Czytaj książkę: «Восхождение»

Об авторе

Давид Шварц – автор двух поэтических сборников: «Сиреневый огонь» и «Серебристая звезда». В электронном формате в 2017 году вышли три его книги прозы: «Восхождение», «Циклотимия» и «Повести. Рассказы. Истории».

Д. Шварц – авиационный инженер. Его научно-инженерная деятельность (авиаконструктор, начальник отдела робототехники в НИИ, Главный Конструктор СКТБ в бывшем СССР), многолетняя работа в израильском секторе высоких технологий хай-тек, одиннадцать патентов на изобретения, десятки трудов в области робототехники и автоматизации производства – обильно подсказывала сюжеты, способствуя написанию книг.

Д. Шварц живёт в Израиле с января 1991 года.

Книга первая
Три среза времени

Введение

Но сначала немного о понятиях, терминах и прочем неясном и малопонятном.

В «Энциклопедии современной Экзотерики» даны следующие определения для Кармы, Инкарнации и Реинкарнации. (В скобках от себя отмечу, что терминология ужасна, что грамматика определений хромает и так далее) Закон Кармы (The Law of Karma) Идея закона заключается в том, что все воздается той же монетой: относящийся к другому с привязанностью получает взамен привязанность; делящийся мыслями получает знание; труд вознаграждается благосостоянием, и так далее, по отношению к любым дарам и займам, проявлениям милосердия и черствости, добрым и злым поступкам, эмоциям и мыслям. Подразумевается, что все то, что мы получаем сейчас, есть последствия наших прошлых действий – то, что заработано, остается; то, что было похищено, теряется.

Карма подразделяется на три вида: зарождающаяся (крийамана, или вартамана); зрелая и реализующаяся, то есть прошлая карма, зрелые плоды которой ныне пожинаются (прарабдха); и скрытая, остающаяся в запасе для реализации в будущем (санчита). Карму обычного человека разделяют еще на белую, черную и смешанную, то есть приятную, болезненную и смешанную; белая является результатом разумности, доброты и самодисциплины.

Скрытая часть кармы является приостановленной, поскольку все разнообразие последствий действий и поступков прошлого не может быть реализовано одновременно в одном событии жизни или определенных ее обстоятельствах; некоторые из них затруднены текущими условиями жизни человека, и поэтому пребывают в задержанном, латентном состоянии, но они проявятся, как только обстоятельства будут благоприятствовать их проявлению. Это следует понимать таким образом, что и «то, что ушло», и «то, что еще не пришло» по своей природе вполне реальны, и представляют собой потенциальные события, однако важно подчеркнуть, что их форма реальности отличается от реальности существования в настоящем. Дверь к пониманию разумом их влияния в настоящем открывают память и прогнозирующее рассуждение. Обе формы латентных потенциалов обладают признаками качеств (гун), как и все объекты в настоящем. Философия йоги признает объективную реальность действий и их последствий.

Инкарнация (Incarnation) Воплощения в теле. Они происходят по причине стремлений к разным формам удовольствия. В процессе жизни друг друга сменяют три следующих явления: (1) восприятие; (2) удовлетворение; (3) пресыщение.

Последнее из них обычно проходит незамеченным, ибо люди стремятся к удовлетворению. Но когда удовольствие в полной мере наступило, возникает чувство достаточности по отношению к цели прошлого стремления, поскольку разум уже достиг пресыщения эти объектом, как например, старая игрушка надоедает ребенку, или избитой становится часто повторяемая шутка.

Однако условия воплощения находятся под управлением закона кармы и определяются деяниями человека в его предшествующих жизнях. На самом деле они представляют собой условия и состояние разума человека, его эмоций и мыслей, которые есть причина действий, которые, в свою очередь, обеспечивают человеку определенную форму тела, определенное социальное окружение, материальное благосостояние и так далее.

Считается, что многие развитые йоги способны иметь сразу несколько тел, каждое из которых обладает собственным искусственным низшим умом (читта), создаваемым в процессе медитации; такие множественные умы управляются, однако, единственным высшим разумом йога, и таким образом, это не приводит к существованию отдельных карм для каждого тела. Эти воплощения ведут себя, скорее, механически, и йог по своей воле может выбрать любое из них, перенестись в него и в полной мере управлять им. Посредством нескольких тел он способен отрабатывать гораздо больший объем кармы в течение одного воплощения. Разумеется, это требует очень развитой силы разума; обычный человек едва справляется с управлением одного единственного тела и ума.

Реинкарнация (Reincarnation) Доктрина перерождений, которая является важной для йоги, так как очень редко – и только как результат усилий в предыдущих воплощениях – достигается полное единение с Божественным, или Брахманом.

Разумеется, последнее воплощение должно наступить, однако очень сложно судить о нем как о последнем, так как в нем человек должен искоренить остатки серьезных недостатков характера, или другими словами, восполнить свои достаточно серьезные пробелы.

Сходство с этим можно увидеть в образе цыпленка, выбирающегося из скорлупы своего яйца; все удары изнутри похожи друг на друга, но лишь последний пробивает оболочку, отделяющую цыпленка от внешнего мира.

А вот, что сказано в Википедии:

Переселение душ, реинкарнация (лат. re, «снова» + in, «в» + caro/carnis, «плоть», «перевоплощение»), метемпсихоз (греч. μετεμψύχωσις, «переселение душ») – присущее ряду религиозных систем, а также встречающееся в отрыве от какой-то религиозной системы (в личном мировоззрении) представление о посмертном существовании человека, смысл которого заключается в том, что душа человека возвращается в мир снова и снова в новых телесных воплощениях. Обычно цепь перевоплощений имеет некоторую цель, то есть душа претерпевает эволюцию. Данное воззрение получило свое распространение еще в древнейших культурах, от Индии (см. карма) до Египта. Метемпсихоз был отчасти воспринят некоторыми античными философскими школами (в частности, пифагорейцами) и некоторыми представителями различных направлений гностицизма.

В разных мировоззренческих системах в цепь перевоплощений могут втягиваться разные классы существ: от представителей одного народа до всего множества разумных существ (божества, духи), разных живых существ (животные) и неограниченного множества объектов (растения, камни, вещи).

В современной культуре «фактологической базой», поддерживающей веру в реинкарнацию, служат случаи, когда люди будто бы вспоминают свои предыдущие жизни, начинают идентифицировать себя с неким (не широко известным) человеком из прошлого, проявлять несвойственные им умения, например, говорить на незнакомом им языке.

Вот.

Теперь будем считать, что мы стали грамотными.

А потому можно начинать повествование!

Глава первая
Умирающий

– Я прошу тишины, здесь умирающий. Посторонних прошу выйти из приемного покоя!

Голос врача доносился как будто из глухой бочки, издалека.

– Как звать больного? Вы его жена?

– Да, жена. Давид.

– Возраст?

– Почти тридцать два.

– Что произошло?

– Не знаю. Ему стало совсем плохо. Привезли сюда.

– Больной, откройте глаза! Сожмите мне руку! Вы что, не можете глаз открыть? Кивните хотя бы!

Сил не было совсем. Все плыло. Но было спокойно. Умирающий – это обо мне. Так, помираю, значит. Ну-ну… Чего он дергается, этот доктор? Что он там делает с моими руками… ногами?

– Немедленно в операционную! Будем делать пункцию, – снова услышал я голос врача.

Тележка, на которой я лежал, задергалась и покатилась.

– Какая пункция? Что это такое? Ну ладно, черт с ними со всеми… Холодно что-то…Да, да, еще и утром было на редкость холодно, да… … – что за топот там?… как будто овцы, ей-богу… голова раскалывается… куда везут? ах, да, доктор сказал – в операционную… почему? все путается.

С железным лязгом захлопнулась дверь, и я поплыл вверх. Ага, это лифт. Попробовал открыть глаза; сквозь туман, в щелочку приоткрытого глаза вижу склонившегося ко мне доктора. Белый халат, очки, лысина…

Несколько человек перенесли меня и положили на твердый холодный стол.

– Поверните его набок! Держите крепко за руки и за ноги! Согните сильнее тело!

Команды доктора шли четко и также четко выполнялись людьми, которых я не видел – не было сил открыть глаза.

– Доктор, что вы хотите мне сделать? – закричал я.

– Что вы шепчете, больной? Лежите спокойно, я вас чуть-чуть уколю, больно не будет.

Что-то холодное коснулось поясницы в районе позвоночника… Чем-то мокрым трет…

– Держите его крепче, он у вас дергается… вот так, спокойно, больной…

Резкая боль… и такое ощущение, что изнутри, из тела что-то высасывают… Еще прикосновения, еще… Страха нет, безразличие…

– В палату интенсивной терапии! – командует доктор.

Снова тележка. Я поехал, а точнее – меня повезли. В голове пусто. Ощущений – никаких, как будто не тебя катят, а бревно.

Привезли, втроем перенесли меня на кровать, жесткую, как доска (потом и вправду оказалось, что под матрацем были доски), положили на живот.

– Не переворачиваться, лежать на животе, пока не скажу, – грозно приказал доктор и ушел.

Стала разбаливаться голова… и начался… марафон болячек… длиной в годы…

Сон отшибло напрочь. Без снотворных я уже не мог спать сначала из-за головных болей, а потом это вероятно вошло в привычку – и надолго. Как оказалось, на последующие десять лет.

На расспросы врачей я отвечал односложно: много работал – вот и перегрузился. Вначале они ставили диагноз: острый энцефалит, затем стали снижать планку – просто энцефалит, потом арахноидит – воспаление мозговой оболочки, а потом окончательно запутались: не попадал я под классические схемы этих заболеваний!

У меня брали кусочки ткани тела на биопсию, предполагая всякие ужасы, для чего резали подмышкой, извлекали ткань и искали белокровие: нет ничего! Но при этом, естественно, занесли инфекцию, которую затем лечили месяц…

Потом сделали стернальную пункцию – вдобавок к спинномозговой при поступлении в больницу, когда меня доставили почти в коме. Стернальная – это когда шприц, диаметром в три – четыре миллиметра, силой, почти ударом, вгоняется в грудную кость и костный мозг оттуда отсасывается для исследования. Первый раз мне сделали это без анестезии – опасались, что помру от обезболивания. Довольно гадкое это дело, скажу я вам!

И вот стернальная-то и показала изобилие нездоровых клеток – ретикулоцитов в костном мозге, причем процент их оказался критичен – на грани жизни и смерти!

Тут – то у врачей и возник вопрос, как молодой тридцатидвухлетний парень довел себя до жизни такой? Избыточность ретикулоцитов указывала на полное истощение организма вследствие огромных нервных перегрузок!

Глава вторая
Начало времён

Он шел по каменистой дороге, зигзагообразно поднимающейся в гору.

В такую рань было тихо и безлюдно, лишь пара коз на привязи у хижины в небольшом селении неподалеку оживляли пейзаж.

Их короткое блеяние временами раздавалось как будто бы за спиной, но когда он оглядывался – козы были там же, далеко, просто воздух был такой – приближал отдаленные звуки.

– Надо же, какой густой воздух, – пробормотал Давид.

Дорога перестала петлять, и он вышел на обрывистый утес, от которого дальше вверх шли оливковые рощи, а внизу до горизонта были разбросаны небольшие оазисы с зеленью пальм и кустарников. Белесые плоские крыши селений увиты плетями виноградной лозы, а чуть подальше на уходящих вниз террасах квадратами спускались поля пшеницы и ячменя. А еще дальше холмистые земли Гошен плавно переходили в песчаную пустыню Египта.

Наконец Давид увидел то, что искал в столь ранний час. Группа людей оживленно беседовала между собой в одной из рощиц, но в центре этой группы он сразу определил человека, к которому направлялся.

Тот был одет в гофрированную тунику, поверх которой мощное тело облегал широкий гофрированный пояс, ниспадавший спереди трапециевидным передником. Руки, шея и ноги обнажены, легкие сандалии в пыли. Повелительный тон его баса указывал на то, что это вельможа.

– Я пригласил тебя сюда, чтобы показать эти камни, – не здороваясь, отрывисто сказал он.

– Приветствую тебя, господин, – поклонившись, произнес Давид. Его резануло хамство и высокомерие этого человека, хотя, вероятно, можно было бы давно привыкнуть к манерам господ.

– Посмотри на этот кусок базальта, видишь – вон там, – продолжал египтянин, ткнув пальцем в сторону гигантского камня, – я хочу, чтобы ты сделал статую из него!

И отвернулся, продолжая беседу.

Гнев ударил в голову мастеру.

– Как будто я раб, – прошептал он.

Подойдя к базальтовой глыбе, он привычно ощупал ее еще холодное, не успевшее прогреться на солнце тело.

– Свинья, – кипел он молча, про себя.

Угрюмость мастера не укрылась от вельможи. Искоса поглядывая на Давида, он приходил в хорошее настроение.

– Горячий еврей! Но мастер, я слышал, хороший. Эннана показывал мне его работы – очень даже прилично. Я решил использовать его в оформлении своего дворца у озера Тимс, – вполголоса сказал собеседникам.

– Никогда, – думал между тем, Давид, – никогда не будет между мной и ими не только подобия равенства, но даже просто уважительного отношения ко мне и моему народу. Больше четырех столетий живем мы на этой земле – а все третьего сорта! Мне кажется, что нас презирают больше всех, хотя пользуются нашими руками и искусством. Ливийцы, финикийцы, даже хетты – чужаки, но евреев терпеть не могут еще и за то, что у нас нет своей страны. Эти надменные египтяне боятся нас потому, что мы становимся все богаче и в Нижнем и в Верхнем Египте. А сейчас, когда идут слухи, что главным советником фараона стал еврей Моше, ненависть к нам переплелась со страхом и хорошего – не жди!

А между тем, вельможа с приятелями удалился, приказав напоследок Давиду выполнить работу до разлива Нила – времени оставалось немного.

Вчерне он уже представлял скульптуру, оставались неясными кое-какие детали, но он знал по опыту, что в процессе работы все получится.

Мастер присел на камень.

Солнце уже взошло высоко, и золотистые, яркие краски края неба на востоке постепенно сменились мощным светом чисто белого спектра. День опять обещал быть жарким.

– Мама умерла, отца я не помню. Жена давно мне уже в тягость. Что меня держит на этой земле? Для чего живу?

Работа давно уже превратилась из удовольствия в средство для добывания пищи – чего уж там скрывать от себя! Женщины?… Пожалуй, только это привлекает меня в жизни! Кое-кто считает меня распутником, но это ведь неправда! Просто мои друзья не знают, что творится в моей душе. Я не хочу никому показывать изнанку моей жизни… Лея мне надоела уже давно, бросил бы, да одному жить еще хуже. А друзья пусть думают, что у меня все легко и хорошо… Мне уже за сорок. Так, наверно, и пройдет вся моя жизнь. Работа – для денег, жена – для виду. К чему такое существование? Да еще это проклятое еврейство! Обидно, почему я не рожден нормальным египтянином? Жил бы, как все, не снося обид, мстя обидчикам! А тут – второй, третий сорт. Проклятье!

И серые от пыли, с крючковатыми ветвями, оливы казались ему костлявыми руками с жесткими пальцами, тянущимися к его шее.

День уже казался чересчур ярким, тепло – невыносимой жарой, а черный базальт будущей скульптуры – траурным обелиском на его, Давида, могиле.

Глава третья
Беспаспортный

Эпиграф. …В минувшую субботу Новосибирск стал одним из немногих городов России, в котором состоялся «русский марш», посвященный Дню народного единства. …Толпа, состоящая преимущественно из молодежи в черных кожаных куртках и в черных беретах с черно-желто-белыми повязками, во время шествия выкрикивала далеко не православные слоганы вроде: «Россия для русских», «Россия – русская земля» и «Долой евреев-фашистов».

(газета «Вечерний Новосибирск» от 8 ноября 2006 года)

Дорога к ОВИРу показалась Давиду дорогой на Голгофу.

Он шел, опустив голову и подняв воротник пальто, чтобы его никто не узнал.

Ему казалось, что встречные осуждающе смотрят на него: предатель! Родину продал! Хотелось закричать просто так, в голос:

– Да никого я не продал! Это меня продали! Та же Родина и продала! Я работал честно. Как проклятый. Я старался изо всех сил! Я не мухлевал, не отлынивал, не прятался от работы! За что она, эта Родина, заставляет меня, добившегося своим умом, трудом, способностями и честным отношением к работе – за что она меня морит голодом? За что заставляет шариться по пустым магазинам в поисках пищи? Это та Родина, которая грохочет на весь мир о равенстве, свободе и прочем, а сама не в силах прокормить свои народы? И не только в хлебе насущном дело! Стыд и позор ел душу. Как так? С космосом и прочими атомными бомбами оказаться в такой ужасной заднице! Вот это развитой социализм с коммунизмом вместе!

Занятый грустными мыслями, Давид не заметил, как подошел к Центральному скверу, что рядом с модерновым зданием Цирка.

Там шумел народ.

