав пыльные пучки, Банников совал ножик в карман и подставлял добычу под рукомойник. Хорошенько промыв, нёс на стол, аккуратно клал на разделочную доску и кромсал мелко-мелко, после чего сваливал изумрудную россыпь в тарелку. Дальше наступала очередь картошки и моркови. Их он тоже тщательно мыл, чистил и отправлял под лезвие, превращая в неаккуратные кубики. Аналогичным образом шинковал головки лука и зубчики чеснока.

Отодвинув жертвенные овощи, Банников доставал кастрюлю, лил в неё воду и ставил всё на переносную электроплитку. Дуга плитки постепенно раскалялась, и вода в кастрюле начинала ворчать. Дождавшись кипения, он запускал картошку с морковью, лук, чеснок и зелень, бросал туда тушёнку и щепотку соли. Чуть погодя, снижал нагрев и принимался помешивать варево блестящим черпаком из нержавейки. Результат его, как правило, устраивал. А спустя час после обеда из подпола извлекалась поллитровая запотевшая бутылка пива, убедительный адвокат человеческой жизни.

Порой Банников срывался на прогулку. Ну, как срывался — родителей не предупреждал, но собирался заранее, втихомолку. Разворачивал карту, изучал маршрут, чтобы уйти на половину дня или даже на целый день. У него была потребность охватить пространство взглядом — окрестные деревни, леса, речки, болота, высотки. Он никогда не ходил наугад. Блуждания в поисках ягод и грибов презирал.

Один из таких маршрутов направлял на север. Банников кидал в рюкзак пластиковую бутылку с водой и упаковку печенья и выбегал за околицу. В лес вела короткая грунтовка, сменявшаяся широкой тропой. Тропа не мельчала и, никуда не сворачивая, стремилась прямиком к соседнему посёлку Красному. Красный — раза в три больше Октябрьского. Там даже есть своя школа, а на окраинах — склады магазинов бытовой техники, торгующих в Екатеринбурге. Весь Красный работал на этих складах.

Но Банникова склады Красного не интересовали. Не достигая посёлка совсем немного, он удалялся налево, держась тропинки. Здесь она сужалась, и ветки кустов цепляли футболку. Затем дорожка огибала болото Лубяное. В этом месте лес редел, и можно было рассмотреть ковёр трясины с лохматыми кочками и страшными стволами мёртвых берёз.

Миновав болото, он выбирался к неширокой синей речке Адуй и шлёпал дальше вдоль неё, отмахиваясь от надоедливых комаров. Тропинка почти исчезала. Попадавшиеся по пути ручьи он перепрыгивал, но через пару-тройку километров сбоку выворачивала речушка Хвошевка, младшая сестра Адуя. Хвошевку Банников перепрыгнуть уже не мог, да и брода рядом не имелось.

Конечно, прояви он хоть малую долю настойчивости, мелководье удалось бы найти. Но Банников не желал возвращаться вечером, по темноте, а потому, немного отдохнув, следовал обратно — к ужину, бутылочке пива или чекушке.

Честно говоря, путешествовать за Хвошевку особого смысла не было — там уже простиралась непролазная тайга. В Адуй ныряли новые речки и ручьи, делая его полноводным. И лишь ближе к месту слияния с Режем, где высилась гигантская скала, прозванная Адуй-камень, с востока сквозь дебри прорывалась другая тропа, размотавшаяся от железнодорожного посёлка Крутиха.

Вернувшись, Банников поливал ещё раз картошку и грядки с кустами, ужинал и, окатившись тёплой водой, вытаскивал кресло-качалку. Старое, унаследованное от каких-то дальних сибирских родственников и привезённое дедом в незапамятные времена, оно чуть-чуть проседало, когда в него опускались, а затем, поскрипывая в такт движениям, легонько вздымалось и обрушивалось нижними дужками боковин, уминая высохшую землю.

Медленно покачиваясь, он скользил взглядом по участку. В присутствии вечера всё меняло цвет: теплицы, гряды, яблони и вишни. Ботва и листва из ярко-зелёных становились тёмно-зелёными, стволы и ветки багровели. Стёкла приобретали особую розоватую прозрачность. А когда солнце падало за горизонт, всё поглощала глубокая синева, мутирующая в черноту, и вскоре становились видны только силуэты деревьев и строений. Изредка налетал прохладный ветерок, и обильно усеянный ботаникой участок шелестел, шуршал, скрипел.

Домики на соседских участках тоже превращались в чернильные контуры. У кого-то в дальних садах лаяла собака. Бордовым загоралась пара окошек. Вечернее безмолвие окутывало посёлок, разрастаясь в ночное. Банникову нравились такие мгновения. Замирая в кресле, он прислушивался к растениям, начинавшим свои беседы.

Лес за Октябрьским сгущался. Сосны, берёзы, ели сливались в единое мрачное полотно, нависавшее над забором, домом и участком Банниковых. Но он сам не боялся — давным-давно уже привык и не обращал внимания на эту величественную композицию, воспринимал её как фон. Лишь иногда останавливал взгляд на ближайшей лиственнице, таявшей во мгле, и словно проваливался в бездну оттенков нефти.

Зато небо над лесом напоминало свежий свекольник: багровые полосы слоились, истончаясь и приобретая мягкость и бледность. Эта бледность насыщалась ядрёной сиренью, а та расплывалась ежевичным вареньем, сквозь желейную толщу которого пробивались одинокие огоньки — отблески затерянных в космосе звёзд.

Бывало, Банников разводил костёр. Складывал колодцем несколько берёзовых полешек, запихивал внутрь мятую газету, уплотнял её шишками и ветками. Чиркал спичкой, и пламя быстро занималось. Он подбрасывал туда кору, сучки, хвою. Огонь пожирал подношения, взвиваясь и освещая окрестности.

