Czytaj książkę: «Иранская ядерная программа. Кто стремится в ядерный клуб?»

Name: Иранская ядерная программа. Кто стремится в ядерный клуб?
Author: Давид Патрикаракос
ISBN: 978-5-00222-710-5

Давид Патрикаракос

Czcionka:

Атомный Иран. Рождение новой ядерной державы
Давид Патрикаракос

Ядерный кризис

Около трех часов утра 13 августа 2002 года, в разгар влажного вашингтонского лета, Алирезе Джафарзаде позвонили из Европы. Джафарзаде был сотрудником пресс-службы иранской оппозиционной группы «Организация моджахедов иранского народа», и он был в полусне.

ОМИН – воинствующая иранская оппозиционная группировка, выступающая за свержение Исламской Республики. Она была основана в 1965 году как левая антишахская партизанская группа, которая стала ударными отрядами революции 1978–1979 годов, прежде чем быстро поссорилась с Хомейни после свержения шаха. Многие из ее членов были арестованы и казнены, в то время как другим удалось бежать, некоторым в Ирак, где они совершали нападения на иранские силы во время ирано-иракской войны. Несколько стран, включая США, причисляют ее к террористическим организациям, и даже помимо этого у нее сомнительная репутация узкой догматической организации, члены которой являются раболепными приверженцами руководства.

Большая часть разведданных, предоставленных группой об Исламской Республике, была преувеличенной, а иногда и просто ложной, но на этот раз информация, которую она предоставила, была одновременно точной и взрывоопасной.

А поскольку Ирак входит в Совет Безопасности (и вскоре подвергнется вторжению), поскольку администрация Буша обратила свое внимание на «страны-изгои» с подозрением на наличие оружия массового уничтожения, для Ирана не могло быть худшего времени.

Несмотря на дремоту, Джафарзаде мгновенно узнал голос на другом конце провода: член базирующегося в Париже иранского парламента в изгнании, который сообщил ему, что появилась информация о ядерной программе Ирана. Именно это нельзя было сказать по телефону, но он должен изучить некоторую информацию, проанализировать ее и организовать пресс-конференцию, чтобы обнародовать ее. Джафарзаде получил информацию той ночью и провел следующие семь часов, кропотливо переводя документы, держа в руках персидский словарь из-за огромного количества научных слов, которые в нем содержались.

Он закончил около 9 утра и выпустил краткий пресс-релиз, в котором объявил о пресс-конференции на следующий день в вашингтонском отеле Willard. Затем он немного поспал. 14 августа 2002 года выдался жаркий день. Когда Джафарзаде добрался до отеля, он весь вспотел.

Он беспокоился, что, возможно, не будет большой явки – в этом не было необходимости; войдя в комнату, он насчитал камеры с 13 различных телеканалов, а также репортеров из всех крупных газет и информационных агентств. Затем он приступил к публичному раскрытию всех подробностей о предприятии по обогащению урана в Натанзе и строительстве завода по производству тяжелой воды в Араке, который после ввода в эксплуатацию будет способен производить плутоний.

Ни одно из этих действий не является незаконным само по себе, поскольку статья IV Договора о нераспространении ядерного оружия устанавливает «неотъемлемое право» всех государств-участников разрабатывать, исследовать и производить ядерную энергию в мирных целях. Но Соглашение о всеобъемлющих гарантиях 1974 года с МАГАТЭ обязывало Тегеран быть прозрачным в отношении всех своих ядерных объектов (хотя от Ирана требовалось заявлять о существовании любых объектов только за шесть месяцев до подачи на них ядерного топлива).

Когда Джафарзаде изложил свои выводы, он почувствовал, как атмосфера в комнате сгустилась. Даже вялые операторы, опиравшиеся на свои штативы, напряглись и усилили фокусировку своего взгляда. У Джафарзаде было все – точное местоположение объектов в Натанзе и Араке, координаты зданий, их размер, спектр проводимых мероприятий. Конференция вызвала международный резонанс; начался ядерный кризис.