Шумел, потому что был возмущен. Кем? Понятно, кем – евреями! Потому что если в России нет еды – значит скушали… Чего тут голову ломать? Вот и собрала организация «Память» в Центральном сквере митинг, где правильные люди доходчиво объясняли гражданам, отчего в 1990-м году в великой стране стало нечего жрать и кто виноват и что надо делать!

Особенно круто выступал крупный человек в кожанке и с усами. Он пламенно кричал: – Доколе?

Жидковатая толпа ежилась на сильном сентябрьском ветру, но слушала внимательно и, впитывая слова трибуна, щелкала пальцами, согласно кивала головами, морщилась и ухмылялась. Распитые бутылки не выкидывались куда попало, а аккуратно складывались в сумки-авоськи, ибо можно сдать в близлежащий к скверу ларек.

На прохладном ветру, под небом, закрытым низкими тучами, вся публика, одетая в серые мешковатые куртки, штаны и расхристанные ботинки, смотрелась угрюмо – угрожающе. Несколько интеллигентов (шляпы, галстуки, очки) стояли поодаль и наблюдали как бы со стороны. Но было видно, что они поддерживают идеи ораторов.

Эта сценка несколько приободрила Давида. Все складывалось в стройный и логический процесс. Здешнее будущее прояснялось все отчетливей.

А потому – вперед! Ни шагу назад! Верной дорогой идешь, товарищ! – пробурчал он себе под нос и ускорил шаг.

В результате визита в ОВИР отобрали у него паспорт, лишив гражданства, да еще и заставили заплатить за это удовольствие! Но зато он увидел толпу простого народу, заполняющего бланки. Хм. Причем, процентов тридцать чисто славянской наружности. Ну и ну – подумал Давид, и вспомнил недавнюю поездку в Москву на предмет получения выездной визы в государство Израиль. Да, там было тоже интересно. Не соскучишься.

В 1990-м году еще не было дипломатических отношений между двумя странами, а посему консул Израиля сидел в голландском посольстве, и его свита принимала будущих репатриантов, а фактически эмигрантов.

Длиннющая очередь в голландское посольство живенько напомнила ему одну из последних командировок в город Брежнев, который теперь кличется Набережные Челны.

Но там была нормальная деловая километровая утренняя очередь к ларьку «Пиво-воды» за горячительным напитком типа Водка ценой три рубля шестьдесят две копейки. И составляли эту очередь нормальные, правда, немного хмурые и небритые, люди русской и татарской национальностей, ибо городок Брежнев размещается как раз в Татарской АССР, правда под новым именем, да и эта АССР теперь наверняка называется по-другому.

А здесь, у посольства! Дивная очередь. Замечательная такая. Жена, взглянув со стороны на этот паноптикум, тихо сказала Давиду на ухо: – Я, наверно, в Израиль не поеду! Ты глянь, какие рожи…

Да. Что правда, то правда. Таких евреев он в своей Сибири не видел, кхгм… В Энске, вроде бы, нормальные еврейские лица с умными глазами, так сказать, народ Книги и прочее, но здесь… Откуда они притопали? Ох. Мдааа.

Но не крутить же из-за этого назад, в свой запаренный совок, не оставаться же здесь… Вот незадача!

Вот эта картина и промелькнула у Давида перед глазами, когда, заполняя нужные графы в документах на получение визы, он осматривался вокруг себя легкими и осторожными вращениями головы. Ему показалось, что евреев, как таковых, здесь не много, но куда рвут отсюда русские?

Как потом выяснилось, туда же, куда и он.

Такая петрушка.

Глава четвёртая
Человек в светло-голубом плаще

Предыстория встречи.

– Давид, ведь ты чуть не умер, – сказала дежурная врач, молодая симпатичная и очень знакомая с виду. – Правда, сейчас, через месяц с лишним, кризис миновал, но это очень опасно – то, что с тобой произошло. Старайся не допускать этого больше. Кстати, что это за нервные перегрузки? Откуда, отчего это у тебя?

– Доктор, как Вас зовут?

– Зови меня Ольга.

– Вы не обидитесь, если я спрошу Вас кое о чем… не совсем, как бы это помягче…

– Спрашивай, спрашивай, не смущайся…

– Где-то, на втором курсе института мы дружили с девочками из медицинского. Это было престижно – парни из политеха и девочки из меда! На одной вечеринке я познакомился с девушкой, маленькой, черноглазой. После изрядного выпивона мы с ней целовались в ванной комнате. Потом я ее повалил в ванну, где была куча белья. Оказалось, что белье замочено в воде, и моя подружка ушла под воду с этим чертовым бельем! Доктор, это были Вы?

– А ты что же, только что узнал меня?

Мы были одни в комнате, но на хохот прибежали соседи…

– Ты можешь рассказать мне, как довел себя до такого состояния?

– Оленька, поверь, это длинно, скучно, глупо и неинтересно. Подскажи лучше, как мне выпутаться из этой болезни. Это надолго? Черные глаза Ольги дрогнули.

– Ты сильный парень. Это все пройдет. У некоторых это проходит за несколько лет – пять, шесть, у других дольше. Но это пройдет. Дело в том, что эта область медицины сегодня темная. Неврология пересекается с психиатрией и завязывается тот ли еще узел! Ты должен быть готов ко всему… …А жизнь продолжалась. Из больницы меня выписали через полтора месяца. С Ольгой мы стали встречаться то у нее дома, когда мужа не было, то на природе, где-нибудь в Гурьевском бору, куда надо было с полчаса добираться на автобусе. Но чувствовал себя я паршиво: во-первых, Ольга мне не очень-то и нравилась – так, осколок ушедшей юности, добрая душа, принявшая участие в моем больничном прозябании, а во-вторых, болезнь не ушла, она рецидивировала, напоминая о себе то скачками давления, то сердечной аритмией с приступами внезапной потливой слабости.

– Слушай, а чего ты мужику своему изменяешь, да еще и со мной, болезным? – спросил я как-то под настроение Ольгу, – он ведь у тебя и симпатичный, и кандидат наук, и охотник – добытчик! Вон, какие чучела рябчиков – тетеревов висят по стенам, да и шкура медвежья, на которой мы грешим с тобой, тоже им убиенная, наверно?

– Эх, цены ты себе не знаешь, парень! Душевный ты, а это то, что любая баба ищет… Возьми меня замуж, Додик, а?

Но чаще всего я бродил один в Гурьевском бору, понемногу увеличивая нагрузку. Вначале это были получасовые пробежки легкой трусцой, потом время увеличивалось.

Но все же лучше всего мне было при нормальной ходьбе, когда к ощущениям пружинистого шага добавлялись напоенный запахом хвои соснового леса воздух, глаз успокаивала чистая зелень, а слух радовала звонкая, глубокая тишина, сопровождаемая лишь шумом ветра в ветвях да перекличкой сорок и дятлов. Никто не мешал спокойно думать о бренности бытия, о бессмысленности перегрузок на работе, лишь отнимающих здоровье и о коварстве женщин, всеми способами старающихся захомутать мужиков с тем, чтобы потом сесть на шею и дергать нервы.

Разумеется, эти спокойные размышления меняли русло, если рядом вдруг оказывалась Ольга, либо другие дамы, посредством которых я хотел отвлечься от столь же назойливых, сколь и мрачных размышлений о будущем моей семьи, так как решение уйти от Лидии уже давно назрело. Надо найти другую, надо!

– Долго так я не выдержу, – твердил я себе, – не выдержу…

И шел дальше по каменистой тропинке, поднимающейся в гору… … – Надо, что-то надо решать, ведь придет когда-нибудь время действовать, – понукал я себя, набирая километраж то по дорожкам Гурьевского бора, то по серому асфальту загазованных центральных улиц Энска, а то и по грязным ухабам заброшенных улочек рабочих районов города, где цивилизация проявляла себя разве лишь в наружных телевизионных антеннах над покосившимися домиками несчастной рабочей бедноты.

Мне шел уже тридцать пятый, потом тридцать шестой, потом…

А ее, той самой, которой я до сих пор так и не встретил, но красивой, стройной, доброй, отзывчивой, способной понять мою, запутанную самим собой, судьбу, – так и не было на моем пути! С Леной, выдуманной мною для себя на втором курсе, той самой романтической своей любовью, которая, в сущности, была одной из самых главных причин моего нервного истощения, я практически не встречался.

Лишь иногда на главной аллее огромного завода, где мы оба работали, в обеденный перерыв интеллигентно раскланивались и расходились, не вдаваясь в воспоминания и не вдаваясь в прошлое, в котором, по сути, не было ничего совместного. Я жил в скорлупе иллюзорной неземной любви к ней, она – твердо ступала по земле своими полными ножками.

Чтобы избавиться от наваждения после этих случайных встреч, на сто раз прокручиваемых затем в мозгу, и на двести раз продумывая каждое брошенное ею слово, надеясь найти в нем затаенный смысл, я уезжал после работы в бор, где бродил, пугая редких встречных шепотливым бормотанием наших невнятных и, в общем-то, обыденных диалогов, лишенных, естественно, глубокого содержания.

Иногда я добирался до обрывистого берега реки и, глядя с высоты на уходящее к закату солнце, ныряющее временами в белые кудрявые облака или в темные тяжелые и мрачные тучи, предавался грустной меланхолии, как говорили в старину, а проще, по-современному говоря, снова начинал задвигаться.

Глава пятая
Начало времён. Друзья

Стол был накрыт великолепно: Лея постаралась как никогда!

В центре стояла огромная алебастровая ваза, привезенная Давидом из Фив, тамошние ремесленники издавна славились гончарным искусством. Необычной формы ваза, объемная, крутобокая, с четырьмя затейливыми ручками и золотой росписью была буквально набита цветами. Нежные желтые ленты мимозы спускались прямо на стол, крупные цветки фиолетового ириса удивительно сочетались с розами самых причудливых расцветок. Еще четыре золотых и серебряных кубка, размером поменьше, наполненные зеленью, украшали углы стола.

Подносы с рыбой разных сортов, от крупных: хромисов, латесов до гигантских окуней и от нежных лобанов и мормир до жестковатых нильских кларий; серебряные блюда с мясом газели, орикса и буйвола, пшеничным хлебом и ячменными лепешками, финиками, виноградом, плодами сикоморы и инжиром чередовались с кувшинами крепкого и сладкого виноградного вина и, конечно же, в глиняных расписных высоких кувшинах было неимоверное количество национального напитка – пива! Ячменное, пшеничное, финиковое – на любой вкус!

Гости были навеселе, разговоры – общими, прерываемыми взрывами смеха и длинными тостами.

Давид с удовольствием вел эту встречу, сидя во главе стола. В последние годы все реже они встречались – старые друзья, учившиеся с ним ремеслу в Фивах и Мемфисе.

Большой завитой парик по последней моде украшал его крупную бритую голову, а черная с проседью бородка аккуратно подстрижена квадратом, как и положено людям вышесреднего достатка. Туника с поясом, браслеты на запястьях, на безымянном пальце правой руки кольцо с лазуритом, на ногах кожаные сандалии.

Мужчины сидели по одну сторону стола, женщины – по другую.

Давид и Лея сидели, как и положено хозяевам, в креслах с высокими резными спинками, инкрустированными серебром, бирюзой, сердоликом и лазуритом. Такие же кресла были у почетных гостей, остальные сидели на табуретках с перекрещенными или вертикальными ножками.

Мужчины были в туниках или коротких юбочках с передниками, женщины в легких, тонких рубашках с одетыми сверху гофрированными платьями, полупрозрачными и с разрезом почти до пояса.

Платье закреплялось на левом плече, оставляя правое открытым. На некоторых дамах были браслеты из пластинок чеканного золота, соединенных двумя застежками в виде золотых колец, а в волосах диадемы из бирюзы или лазурита, причем концы диадем соединялись на затылке двумя шнурами с кисточками. Все говорило о том, что в этом доме не гнушается бывать и знать, принадлежащая к высшему обществу.

Некоторые женщины прихорашивались тут же за столом, используя зеркала в виде дисков из полированного серебра с ручками из черного дерева и золота или серебра в форме стебля папируса.

Юные служанки обнаженными или с легкими ремешками на чреслах плавно перемещались, неся подносы на головах, придерживая их руками, и без стеснения выставляли напоказ свои прелести.

Вычурные прически дам, парики их мужей, похожие на колпаки, плавно раскачивались в такт песен, громко звучавших в тишине уже наступившего вечера. Музыканты сидели на террасе, обращенной к саду, примыкающему к дому, и старательно исполняли модный репертуар. Флейта, арфа, гобой чередовались с цитрами, систрами, трещетками и барабанами, завезенными не так давно из Азии.

В начале вечера каждый гость получал по цветку лотоса, а затем каждый водружал себе на голову белый колпачок, соблюдая древний ритуал.

Так уж получилось, что Давид был единственным евреем во всей компании, но его быстрый подвижный ум, добродушный характер, порядочность и работоспособность привлекали к нему людей, а высокоразвитое чувство юмора ставило его в центр внимания любой сходки.

Но жизнь расставляла все по местам.

Египтяне, его друзья, возвратившись с учебы, попали в прежнюю атмосферу роскоши и безделья – они были из «вельможных» семей – и быстро забыли все, чему учились. Для Давида учеба была лишь прелюдией к мастерству, которое и обеспечило ему стабильное положение в обществе.

Но в их глазах он так и остался – приятным, толковым, но все же чужаком, ремесленником, низшей кастой, да к тому же инородцем. Они так гордились своей темной кожей, что желтые евреи, как и чернокожие эфиопы и бледнолицые финикийцы априори считались низшими расами.

Давид, став мастером, сумел внушить уважение к себе и держался на равных, не заискивая и не лебезя перед «коренным» народом. За что и снискал уважение.

Приемы, которые он устраивал, всегда были на уровне и отличались, пожалуй, в лучшую сторону спецификой некоторых еврейских блюд, которые готовила Лея.

– А помнишь… – то и дело слышалось в застолье.

Было множество тостов, и кубки вина не застаивались на столе.

Уже темнело, когда у входа в дом остановились носилки, которые несли четыре раба- негра. Опоздавший, высокий, надменного вида египтянин, сошел на землю.

Кроме множества браслетов на руках, на его шее красовалось ожерелье из пяти рядов бус с двумя застежками в форме соколиных голов и подвеска из яшмы на длинном шнуре. Ремешки от носков подошв его сандалий проходили между первым и вторым пальцами ног и соединялись на лодыжке с другими ремешками, что придавало обуви вид стремени.

– Привет всем, – громко закричал он. – Да вы уже пьяны, а я голоден и трезв как свинья! Давид, дай же выпить скорее!

Это был самый привилегированный участник пирушки Тутмос, знатного рода, потомственный вельможа, кутила и забияка, но умный и образованный человек. С Давидом его соединяла не то чтобы дружба, но многолетнее крепкое товарищество. В трудные моменты жизни мастера он был рядом, готовый помочь и подставить плечо. Но его высокомерие, почти брезгливость к «неаристократам», желание подавлять всех были отталкивающе неприятны, и внутренний холодок всегда присутствовал в самых задушевных, самых теплых его речах.

Вначале, по традиции, он обратился к хозяину, войдя в помещение, где все были навеселе, но разом стихли, увидев вошедшего:

– Да будет в твоем сердце милость Амона! Да ниспошлет он тебе счастливую старость! Да проведешь ты жизнь в радости и достигнешь почета! Губы твои здоровы, члены могучи! Твой глаз видит далеко. Одежды на тебе льняные. Ты пребываешь в своем прекрасном доме, который ты сам построил! Рот твой наполнен вином и пивом, хлебом и мясом! Сладостное пение звучит рядом с тобой! Ты предстаешь перед Эннеадой богов и выходишь, торжествуя!

На что радушный хозяин ответил, как положено:

– В милости Амона-Ра, царя богов! Я молю Ра-Хорахти, Сетха и Нефтис и всех богов и богинь нашего сладостного края! Да ниспошлют они тебе здоровье, да ниспошлют они тебе жизнь, дабы я видел тебя в благополучии и мог обнять тебя моими руками!

– Я хочу произнести тост! – перебивая всех, вскричал Тутмос. – За хозяев этого благородного дома, за моего друга Давида, за его семью, да хранят их всех боги! Я поднимаю эту чашу за сияние таланта моего друга, за красоту и обаяние его жены, за будущее его будущих детей! Мы давно знакомы, и все присутствующие знают, как я уважаю этот дом. Я знаком с хозяином уже пятнадцать лет и заявляю всем: это прекрасный человек, хоть и еврей. Он совсем не такой, как его племя. Хотел бы я, чтобы все они были похожи на моего друга Давида! Он честен, трудолюбив и верный товарищ, никогда он меня еще не подводил. В нем отсутствуют вероломство и коварство, свойственные его соплеменникам. Так выпьем же за него!

Гости, довольные тостом, дружно встали и осушили бокалы. Пирушка продолжалась. Кто-то вскочил на стол танцевать, кто-то уже лежал между столом и стульями, пьяный мертвецки.