Утром Банников выпивал стакан прохладной воды и думал, чем бы перекусить. Обычно он обходился чаем с бутербродами или печеньем, но иногда, если имелось настроение, делал яичницу или омлет, добавляя зелени. Нередко оказывалось, что продукты закончились, и он, накинув рубашку, подтянув штаны, взяв рюкзак и заперев калитку, плёлся до поселкового магазинчика.

Улица, по которой приходилось тащиться, представляла собой, скорее, направление — ухабистую колею, густо заросшую по обочинам. Заросли эти прорезывались дорожками из просыпанного утоптанного гравия, которые утыкались в разноцветные металлические заборы с воротами. Рядом «паслись» припаркованные легковушки, а по ту сторону заборов торчали одно- или двухэтажные домишки, ветхие или недавно покрашенные.

Магазинчик торчал в центре Октябрьского, возле скамейки под навесом, то есть — автобусной остановки. Да и не магазинчик вовсе — так, большой киоск. Зарешечённые окна в пыли, на ставнях ржавчина, распахнутая дверь, привязанная за ручку бельевой резинкой к решётке — короче говоря, надежда сельчан в моменты истощения продуктовых запасов.

Ассортимент не особо впечатлял: газировка, минералка, дешёвые пиво и водка, разные продукты — всем этим великолепием распоряжалась сухощавая прокуренная русоволосая продавщица тётя Рая, лет пятидесяти пяти. Отпуская товар, она успевала судачить с покупателями о погоде, предстоящем урожае и ещё какой-то ерунде.

Банников ограничивался консервами, макаронами и печеньем, так как чай привозил с собой. Овощи — тоже, либо понемногу собирал на участке, так сказать, на пробу в преддверии сентября. Вообще, он предпочитал затариваться в городе, но «городская» еда тратилась и, скрепя сердце, Банников посещал поселковую «точку сбыта».

Магазинчиковое бухло он не воспринимал — даже на дегустацию не тянуло. Да и зачем, если на участке его дожидалось чешское или немецкое пиво, ставропольский самогон или армянская тутовая водка, дагестанская кизлярка или американский вискарь. Не сам, конечно, покупал — брал из семейных запасов. В жару он выпивал по бутылке пива в день. Если же погода не изнуряла, то пропускал в обед рюмашку. А вечером, во время ужина, ещё.

Как-то раз, в последние июльские дни, уже после тех новостей о случившемся под Невьянском, Банников проснулся от непривычного звука — рокота вертолётных лопастей. Стрекочущий грохот пронёсся над посёлком и потом долго растворялся, удаляясь на север. Можно было подумать, что это «вертушка» МЧС — они периодически появлялись, обследуя тайгу в поисках пожаров. Но затем, в течение дня, рокот возвращался. Прикрыв пятернёй глаза от солнца, Банников пытался рассмотреть камуфлированные Ми-8, возникающие над лесом.

Перед обедом он отлучился за мелкой солью до магазинчика и увидел напротив остановки бело-синий милицейский УАЗ. Двери его были открыты, и было видно, как двое сотрудников лениво о чём-то переговаривались. На задних сиденьях валялась пара укороченных «калашей».

«Ни хрена себе», — удивился Банников.

«Ментов» у них не наблюдали очень давно. А тем более — вооружённых автоматами.

«"Духи" эти где-то неподалёку, что ли? — озадачился он. — Судя по всему».

И сразу в животе заныло, ладошки вспотели. Купив соль, но от волнения не мелкую, а крупную, Банников поспешил домой и, затворив калитку, уселся на завалинку, пытаясь успокоиться.

Занимаясь ежедневными садовыми делами, он отвлекался. Но «вертушка» продолжала барражировать над окрестностями, а ближе к обеду по улице проехал тот самый УАЗ, а за ним — ещё один. Соседи провожали их, привстав на цыпочки и шушукаясь.

По большому счёту, с войной Банникова ничего не связывало, кроме просмотра новостей. Ну, и ещё в его группе учился Женька Родионов: маленький, изъеденный прыщами, отслуживший срочку и по контракту снайпером во внутренних войсках. Служил Женька в Чечне и порой, когда накатывало, рассказывал Банникову, как убивал людей. Тот молча слушал, ибо что тут можно ответить, особенно если не имеешь подобного опыта.

Отец Банникова по молодости, в начале 80-х, просился в Афганистан исполнять интернациональный долг. Но не взяли. А дальше — семья, ребёнок, нагрянувшие перемены — стало как-то не до приключений. Но приключения сами пожаловали. Город захлестнули криминальные конфликты: «Уралмаш» против «Центровых», «Центровые» против «Синих»… Отец, будучи журналистом, обо всём этом подробно писал. Ну, а что? Хотел на войну — вот тебе война…

Обычно, когда наплывала жара, Банников задумывался о воде. Водоём, а вернее — затопленный неглубокий карьер, располагался на восточной окраине Октябрьского. Дорога туда лежала через посёлок, мимо магазинчика. За крайними заборами она обращалась в тропку, очень короткую, на пару минут ходьбы. Прошвырнулся — и уже на месте. Хоть плавай, хоть ныряй, если умеешь.

Сам прудик был вытянутым, узким. Если обойти, то ноги выносили к железнодорожной ветке. Вдоль неё, немного южнее, лежал крупный пристанционный посёлок Кедровка. Однажды Банников ездил туда с отцом за гречневой шелухой для удобрений. За Кедровкой — воинская часть и болото Мочаловское, за ними — шоссе до городка Реж. За шоссе — сплошная тайга. Зелёная, синяя, сизая. До другого городка — Асбеста.