* * *

В Вене заместитель генерального директора МАГАТЭ по гарантиям Олли Хейнонен был взволнован. Была середина августа, генеральный директор МАГАТЭ Мохаммед эль-Барадеи находился в отпуске в Египте, и Хейнонен исполнял обязанности главы Агентства в отсутствие своего босса. Эти откровения не были полной неожиданностью. Агентство подозревало, что Иран, возможно, получил ядерный материал, о котором он не сообщал, а также что имела место незаявленная деятельность; критически важно, что оно знало о Натанзе, но Хейнонен был удивлен его размерами. Он также видел информацию о строительстве завода по производству тяжелой воды в Араке, но не был уверен, как все это сочетается друг с другом, потому что не знал о существовании тяжеловодного реактора. Проще говоря, Агентство не знало о масштабах ядерной деятельности Ирана. Было ясно, что к Тегерану есть серьезные вопросы, на которые нужно ответить, и первое, что сделал Хейнонен после того, как прочитал пресс-релиз, это позвонил Эль-Барадеи, который посоветовал ему связаться с иранцами.

Днем, охваченный паникой, он позвонил послу Ирана в МАГАТЭ Али Акбару Салехи, чтобы сообщить ему, что появилась информация, требующая объяснения, а затем написал ему одностраничное письмо с официальным запросом дополнительной информации и доступа к сайтам. Поскольку все иранцы должны были прибыть в Вену на сентябрьскую конференцию МАГАТЭ через несколько недель, Эль-Барадеи и Хейнонен решили, что было бы лучше провести первые предметные обсуждения тогда.

Ни один из них не подозревал, что эта проблема сохранится в течение следующего десятилетия. На Сентябрьской конференции Эль-Барадеи должным образом попросил Голамрезу Агазаде подтвердить, действительно ли, как сообщалось, Иран строит крупный подземный ядерный объект в Натанзе и завод по производству тяжелой воды в Араке, что Агазаде и сделал. Агазаде также заявил, что не существует юридического обязательства объявлять ни один объект до тех пор, пока они не будут близки к завершению, затем предоставил информацию о намерениях Ирана продолжать развивать свой ядерный топливный цикл и согласился на инспекцию МАГАТЭ двух объектов позже в этом году.

Разоблачения вызвали международный фурор, и МАГАТЭ стремилось посетить объекты как можно скорее, поэтому инспекция была запланирована на следующий месяц.

Фактически, потребовалось почти шесть месяцев, чтобы МАГАТЭ, наконец, разрешили доступ в феврале 2003 года, к большому разочарованию европейских и американских членов Правления МАГАТЭ. Они не винили МАГАТЭ, потому что все знали, что Агентство делает все возможное, чтобы получить доступ; скорее, они считали, что иранцы намеренно затягивают, не направляя приглашение, которое они обещали Эль-Барадеи. Дипломатический консенсус заключался в том, что они, вероятно, все еще работали над Натанзом; в частности, им требовалось время для завершения сборки центрифуги и внешней оболочки установки. Спутниковые снимки показали, что на крышу насыпали землю, скорее всего, для снижения риска ущерба от любой возможной бомбардировки с воздуха. 21–22 февраля 2003 года МАГАТЭ, наконец, проинспектировало объекты. Хейнонен отправился в Натанз с Эль-Барадеи и Пьером Гольдшмидтом, заместителем директора МАГАТЭ (и его непосредственным начальником).

Агазаде был там, чтобы встретить группу, когда они въехали в Натанз. После некоторых предварительных формальностей он отвел их в выставочный зал, где стало совершенно ясно, что иранцы тщательно подготовились к инспекции.