Давид вышел в сад.

– О боги, боги! Сколько я еще буду терпеть эти унижения! Никогда не привыкну я к горечи сладких речей! Еще не было случая, чтобы друзья мои не дали бы мне понять, что я изгой, чужак. И это друзья! А что говорить о недругах! Похоже, никогда не доведется мне почувствовать себя полноценным, нормальным человеком. Чужая страна, чужие люди! А где она, моя страна? Кнаан, откуда мы родом, – голая пустыня с пришлыми людьми. Иевусеи – кто это, что за народ? Самаритяне, моавитяне – кто они? Что делают они на моей земле? Видать, придется мне привыкать здесь к оскорблениям и ощущению третьесортности… Тяжко мне, о боги!

Глава шестая
Отъезд

До отправления поезда оставались считанные минуты. Напряжение росло. Объятия, поцелуи, бессвязные спичи, похожие на шутки:

– Ну, ты там к апельсинам приделай моторчики и гони сюда!

А глаза у всех провожающих – напряженные, ищущие в отъезжающих то ли страх, то ли что-то из ряда вон выходящее, приличествующее моменту. Во всех взглядах читалось:

– Прощайте! Пусть земля вам будет пухом!

Было ясно, что прощаются навеки и никогда больше не придется свидеться. Еще бы! Из крупного культурного сибирского центра люди едут в какой-то задрипанный Израиль с его непонятными войнами и его странными евреями!

Ведь информации об этой стране не было не только у провожающих, но и у самих отъезжающих, разве что, если судить по телевизионным картинкам, бородатые смуглые евреи с автоматами гоняют ни в чем не повинных арабов, давших миру алгебру и что-то там еще!

Сестра Давида плакала, как на похоронах, женщины платочками утирали глаза и носы, а мужчины, нацепив на лица напряженные улыбки, ждали отправления поезда, которое только и могло разрядить обстановку.

Светлана с мужем держались бойко, дарили улыбки и успокаивали.

Давид бодро кричал: – До скорых встреч! – хотя сам в этом сильно сомневался.

С четырьмя сумками, набитыми простынями, наволочками, платьями, обувью, джинсами и прочим добром, купленным на барахолке за деньги, заработанные от продажи дачи, беспаспортные уже, бывшие советские, но пока что ничьи еще, граждане, спрятав поглубже в карманы триста долларов, полученных на первое время от Сохнута, пускались в неизвестность. Половину одной из сумок занимали бумаги: копии трудовых книжек, дипломы университета и медицинского института, похвальные грамоты, справки, удостоверения об окончании многочисленных курсов повышения квалификации, ксерокопии статей, опубликованных в различных изданиях, авторские свидетельства на изобретения и много другого мусора, который, как впоследствии оказалось, не стоило и брать с собой!

Поезд тронулся, и поплыли в прошлое лица родных и друзей, зеленое с белым здание вокзала, привокзальные постройки, эстакады и сходящиеся и разбегающиеся стальные рельсы, мелькающие с возрастающей скоростью под грохот и ритмичный стук колес на стыках рельсов и стук сердец, прощающихся навсегда с привычной жизнью.

Дети провожали до самой Москвы, и в купе на четверых царила тревожная атмосфера неизвестности, ожидания и надежды.

– Мы как-нибудь там устроимся и вытащим вас, ребятки, – твердил Давид, – вы пока что держитесь! Постараемся как можно быстрее связаться оттуда с вами.

– А где вы будете жить, в каком городе? – уныло бубнил Гриша.

– Да ладно тебе, – пытался разрядить обстановку Михаил, – устроятся – узнаем! Главное – добраться дотуда, а там уже легче – не одни же вы там будете, верно, пап?

За два часа до Свердловска Давида скрутила дикая боль в области аппендикса. Сначала он молча корчился на полке: авось, пройдет! Потом понял, что надо звать жену.

Светлана принялась за обследование, а в голове пронеслось: вот, приехали! Без паспортов, без гражданства высаживаться в незнакомом городе непонятно где, непонятно, как отнесутся врачи к эмигрантам… А если застрянем, то как потом?.. но это не аппендицит… нет, не то… – наверное, песочек пошел в мочеточнике… так… грелку надо…

– А ну-ка, попрыгай на одной ножке, дорогой, видать, камешек у тебя пошел, такая боль…

Давид, морщась и охая, скакал на ноге, отрывисто соображая:

– Не может быть… не может быть… неужто застряли? Неужели не отпустит нас эта страна, неужели все зря и снова загибаться в этих проклятых больничных палатах с их манной кашей? Гримасы судьбы, мать их, перемать!

С верхних полок большими глазами на них смотрели проснувшиеся дети. У них тоже промелькнула мысль: а может, это знак? Поворачивай оглобли?

Но все прошло, и поезд, подрагивая стальными мышцами, под стук колес и мерное жужжание кондиционера, доставил семейство в стольный град Москву.

Было восемнадцатое января одна тысяча девятьсот девяносто первого года.

Второй день иракские ракеты падали на Израиль. Там началась война. Но об этом они узнали позже в израильском консульстве при посольстве Голландии. Дипотношений между Союзом и Израилем не было. Разваливающаяся держава по-прежнему высокомерно воротила нос.

Встал вопрос: что делать?

Решался этот вопрос на четвертом этаже кирпичного дома, что на улице Нижегородской у остановки Птичий рынок.

Там они остановились у Светиной тетки, добродушной и приятной женщины, живущей вдвоем с мужем, бывшим летчиком, прошедшим всю войну, а ныне пенсионером, работающем и в семьдесят лет на заводе: пенсии нехватало.

– Ну, скажи, Давид, куда вас несет? – с горечью пытался остановить их Владимир Михайлович, – вот видишь, теперь война там началась! Убьют вас там ненароком, не шутки же! А потом, послушай меня, старика, и ты тоже, Светочка! Уедете, а всю жизнь будете помнить Родину, и будет грызть вас там ностальгия… Да как же это так, оставить все и ехать черт знает куда? У вас же там никого нет, вы ведь уже не молодые, да и детки вон сидят, как же вы их бросите?

Тетка зарыдала, уж очень душевно Вова сказал!

– Наверное, вы думаете, что мы совсем безголовые, – аккуратно начал Давид, – вот вы, Владимир Михайлович, вы же заслуженный фронтовик, гордитесь тем, что вам отвалили пенсию, верно? Но жить на нее вы можете только нищенски, вы это хоть понимаете? Не зря вам в семьдесят лет приходится пахать на заводе, чтобы с голоду не помереть: ведь дачи у вас нет! Сейчас даже в Москве прожить трудно, а вы поезжайте-ка к нам, в Сибирь, и посмотрите в наших магазинах, чем можно прокормиться даже людям, неплохо зарабатывающим, вроде нас со Светой! А теперь скажите: за что уважать советское государство? За то, что побежденная вами, фронтовиками, Германия восстановилась и живет во сто крат лучше, а победители толпятся в позорных очередях за сахаром и водкой, как во время войны? За что любить родину, которая заставляет меня, специалиста, бегать по городу в поисках еды, а потом кверху задом готовить на грядках себе запасы на зиму? Кто в мире из нормальных стран вытворяет такое со своими гражданами? Кто? А кто, кроме нас со Светой, будет думать о будущем наших сыновей? Неужели и они должны униженно жить в таком государстве, которому наплевать на все? Довести до разрухи такую огромную, богатейшую страну! – этим прикажете гордиться и это любить? Я уже молчу про всплеск позорного национализма, опять стали искать виноватых и опять пальцами тыкают в нас, евреев! Все! Надоело! Хватит унижаться!

– Ну, ладно, ладно, чего ты раскипятился! Но ведь бомбят там! Куда ты едешь?

– А вот это мы сейчас решим!

Давид заперся в комнате с женой и детьми и начал:

– Вот что я скажу вам, дорогие. Вопрос нешуточный, там, действительно, война и можно погибнуть. Поэтому сейчас каждый из вас должен, подумав, сказать: – я возражаю или я согласен на переезд в Израиль, ведь если мы с мамой уедем, то потом и вы, вероятно, поедете за нами. Я лично еду! Я давно принял это решение, все абсолютно взвесил и не остановлюсь ни за что! Здесь если и будет лучше, то не скоро, а там и мир можно повидать, и пожить в нормальной, хотя и воюющей стране.

Светлана сразу сказала:

– Если ты едешь – я с тобой! Неважно куда, лишь бы с тобой!

Ребята молчали, с испугом глядя на родителей.

– Я понимаю, что вам трудно взять на себя ответственность. Дело нешуточное, – видя, что парням тяжело, выручил отец, – но если вы не говорите решительно: нет! – то и закончим этот разговор! Мы с мамой едем!

Глава седьмая
Человек в светло-голубом плаще. Встреча

И вот однажды, находясь в этом месте, я вдруг увидел человека в длинной одежде, странной и непонятной.

Он стоял вдали на крутом утесе, возвышающимся над рекой в ее излучине. Человек опирался на высокий шест или посох, и его темные волнистые волосы до плеч развевались от ветра, спадая на длинный, до земли, то ли плащ, то ли накидку странного светло-голубого цвета, который в лучах заходящего и ныряющего в тучи солнца, менял оттенки от зеленого до фиолетового.

Он стоял в одиночестве и просто смотрел вдаль на реку, на ее пологий другой берег с песчаными отмелями и жидковатым кустарником, в живописном беспорядке окаймляющим их. Но удивительнее всего было легкое подрагивающее свечение, исходящее от человека и захватывающее все вокруг него – и большие валуны, и желтый песок, и резкие тени стоявших полукругом от него сосен.

Я решил подойти поближе к непонятному человеку, но все было как в тумане, хрупко и тонко, и казалось ненадежным – тронь, и все растает, развеется, пропадет…

Сел на пенек и стал наблюдать.

Закат показался мне не совсем обычным, подстать увиденному. Протер глаза, зажмурился, даже ущипнул себя за руку – нет, все осталось: и человек, и аура вокруг него, и странный этот закат!

Низко над землей стелилась темная туча необычной формы: она напоминала какую-то букву мистического алфавита, который я видел в какой-то старинной книге, но что за буква, что за язык – забыл, стерлось из памяти. Внутри этой буквы плавилось солнце, но это был не обычный багровый диск закатного солнца, а разлившееся на полнеба яркое бело-желтое свечение с розоватой окантовкой по контуру. Выше, в светло-голубой полосе неба, постепенно переходящей в обычное темно-синее, плыли кучевые облака, над которыми летели легкие перистые, как бы создающие росчерки странных размашистых знаков!

Прошло не более десяти минут. Человек все также стоял, но картина резко менялась вслед за стремительным заходом светила. Тучи меняли форму, яркое свечение гасло, и с ним тускнели краски на небе и вокруг незнакомца на его утесе.

Потом все исчезло.

На следующий день я добрался до бора пораньше и занял свое место напротив утеса. Каково же было мое разочарование, когда я не увидел там ни человека, ни желтого песка, ни валунов! Лишь красивые высокие, мощные сосны слабо покачивали своими верхушками, отдаваясь порывам сибирского ветра.

Краски были привычными, небо обыденно позволяло ветру гнать по своему бескрайнему простору облака вперемежку с тучами, а солнце еще высоко стояло, то скрываясь за ними, то вновь показываясь, как будто смеялось надо мной! Так, в ожидании, я провел немало часов, то раздраженно глядя на часы, то подгоняя глазами издевательски яркое солнце, предполагая, что все может повториться позже, на закате…

Я все надеялся, что если начну все сначала и точно найду место, с которого увидел человека в ауре, то снова увижу его, и потому зачастил в Гурьевский бор, причем старался попасть туда примерно к тому часу, когда увидел его впервые. Вначале я предполагал разное: то ли это мне привиделось, то ли это был сон, но все же потом я понял, что все, что я видел – это явь!

И утвердился в этом решении окончательно, перечитав свои записи, сделанные несколько лет назад на алтайском курорте Белокуриха.

В то время, выйдя из больницы после всех этих пункций и уколов с таблетками, я был сильно ослаблен и страдал от жестокой бессонницы. В Белокурихе мне подсказали адрес бабки, которая якобы ставит на ноги чуть ли не покойников. Вначале я посмеивался, но потом решил попробовать – не убудет! Бабке стукнуло восемьдесят девять, похожа была она на ожившую мумию из Киево-Печерской лавры, которую я созерцал как-то во время одной из командировок в Киев.

– Заходи, милок, гостем будешь, а бутылку поставишь – хозяином станешь! – встретила меня бабуля. Интересная постановка вопроса, – подумал я, и попросил помочь в моей беде. Под потолком в ее покосившейся халупе висели вениками десятки разных трав, но она вытащила из старого комода куски смолы и, понюхав, протянула их мне.

– Это мумие, оно тебе подможет, милок. Вот, прочти, что пишет обо мне в газетах, – она протянула несколько вырезок, я взял отрывок из газеты «Известия», которым доверял, и прочел о том, что бабкин сын на все лето, месяца на три, уходит в горы, лазит по скалам и там, в недоступных местах собирает это самое мумие, которое образуется за десятки или сотни лет из кала летучих мышей вкупе с минералами этих самых скал, а в результате получается вот этот вот продукт, в котором имеется двадцать пять элементов таблицы Менделеева!

– Я, бабуля, должен пить это мышиное говно, значит? – расстроился я.

– Попей, голуба душа, попей, точно поможет!

Короче, стал пить я говнецо, подбирая дозировки, и были моменты, когда виделась мне после этого всякая чертовщина. Это один момент.

Глава восьмая
Женитьба

Рыжая, веснущатая Лея, шатенка с серо-голубыми глазами, привлекла к себе внимание Давида своей точеной фигуркой – дело было в далекой молодости. Они были одногодками: судьба свела их в девятнадцать лет.

Впервые он увидел ее поднимавшейся в гору впереди себя, метрах в десяти. Полные ножки мягко толкали ее фигурку и поблескивали матово на солнышке, когда она приподнимала хитон. Рыжая коса плотно облегала голову.

Он обогнал ее и заглянул в лицо.

– Откуда ты, девушка, как тебя зовут?

Молча, она отвела его руку и без улыбки продолжила путь.

– Какая строгая! – все еще пытался познакомиться юноша, но, увы, на этом встреча и завершилась.

Через месяц, примерно, он снова встретил ее, и снова – промах!

Тогда он настойчиво стал преследовать упрямицу и, совершенно неожиданно для себя, овладел ею уже на третьем свидании.

Оказалось, что она рано вышла замуж, в шестнадцать лет, но через два года муж погиб, сорвавшись в каменоломню, где работал. Овдовев, Лея не очень горевала и, к ужасу родителей, заводила одно знакомство за другим.

Давид ей сразу понравился и, покрутив ему голову совсем недолго, она стала его любовницей.

И лишь когда забеременела, поняла, что его-то упускать не стоит. Парень серьезный, очень хотел выучиться мастерству скульптора только в Греции, «-Это ведь центр мира» – говорил он, и собирал на поездку деньги. Работал, где придется – ради достижения цели он мог работать от зари и до зари.

Поженились они скромно. Родители Леи, дистанцируясь от личной жизни дочери, поздравили молодых и, никак не комментируя начавший округляться животик, просто пожелали счастья. Мать жениха только охнула и, все поняв, тихо заплакала, когда сын привел в дом женщину и сказал, отведя глаза в сторону:

– Знакомься, мама, это – моя жена.

Свадьбы не было, все посчитали церемонию излишней, и странная семья вступила в новую жизнь.

Через два месяца внезапно у Леи случился выкидыш, и Давид, опустошенный и расстроенный, вдруг осознал, что он одинок и не любит эту красивую, желанную, но такую далекую от него и пустую, в общем – то, женщину.

Лея, в отличие от него, не была, мягко говоря, трудоголиком. Валяться в постели, часами подправлять что-то на лице, болтать с соседками – тут она была вне конкуренции. Правда, блеснуть иногда поварским искусством в ожидании важных гостей – этого отнять у нее нельзя было: дар достался ей от матери, большой искусницы в кулинарии. Но в остальном – пустое место. Поговорить о жизненных планах, поделиться мыслями, решать сложные проблемы – это не для нее!

– Это ты сам, ты мужчина и не морочь мне голову, решай сам! И оставь меня в покое, у меня сегодня болит голова!

Он вдруг остро почувствовал, что жизнь проходит мимо, не оставляя приятных ощущений, не оставляя зарубок для будущих приятных воспоминаний. Примитивные бытовые заботы день за днем, как крылья сломанной мельницы, раскручивали впустую воздух, и само существование порой теряло для него смысл и вкус. Только работа да встречи с друзьями встряхивали монотонную, лишенную красок, жизнь.

Первый раз он изменил ей случайно.

На одной из вечеринок он был один, Лея заболела и осталась дома. Танцующие образовали круг, музыка обволакивала их вязким коконом и нити ее, проникая в толпу вокруг танцующих, то острыми звуками раздирали душу, то мягкими волнами качали в неизбывной печали и уносили в высокое черное небо, где уже появились первые звезды.