Выйдя к прудику, Банников, как правило, осматривался. Там всегда тусовалось несколько подростков, и на раскладных стульчиках или притащенном откуда-то полене сидел кто-то из пенсионеров. Банников скидывал шлёпанцы и, закатав до колена штаны, заходил в воду. Грязные пыльные ступни обдавала приятная прохлада. Он закрывал глаза и больше не двигался.

Так всё складывалось и в день появления «вертушек». Под вечер Банников отправился на водоём, но кроме обычных купающихся встретил там тех самых милиционеров, которых видел чуть ранее. Их УАЗ был припаркован рядом, а сами стражи порядка, побросав обувь, бродили, разгоняя волны, вдоль берега, подогнув серые форменные брюки.

«Значит, серьёзная история, если до сих пор здесь», — предположил Банников.

Вскоре его опасения подтвердились. В новостях сообщили, что «духов» с жёнами засекли в лесу, у Ольховки. В погоню бросились двое тамошних милиционеров и пара егерей. Думали управиться, наверное. Но где-то возле Мостовского по ним открыли огонь. Засада была устроена грамотно: оба милиционера и егерь погибли. Второй получил свинца в руку, но сумел убежать. «Духи» собрали оружие убитых и скрылись.

— Охуеть, — произнёс Банников.

Значит, джихадисты, уйдя от Невьянска, всё-таки двинули восточнее и теперь, вероятно, приближаются к Октябрьскому. А может, и нет — вполне могли повернуть, например, к Режу, учитывая, что за ними «хвост».

Как бы то ни было, засада у Мостовского спровоцировала усиление режима. Над Октябрьским чаще стали курсировать «вертушки», в посёлок нагнали милицейских экипажей. Участковый посещал адреса, расспрашивая насчёт подозрительных незнакомцев, а на въезде появился пост ГИБДД — всех приезжающих и уезжающих тормозили, проверяя документы и тщательно исследуя машины.

Но со временем тревога улеглась. Милиционеры и сельчане расслабились. Банников, который предпочёл отсидеться у себя на участке, тоже устал опасаться и, взяв косу и мешки, вновь отправился в тайгу за папоротником.

— А чего дрожать зря? Работу никто не сделает, — приговаривал он, орудуя инструментом.

На ближайших к участку полянах папоротник, полёгший в прошлые разы, вырасти не успел, а потому Банников углубился в лес. Солнышко постепенно припекало, и он, прихлопнув очередного комара, присел отдохнуть, а затем вновь принялся увлечённо пластать.

За работой он даже не обратил на них внимания. А когда поднял голову, оторопел. Перед ним стоял небритый черноглазый парень примерно его возраста — в белых кроссовках, камуфлированных штанах, зелёной футболке и такого же цвета бейсболке. За плечами у него горбился чёрный рюкзак, сбоку болтался милицейский складной «калаш». Держа в руках двустволку, парень внимательно, не моргая, смотрел на Банникова.

Поодаль стояли две утомлённые девушки-татарки в серых платках, песочных ветровках и длинных коричневых юбках, усеянных прицепившимися травинками, репьями и мелкими веточками. У девушек тоже были рюкзаки. Одна из них взволнованно переводила взгляд с парня на Банникова и обратно. Другая, приметив банниковскую косу, торопливо повернулась назад, навстречу второму стрелку.

А тот — по одежде и вооружению похожий на первого, но пошире в плечах, повыше ростом и с редкой растительностью на лице — обошёл их и остановился чуть левее. Банников оказался бы под перекрёстным огнём, вздумай они разрядить по нему стволы. Но тот не дёргался.

Так продолжалось около минуты. Затем черноглазый, не отвлекаясь от Банникова, приложил указательный палец правой руки к губам и медленно двинулся дальше. Банников слабо кивнул. Черноглазый бесшумно проследовал мимо. За ним — настороженные девушки и, наконец, замыкающий, державший ружьё наготове.

Банников судорожно проглотил скопившуюся слюну. Тело дрожало. Косовище там, где он за него держался, сделалось сырым от пота. Под сердцем мелко-мелко закололо. Обширно вдохнув, студент сипло кашлянул и шмыгнул носом, боясь оборачиваться.

В этот момент черноглазый притормозил, оглянувшись на замыкающего, и что-то тихо произнёс. А тот, опустив ружьё с автоматом в траву, вынул из кармана складной нож и в два счёта оказался позади Банникова.

Русский

Электричка на Невьянск противно взвизгнула и остановилась. За грязными окнами летние солнечные блики метались по толпящимся елям и соснам. Николай беззвучно зевнул, прикрыв рот кулаком, почесал чёрную курчавую бороду, поднял с пола тёмно-синий рюкзак, в котором лежали паспорт, удостоверение, ключи и кошелёк, и обернулся, чтобы проверить, есть ли толкучка у дверей. Вытянувшаяся от стирок белая футболка и тонкие песочные брюки — идеальная одежда для такой жары. Но Николаю надоело сидеть в душном вагоне среди пенсионеров, хотелось на воздух.

Старики набивались в электричку в Екатеринбурге. Весной и летом по будням они были главными пассажирами, а по выходным — и подавно. Куда ехали? На огороды. Как правило, выгружались ещё до Новоуральска, и далее состав следовал полупустым. Но это «до Новоуральска», эту сутолоку и столпотворение требовалось ещё пережить. Николай со своим хилым рюкзачком протискивался между худыми угловатыми и толстыми, необъятными бабушками и дедушками с набитыми неизвестно чем сумками и тележками с рассадой. Иногда ему, тридцатилетнему детине, удавалось прорваться к заляпанному окошку и присесть, получив под бок чужие вещички. Но чаще он просто стоял, ухватившись за поручень, болтаясь в такт поезду вместе с массой несчастных великовозрастных уральцев, не успевших на лавочку.