Спиной он вдруг почувствовал, как к нему прижалось что-то мягкое и ласкающее, он обернулся: ему улыбалась совершенно незнакомая девушка. Маленького роста, пышнотелая, она, как бы извиняясь, показала милым движением на тесно стоящих, подпрыгивающих в такт музыке людей, словно хотела сказать: а я не хотела, это все они…

Милая брюнеточка то смотрела пристально, словно проникая в глубину зрачков, то отводила красивые подкрашенные карие глаза и странно, прерывисто дышала.

Танцы были организованы другом Давида в его красивом поместье на берегу озера, окруженного пальмовой рощицей, часть которой была естественной, но большую часть составляли аккуратно ухоженные насаждения, плавно переходящие в посыпанные крупной галькой дорожки, которые в свою очередь заканчивались потаенными закутками с заботливо поставленными беседками, оборудованными скамеечками.

Шорох пальмовых листьев в порывах налетавшего ветерка и отдаленно звучавшая музыка после изрядно принятых порций крепкого виноградного вина сделали свое романтическое дело: по дороге к беседке Давид поднял искусительницу на руки, и к описанным звукам добавилось шуршание гальки под ногами бегущего с ношей, его тяжелое дыхание да нежное мурлыкание и нервные смешки брюнетки.

То ли дорожки были слишком длинными, то ли девушка была слишком уж пышнотелой, но, прижимая и тиская ее на бегу в ответ на страстные поцелуи, он устал, и когда, запыхавшись, разгоряченный вином и запахом молодого женского тела с нежнейшим ароматом натираний и умасливаний, он повалил ее на скамейку, у него ничего не получилось.

Девица смирно лежала, полностью готовая к дальнейшему развитию событий, но кавалер, пыхтя, что-то возился и копошился, нервно пришептывая: сейчас, сейчас…

Время шло, а копошения не кончались, и красавица стала было уже беспокоиться и тоже нервно отталкивать неудачника, стаскивая его со своего разгоряченного и полуобнаженного тела.

Борьба приняла затяжной характер, но после кратких реплик, шумного дыхания и вскриков все кончилось, наконец, благополучно.

Разошлись быстро, она в недоумении, а он в ужасе: это что? такая слабость в двадцать два года? это что же будет дальше? Но затем, поразмыслив, понял, что перенос тяжестей перед совокуплением не способствует процессу – и успокоился.

На том кратковременная любовь и закончилась, но эту первую измену Лее Давид долго переживал, мучился, не мог забыть, потом плюнул и…

Он все понял: зря женился! Не на той женщине! И – рано!

Но понял и еще нечто важное: он душевно отвлекся, расслабился в мимолетной любви, а значит, можно продолжать!

Во время учебы на интрижки почти не было времени, но мимолетные встречи с девушками продолжались, а после возвращения он с новой силой принялся за любовные похождения, стараясь доводить все атаки до быстрых побед. Это стало почти навязчивой идеей: познакомиться, покорить и овладеть!

Себе он объяснял это нелюбовью к жене и борьбой с комплексом неполноценности: только победами, хотя бы над египтянками, можно было загасить горькое понимание второсортности в этой стране.

Его светлая кожа, кудрявые волосы и имя с детства причиняли ему массу неприятностей.

Он с малых лет остро ощущал, что не такой, как все окружающие – и знал, что это – навсегда! Внутренняя напряженность никогда не покидала его. Иудей! Как несмываемое пятно это сидело внутри.

А египтянок как раз и привлекало его отличие от других, привычных для них, мужчин. Его острый ум и превосходная речь завораживали девушек, и он после нескольких первых побед разработал свою систему обольщения.

Каждой новой пассии он часами рассказывал о своих приключениях, зачастую выдуманных, обвораживая не столько сутью описания, сколько методом подачи материала. Затем подбавлял для приправы несколько слов о неудовлетворенности семейной жизнью – и получал очередную любовную жертву!

Иногда он был противен сам себе: безотказность метода практически всегда давала победу, но удовлетворение доставлял сам процесс подчинения человека потоку красиво скомпонованных слов!

Несколько раз было и такое: он сам увлекался созданным самим собой мифом и в результате на какое-то время влюблялся в образ, созданный его же воображением. И в красивой девушке он уже видел не только внешнюю оболочку, но – тайну! созданную им самим же!

Глава девятая
Москва – Будапешт – Тель-Авив

В аэропорту Шереметьево дети были мрачны и неразговорчивы. Давид старался выглядеть бодрячком, подтрунивал над ними, хотя сердце ныло: может, не увидимся больше? Светлана тоже держалась, хотя слезы душили и ее. И вот, обняли, поцеловали детей, взрослых уже ребят, но выглядевших сейчас так жалко, так одиноко, что на минуту захотелось бросить все и…

Пограничник показал жестом: проходите, не задерживайте остальных! Еще несколько шагов, обернулись, помахали детям руками и скрылись за углом.

Все! Прощай, Союз! Они были уже за его границей!

Еще в консульстве выяснилось, что из трех самолетов, подготовленных к перелету Москва – Будапешт – Тель-Авив, полетит один, да и тот заполненный наполовину. Народ струхнул. На войну ехать было страшновато.

В самолете было буднично, обычный рейс, деловая обстановка, но внутри, в себе Давид чувствовал полное опустошение: не хотелось говорить, думать и анализировать.

Что нас ждет? Отрезана дорога назад, вот мы со Светой, да еще четыре сумки с барахлом. Это весь мой мир на сегодня! Вокруг сидят чужие люди, странные, строгие лица, даже дети малые сидят притихшие, словно понимая: рубеж пройден! Впереди – полная неизвестность.

В Будапеште их провезли по заснеженному городу на перевалочную базу, разместили в каких-то то ли казармах, то ли общежитии, накормили в столовой, а там оказалось, что народу едет уйма и даже мест за столами недоставало, и пришлось обедать в два захода.

Потом на ночь разместили по комнатам, и пришлось ночевать с какой-то парой из Харькова, которые всю ночь не спали и бурчали: заели клопы! Комната была пустой, лишь две кровати, давно не беленые стены да покосившийся шкаф. Давид тоже не мог заснуть: черт возьми, куда меня занесло? Эмигрант! Малая кроха в огромной массе копошащихся, ищущих свое место людей с отрезанным прошлым и непонятным будущим!

Вечером следующего дня всех рассадили по автобусам и повезли в аэропорт. Спереди и сзади колонны ехали вооруженные охранники, то ли венгерские, то ли израильские.

Но вот на взлетном поле, при подходе к самолету, у Давида перехватило горло! Огромный Боинг со звездами Давида на плоскостях и два ряда израильских солдат в касках, военной форме, с короткими автоматами Узи на груди встречали его, только его!

Ощущение, что он выделился из толпы, и это его приветственно встречает, охраняя от врагов, такой эскорт, враз переменили настроение, и впервые за последнее время, наверное, за годы, он вдруг почувствовал чью-то мощь за своей спиной, как будто новая, неведомая раньше, сила мягко обхватила его в объятия и дала понять: спокойно, парень, я тебя никому не позволю обидеть, здесь свои!

В Боинге стало еще спокойнее, люди раскованно стали переговариваться, знакомиться, а обильный обед с вином закрепил и повысил тонус.

– Главное, – говорил Светлане захмелевший муж, – это чтобы нас иракцы не сбили до Израиля! Посмотреть бы, что это за страна, а там – хрен с ним, пусть сбивают!

Подлетели к Тель-Авиву ночью. Внезапно в заоконной черноте появилась масса разноцветных огоньков: желтые, белые, голубоватые. Затем, по мере приближения, они стали приобретать фор-мы: вот это улицы с двумя рядами фонарей, а это – дома со светящимися окнами, а там – площади, залитые светом…

Странно, идет война, а тут – никакой светомаскировки! Чудеса! Сердце заколотилось сильнее: вот оно! Долетели до земли обетованной! Получилось!

Мягко ударились шины самолета о бетон, и вдруг – аплодисменты! Евреи ударили в ладоши! В груди разливалось ощущение счастья: добрался я до земли предков! Здесь, именно здесь, и двадцать, и тридцать веков назад жили, дышали, ходили по этой вот самой земле мои пра-пра-пра-пра-родители, здесь они дрались за эту землю, здесь умирали, отсюда их разогнали по всему миру, аж до самой Сибири! Где она сейчас, эта Сибирь? Далеко-далеко…

В здание аэропорта имени Бен-Гуриона зашли в час ночи и ахнули: огромное здание, сверкающее огнями, полное народу – и никакой паники: все буднично и спокойно. Завели в помещение, рассадили по местам и только тут прибывшие обнаружили, что в углу стоит девушка-солдатка, а вокруг нее – множество коробок с противогазами.

Началось оформление документов. Теудат-оле – удостоверение нового репатрианта, гражданина государства Израиль был первым документом в новой стране, на исторической Родине.

Выдали деньги на первое время, попросили подойти к девушке в углу, забрать свои противогазы и прослушать инструктаж по их использованию, сказали, что внизу ждет такси, которое отвезет бесплатно в любую точку страны, что предварительно можно один раз бесплатно позвонить в любой город Израиля, пожали руку, поздравив с возвращением на родную землю – и отпустили в свободное плавание: делай что хочешь, иди, куда хочешь, валяй, израильтянин, действуй теперь сам, мы помогли тебе, чем могли! Устраивайся на новом месте, шалом тебе!

Для Давида это была вторая подряд бессонная ночь, но если первая была вызвана ощущением потерянности и одиночества в Будапештском клоповнике, то эта – переполненностью впечатлени-ями и возбуждением: новая страна, за окнами – война, документы, противогазы, а главное, что дальше? Светлана же, обессиленная, спала на стуле, облокотившись на стол, зная, что муж все сделает сам. Он разбудил ее под утро, часов в шесть.

– А что теперь? – спросила она, зевая.

– Пойдем звонить Бэлле в Кармиель, поедем сначала туда, а дальше – увидим.

Бэлла, двоюродная сестра, приехала с двумя детьми в прошлом году и жила в Центре абсорбции. Это она два года тому назад организовала ему вызов, за что он вначале чуть не разорвал ее на куски, крича и вопя:

– Я тебя просил? Какого черта? Я никуда не собираюсь! Какой – такой Израиль?

Но зато потом извинялся и благодарил ее.

Это она показала ему первый в Энске ульпан по изучению иврита, где впервые он увидел живых израильтян, а точнее, израильтянок – преподавательниц, не знавших русского языка, но сумевших дать первые представления о Стране.

Глава десятая
О медитации, аутотренинге и инкарнации

… Второй момент заключался в том, что в той же Белокурихе я проходил сеансы аутотренинга с медитацией у тамошнего зав. отделением, пожилого, поджарого доктора, который был здоров как бык, потому что каждое утро вставал спозаранку и до работы успевал пешком делать до десяти километров каждый божий день! И эти сеансы мне здорово помогли, вероятно, вместе с мумие, разведенным на спирту, такой вывод я сделал тогда.

И помню, что дело доходило то ли до галлюцинаций, то ли до состояний, которым я в те времена не нашел разумного объяснения. Но недавно я достал конспекты лекций этого доктора и вычитал там интересные вещи, очень подходившие к тому, что я увидел в Гурьевском бору!

А в лекциях доктора было много информации по этому вопросу:

«…Медитация базируется на отключении от материального мира и перехода в духовный… Техника медитации основана на повторении про себя своей мантры, что позволяет вступить в контакт с Единым Полем Сознания…

Мантра – это озвученное духовное начало, астральное имя, в частности, особое сочетание звуков… В состоянии медитации совершаются астральные путешествия: можно перемещаться в своем тонком теле, пока грубое тело пребывает в трансе… Можно побывать в прошлом и в будущем, контактировать с прошлыми и будущими цивилизациями, встречаться со своими космическими наставниками. Происходит расширение сознания, постижение и осмысление тайн мудрости древних и раскрытие своей Божественной Духовной Сущности… …Более того, медиумы способны к реинкарнации, то есть, к погружению в предыдущую жизнь. Реинкарнация означает трансмиграцию нематериальной бессмертной души из одного тела в другое. Она не является вечным циклом рождения и смерти. Она может быть остановлена возвышением нашего сознания на духовную платформу вне материальных условий, включающих действенность рождения и смерти…

Медитация – это глубокая концентрация на абстрактных идеях и размышления только о них… При достижении определенной глубины медитации приходит удивительное состояние слияния с чем-либо великим, прозрения огромной истины с ощущением переноса себя в другой мир, другое измерение… При этом все вокруг становится нереальным, странным, и деревья, и лес, и зима, и лето…»

В эту ночь я почти совсем не спал.

Голова просто раскалывалась, никакие анальгетики не помогали, седуксен не давал ни успокаивающего, ни снотворного эффекта. Я решил спастись бабкиным мумие, но, видать, перебрал, отхватив больший, чем надо кусочек смолы. Голову стало просто разносить!

Еще с вечера синоптики грозились гигантскими солнечными протуберанцами, которые адски влияют на магнитные поля Земли, а те, в свою очередь, гробят своими скачками сердечников, инсультников и таких психов, как я!

В общем, я понял, что в постели ловить нечего, день был субботний и на работу идти не надо, а потому решил с рассветом двинуть в свой любимый Гурьевский бор, чтобы на свежем сосновом воздухе поразмышлять о жизни, о своих болячках и малость развеяться после такой тяжкой ночи.

В лесу было просто классно!

Накануне прошел дождь, и воздух был свеж и напоен сосной. Птички своим чириканьем наполняли пространство звуками просыпающейся энергичной и бесконечной жизни. Быстрым шагом я добрался до заветной лавочки, сел и, поскольку головная боль не проходила, а лишь притупилась, стал смотреть вдаль, в сторону горизонта, пытаясь расслабиться и ни о чем не думать.

Легкий туман исходил от реки и, поднимаясь вверх, таял на уровне лесистого утеса, где я видел человека в ауре, а выше растворялся в чистом синем небе, которое подпитывало свою голубизну яркими лучами восходящего солнца. Чтобы унять не проходящую головную боль, закрыв глаза, я стал вспоминать текст аутотренинга, рекомендуемый белокурихинским доктором:

– Я спокоен… я совершенно спокоен… меня ничто не тревожит, не беспокоит, у меня ничего не болит… мне приятно и легко… тепло легкими струями перемещается к кистям рук и ступням ног… Я совершенно спокоен… У меня расслаблены мышцы лица, мышцы глаз, мышцы шеи… Расслаблены плечи, руки, грудь… живот… ноги… Плечи, руки… так, это я уже говорил… Я…плыву… Приятно… Глаза закрыты… Открой глаза… открыть глаза… глаза…

Я открыл глаза.

Передо мной на утесе в легкой дымке стоял человек и смотрел в мою сторону. Его одежда была той же, что и в прошлый раз, но в рассветном воздухе она сверкала и переливалась при ходьбе.

Он пошел ко мне! Он шел прямо, не обходя препятствия вроде камней и бугорков, а как бы пронзая их ногами, шел, плавно покачиваясь в такт мерно поднимающемуся и опускающемуся посоху в правой руке.

Я сидел в оцепенении, схватившись руками за прохладные брусья скамейки. Не дойдя каких-то пяти метров, он остановился. Нас разделяла то ли пелена, то ли прозрачная незримая стена, но я чувствовал, что есть какая-то плотная субстанция на неощутимом рубеже. Я вгляделся в него, и дрожь прошла по моим ногам.

Там стоял я сам!

То же лицо, что уже надоело мне каждое утро, когда при бритье я гляжусь в зеркало, тот же взгляд, короче, копия! Лишь одежда странная: этот плащ до земли, белый длинный платок на голове, ниспадающий до пояса, да посох из полированного дерева со странной витиеватой резьбой по всей длине.

– Ты кто? – спросил я тихо пересохшим вдруг ртом.

– Я – это ты! Разве не видишь? – с усмешкой ответил он.

Глава одиннадцатая
Пробуждение

Настроение было паршивым, работать не хотелось. Виновата, конечно же, была адская жара, привыкнуть к которой было тяжко. Пиво, охлаждаемое в сосудах из пористой глины и хранимое в глубоком подвале, помогало разве что на некоторое время. А потом все возвращалось к тягучим нудным мыслям о суете жизни, недовольстве женой и странным дружелюбно-враждебным отношениям с приятелями.

Сидя на веранде и потягивая пиво из серебряного кубка, Давид лениво наблюдал за происходящим в поле его зрения.

Вон там, вдали, прямо через пастбища Шауля и Беньямина, двигается на север колонна отборных воинов фараона. Впереди две колесницы прокладывают путь – по полю! Нет, чтобы обогнуть слегка, за тем бугром, а прямо по посевам ячменя топчутся! Вслед за колонной, подгоняемые надсмотрщиками, четырьмя рядами шли рабы, среди которых он сразу узнал двоих, помогавших ему прошлым летом под Фивами выламывать огромный кусок скалы для срочной заказной работы. Евреи-рабы! Когда же это кончится?

Надсмотрщик взмахнул короткой дубинкой – и отставший или замешкавшийся упал на землю, еще и еще удар! Колонна движется дальше, змеей исчезая за поворотом, а этот несчастный так и лежит в зеленом ячмене, и если даже он жив, часа через три умрет от нещадного солнца…

Давно пора привыкнуть к таким картинам… Не первый год на севере в дельте Нила идет строительство новой столицы, и через землю Гошен грохочут колесницы, двигаются колонны рабов и отряды воинов, направляясь туда. Дворцы, храмы и жилые здания росли прямо на глазах, Давид был там недавно и видел это. Фараон Рамзес, в честь которого и названа столица, недавно умер, да пребудет его имя в веках, а новый фараон Мернептах, да даруют ему боги долголетие и славу, решил довести до конца строительство канала, соединяющего Нил с Тростниковым морем, не прерывая стройки на севере. И потому потоки людей пересекались в разных направлениях как раз недалеко от Ахет-Атона, где жил Давид, поскольку столица Рамзес строилась севернее Мемфиса, а канал – южнее Фив, причем Ахет-Атон расположен почти на одинаковом расстоянии между этими крупными городами.

И часто он видел, как тысячи его соплеменников угоняются на стройки по всей стране, при том, что расплодившиеся в последнее время сборщики налогов обирали простых пастухов и землепашцев, а зерно, скот и пастбища попросту отбираются под разными предлогами: строительством городов, каналов или же войн с хеттами или аморитянами.

Его грустные размышления были прерваны непонятными звуками: шорох в кустах, стоны, и когда он обернулся в их сторону, то увидел полулежащего человека в набедренной повязке, волочащего окровавленные руку и ногу. В нем он узнал Симеона из семейства Рувима, соседа, жившего неподалеку.

– Что с тобой, Симеон?

– Помоги мне, Давид, спрячь меня побыстрее, за мной погоня!

Взвалив раненого на спину, Давид занес его в дом и прикрыл входную дверь.

– Прикажи убрать кровь с дорожки, а то они найдут меня, – попросил раненый тихо, теряя силы.

Давид перевязал раны, к счастью, неглубокие, приказал прислужнице отмыть кровавые следы, дал выпить прохладной воды и лишь тогда спросил:

– Что произошло? Кто это тебя преследует? Кого ты боишься?

– Спасибо за помощь, сосед, – промолвил Симеон, – да благословит тебя бог Израиля, наш с тобой великий и единый бог!

– О чем ты? Какой наш бог? Где он у нас с тобой? Кто тебя ранил?

– Давид, ты ведь слыхал, что у нас с отцом эти звери отняли весь скот и пастбище в той балке, за городом?

– Да, слышал…

– А сейчас они забирают у нас дом! Отца увели двое надсмотрщиков, обвиняя в том, что он не заплатил налоги за прошлый год; его тоже избили палками, а когда я попытался встать на защиту старика, они избили и меня кнутами и палками и пригрозили отдать в рабство одному вельможе в Рамзесе.

– Успокойся, я не дам тебя в обиду, у меня связи, ты знаешь!

Они сели за стол. Давид налил вина. Помолчали.

– Скажи, Давид, что ты чувствуешь? Ты уверен, что для тебя все обойдется? Разве ты не видишь, что они творят? Сегодня они добрались до меня, а завтра…

Стало быстро темнеть. В полумраке хмурые лица соседей казались еще мрачнее. Тишину нарушали лишь стрекотание цикад в саду да отдаленные крики погонщиков мулов и дребезжащий стук колес повозок, нагруженных пальмовыми стволами.

– Ты думаешь, что новый фараон лучше старого? – продолжал Симеон, – если так, то ты ошибаешься! Все они одинаковы. Знаешь, что говорил покойный Рамзес или ты не слышал?

– О чем? О ком?

– Да о нас, евреях. Или ты считаешь себя египтянином? Если так, то ты ошибаешься, они тебе напомнят, кто ты такой!

– А что он такое говорил?

– Как, ты не знаешь? Вот, говорил он, народ сынов Израилевых многочислен и сильнее нас, египтян. Перехитрим же его, чтобы он не размножался; иначе, когда случится война, соединится он с нашими неприятелями и вооружится против нас и выйдет из земли нашей – Так что? Далек я от этих сплетен!

– Эх, Давид, Давид, окаменел ты, видно, со своими камнями… Неужели не жаль тебе народа своего, неужто ты думаешь, что, заигрывая с ними, ты становишься своим среди них? Опомнись, пока не поздно, пока не взялись они и за тебя тоже… Пойду-ка я, пожалуй, отсюда… Спасибо, что помог мне, но мой тебе совет: хорошенько подумай о том, с кем ты и кто ты! Придет время, когда поздно будет решать, а надо будет действовать! Прощай.

Глава двенадцатая
20 января 1991 года

Когда они вышли из здания аэропорта, было уже светло. Давид глазам своим не верил: сегодня двадцатое января, разгар зимы, а вокруг – лето! Огромные пальмы приветственно помахивали своими стрельчатыми опахалами на легком ветерке, на клумбах пестрели живые, налитые яркими сочными красками, цветы, а в теплом свежем воздухе пряно веяло незнакомыми ароматами.

– По-моему, хитрые евреи искусственно насадили все это, потому что этого не может быть, чтобы двадцатого января, в разгар зимы… – пробормотал он.

Таксист, пожилой смуглый человек, спросил коротко на иврите:

– Куда?

– В Кармиель!

И первое путешествие по стране началось.

Дорога от Тель-Авива, расположенного в центре страны, до Кармиеля в Галилее шла по шоссе, идущему вначале параллельно Средиземному морю, так что супруги, вытянув шеи, не отрывали глаз от синих вод. Затем она плавно повернула направо.

Вокруг мелькали городские постройки, переходящие в просторные поля с зелеными всходами, а затем равнинная дорога перешла в холмистую, и в районе Зихрон-Якова начались предгорья Кармеля.

Снова правый затяжной поворот, и, петляя, дорога вышла к Галилейским холмам и устремилась на восток, в сторону Сирии, к плато Голаны, к знаменитым Голанским высотам.

Все поражало в этом путешествии. Прежде всего, теплынь! Энск они покинули в сибирский мороз, Будапешт проводил их шестью градусами ниже нуля, а тут – райское тепло! Январь, а вокруг зеленеющие поля, яркие краски, чистое небо и мощные потоки солнечного света!

Все переживания последнего времени растворились в этой энергетике природы, вселяющей заряды оптимизма и уверенности: все будет хорошо, ихъе бэседер, как повторял через каждые десять минут разговорчивый водитель, с которым Давид пытался апробировать свой разговорный иврит!

За какие-то два часа они пересекли полстраны, удалившись от моря и оставив справа жемчужину Израиля – озеро Кинерет, или Тивериадское озеро, основной источник пресной воды для всей страны и названное так в честь римского императора Тиберия, который запомнился Давиду из школьного учебника истории в виде подслеповатого бюста на картинке, а вот, на тебе! живая история проплывала справа по борту такси – длинного Мерседеса, дотоле невиданного на безобразном фоне тысяч Жигулей и Москвичей – пародий на современные автомобили!

По мере приближения к Кармиелю горы стали расти вверх, ущелья между ними становились глубже и извилистей, к ставшим привычными за пару часов оливковым рощам стали добавляться дубы и неизвестные дотоле деревья и кустарники, а потом пошли хвойные, в основном, сосны, но редковатые, в отличие от сибирского бора, где за их частоколом порой и света белого не было видно.

Чистейшее голубое небо без признаков туч и облаков, прозрачный воздух без признаков загазованности, беспрестанная болтовня таксиста на иврите с вкраплением сочного российского заборного сленга, позаимствованного от предыдущих волн алии, располагали к философскому восприятию будущего: да разве можно пропасть в такой красивой стране с такими добродушными людьми?!

В центре абсорбции репатриантов они быстро нашли Бэллу с дочкой, которых не видели уже год. Расспросы, рассказы, восклицания и прочие междометия заняли не более пары часов, а дальше надо было где-то устраиваться жить!

На неделю Бэлла договорилась с одним знакомым, у которого пустовала двухкомнатная квартира, а потом надо было решать, где жить, то есть, по-крупному: в каком районе страны – юге, центре или севере, а затем – в каком городе, а потом – в каком ульпане учить иврит, а потом…Решено было снять поначалу комнатку в Кармиеле, а потом разобраться, что к чему.

– Слушай, сестрица, а как тут с войной дела обстоят? По дороге мы вообще ничего не заметили: ни войны, ни толп беженцев, ни танков, ни раненых. Что происходит? В магазинах соль со спичками есть?

– Ну пошли для начала в магазин, в супермаркет, сами увидите насчет соли.

В супере им стало дурно. У Светы на глазах заблестели слезы.

– Жалко наших детей! В какой нищете им приходится сейчас жить! Если бы они увидели своими глазами это изобилие!

– Да еще это великолепие: эти горы, зелень, подышали бы этим воздухом, – подхватил Давид, – но ничего, устроимся здесь, перетащим и их тоже!

Кармиель – небольшой, уютный городок, расположенный в самом центре Галилеи, северной, гористой области Израиля, окруженный со всех сторон арабскими поселениями, а потому строящийся и развивающийся быстрыми темпами, в основном, за счет прибывающей алии.

Он находится довольно высоко в горах и в двадцати километрах от моря, поэтому влажность воздуха сравнительно невысока, а вечерами, даже летом, бывает прохладно. Сейчас, в двадцатых числах января, днем было шестнадцать – восемнадцать градусов тепла! Пальмовые аллеи, тут и там высоченнейшие свечи кипарисов, кусты роз по обеим сторонам дорог – все это казалось нереальным, сказочным и кратковременным!

Трудно было свыкнуться с мыслью, что все это теперь уже стало привычным обрамлением новой жизни. Прогулки по городу укрепили эти благодатные ощущения: чистейший воздух, обилие деревьев, кустарников, цветов, совершенно непривычная и необычная архитектура вилл и многоэтажных зданий на фоне гор, заросших буйной зеленью, – все это буквально дышало жизнью и здоровьем!

Впервые новые израильтяне увидели на дорогах массу американских, японских, французских автомобилей, в магазинах – изобилие товаров со всего света, им и не снилось, что такое может быть в реальной жизни, а не в кино!

Война практически никак не отразилась на повседневную жизнь. Здесь все были спокойны и уверены в мощи своей армии и союзных войск. Множество молодых парней и девушек с автоматами и в военной форме, к удивлению Давида и Светланы, придавало ощущения уверенности, а не тревоги.

Из Союза люди прибывали по полторы тысячи в день именно потому, что считали, что здесь не страшнее, чем там! Лишь пять дней с начала войны в Заливе не работали предприятия и учебные заведения, а с двадцать второго января вся страна снова включилась в нормальный ритм.

При приближении иракских «Скадов» к границам Израиля, автоматически включались сирены по всей стране. Люди одевали противогазы и ожидали отбоя в течение пяти – десяти минут.

Налеты бывали вечерами в районе девяти – десяти часов, причем удары были одиночными и, в основном, по Тель-Авиву и Хайфе. Американские «Пэтриоты» сбивали «Скады», но боеголовки по инерции падали все же на цели.

Ни Давид, ни Светлана не чувствовали опасности ни физически, ни морально, ни психологически просто потому, что готовились заранее: они знали, куда едут; но кроме этого, поведение окружающих успокаивало и придавало уверенность: аколь ихъе бэседер – все будет хорошо!

Несколько дней в Кармиеле пролетели незаметно. Затем появилась Гения. Двоюродная сестра Давида, дочь уехавшего в двадцать четвертом году в Израиль дяди, о котором он узнал лишь за год до репатриации, Гения жила в Хайфе с мужем и работала в университете. Она, оказывается, сняла через госкомпанию Амидар для прибывшего в страну кузена комнатку в некоем пансионате в маленьком городке Кирьят-Тивоне, недалеко от Хайфы.

Так наши герои оказались в чудесном курортном городке с его тихими улочками, идеальной чистотой, асфальтированными, ухоженными дорогами и отменными, шикарными особняками, выстроенными по индивидуальным проектам из серого и белого камня.

Дворики в сплошной зелени: мандариновые, апельсиновые, лимонные деревья; вьющиеся растения увивают сплошь стены домов, а просторные лужайки для отдыха представляют собой сплошной ковер из чистой, сочной, тщательно подстриженной травы.

Кактусы, зелеными мясистыми ладонями, растущими одна из другой, усаженные острыми длинными иглами, кактусы-агавы, извивающиеся огромными желто-зелеными стеблями с крючка-ми-иголками, кактусы высотой с двухэтажный дом и маленькие, с кулак, пузатенькие ежики…

Пальмы финиковые, пальмы гигантские с зелеными лапами и желтыми, прошлогодними, отмершими и бессильно-свисающими листьями, кипарисы-свечки и кипарисы с раскидистой хвоей и совершенно незнакомые лиственные деревья, великолепно и мощно возвышаясь над всей этой красотой, довершают сказочный ансамбль Тивона, созданного уехавшими из Германии евреями.

Здесь живет конгломерат румынских, венгерских, немецких, аргентинских, украинских, российских, польских евреев, приехавших в страну тридцать, сорок, пятьдесят лет назад, но было немало и «сабров», родившихся здесь, израильтян в нескольких поколениях.

В пансионате новым олим (так называют на иврите репатриантов) выделили комнатку с огромной двуспальной кроватью, холодильником, тумбочкой, шкафом и тесным туалетом. Первый дом на родине!

Хозяйка пансионата, пожилая румынская еврейка, не выпуская из зубов сигарету, командовала: – Это не трогать, сюда не заходить, здесь не стоять! Но даже это не портило благодушного настроения Светланы и Давида, бросивших свои сумки и сразу двинувшихся изучать новую местность. У одной из вывесок они остановились, и Давид силился прочесть на иврите длинное название. Проходившая мимо женщина, поздоровавшись, спросила:

– Вы давно в стране?

– Да, – смеясь, ответил Давид, – уже восемь дней!

– Ну и как?

– Нравится. Мы оптимисты.

Он говорил короткими фразами на незнакомом языке и удивлялся, что его понимают!

– Меня звать Ципора Ковач. Я с мужем приехала сюда из Венгрии тридцать лет назад и до сих пор удивляюсь этой стране: до чего здесь красиво! Приходите к нам в гости завтра к семи часам вечера, муж будет рад. Наш дом – вон тот, квартира пять.

– Спасибо, придем обязательно.

Ковачи оказались милыми людьми. После чая они расспросили, где новенькие устроились, и, узнав про пансионат, деликатно поджали губы.

Вечером того же дня в комнату постучался человек и, представившись другом Ковачей, поставил на столик радиоприемник:

– Это вам. Вечерами бьют «Скады», вы должны слушать радио. Надо одевать противогазы.

И исчез.

Еще в Кармиеле они купили рулон пленки шириной полтора метра и несколько рулонов липкой ленты. Каждый вечер раздавался вой сирены, и первое время они бросались натягивать пленку на окно и дверь, обклеивая ее лентой, после чего одевали противогазы и ждали отбоя.

Потом это надоело, но из комнаты во время налета старались не выходить. Зато после сигнала отбоя они отправлялись на улицу, окунаясь в ароматы цветов и цветущих диковинных деревьев и вдыхая настоенный воздух, особенно чистый после сильных январских дождей.

Каждый день появлялась Гения, одна или с мужем, привозила продукты, спрашивала о настроении и однажды сообщила, что совсем скоро откроется ульпан для изучения языка, закрытый пока что по случаю войны.

А потом к ним зашел старичок и, сказав, что он друг Ковачей, протянул местную газету с объявлением, обведенным карандашом:

– Ковачи сказали, что вы не против перебраться на другую квартиру из этой дыры, – и он презрительно окинул взглядом комнатушку, – практически за те же деньги. Эта румынская жлобина дерет с вас три шкуры! Откуда у вас деньги, кстати?

– Сохнут платит, Еврейское агентство.

– Ну, вот и хорошо, пусть платит! Так вы идете смотреть квартиру?

Быстро сообразив, что промедление может дорого стоить и приняв во внимание неприязнь венгерских евреев к румынским, олимы быстро собрались и пошли с новым знакомым.

– Меня зовут Иоси, как и Ковача. А ты неплохо для новенького болтаешь на иврите. Где учил, ульпан ведь закрыт пока?

– В Союзе, в Энске.

– А что, Хитлер не дошел дотуда?

– Нет, Гитлер дотуда не дошел.

Иоси сломался пополам:

– Ха-ха-ха, – надрывался он.

– Не понял, что смешного я сказал, – засмущался Давид.

– Как смешно ты говоришь! Не Гитлер, а Хитлер! Почему вы, русские, все путаете!