Выходить надо было на станции Аять. «Электрон» тормозил там на три или четыре минуты, и потому пенсионеры заранее заполняли тамбур. Но быстро не получалось. Вниз вела неудобная железная лесенка, и споро справлялись лишь те редкие, кого встречал кто-то из родственников, хватавший тележки и баулы и подставлявший плечо. Прочие пыхтели, еле-еле спускаясь. Даже Николай не мог им подсобить, поскольку к моменту остановки пространство возле дверей кишело пожилыми дачниками, и он терпеливо ожидал, надеясь, что ему хватит пары-тройки секунд до того, как состав снова тронется.

Станционную площадку покрывал слой серой щебёнки. Она громко шуршала, когда очередной пенсионер тяжело ступал на неё, а затем обрушивал свою тележку с прорезиненными колёсиками. Николай увесисто спрыгнул. Щебень под его адидасовскими кроссовками звонко цокнул. Закинув рюкзак на плечо, он отступил от вагона, скользнув по нему взглядом.

Состав ещё какое-то время не двигался. Наконец, вздрогнув, медленно покатился дальше. «Следующая станция — Таватуй», — пронеслось в Николаевой голове, ведь электропоезд, похожий на гигантский оцинкованный провод, уже полировал рельсы, нацеливаясь на этот самый Таватуй и другие среднеуральские посёлки и городки, торчащие у него на пути.

Охая и вздыхая, высадившиеся пенсионеры принялись перебираться через железную дорогу, взвалив поклажу на больные спины. Чёрная, по бокам усеянная ржавчиной ветка сияла на солнце, истёртая тысячами громоздких колёсных пар.

За рельсами начиналась разбитая, вся в колдобинах, грунтовка. Она вела к поросшему травой склону, затем, цепляясь, ползла к деревне. Мучимые одышкой старики, подобно жукам, семенили по ухабам, волоча пожитки, но вскоре разбрелись по переулкам. Николай не торопясь шёл рядом, пока не очутился в одиночестве возле сельского хлебного, желтеющего крашеными досками с пригорка, на котором живёт Аять.

Вернее, не вся Аять, а лишь южная её часть. Посёлок состоит из двух половин. Северная — с фельдшерским пунктом, почтой, детским садом и школой — прижимается к лесу в низинке за железной дорогой. Там же, на отшибе, виднеется облупленная стела в память о сельчанах, погибших на фронтах Великой Отечественной. Южная половина смотрит на северную как бы свысока. Хотя ничем, кроме жёлтого хлебного, похвастаться не может и теряется в россыпи прудов, густо заросших камышами.

Основали Аять в 1930-м. В 1944-м ей присвоили статус рабочего посёлка. Местные жители сперва трудились для нужд «железки», но в шестидесятых стали добывать торф, который доставлялся в Свердловск. Ради этого даже узкоколейку проложили. Правда, в девяностых торфяное предприятие закрылось, а узкоколейку разобрали на металлолом. С тех пор сельчане занялись «отходничеством» — ездили на заработки в Екатеринбург или перебирались туда насовсем, если средства позволяли.

С востока Аять приобнимает речка Малая Чёрная. Она действительно чёрная. И очень холодная. Извивается, точно змея. Где-то далеко, выше по течению, в землю воткнут шест, к нему привинчена фанерная табличка, на ней прописано, что здесь располагался староверческий скит, сожжённый при Николае I, а теперь остались лишь могилы двух устроителей. Обегая Аять, Малая Чёрная сливается с Большой Чёрной. И уже просто Чёрная течёт до озера Исетского, которое на самом деле вовсе не озеро, а водохранилище.

В детстве Николай постоянно обращал внимание на речку. Но с возрастом стал к ней равнодушен. Вот и сейчас он желал скорее оказаться дома, свалиться на кровать, вырубиться и уже потом, отоспавшись, думать, что предпринять дальше. По Первомайской вышел на Заречную, миновал миниатюрное сельское кладбище с покосившимися краснозвёздными латунными памятниками, жидкий перелесок и взял правее, обходя хозяйства, ютившиеся на берегу Малой Чёрной.

Знакомый забор, собранный из длинных разнокалиберных досок, тянулся вдоль улицы. Изнутри доски удерживали перекладины, образуя секции. Каждая секция была примотана толстой рыжей проволокой ко вкопанному в землю железному столбу. Первая, вторая, третья… Пока не упирались в соседскую ограду. Николай привычно отпер скрипучую калитку, протиснулся, захлопнул, бросил на прибитую к дверце крючковатую скобу увесистую деревяшку, блокирующую вход (и выход), и глубоко вздохнул.

Мельком оглядев нехитрое хозяйство на несколько соток — ветхий сарай, где ещё со времён родителей хранилось всякое старьё, которое было недосуг выбросить; запечатанную скважину; кривой сортир; сломавшееся кресло-качалку около «мангала», сложенного из покрытых копотью кирпичей, — Николай устало опустился на завалинку, посидел так, пошарил в рюкзаке в поисках ключей, встал и громко заковырялся в замке.

Дом был двухэтажный, но маленький, не обширный. Дощатый обшитый жестью низ на три занавешенных окна и свободный от «брони» верх с обзором во все стороны. Не коттедж, но Николая устраивало. Электричество присутствовало. А что ещё нужно? Осенью и зимой тепло. Весной и летом прохладно. Подпол в наличии.

Отомкнув, он включил в прихожей свет, снял обувь, поставил её у двери. Завернув на кухню, бросил рюкзак на табуретку, помыл руки из умывальника над тазиком и врубил плиту — кипятить воду под макароны. Проверил баню, втиснутую за лестницей, вздыбленной на второй этаж, и гостиную, где занимали место стол и два стула. Когда макароны сварились, Николай обжарил их, переложил в тарелку, брызнул туда кетчупом, добавил пару холодных сосисок и унёс в гостиную, не забыв рюмку мутного стекла и водочную початую чекушку.

Поев и с удовольствием опрокинув три стопки, он помыл в тазике посуду и поднялся наверх, в спальню. Там бухнулся на кровать и, даже не раздеваясь, стал проваливаться в тягучую дрёму, кося закатывающимся зрачком на окна, синее небо, шкаф с кое-какими книгами и ноутбук на комоде. Николай любил свой участок, но второй этаж домика особенно. Отсюда открывался вид на соседские владения. Можно было наблюдать, что у кого делается на таких же скромных «фазендах».

Николаю хозяйство досталось от родителей. Они перебрались в Аять откуда-то из-под Нижнего Тагила при Брежневе. Трудились тут, получили кусок земли, возвели хибарку. Сын, когда подрос, интересовался, почему не попытались закрепиться в том же Тагиле. В ответ пожимали плечами — мол, как-то так получилось само собой. Свердловск-Екатеринбург в картине мира старших представал чуть ли не отдельной планетой, недоступной и не влияющей на их незаметную размеренную жизнь.

Проснулся во второй половине дня. В непривычной после мегаполиса тишине. Подумал о водке. Выпить он обожал. Если, конечно, водились деньги. Но меру свою знал хорошо, не нажирался. Даже при отказывающем теле сохранял относительную ясность сознания. Вспомнил, что, приехав, опрокинул во время еды порцию стопок. Решил воздержаться от повторения. По крайней мере, до ужина.

Устав лежать, Николай, покряхтывая, сел, выгнув спину, повёл плечами. Подтягивая спадающие брюки, открыл окно. Комнату залил тёплый хвойный воздух. Слегка отпрянув, хозяин дома споткнулся взглядом о крайнюю книжку, засунутую на среднюю полку шкафа. Книжка отличалась изрядной потрёпанностью. Это была историческая повесть Константина Бадигина «Покорители студёных морей» — про средневековых новгородцев, боровшихся с ливонцами, шведами и Ганзейским союзом. Сам Бадигин был примечательной личностью — известный полярник, капитан дальнего плавания, Герой Советского Союза, участник Великой Отечественной, создатель отделения Союза писателей в Калининграде, бывшем Кёнигсберге.

На обложке по реке плыли под радугой торговые суда. Их маршрут Николай исследовал в школьные годы по страницам книги. Ему было интересно. Не то что на скучных классных занятиях. Вообще, школьный период он вытянул еле-еле. Порой казалось, что даже тройки ему ставили из жалости. Причём из жалости не к нему, а к родителям. Лучше всего дела обстояли с гуманитарными предметами. Но в Николаевом случае фразу «лучше всего» следовало трактовать также с позиций сдержанного сочувствия, а значит — редкого исключения в виде четвёрок по соответствующим дисциплинам. Его всё это, честно говоря, не особо трогало. Он постоянно размышлял о чём-то своём. Или не размышлял, а плыл по течению, как скудная рыба в Малой и Большой Чёрных?

В армию не взяли по здоровью. На дворе стояла весна 1996 года. На юге бушевала Первая чеченская. Из телевизоров и радиоприёмников сыпались непривычные топонимы: Грозный, Гойское, Бамут, Ярышмарды… Как полагалось, Николай приехал в Верхнюю Пышму, в военкомат. Военкомат оказался местом достаточно оживлённым. В коридорах выжидающе помалкивали призывники, проходящие медкомиссию. Николай присоединился к ним, обошёл врачей. Выяснилось, что у него недовес в пятнадцать килограммов и проблемы со зрением. В итоге отправили в запас, и он вернулся в Аять к старшим.

Надо было куда-то поступать. В ближайшем городе — Среднеуральске — даже техникумов не имелось. В Верхней Пышме только один, да и тот связанный с механикой. А какая механика Николаю? Выбрали областной техникум дизайна и сервиса, что в Екатеринбурге, на Уралмаше. С горем пополам сдал экзамены, приняли на рекламного агента. Общежития при техникуме не числилось. Николай первый курс болтался по съёмным квартирам. Потом деньги закончились, и он уехал домой. На учёбу наведывался периодически, при наличии финансов на проезд. Занятия пропускал. В конце концов бросил. Хотя специальность отторжения не вызывала, да и спрос на неё был. Но родители не вытягивали, а сам он искать работу как-то не особо стремился.

Тёплый хвойный воздух гладил его по лицу. Николай смотрел на крыши посёлка. За ними высилась тайга, игравшая различными оттенками зелёного на солнце. Для его семьи всё изменилось в день гибели отца. Отец работал обходчиком. Перед Новым годом запил и попал под поезд. Ему отрезало обе ноги, и он быстро истёк кровью. Похоронили на том самом сельском кладбище. После такого Николай про учёбу уже не вспоминал.

Мать, трудившаяся на почте, сразу сдала, постарела, обострились болячки, на которых раньше не зацикливалась. Николай понял: пора браться за дело. На железную дорогу он идти не хотел. Но бывшие одноклассники говорили, что в Екатеринбурге полно вакансий. Для начала можно устроиться охранником, а там как пойдёт. Главное — удобный график выстроить, а если получится, то есть шанс и на подработку. Или даже на две.

Проводником Николая в мир охраны стал бывший сосед по парте Лёха Кириллов. Рябой, смуглый, невысокий брюнет, задиристый Лёха даже не пытался куда-то поступать. Чудом окончив сельскую школу, он сразу подался в большой город, сумел попасть сторожем на знаменитый оптовый Уралмашевский рынок — тот, возле которого осела не менее знаменитая уралмашевская барахолка. Но барахолка жила по своим законам, а рынок — по своим. Кириллов вкалывал и днём и ночью, лишь иногда приезжая в Аять отоспаться. Бухал, трезвел и снова устремлялся в Ёбург. Он и сманил Николая с собой. А тому терять было нечего. Какая разница? Уралмаш так Уралмаш.