– Не понял…

– Вы все путаете. Тут еще одни русские приехали, так они вообще ни слова сказать не могут на нормальном языке, все время лопочут на своем русском, пора бы забыть этот варварский язык!

Тут до Давида стало доходить, что не только румыны досадили этому желчному старикашке, но он, не углубляясь в спор, промолчал, понимая, что, видать, жизнь у Иоси была не сладкая или же характер склочный, а вероятнее всего, и то и другое.

Квартирка из двух комнаток была небольшой, но, по сравнению с пансионатной комнатушкой, это был рывок вперед, тем более, что прошло всего несколько дней пребывания в Тивоне, да и в Израиле вообще!

– Нас преследуют удачи пока что, тьфу-тьфу, – сказал он сам себе, – и это есть хорошо!

Глава тринадцатая
О прошлом и будущем

– Не удивляйся и не спеши, поговорим спокойно, у нас впереди бездна времени, – сказал, улыбаясь, человек, так похожий на меня…

– Не похожий на тебя, а ты сам, – словно прочитав мои мысли, неспешно выговорил он, – только мы с тобой находимся в разных измерениях, или в разных мирах, если тебе угодно. Ты наверняка слышал про инкарнацию, про космических наставников, про то, что мы с тобой, к примеру, включены в разные экосистемы…

– Но откуда ты это все знаешь? Это же последние достижения науки! А судя по твоему облачению…

– Видишь ли… Наука твоего времени далека еще от совершенства, она не прошла еще и трети своего пути к нему, но у человека такие возможности! Он может не только видеть, но и находиться в других временах и пространствах, и я – доказательство тому! Если ты хочешь, я расскажу тебе о прошлом и будущем, твоем и моем, о нашем народе… Хочешь?

– Еще бы! Только скажи, что это между нами? Что за пелена? Почему ты не подходишь ближе, а стоишь там… в… не знаю, как сказать…

– В другом пространстве, но время мы совместили… сейчас это неважно, важно то, что ты от меня сегодня узнаешь… О чем ты хочешь узнать в первую очередь?

– Честно говоря, я вообще ничего не знаю о своем народе, кроме того, что он вечно затюканный и забитый, и это обидно… Так было всегда? Скажи, с чего все начиналось?

– Все началось с того, что однажды в городе Ур Халдейский, что в Месопотамии, некто Аврам спросил своего отца Тераха, горшечника, делавшего заодно из глины и фигурки языческих божков: – Отец, разве может быть такое: ты делаешь из глины эти фигурки, а люди на них молятся, как на божество? Это же не боги, а глина! Вот с этого и пошло.

– А дальше?

– А дальше он ушел из дому вместе с другими арамейскими переселенцами и в поисках Бога перешел Иордан и стал называться «и в р и», от слова «перешел», а отсюда и мы стали называться евреи, потому что от Аврама пошел наш народ.

– А Моисей?

– Его звали Моше, а в Египте звали его Хозарзиф, и долго находился он в летаргическом сне в подземелье храма Мадиамского. Погрузили его в сон жрецы для искупления греха: он убил египтянина-надсмотрщика, который палкой бил беззащитного еврея. Вот он и поднял наш народ после четырехсотлетнего рабства и вывел его в землю, завещанную Аврааму и его потомству Богом.

– Скажи, а дальше что?

– А дальше были войны, была наша кровь и снова войны и враги, сначала хананеи, медианитяне и аммонитяне, потом вавилоняне и римляне, Потом… Потом мы были рассеяны по всей земле…

– А дальше?

– Пророк Иешайягу говорил: «И поднимает знамя язычникам и соберет изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеев созовет от четырех концов земли». Бог сказал, что сделает Израиль «знаменем» для всех народов, чтобы его узрел весь мир. И знамя это соберет народ Израиля с четырех концов земли после почти двух тысяч лет пребывания на чужбине.

– И что?

– Пророк Амос писал: «И возвращу из плена народ Мой, Израиля, и застроят опустевшие города и поселятся в них, насадят виноградники, и будут пить вино из них, разведут сады и станут есть плоды из них».

– Ну, а дальше?

– А дальше самое интересное для тебя: пророк Иеремиягу говорит о повторном исходе:

«Посему вот, приходят дни, говорит Господь, когда не будут уже говорить: «жив Господь, Который вывел сынов Израилевых из земли Египетской»; но: «жив Господь, Который вывел сынов Израилевых из земли северной…» Ты понимаешь, о какой северной земле говорил пророк? О той, в которой ты живешь!

– Но я… даже в мыслях… никогда об этом и не думал… Зачем? Ты хочешь сказать, что я… когда-нибудь?..

Человек за пеленой молча улыбался, потом черты его лица стали расплываться, цвета одеяния стали меняться и тускнеть вместе со странным каменистым пейзажем, и вдруг он исчез, пропал, как будто бы ничего не произошло, и снова я видел перед глазами сосновый бор и траву, и асфальтовую неухоженную дорожку, теряющуюся там, за поворотом…

А я сидел, расслабленный медитацией и не понимал, что со мной, и сон ли это был, но потом сообразил, что не сон, потому что никогда раньше не слышал ни об этих пророках, ни о деталях жизни моих древних предков, а значит, это было… это правда… и со мной сейчас разговаривал… кто? И как много я узнал о прошлом и о будущем… но ведь этого не может быть… хотя уехать из Энска мне хотелось давно, но не получалось никак…

Я все еще не верил, что рассказ человека, который был реинкарнированным мной… тьфу, чушь какая!.. то есть, Давидом из прошлого… нет, я запутался… короче говоря, человеком в плаще, есть правда. И вообще, был ли он или мне все это почудилось, привиделось и померещилось?

– Ну, хорошо, – рассуждал я, – допустим, мне это привиделось, а всю информацию я получил каким-то непонятным мне способом во время медитации, кажется, такое бывает… Но что мне делать теперь с этим? Хватит ли сил все сломать и заново строить новую жизнь где-то в другом месте? Это так тяжело, тем более что сотни тысяч таких, как я, сидят на месте и не рыпаются! Как это там: по Сеньке шапка, каждый сверчок знай, свой шесток, сила силу ломит!

А где их взять, силы эти, когда здоровьишко подорвано, держусь на лекарствах, чуть ли не каждый год по больницам, да еще никак не могу определиться с бабами, черт бы их всех забрал!

Рассуждая так, я побрел к выходу из парка. Никто не мешал, я шел один и лишь сосны шумели, покачивая своими вершинами от легкого ветра, да хвойный запах, проникая в легкие, казалось, насыщал все тело спокойствием, теплом и легкой истомой, от которой не хотелось не только ломать голову о том, что произошло, но и просто думать.

– Ну его в болото, всю эту муть голубую, пойду-ка я до дому, завалюсь баиньки, а там будь, что будет, куда кривая вывезет! Я что, Спиноза какой?

Глава четырнадцатая
Ссора

Это лето выдалось странным.

Нил разлился шире обычного и долго не спадал. Вообще-то каждый год в первом декане первого месяца Нового Года, совпадающем с летним солнцестоянием, тает снег в горах Судана и воды священной реки наполняются. Надо думать, что богиня Изида, совмещая подъем Сириуса с восходом Солнца, беспокоясь о народе Египта, оживляет водами Нила плодородные земли в эти самые длинные дни и самые короткие ночи года.

Однако в этом году вода стояла не только в привычно затопляемых местах, но и там, куда раньше никогда не доходила. Под нею оказались и широкие поля, и холмы с рощицами кипарисов, и даже некоторые селения, где ее уровень поднялся под самые крыши домов. Но самое необычное – вода стояла поразительно долго, вплоть до третьего декана второго месяца, когда в обычные годы всходы были уж величиной в две ладони.

Вначале все радовались, народ устраивал празднества, но затянувшееся наводнение постепенно стало настораживать, потом пошли первые признаки паники.

Жрецы беспрестанно возносили в храмах молитвы богам и, поначалу восторженные и благодарственные, молитвы эти превращались в просительные и вопиющие.

А затем пошли дожди и два месяца, не переставая, они топили то, что не успел затопить Нил.

Серое, в низких темных тучах, небо сливалось со свинцовой рекой, и прорывающиеся изредка из-за туч яркие потоки солнца лишь короткое время радовали унылую грязную землю, залитую желтой бескрайней водой.

Настроение у Давида было подстать погоде, которая всегда действовала на него: в серые, тоскливые, ветреные дни он чувствовал себя одиноким, больным и несчастным. Он старался бороться с собой, убеждал себя, что все это пройдет, что это все временно, что снова будет солнце, будет тепло.

Но мозг был бессилен. Было физическое ощущение, как будто что-то влажное, серое, тусклое обволакивает его душу, и казалось, что нет выхода из этой давящей оболочки.

Лея безучастно смотрела на него, не понимая, что происходит, отворачивалась и продолжала заниматься своими делами. Она старалась не смотреть в его безжизненные, больные глаза, пустые, ничего не выражающие, зная, что он погружен в себя, но через неделю это пройдет. Ее не волновали его переживания, она считала, что он сам разберется в своих заботах, а ей они были просто не интересны. Не хотела она, да и не умела, успокоить мужа, отвлечь, по-женски отогреть: уж очень разными были они.

Давид часами безучастно смотрел на низкие тучи, причудливыми формами своими напоминающими то животных, то лица людей – и не двигался с места: ни работать, ни думать не хотелось, он чувствовал безысходность и давящую усталость. Может быть, это старость, думалось ему, все же сорок два года – не шутки!

С друзьями он давно уже не встречался, не было настроения; родственников не видел месяцами – неинтересно с ними. Заказов тоже не было.

Однажды вечером приехал Тутмос.

– Привет.

– Привет.

– Что как неживой? Настроение плохое, что ли?

– Плохое…

– Ну, ладно, хандри, хандри… Вокруг такая ерунда творится, а он сидит, расквасился!

– Что за ерунда творится? – уныло спросил Давид.

Тутмос придвинулся поближе к приятелю, понизил голос и почти зашептал:

– Какая-то дьявольщина, клянусь богами! Сам не знаю, верить или не верить. Помнишь Сета из Фив? Он недавно вернулся из низовьев Нила, продавал стадо коз тамошним любителям козьего сыра, так вот рассказывает он какие-то небылицы. Вода там, в дельте, оказывается, спала уже десяток дней назад, оставила илистые болота, а на болотах этих тьма змей, лягушек и всякой нечисти. Змеи поедают лягушек, а те как будто назло множатся, чуть ли не на глазах и по ночам квакают во всю глотку прямо в селениях, да так, что спать невозможно!

А там, где подсохло и пошла трава, вдруг появляется туча саранчи – и поедает все, что зелено. На эту саранчу и на этих лягушек нашлись охотники – да не люди, а откуда-то появились стаи львов и шакалов, и они буйствуют день и ночь! Говорят, что весь этот зверинец скоро будет у нас, как только вода оставит нас в покое.

Тутмос зажмурился и вдруг расхохотался.

– Слушай, у нас тут некоторые поговаривают, что боги вознамерились покарать нас, египтян, за то, что мы, якобы, издеваемся над евреями! Что ты скажешь на это? Или это ваш бог решил нас наказать? А?

И он уставился вопрошающе и с некоторым беспокойством на Давида.

Тот молчал.

Наступившую паузу прервал Тутмос.

– Что же ты молчишь? Скажи что-нибудь. Мы дружим уже больше двадцати лет и, если разговор тебе неприятен, скажи сразу! Просто я, действительно, в растерянности… Если это кара на наши головы, то скажи мне, какого дьявола мы приняли вас к себе много лет тому назад? Странный вы народец! Сами себе на уме, ни с кем не смешиваетесь, живете замкнуто…

Он стал раздражаться, заводя сам себя.

– Веры вам нет! Чуть что, сбежите куда-нибудь в Ханаан или в Финикию… Обидно ведь – мы действительно вас приютили! Многие из вас разбогатели здесь, не все же тут рабы. Вот ты, например. Живешь, как египтянин: все у тебя есть, а туда же, хитришь, думаешь, я не вижу! Я же знаю, что ты молишься своему богу и мечтаешь сделать нам какую-нибудь пакость. Может и вправду вы намолили несчастья на наши головы? Не пойму до сих пор, что общего между нами?

Тутмос удрученно покачал головой и замолчал.

– Слушай, – тихо сказал Давид, – если так, то зачем ты дружишь со мной? Если между нами такая пропасть – порви! Мне и так тяжело… Эти обвинения дики и нелепы. Может быть, ты еще скажешь, что в прошлом году, когда днем исчезло солнце, и наступила тьма, а потом пошел вдруг град – это тоже вина евреев? А может, боги просто отвернулись от Египта за что-то другое? Что, у вас все чисто и гладко, и не было никаких провинностей перед ними? Всей ли душой вы веруете, когда молитесь своим богам? Или все же есть корысть, когда в мольбе Изиде ты просишь ниспослать еще и еще рабов и золота?

И разве это не богохульство – то, что ты мне сейчас наговорил? Винить во всех бедах евреев, конечно, можно, но почему не хеттов, не эфиопов, например, почему? Работаем мы хорошо – во славу Египта, законам подчиняемся – так чего еще надо? Я думаю, что в природе человека заложено – в своих бедах винить кого угодно, только не себя!

Вот объясни мне, почему сегодня наш великий фараон Мернептах, да хранят его боги, дал повеление приставникам и надзирателям, говоря: – Не давайте впредь этому народу соломы для делания кирпича, как вчера и третьего дня, пусть они сами ходят и собирают солому. А кирпичей наложите на них то же урочное число, какое они делали вчера и третьего дня, и не убавляйте; они праздны, потому что кричат: пойдем, принесем жертву Богу нашему. Дать им больше работы, чтоб они работали и не занимались пустыми речами…

– Да как ты смеешь, мерзкий еврей, обсуждать слова самого фараона, великого и солнцеподобного! Да я… да мы тебя… и всю твою породу…

Тутмос вскочил, опрокинув стул, и, размахивая руками, кинулся к выходу.

Давид побледнел. Он понял, что сказал лишнее. Но горечь размышлений последнего времени была так велика, что он не смог сдержаться. Это было опасно – так говорить с вельможей, хотя и другом. Другом ли? Ему было горько и обидно. Он точно знал, что друга у него более нет: потерян навсегда. Даже если Тутмос не сдаст его за такие слова, сам Давид ни за что не простит ненавистнику евреев.

Он вдруг нутром почувствовал свою принадлежность к этому гонимому народу, ощутил всю его боль и отчаяние.

– Видать, кровь сильнее разума, – прошептал тихо.

А взбешенный Тутмос, покинув дом теперь уже бывшего друга, быстро успокоился. Здесь его страна. Здесь его корни. А эти наглые пришельцы невесть откуда – гадкие чужаки: пусть убираются, откуда явились!

Глава пятнадцатая
Первые шаги

Появились первые знакомые из олим хадашим – новых репатриантов, будущих сокурсников по ульпану. Пошли первые шутки, связанные с перевиранием ивритских слов и смешными ассоциациями их с русскими сленговыми выражениями.

– Как тебе в этой стране? Скажи одним словом.

– Тов (хорошо).

– А двумя словами…

– Ло тов (нехорошо, плохо).

– А сможешь перевести на русский такие фразы (смотрит по бумажке):

– Хаверакнессет Муди Зандберг мудаг шеу мехуяв ле медина ки медина мехуевет ло. Ло нитан левацэа сиха кфише хуйга о лефи миспар ше хуяг ки чек шелахем дахуй.

– Ха-ха-ха, да не может быть!

– А это значит: Муди Зандберг, член кнессета, обеспокоен тем, что он обязан государству, ибо государство обязано ему. Невозможно осуществить разговор по телефону по этому но-меру или в соответствии с набранным номером, так как ваш чек отсрочен.

– Ну ты даешь, брат! Откуда выкопал?

– Сосед-ватик рассказал.

– А ватик – это что?

– Старожил.

Новая квартира находилась на одном из склонов возвышенности, вместившей в себя весь городок, отделенный мощной, в зелени, долиной от длиннейшего, километров сорок-пятьдесят, кряжа Кармель, известного с библейских времен, на котором расположилась красавица Хайфа. А сам Кирьят-Тивон плавно переходит, с километровым перерывом, в Басмат-Тивон, деревеньку, где цивилизовались кочевники-бедуины. Двух – трехэтажные дома, асфальтированные дороги, современные Субару, Форды и Мицубиси, как и у соседей-евреев, рядами теснятся по обеим сторонам улиц. Телевизионные антенны частоколом торчат на крышах домов, заявляя об оседлом образе жизни хозяев.

Гуляя по узким зеленым улочкам, Давид делился мыслями с женой о том, до чего все же продажна интерпретация истории советскими делягами от науки!

Вот ведь, живут арабы-бедуины рядышком с «оккупантами». А какие-такие они оккупанты? Да, живут здесь лет восемьсот арабы, а мы, евреи, жили здесь еще две тысячи лет назад, а потом, изгнанниками, мыкались по всей земле. Да, спор идет все эти годы, кто здесь хозяин?

А если глянуть на все эти деревья, цветы, кусты, дома и постройки – кто все это сделал, кто сделал эту скалистую, выжженную солнцем землю, что была все эти века в распоряжении арабов, пригодной для жизни, цветущей и прекрасной? Ведь все то, что мы сейчас видим, все эти кустики, деревья и цветы – все это посажено руками на камнях, вот на этой самой скале, на которой мы сейчас стоим! Да, евреям пришлось снова завоевать и отстаивать в войнах эту землю, за которую они держатся зубами!

Пять войн с большими арабскими странами, а вот она, очередная, шестая, с советско-иракскими Скадами, с этими сиренами, пленками и липкими лентами, которые и на нашу долю выпали, провались пропадом все эти арабы с их проклятой советской техникой, к которой и я приложил свои руки, знания и опыт! Пропади пропадом эта запутанная, мерзкая жизнь, где своими руками готовишь себе же погибель!

Несколько раз после начала налета они выходили на балкон, выходящий в сторону Хайфы, и наблюдали, как Скад приближался к городу, оставляя в небе инверсионный след, навстречу ему били Пэтриоты; в лучах мощных прожекторов хорошо были видны взрывающиеся белесые облачка на месте встречи ракет и брызги осколков, падающих на город. Батарея Пэтриотов была установлена у подножья горы, над отвесной стеной которой располагался живописный квартал, где стоял дом Гении.

В начале февраля она забрала Свету и Давида к себе на два дня. По дороге показала Хайфу, ее нижний город со старинными домами, где живут арабы, мусульмане и христиане, и верхний, еврейский, где выстроены целые кварталы новых жилых домов с банками, торговыми центрами, больницами, причем все это утопает в зелени и покрывает всю гору Кармель, спускаясь террасами к морю, и лишь на самой вершине горы в гордом одиночестве высится небоскреб университета, в котором Гения работает вот уже десяток лет, возглавляя один из его административных отделов.

Спустились к морю. Давид потрогал рукой воду: прохладная, градусов шестнадцать, купаться неохота, но какие-то ребята в прорезиненных костюмах катались на волнах прибоя на досках, делали серфинг, как прокомментировала Гения.

Рыбаки терпеливо топтались на огромных валунах, обрамляющих береговую кромку, и что-то неторопливо вытаскивали, складывая в корзины и рюкзаки. С моря во всей красе был виден на середине горы Бахайский храм, святилище религии, о которой сибиряки только здесь впервые услышали и охнули, когда узнали, что его стоимость вместе с содержимым составляет сто миллионов долларов.

Начавшийся в это время праздник начала весны Ту-би-шват подразумевал поедание в больших количествах сухофруктов, и здесь, у кромки Средиземного моря, в брызгах прохладного соленого прибоя, они навалились на изюм, сухие дольки бана-нов и апельсинов, финики, миндаль, грецкий орех, фундук, инжир, абрикосы, чернослив.

Потом, поднявшись на смотровую площадку на Кармеле, впитывали глазами панораму бескрайнего моря, взглядами очерчивали дугу Крайот – пригородов Хайфы до самого Акко и Нагарии, за которым уже невдалеке располагался самый северный мыс страны Рош-ха-Никра, что означает «сломанная голова», а дальше уже шел Ливан, а еще шестьдесят километров правее – горная гряда Голанских высот, а дальше – Сирия! По прямой отсюда до Тивона – двенадцать километров. Голова шла кругом от всей этой географии!

– Как тебе эта война, Гения?

– Да брось ты. Я потом расскажу тебе поподробнее, что мы здесь пережили в прошлых войнах! Не забуду, как моя дочь, Ронит, в войну Судного дня позвонила мне из Кирьят-Шмоны и рассказала, как она вечером переставила кроватку с маленькой дочкой из одного угла комнаты в другой, а ночью на тот угол обрушилась «катюша» из Ливана и разворотила его: там били прямо с горы по домам.

А что мы пережили, когда египтяне были уже в Тель-Авиве, а там живет Хана, наша старшая сестра, мы еще к ней съездим. А когда наши танки схватились с сирийцами на Голанах! Сосед рассказывал, он танкист, как его танк загорелся, они вдвоем выскочили, а еще двое так и остались там, и как они побежали, не зная, в какую сторону надо бежать, и попали в плен, и как потом сбежали оттуда…Ох, много чего было за эти годы! Мы тут закаленные, внутри уже нет страха, что будет – то будет. Но сейчас ничего не будет, уверяю тебя, постреляют, да и перестанут!

Не все еще понимал Давид на иврите, но мимика и интонации помогали понять главное: удивительный дух у израильтян; нет не только паники, но даже намека на нее, и это не показное, это сидит внутри людей, и их сила передавалась новичкам, приехавшим в непростое для страны время, не выжидавшим, когда все это кончится.

– А теперь поехали в кибуц к Ронит, она уже ждет вас!

Кибуц Эйн-ха-Мифрац неподалеку от Акко – типичное порождение израильского социализма. Примерно семьсот человек живут общинной жизнью, все делится поровну: работа, пища, заработок; при этом, работаешь там, где скажут – сегодня в коровнике, завтра на поле, послезавтра – куда пошлют. Денег не получаешь – все идет в общую кассу и распределяется по справедливости…распределяющих.

Но еда в столовой поразила: одних салатов типов двадцать пять – тридцать: тут и огурцы свежие и огурцы соленые, и помидоры разных размеров: от кулака до вишни, и свекла, и ка-пуста, и баклажаны, и кукуруза, и капуста, и хумус, и морковь маринованная, и все это отдельно и вперемежку! Мясные, рыбные блюда, конфитюры, фрукты свежие, фрукты маринованные, соки, воды, чаи и кофе разных сортов, чего тут только не было для удовлетворения аппетита утомленных трудами кибуцников! И это все можно есть до отвала, ну просто замечательно!

У Ронит четырехкомнатная квартира, которую она не оплачивает, и четверо детишек, которые от яслей до самой армии находятся на обеспечении кибуца, короче, почти коммунистический колхоз из запредельных мечтаний Ильича!

Правда, при последующих посещениях, Давид стал уяснять себе пагубные отличия кибуцной системы от нормального, свободного человеческого общежития. Суровые коммунальные законы воспитывали у людей жлобскую зависть и непреодолимое желание заглянуть в кастрюлю соседу; дети, воспитанные на кибуцной почве, подобно деревенским русским детишкам, всю жизнь потом, за некоторым, конечно, исключением, носили на челе печать заторможенности и боязни лихо вписаться в бурлящую, клокочущую жизнь города.

Типичный пример – муж Ронит, Дов, который и в сорок пять лет, будучи неоднократо отцом, сохранил, на удивление, не просто детскую застенчивость, а глубоко сидящий в этом огромном мужике с усами и бородой испуг перед суетливой городской жизнью, по которому даже в разношерстной городской толпе его, коренного кибуцника, можно легко и сразу вычислить.

Лубочное житие, задуманное социалистами первой волны русской эмиграции, разбивалось о суматошный капитализм, волнами технико-экономической революции бьющий снаружи и заставляющий обвешанный многомиллионными долгами кибуцный оазис заводить собственные заводы и создавать частные предприятия, дозволять своим «колхозникам» вначале прирабатывать, а затем и зарабатывать вне родных стен.

Но попрежнему и в Ту-би-шват, и в Пейсах, и в Суккот, и в Рош-ха-шана на огромной поляне собираются все жители кибуца с гостями и со слезами на глазах смотрят на самодельной эстраде выступления детишек, поющих задушевные песни двадцатых-тридцатых-сороковых годов первых волн алии и подпевают, и подтанцовывают, ностальгируя по замечательным годам, когда и люди были добрее, и вода мокрее!

Но и здесь поражало полнейшее игнорирование народом военной обстановки в стране. Противогазы в нераспечатанных коробках, перекинутые через плечо, были как бы символическим атрибутом, не более того! По приказу командования все граждане обязаны были повсюду их носить и возить с собой, за неисполнение полагался штраф, но, к удивлению новых олим, этот приказ массово игнорировался!

В кибуце, так же, впрочем, как и в любом другом населенном пункте, тут и там были входы в подземные бомбоубежища, но и они использовались по назначению, в основном, в северных районах, близких к Ливану, откуда довольно часто били модернизированные советские «катюши», а сейчас, во время войны в Заливе, они практически пустовали.

В одной из поездок с Генией они, покружив по прекрасной, цветущей февральской Галилее, возвращались из Тверии в Хайфу. Когда подъезжаешь к этой северной столице страны с востока, некоторое время едешь по плоской равнине и прямо перед собой видишь резко возвышающуюся над ней гряду Кармель, снизу доверху испещренную кварталами города.

Зрелище вечерней Хайфы завораживает! Справа – тысячи ярких огоньков зданий и сооружений нефтеперерабатывающего терминала, расположенного еще в долине, постепенно переходят в десятки тысяч огоньков, стройными и нестройными рядами поднимающимися и заполняющими весь горный массив хребта! Это живет, работает, веселится и развлекается вечерняя Хайфа, несмотря на практически ежевечерние налеты!

Любуясь этим зрелищем, они вдруг увидели в небе прямо над городом вспышки разрывающихся снарядов. Это били Пэтриоты. Одна из светящихся точек, описывая встречную параболу, на их глазах упала у подножья горы на территории предместий. Они увидели всполох взрыва. Оказалось, что Скад упал на здание строящегося каньона – трехэтажного комплекса магазинов, баров, кинотеатров и даже ледового катка, прошил насквозь все сооружение, но, к счастью, даже не ранил ни одного человека. Целью, конечно, был нефтеперерабатывающий терминал, но вот – промашка вышла!

Всю эту картину наши герои наблюдали в реве и вое сирен, выйдя из машины и натянув противогазы по решительному требованию Давидовой кузины, как она любила себя называть.

Автомобильный радиоприемник тут же сообщал о местах падения ракет и о нанесенном ущербе. Как правило, они падали в малонаселенных районах страны благодаря, именно благодаря, несовершенству советско-северокорейской техники. Но через месяц, побывав в Рамат-Гане, пригороде Тель-Авива, Давид увидел результат попадания Скада в населенный район. Взрывом разнесло полквартала, разрушенными оказались десятки квартир, но пострадало лишь несколько человек, к несчастью оказавшихся дома в этот час.

По требованию военного командования радиоприемники в квартирах были включены двадцать четыре часа в сутки на случай тревоги; все радиопередачи на всех программах при налетах прерывались и в эфир шел вой сирен.

Это была первая война современного Израиля, когда, по просьбе Америки, он ни разу не ответил ударом Ираку! Это объяснялось отчасти и относительно малым ущербом от ракетных атак. Но, как правильно заметил умница Бовин, вероятность неконвенциональной атаки Ирака на Израиль была в пределах сотых долей процента, а вероятность ядерного ответа Израиля в этом случае была равна ста процентам, и Саддам очень хорошо знал это! Знали об этом и все израильтяне, в том числе, и новые израильтяне Светлана и Давид Шапиро, а посему продолжавшие, с помощью коренных сабров, изучать на четырех колесах свою новую страну. Но, однако, потехе – час, а делу – время! Пришла пора ульпана, пора глубокого изучения иврита.

Глава шестнадцатая
Путаница

Так, успокаивая себя, я прошел мимо заброшенного, давно не ремонтируемого, колеса обозрения, мимо детской площадки с поломанными детскими качелями и песочницами давно уже без песка, миновал здание администрации бывшего здесь некогда парка культуры и отдыха и вышел к металлическим, давно не крашенным, воротам входа в парк, означавшим, что на сегодня мое путешествие закончено.

Найти свое место в этой жизни недостаточно. Важно, на какой земле жить: на той, привычной, где, не спрашивая, тебя произвели на свет или на выбранной самим собой. Мне не терпелось вновь, как можно быстрее, встретиться с человеком в плаще и узнать как можно больше о том, о чем я не имел представления до сих пор. Ведь я ничего не знал о своих предках даже в третьем поколении: не принято было в нашей семье говорить об этом, да и не очень-то я и интересовался всем этим. Видимо, только с годами просыпается интерес к прошлому.

Но что-то останавливало меня. Ведь встречи чему-то обязывают, а давать обязательства не хотелось. И стали мучить сомнения: слишком уж напористо вовлекал меня этот мифический человек в странную пучину, если вообще все это не плод моего воображения или результат болезни, от которой я еще не оправился. Конечно, мне надоели все эти намеки, недоговорки и косые взгляды моих русских друзей, знакомых и вовсе незнакомых мне людей, которые касались моего еврейского происхождения и моей ярко выраженной внешности, но все же сидящий внутри страх резких движений, страх решительных действий парализовал волю, сковывал леденящим холодом душу… и все, как правило, выливалось в то, что я загонял поглубже вовнутрь все свои переживания, накапливая отрицательную энергию, которая и разряжалась затем на больничной койке!

Один из моих сотрудников позвал как-то к себе в гости и по великому секрету показал конверт.

– Ш-ш-ш, – прошептал он, хотя в комнате, кроме нас, никого не было, – письмо из Израиля! Пишет Вовка, он там уже почти год! Вот, слушай: «…устаю страшно. Работаю охранником на апельсиновой плантации, называется «пардес». Апельсинов жру от души, аж писаю чистым апельсиновым соком! Работаю день и ночь, отдыхаю только в шабат, да и то не вылезаю из койки с Люськой, она тоже уматывается: убирает виллы богатых израильтян и моет полы в подъезде… Какая может быть тут работа инженером?! Наших понаехало десятки тысяч! Языка не знаем, в этой жизни западной ни хрена не понимаем. Жилье съемное, тепло, фрукты и овощи – круглый год, чего еще надо? Приезжай!»

– А ты как думаешь? Не собираешься?

Я не знал, что сказать и молчал. Все бросить? Оставить работу, друзей, привычную жизнь? Жутковато! Страшно! А что там делать? Мочиться апельсиновым соком? Этот странный мертвый язык, сплошные войны, пустыня! В животе сжался ком, по ногам прошла дрожь… Нет, не решусь я, наверно, никогда, силы нужны, а их негде взять… А ведь сколько надо пройти здесь: уволиться с работы, объяснять, куда едешь, оформлять какие – то бумаги… нет, я не доживу даже до отправления поезда…

Чтобы изменить жизнь, сломать старое, наезженное, начать, так сказать, новый этап, надо иметь много сил, быть уверенным в себе, надо иметь характер и цель: для чего все это надо? С этим у меня была большая проблема.

Похоже, болезнь сломала меня и сделала пугливым. Неуверенность в своих силах и боязнь перемен, нежелание шевелиться – я знал за собой такую слабину – заставляли меня сидеть тихо, пригнув голову: авось, пролетит, просвистит поверху, не коснется, само собой все уладится и будет по-прежнему, тихо, спокойно и без нервов?

Но, увы, не получалось это! Жизнь бурлила вокруг, начались жуткие перемены к худшему. Все вокруг разваливалось. Я уже не говорю о бытовых проблемах, о пустых магазинах, катастрофических скачках рубля, развале предприятий! Советский Союз развалился, ну кто бы мог подумать, что такое может произойти? Бывшая держава рухнула по многим причинам: тут и политика, и экономика, и глупость, и воровство. Но я-то почему страдаю? Почему именно я?

Какое-то время я не был в Гурьевском бору – не до того было. Беготня в поисках хлеба насущного немного забивала мозги вместо алкоголя, который я физиологически не переносил. Нет, я иногда принимал, так сказать, на грудь, но болел после этого, а потому не злоупотреблял. Где-то вычитал, что у нас, евреев, есть какой-то особый ген, который не дает спиваться, дает устойчивое отвращение к алкоголю. Но время от времени я вспоминал о чудесах в этом бору, размышляя о том, что же это было на самом деле: явь или наваждение, развернувшее в больном мозгу фантастические картинки со звуковым и зрительным сопровождением?

Надо признаться самому себе, что обломовщина чудным образом сочетается у меня с маниловщиной, что для меня, инженера-гуманитария, как издевательски называет меня один давний приятель, выливается в гнетущую, дремучую тоску, когда не хочется не только шевелиться, но, порою, и жить.

Конечно, Израиль – он для нас, евреев, но вся эта суета: переезд, изучение неподъемного, как говорят, древнего иврита, затем поиски жилья, работы… черт знает, чего еще, пугает и отталкивает! А потому и новые встречи со странным, непонятным человеком в плаще… э-э-э, несвоевременны, что ли? С одной стороны, хочется, а с другой… Ладно, подождем, не горит ведь, посмотрим, как пойдут дела дальше, короче, отложим чудеса на потом! Да, надо бы не забыть, все эти мысли набросать в дневнике, может быть, придет время и я разберусь на досуге, что и как?

Глава семнадцатая
Перемены

Так уж вышло в Давидовой жизни, что занятый работой, домашними делами, контактами с приятелями, он не вдавался в суть еврейской жизни, как таковой: времени не было, да и особого желания. А были ли национальные особенности этой, еврейской, жизни?