Приняли его вместо другого «стражника». История там получилась драматическая. Одна из продавщиц психанула. То ли муж довёл, то ли дети, то ли начальство на рынке, то ли все три фактора наложились. Короче говоря, тётка умудрилась где-то достать боевую гранату и притащила её на работу. На работе женщина понемногу вскипала и, достигнув критической точки, вытащила боеприпас и заверещала. Коллеги сперва оцепенели, а затем кинулись наутёк. А продавщица продолжала верещать, поминая матом всех подряд: их, покупателей, начальство, мужа, детей. Прибежавший охранник попытался отобрать гранату. Но куда там… Продавщица резко замолчала и выдернула чеку. Должность этого героя как раз и получил Николай по протекции Кириллова.

Уралмашевский оптовый был скопищем железных вагончиков. Они стояли рядами, образуя коридоры. С вагончиков торговали чем угодно: крупами, сахаром, солью, овощами, сладостями, растворимым кофе, пакетированным чаем, минералкой, газировкой, жвачкой, консервами, стиральным порошком и прочей бытовой химией, канцелярскими принадлежностями, игрушками. Поток покупателей не прекращался. Они, от мала до велика, в любое время года стекались со всего Орджоникидзевского района в поисках чего-нибудь подешевле.

Контролировали рынок здешние братки — ОПС «Уралмаш». Официально — общественно-политический союз, по факту — организованное преступное сообщество. Было бы странно, если бы уралмашевские проигнорировали такой привлекательный объект. Конечно, Николай никого из них не видел, а вот шнырявшей по рынку шпаны насмотрелся. В основном наблюдал карманников и младших «пацанов». Вторые выслеживали «лохов» из числа школьников и студентов, отводили за пределы рынка «на разговор» и обчищали. Или догоняли их, когда те покидали территорию, топая дальше по своим делам. Если кто-то сопротивлялся — разбивали носы.

Вдобавок Николай нашёл халтуру — пристроился ночным сторожем в ближайшую школу. Отработав на рынке, ужинал разваренной в кипячёной воде китайской лапшой с колбасой и не торопясь шествовал к детям. Хотя к моменту его появления все дети разбредались по домам. И он просто слонялся по опустевшим гулким помещениям трёх этажей, спускался в каморку у входа, тихонько включал радио, ближе к ночи снова перекусывал, пил чай, уже во тьме на всякий случай обходил школьные пространства, прислушиваясь к шорохам, возвращался к себе и засыпал на кушетке. Утром его снова ждал рынок.

Каждую ночь являться в школу не требовалось, а потому он взял ночные дежурства в ещё одной — на Эльмаше, за проспектом Космонавтов. Из-за этих дежурств Николай совсем перестал приезжать в Аять. Мать не жаловалась, понимала, что нужны деньги, а сын зарабатывал как умел. Ладно хоть, к уралмашевским не прибился — и то хорошо. А то вон Кириллов Лёшка… Кириллова — усердного, споро выполнявшего поручения и не пропускавшего занятий в подпольном спортзале — заметили и продвинули в «бригаду». Средства у него завелись. Но, как говорится, жил он ярко, да коротко. На очередной рейдерской операции по захвату очередного завода в области что-то пошло не так: Лёшка получил пулю в живот и, промучившись неделю, умер.

Мать Николая тоже не задержалась. В последнее время у неё было плохо с сердцем. Сын обретался в Екатеринбурге, и она кое-как справлялась по хозяйству сама. Вернее, пыталась справляться. Нашли её летним утром соседи. Накануне вечером она присела на завалинку, да так и осталась до рассвета. Зарыли рядом с мужем. На кладбище Николай держался внешне отстранённо. Все удивлялись. А придя домой, поднялся наверх, опустился на пол возле кровати и долго-долго рыдал. Отныне — круглый сирота.

В отличие от карьеры покойного Кириллова, карьера Николая развивалась по горизонтали. Сохранив за ним должность охранника, перевели с оптового рынка на склад. Платили там чуть больше, рабочий день был менее суматошным. Правда, ответственности прибавилось. Претензий к его школьным подработкам начальство по-прежнему не имело, а потому Николай, ночуя в «своих» образовательных учреждениях, спозаранку приходил на базу.

Оставив окно открытым, он проскрипел ступеньками лестницы на первый, выпил на кухне воды и двинул на участок. Приближался вечер. Солнце постепенно заваливалось за край леса, окрашивая небо оранжевым, оранжевый превращался в бордовый. На соседних участках было тихо. Да и кому там шуметь? Жильцов Николай видел редко. Когда видел — здоровался, в разговоры не вступал. Родители с ними общались, но то родители. Они уже умерли. А Николай продолжал жить в каком-то оцепенении. Словно сонная муха за стеклом.

Справа от него обитали Родионовы. Пенсионеры. Ютились в маленьком домике. Довольствовались мизерными выплатами, весной и летом ковырялись на грядках. Им помогал сын, отучившийся в техникуме в Верхней Пышме и принятый на работу в УГМК. Периодически наведывался на «историческую родину», привозил внуков, мальчика и девочку, на радость пожилым.

Слева держалась старенькая баба Маша. Муж её давно скончался, а дочь переехала в Среднеуральск, работала на ГРЭС. Баба Маша, подобно Родионовым, старалась на овощных грядках, обихаживала ягодные кусты. Дочь иногда, на недельку-другую, доставляла ей внучек-близняшек. Но баба Маша неуклонно ветшала. В конце концов с разрешения зятя, тоже ГРЭСовца, её перетащили в город, поближе к врачам. Дом навещали нечасто. А потом зять пропал. Уехал в командировку в Таджикистан, в Душанбе. Утром пошёл на деловую встречу и не вернулся. Те, с кем должен был встретиться, его не дождались. Подали заявление в местное МВД. Милиция искала-искала, но безрезультатно.