Он знал, конечно, что сотни лет назад семьдесят человек из племени Авраама ушли в Египет, расплодились, не смешиваясь с «мицрим», и живут так же, как и другие племена, в необъятной стране Великого Нилуса. Как и все, они тяжело работают, строя храмы богам и пирамиды фараонам, выращивая пшеницу и ячмень, ухаживая за скотом. Конечно, евреи работают на египтян – но так уж заведено: египтяне – хозяева в своей стране, а пришлые должны повиноваться им. К унижениям привыкаешь с детства, но ведь пить, есть и работать – позволено, так что еще надо?

Правда, говорят, что евреи хотят покинуть Египет и уйти в землю Кнаан, откуда пришли, но, похоже, это только разговоры. Куда идти? Ведь там – полная неизвестность! Пустая земля, пустыня и камни, да и какие-то иевусеи, самаритяне и моавитяне бродят по кнаанским камням, то кочуя, то закрепляясь в своих поселениях. А здесь все же – дом, работа и что-то нажитое нелегким трудом за долгие годы. Куда идти и зачем?

Однажды вечером пришел Эфраим, друг детства, где-то пропадавший в последнее время. Не виделись они, пожалуй, уже года три.

После приветствий они уселись за стол. Козий сыр, редис, лук и чеснок, хлеб – это шло под пиво, ну а фрукты вкушались с выдержанным виноградным вином.

Вначале шел степенный, негромкий разговор о здоровье, о работе, о семье. Но потом вдруг, без всякой связи, Эфраим спросил:

– Ну и что ты думаешь о Моше и о том, что он затеял?

– Ничего не думаю, я даже толком не знаю, о чем речь, у меня, знаешь ли, своих проблем – хоть отбавляй.

– Помнишь ли ты, – внимательно глядя в глаза Давиду, спросил гость, – как два года назад, когда тьма пала на Египет и солнце пропало на несколько часов, была паника?

– Да, конечно, помню.

– А помнишь ли ты, что люди в панике стали давить друг друга в толпах, пролилась кровь и, казалось, что ливень, начавшийся внезапно, был кровавым? А ты видел в Мемфисе лужи крови, а жрецы объясняли, что это просто был дождь из туч с красными водорослями, но народ-то точно видел, что это кровь?!

– Помню, помню, ну так что?

– А знаешь ли ты, – тут Эфраим перешел на шепот, – что вот уже несколько месяцев в Египте творятся странные и страшные дела?

В наступившей паузе Давид успел подумать: – ну, Эфраим остался прежним выдумщиком – накручивает, усложняет…

– Помнишь, – продолжал приятель, – как болела вся семья Нармера, у которого плантация арбузов, и его соседи: сначала их заедали вши, а потом пошли жуткие нарывы по всему телу – и они умерли. Оказывается, не только они, но и семья Менеса из Абидоса и виноградарь Птахотеп из Тина, и строитель Уашпта из Гераклеополя со всей семьей – все они умерли от того же! И это только те, которых я знал! А сейчас, вот уже два месяца, умирают первенцы! Дети заболевают и через несколько часов умирают в муках. То же самое происходит и со скотом – первенцы гибнут и у козы, и у овцы, и у коровы!

– Но самое главное, – тут Эфраим поднял густые брови и округлил глаза, – все это случается только у египтян! Ни эфиопов, ни хеттов, ни других рабов, ни, халила, нас, евреев это не касается. Говорят, что наш еврейский Бог наказывает Египет за то, что самые тяжелые работы выполняем мы, за то, что наши дети и дети детей наших всегда должны быть рабами в Египте. Что скажешь, друг?

– Я не знаю, что сказать. Может быть, это все случайные совпадения: саранча и лягушки, вши и первенцы? Но то, что достается только египтянам – мне нравится!

– Но это еще не все! Говорят, что Моше требует от фараона именем нашего Бога отпустить всех евреев из Египта! Вот что самое главное, – Эфраим почти кричал, – Что ты на это скажешь? Моше – умный человек, не зря столько лет он был при дворе Рамзеса. Он понимает, что все эти несчастья египтян могут быть случайными, но если умело изложить фараону, поставить нужные акценты, и цепь случайностей представить как закономерность, может быть, фараон и отпустит нас?

– Эфраим, а куда идти-то? Ты сам знаешь, или кто-нибудь знает, что нас ждет там, в Кнаане? Кому мы там нужны и чем там будет лучше?

О том, что Лею укусила змея, Давид узнал, когда возвратился из Гелиополя, где был по делам.

Она уже была без сознания и вскоре умерла. Он смотрел на обезображенное ядом, багрово-красное тело жены со странным чувством: ужас от произошедшего смешивался с глубоко сидящим внутри чувством обретенной свободы и облегчения.

Жаль было женщину, с которой прожил около двадцати лет, привык к ней; но осознание того, что эти двадцать лет прошли без любви и взаимопонимания, давало отдушину: он отрешенно смотрел на уход из жизни почти чужого, но хорошо знакомого человека.

– О, Озирис, великий бог царства мертвых! Прими ее в свое лоно! Пусть она покоится там, пока вы, великие Озирис и Изида, муж и жена, брат и сестра, не воскресите несчастную женщину для новой жизни! И ты, о Хапи, великий бог Нила, и ты, богиня Хатхор, и ты, богиня Бастет и ты, бог Анубис, сын богини Бастет… – начал, было, Давид.

– Успокойся, друг, – прервал его Эфраим, который в последнее время все чаще бывал у приятеля, – успокойся, ее уже нет с нами, но она – нашей веры, боги этой страны далеки от нее. Ты обратись к нашему великому и всемогущему Богу и почувствуешь, что он с тобой, что он разделяет твою горечь и принимает душу усопшей к себе. Попробуй открыться Ему, поверь в Него, и Он поддержит тебя в горе рукою крепкою… А несчастную похорони по нашему обычаю, по закону наших предков, я помогу тебе, скажу, что и как.

Прошло не больше месяца после похорон.

Случайно, возвращаясь из мастерской, он увидел Ору, глаза их встретились – и все началось. Сначала они просто смотрели друг на друга, и он чувствовал, как внутри что-то оживает, и он стал уже искать ее глазами, когда она проходила мимо или гуляла с подругами. Потом ему стало недоставать ее. А потом он стал искать встреч и с радостью убедился, что она тоже ищет его. Так в его жизнь вошла любовь, о которой он только мечтал.

Давиду было уже сорок пять лет, возраст вполне зрелого мужчины. Ора – на двенадцать лет моложе. Она хлебнула в жизни немало: первое супружество не удалось, дочка утонула в Ниле в возрасте двух лет, родители были старыми, и всю домашнюю работу она тянула на себе.

Первые же беседы убедили их, что эта встреча – долгожданна и ниспослана небесами! Они часами бродили по узким улочкам и рассказывали друг другу о том, как мечтали найти свою половинку, и как шло время, а мечты не сбывались. И вот, наконец, судьба свела их и, может быть, наконец, им улыбнется счастье.

– Кажется мне, – сказал как-то Давид своей подруге, – что новую жизнь нам придется начать в дороге.

– Почему, в какой дороге? – удивилась она.

– А ты разве не слышала, что все наше племя собирается в дальний путь?

– Конечно, эти разговоры идут давно, но я и не думала о том, что это может меня коснуться.

– Видишь ли, до некоторого времени и я считал, что у меня все в порядке, что я крепко стою ногами на этой земле. Но мне понемногу стали объяснять, что я – чужак, пришелец, причем объясняли в самой грубой форме, и важные вельможи и те, которых я считал друзьями. Раньше я совсем этого не чувствовал, но что-то случилось, я сам не пойму что, и вдруг я стал лишним, чужим, чуть ли не врагом для тех, которые ценили мою работу, мой талант и мою преданность.

Что произошло – не знаю, я постоянно занят работой, которой отдаю все свое время, но мне в последнее время стало не по себе. Я стал бояться! Что-то должно скоро произойти, и я чувствую, что наша жизнь и наша судьба изменится. Иди ко мне, обними меня, я боюсь, наверно, потерять тебя после того, как чудом нашел!

Вскоре Давид ввел Ору в свой дом, но, как он и предчувствовал, ненадолго.

Глава восемнадцатая
Ульпан

В поисках работы Занятия начались в бомбоубежище в центре Кирьят-Тивона. Просторный класс вмещал большую группу в двадцать пять человек. В случае боевой тревоги герметически запиралась мощная стальная дверь, включался кондиционер, и занятия продолжались.

Самой юной была Ирочка, дочь рижского писателя и публициста, который собирался приехать с женой через год, а самым пожилым оказался Давид, который, тем не менее, стал самым способным учеником, на лету хватая премудрости языка и разъясняя остальным конструкцию предложений, переводя на русский язык, поскольку милая и симпатичная преподавательница Нэта знала лишь иврит и английский, а по-русски, кроме «карашо» и «кибенимат», не шпрехала совсем.

Кстати, второе слово было ходовым в стране с давних пор, и даже старый анекдот говорил об этом: пришел новый репатриант (оле-хадаш) устраиваться на работу, его не берут, с горя он ругается «кибенимат», его и спрашивают: как так, ты только приехал, а уже говоришь на чистом иврите?

Контингент собрался смешанный, но, в основном, были люди с высшим образованием: инженеры и врачи, даже один доктор наук-физик.

Вскоре группа заговорила на ломаном иврите, легче пошло общение с местными, было интересно и весело. До обеда шла учеба, потом прогулки по красавцу Тивону, несмотря на начавшуюся жару и палящее немилосердно солнце, к обеду стоявшее в зените. Но воздух – чистейший, без признаков дыма и, главное, пыли, так что ботинки, начищенные в начале недели, оставались блестящими к концу ее!

Восторгам не было конца!

Ни продолжающаяся война, с ежевечерними сиренами и нерегулярными, но все же, отсиживаниями в обклеенной пленкой, так называемой «герметизированной», комнате в противогазах; ни полная неясность, как жить, что делать дальше после окончания ульпана, – не сбивала отличного настроения и ощущения кайфа, почти счастья оттого, что хватило характера и сил оставить позади ставшую бедной, скучной и серой прошлую жизнь, и переместиться в новое пространство, в новый, яркий, загадочный и красивый мир!

К «выпускному вечеру» Давид срежиссировал театральное представление на иврите, и человек десять из группы изобразили пятимесячную учебу в лицах. Было много смеху, но главный эффект заключался в том, что основы языка были схвачены и общаться на иврите с местными уже можно было почти без проблем!

Война, между тем, закончилась, противогазы легли в свои коробки, пленка и липкая лента выброшены, все вернулось к мирной жизни с ее проблемами. Надо было думать о заработке, то есть о работе.

За пару месяцев до окончания ульпана в беседе с Иоси Ковачем, который помог ему перебраться из крохотной комнатки в пансионате Кирьят-Тивона в двухкомнатную квартиру, Давид выяснил, что тот работает в Технионе, политехническом институте, высоко котирующемся во всем западном мире.

– Иоси, покажи мне, что это за Технион такой, – попросил он.

Многочисленные корпуса Политеха произвели на него впечатление. Опытным взглядом он оценил уровень и степень оснащенности, и попросил познакомить с кем-нибудь из русскоязычных работников.

Иоси подвел его к пожилому невысокому седовласому человеку:

– Алекс, поговори с коллегой, он недавно из России.

Алекс, довольно замкнутый человек, хмуро посмотрел на новенького, осведомился, откуда Давид приехал, потом повел его в лабораторию, показал лекционные залы, компьютерные классы, пожелал успехов и поспешно откланялся, сославшись на занятость.

– А вы обратитесь к доктору Вайсу, он говорит по-русски, может быть и подскажет чего-нибудь.

И исчез.

М-да. Мало пользы от такого коллеги, – подумал Давид, но не обиделся и не расстроился. Разные люди, эти бывшие сограждане, тем более, с Западной Украины, как этот Алекс…

И вот он в Хайфе, в кабинете профессора Вайса, сотрудника Техниона, относительно молодого человека лет сорока пяти, принявшего его довольно доброжелательно. Давид вывалил на стол все авторские свидетельства на изобретения, копии своих статей из Союзных технических журналов и другие материалы о внедрении разработок и попросил совета, что делать с этим добром?

Ответ Вайса убил его на месте!

– Я думаю, что эти робототехнические комплексы никогда не заинтересуют местных деловых людей, – сказал тот, – надо ведь вложить миллионы долларов в создание таких систем. Никто не даст! Если хотите что-то сделать со всем этим добром, езжайте в Америку! Здесь нет промышленности, в классическом понимании этого слова, и никогда не будет. Страна маленькая, бедная, природных ресурсов нет, все покупное, все завозится извне, а значит, все фантастически дорого! Но это раз! А два – загляните в свой паспорт. Вы уже немолоды. После сорока пяти новые репатрианты принимаются на работу только сторожами и охранниками. Но не падайте духом! Напишите «корот-хаим» – трудовую автобиографию, отпечатайте сто экземпляров и разошлите по фирмам. Если получите хотя бы один ответ – вы уже герой! Потом пройдите собеседование, и если вас примут – сразу вешайте себе на грудь медаль! Всего хорошего!

Если бы Давиду вылили на голову ушат дерьма, он чувствовал бы себя лучше! Вышел он от этого профессора разбитым. Заставил думать себя о том, к чему готовился морально еще в Энске: о роли сторожа на плантации, вахтера на какой-нибудь вахте и тому подобное. Но внутри кипели злость и раздражение: рановато-то сторожем, адон Шапиро! Пороху-то в пороховницах еще хватает!

Он решил поговорить с местной родней: Генией и ее мужем и попросить совета у них, все же она в университете служит, да и он какой-то там начальник.

– Моя профессия – конструктор! – пылко сказал он, – неужели здесь, в этой стране, мне нечего делать по специальности?

– Как, как ты сказал? Конструктор? А что это такое?

– Вы что же, не с-с-слыхали о такой профессии? – от изумления он стал заикаться, – ну, это который машины конструирует…

Иврит Давида забуксовал. – Это что же такое я буровлю, что народ меня не понимает? – подумалось ему с тихой паникой.

– Ну, который… конструирует… эти… как их… Вот был Королев, так он конструировал ракеты… Гагарин еще летал, может слышали?

В ответ только пожимали плечами.

– На доске лист ватмана… и я черчу… рисую…понимаете? – горячился он.

– Ватман? Это кто?

Разговор происходил в шикарной хайфской квартире, в престижном районе на горе Кармель. Вид на море с высоты птичьего полета, сквозь огромное, метров шесть на два, окно был потрясающ! Но не радовал, не ласкал глаз этот вид, а угнетал, ввергал в отчаяние. Кузина и ее муж, одетые с иголочки, подтянутые, с сожалением и неподдельным участием смотрели на родственника:

– Несчастный, – вероятно думалось им, – занимался там, в этой варварской, дикой стране какой-то ерундой, ненужным и непонятным делом! Тут компьютеры, сотовые телефоны, передовые технологии, короче, Запад! А он с каким-то ватманом, досками, консру… косту…тьфу…

Был призван приятель-инженер для объяснения несчастному сибиряку ситуации, благо, это был сосед.

Пришел огромный мужик в шортах с обремканными краями. Он уже двадцать лет инженерит.

– Кульман, ватман, конструкция, машина, – почти пропел Давид ключевые слова.

Мужик не врубался.

– Нету этого здесь! Точка!

– Все, приехали, – с ужасом думал оле хадаш, – пора переквалифицироваться в управдомы!

Видя отчаяние Давида, родня попыталась успокоить его:

– Поговори еще с Эялем – он тоже инженер. А пока что напиши хороший корот-хаим. В университете сделаем перевод на иврит и английский.

Эяль, сын Гении, басовитый парень с туповатым выражением лица, которое не менялось в течение всех последующих лет знакомства с ним, тоже переспросил:

– Кульман, ватман? Нет этого! У нас все работают на компьютерах, я не понимаю, о чем это ты?

– Вот это да, – решил Давид, – наверное, здесь техника уже на уровне фантастики! Наверное, профессия конструктора отмерла здесь за ненадобностью! Но как же они создают новую технику?

На следующий день после окончания ульпана после миниспектакля на иврите, который срежессировал Давид, была организована пьянка, на которой договорились утром следующего дня всем вместе ехать в Хайфу записаться на получение пособия по безработице. Сбор намечался на шесть тридцать утра. Разошлись поздно, в час ночи.

Утром, в семь тридцать, проспавшего Давида разбудил звонок. Голос на иврите позвал к телефону господина Шапиро.

Звонил технический руководитель инженерной фирмы, получившей его трудовую биографию. Продирая глаза ото сна, Давид понял, что на его голову свалилось небывалое: ведь там был указан его возраст! Голос попросил его приехать немедленно по адресу, который он тут же дал, подсказав, как доехать от Кирьят-Тивона до Кирьят-Бялика, где находилась фирма.

Давид вспомнил профессора Вайса из Техниона, а также помянул незлым, тихим словом свою мудроватую родню…