Оглядев территоию, Николай вильнул за угол, расстегнул ширинку, отлил. Вернулся, застёгиваясь. К нынешнему лету у его шефов что-то стало проседать. Сказали: мол, финансовый кризис. Принялись продавать активы, сокращать сотрудников. Николай напрягся, но о нём пока не вспоминали, только дополнительных смен накинули за счёт уволенных. Доплачивали совсем жидко. Но он не брыкался. Уж лучше так, чем с голой жопой на улицу.

Наконец ярким солнечным днём вызвали в бухгалтерию. Он сразу понял, внутренне сосредоточился. Бухгалтер, блондинистая девочка лет двадцати пяти, сочувственно протянула лист бумаги и ручку. Сказала, что нужно по собственному. Что значит «по собственному»? Ну вот... Сволочи! Ну ладно. Спорить не собирался. Быстренько подмахнул, получил остатки и удалился. Отрабатывать пару недель не просили. Закинул за плечо рюкзак и вышел за ворота. В запасе у него имелись ещё две школы.

Но обе отвалились. В дальней стартовал запланированный ремонт, и от услуг Николая отказались. В ближней торчать при таком раскладе смысла не было — больше туда-сюда на проезд потратишь. Он забрал последние деньги, послонялся по району и пешком двинул на железнодорожный вокзал — по проспекту Космонавтов, вдоль трамвайных путей и бесконечных бетонных заборов бывшего Уралмашзавода.

На вокзале Николай взял билет на электричку и — о, чудо! — успел сесть у окошка. Пространство окрест заполонили пенсионеры. Прислонившись головой к стеклу, он размышлял, где взять денег. Заначка имелась, конечно. Кроме того, кое-что скопили родители. Но… Но кубышки обычно таяли очень быстро. Надеяться на них не стоило.

А однажды утром он приметил на участке бабы Маши незнакомца. Бритый наголо безусый бородатый мужик, одетый в синие джинсы и потасканный серый пиджачок поверх линялой голубой футболки, стоял на крыльце, покуривая, думая о чём-то своём. Деревенские славянские черты лица его в потускневшем коричневом загаре были расслаблены.

Николай решил присматривать за мужиком, а тот бродил по огороду бабы Маши, иногда что-то полол, поливал, таскался в домик и на улицу, курил, не уезжал. Вёл себя как не в гостях, деловито, даже в чём-то по-хозяйски. Активность незнакомого дядьки на знакомой территории Николаю не нравилась. «Кто такой? Бабы Маши родственник, что ли? Или дочь участок в аренду сдала?» — рассуждал он, поскрёбывая заросший подбородок.

А мужик не уходил и не уходил. С утра уже ковырялся в сарайке, шастал за водой на колонку, понемногу кашеварил. Ни с кем особо не контактировал, но и не сторонился, не стеснялся. Вспыхнувшее поначалу со стороны сельчан любопытство угасло, и о дядьке перестали судачить. Только Николай сохранял внимательность, регулярно зыркая на соседний участок.

Потом, на выходных, объявилась дочь бабы Маши — высокая шатенка в лёгком платье насыщенного зелёного цвета, волосы прихвачены в длинный хвост под небрежно наброшенным салатовым платком. При этом в кедах. Симпатичная. И не скажешь так сразу, что двоих родила. Николай поглядел на неё, точно кот на сметану. И сразу понял, что безусый бородатый персонаж — тот самый муж.

И никуда он не пропадал. А если и пропадал, то вернулся. Ну куда он мог деться в Таджичке? За речку, в Афган смотаться? Ну нет. Бред! Для чего русскому, живущему на Урале, имеющему нормальную работу и семью, бегать в какой-то Афган? Чушь какая! Наваждение. С чего вообще мысль такая взялась? Тут Николай вспомнил прошлогодние новости про двух татарчат с девками, которые объявились где-то за Верхней Пышмой, постреляли погнавшихся за ними ментов и егерей, зарезали случайно попавшегося на пути паренька, но в конце концов были блокированы, задержаны и отправлены в тюрягу. А ведь тоже в Таджичку пёрлись, идиоты.

Через несколько дней они с незнакомцем столкнулись лицом к лицу. Николай шёл из магазина, а незнакомец — куда-то по делам. Встретились у забора.

— Здрасьте, — буркнул Николай.

— Добрый день, — мягко промолвил сосед и протянул руку. — Павел.

— Коля, — ответил тот, смутившись, однако не подавая вида.

Рукопожатие Павла было крепким, но сдержанным. Это было рукопожатие человека, знающего собственные желания и умеющего добиваться своего. Впрочем, достаточно умного, чтобы не отпугнуть. По крайней мере, при первом касании.

Но Николай не терял бдительности. Жена Павла свалила в Среднеуральск, и вроде бы всё двинулось по-прежнему. Если бы… На третий день после её отъезда в гости к Павлу пожаловал мужик, которого раньше в Аяти не видели. Коренастый, скуластый, стрижка «бобрик». В камуфляжном охотничьем прикиде. В отличие от Павла, держался напряжённо, настороженно, постоянно озирался. Движения резкие, прерывистые. Мимика недружественная.

Протусовался он в Аяти день. Ну как протусовался… Сидели у Павла в домике, наружу не высовывались, что-то обсуждали. Николай подумывал, не позвонить ли в милицию. Впрочем, так и не удосужился — засомневался. Чего он скажет? Сосед, по слухам, пропал, затем возвратился и теперь дружка принимает. Очень подозрительно! Серьёзно? На хрен с этими подозрениями пошлют в ментовке. И правильно сделают. А мужик только к ночи смылся. Стукнул дверцей, вильнул за калитку и тенью на станцию, на электричку до Екатеринбурга. Ищи-свищи теперь.

Милиция пожаловала сама. Николай увидел бело-синюю раскраску ведомства утром, когда явился в хлебный. УАЗ правоохранителей был припаркован за железной дорогой, у магазинчика в северной части Аяти. Самих стражей порядка не наблюдалось. Либо в салоне сидели, либо в киоске отоваривались. «Чой-то вдруг прискакали? Неужели Павликом интересуются? — прикинул Николай. — Но вроде на нашу половину не заезжали».

Смутная тревога вновь обступила его, везде сопровождала, дышала над ухом, за что бы ни принимался: ел, читал, трудился на участке, мылся в бане. Не давала заснуть и обнимала на рассвете. Подозрительный мужик соседа больше не посещал. Да и Павел не суетился, не дёргался, занимался обычными сельскими делами. Правда, в Среднеуральск, судя по всему, не спешил. А семья? Карьера на ГРЭС? Но если пропадал — значит, уволили? Или нет? Так он безработный! Тут Николай осёкся, вспомнив о своей неустроенности.

Хотя недавно ему позвонил знакомый по работе на рынке и сказал: мол, есть вакансия. Да, снова в охране. Да, в Екатеринбурге. График приемлемый. Ждут в сентябре. Николай согласился. А чего отказываться? Деньги скромные, но на земле не валяются. Ему на жизнь хватит. Вот только Павел этот…

Ночью лил дождь. Николай проснулся рано. Отворил форточки, и холодный воздух пронзил дом насквозь. Во дворе всё блестело под слоем студёной росы. Приятная влажность висела в рассветном голубоватом воздухе, струящемся из леса. Николай вскипятил чаю и, придерживая кружку с горячей водой с привкусом вчерашней заварки, вытащил из пакета полузасушенную печеньку, потом расположился на ступеньках крыльца и принялся мелко откусывать, запивая скромными, осторожными глотками. Прозрачная тишина стояла над Аятью. Собаки не лаяли. Электрички не гудели. Лишь в кустах на берегу Малой Чёрной еле слышно тренькали невидимые птицы.

Неожиданно со стороны кладбища вырулил милицейский ВАЗ, за ним второй. Они тормознули возле Николаевского участка. Из салонов выскочили оперативники и, пригнувшись, доставая пистолеты, побежали к огороду бабы Маши. Резко выбили калитку и метнулись к теплицам и грядкам. В следующий момент за углом заурчало, а спустя несколько секунд за забором мелькнули одетые в серый камуфляж омоновцы в касках и брониках. Присев около снесённой калитки, бойцы с «калашами» приготовились прикрывать.

— Ёб твою мать…, — изрёк Николай, роняя печеньку.

Меж тем опера, наставив «стволы», подтянулись к двери домика и попытались её выломать. Дверь не поддавалась. Милиционеры остервенело пинали полотно, понимая, что теряют фактор внезапности. Потом из-за двери пару раз громко бахнуло. Стреляли в упор из дробовика или из обреза двустволки картечью. Один сотрудник схватился за правое бедро и отпрянул, а у другого рубашка раскраснелась на животе, и он стал оседать у завалинки.

— Блядь! У нас два «трёхсотых»! — завопил кто-то.

Омоновцы сразу рванули вперёд, подхватили раненых и потащили их к машинам. За ними отступили уцелевшие опера. Видя такое, Николай бросил кружку с недопитым чаем, перепрыгнул через крыльцо, шлёпнулся в коридоре на пол и пополз в гостиную.

Скукожившись, притаившись под подоконником, почти под столом, он рассматривал ножки стульев. С улицы послышался шум отъезжающих милицейских авто, а затем донеслась металлическая, дребезжащая речь из громкоговорителя:

— Уважаемые граждане, просим покинуть зону проведения операции… Просим покинуть…

— Покинешь тут, — прошептал Николай и осторожно приподнялся, аккуратно отодвигая занавеску.

Улица молчала. Ему захотелось отлить. Но как выйти? Придётся терпеть.

Ядрёный треск накрыл участки, когда Николай просто лежал на полу, уставившись в потолок. По кривобокому владению бабы Маши лупили из автоматов. Свинец глухо клевал деревянные стены. Оконные стёкла со звоном осы́пались. Павел пробовал огрызаться, но быстро прекратил.

Не найдя в карманах убитого ничего взрывоопасного, сапёры ОМОНа вытащили труп на двор. Футболка и джинсы, грязные от разлетевшейся штукатурки, неестественно задрались. Голова запрокинулась окровавленной бородой вверх. В груди зияли два бордовых отверстия. Скорее всего, Павел словил свинца, когда показался в окне, чтобы шмальнуть в ответ.

Николай, решив, что под столом можно уже не валяться, опасливо озираясь, выбрался наружу. В воздухе витал лёгкий запах пороховой гари.

— Эй, мужик! Сюда иди! — крикнул щуплый капитан, стоявший руки в боки возле трупа, сдвинув на затылок фуражку.

— Да-да, сейчас.

— Узнаёшь? — кивнул капитан на убитого, дождавшись Николая.

— Узнаю.

— И кто это?

— Сосед мой, Павел. Бабы Маши зять.

— Правильно. А сам как здесь?

— Да… живу тут.

— Почему не ушёл, когда объявляли?

— Ну, дома всё-таки. Как-то спокойнее.

— Ни хуя себе спокойнее! — всплеснул руками капитан. — Ты, главное, пока не уезжай. Ещё опрашивать будут.