Они разобрали все центрифуги и выставили их компоненты на всеобщее обозрение вместе с инструкциями по изготовлению и тестированию; все 92 компонента центрифуги IR-1 (которая, на наметанный глаз, явно была пакистанской центрифугой P-1) были разложены для их осмотра. Хейнонен должен был признать: сделано это было красиво. Агазаде сказал команде, что все работы по центрифугированию проводились местными жителями с использованием услуг и информации, доступной из открытых источников, но Хейнонен, как ученый, изучающий, как далеко продвинулись иранцы, сомневался, что это правда. К настоящему времени все более скептически настроенная команда также попросила провести инспекцию Kalaye Electric Company в свете информации Агентства о незадекларированных (и пока недоказанных) испытаниях центрифуг и обогащения урана, которые проводились там в 1990-х годах. Иранцы отказались показать им мастерскую, утверждая, что они не обязаны этого делать, пока Иран не подпишет Дополнительный протокол к своему Соглашению о гарантиях с МАГАТЭ (который, среди прочего, предоставляет МАГАТЭ более широкие инспекционные полномочия для повышения его способности обнаруживать незаявленную ядерную деятельность).

Вместо этого группу заверили, что ничего, связанного с ее программой развития обогащения в центрифуге, связанной с использованием ядерных материалов, не имело места ни в Kalaye Electric, ни в каком-либо другом месте в Иране – что явно не соответствует действительности – и затем отвезли в офисы компании, которые, очевидно, не имели никакого отношения к делу. Инспекторы вернулись из Ирана недовольными.

Ядерные объекты Ирана

Они пришли к выводу, что завод по обогащению урана в Натанзе и завод по производству тяжелой воды в Араке были более масштабными и гораздо ближе к завершению, чем предполагалось ранее. Секретариат МАГАТЭ проинформировал свой Совет управляющих о том, что Иран на протяжении почти двух десятилетий скрывал ядерный материал и значительное количество видов ядерной деятельности и, следовательно, нарушал свое Соглашение о гарантиях. Тайная ядерная деятельность Ирана начала выходить на первый план. В письме от мая 2003 года Иран официально проинформировал Агентство о своей программе обогащения урана, которая, как было описано, включает два новых объекта, расположенных в Натанзе, а именно экспериментальную установку по обогащению топлива, строительство которой близится к завершению, и крупную установку по обогащению топлива промышленного масштаба, также находящуюся в стадии строительства; его намерение построить свой исследовательский реактор на тяжелой воде мощностью 40 МВт в Араке (IR-40); и его план начать строительство завода по производству топлива в Исфахане.

По сути, Иран публично признал, что он придерживается собственного ядерного топливного цикла. Более уместно, конечно, сказать, что обогащение урана (в Натанзе) и производство плутония (в Араке) – это два пути к производству ядерного оружия. В следующем месяце в июньском отчете МАГАТЭ за 2003 год (первом после инспекции) МАГАТЭ официально опубликовало все свои выводы, и хотя Эль-Барадеи не стал обвинять Иран в желании создать ядерное оружие, он пришел к выводу (что неудивительно), что он не выполнил свои обязательства по гарантиям. Вопросы затем стали более серьезными.

Под давлением МАГАТЭ Иран согласился разрешить инспекторам посетить электрическую мастерскую в Калайе, и Хейнонен и другие вернулись в июне того же года.

Неудивительно, что они обнаружили тип обычной мастерской, который можно было бы ожидать от частной компании, которая не имела никакого отношения к ОАЭИ и уж точно не проводила никаких работ по разработке центрифуг.

Но команде разрешили взять пробы окружающей среды, и когда в августе вернулись результаты, было обнаружено загрязнение оборудования частицами урана, что могло означать только присутствие там ядерного материала.

* * *

Все это было встречено в Вашингтоне с большим удовлетворением.

Заместитель госсекретаря США Ричард Армитидж был вместе с заместителем министра по контролю над вооружениями и вопросам международной безопасности Госдепартамента США Джоном Болтоном, когда впервые поступили новости о февральских выводах: «Мы получили их», – радостно сообщил он своему коллеге. Как и МАГАТЭ, и Армитидж, и Болтон уже знали многое из того, что было публично обнародовано; но они были в восторге от того, что МАГАТЭ, «уважаемый» сторожевой пес ООН, а не эти «ковбои-односторонники» в администрации Буша (которые испытывали проблемы с доверием в преддверии войны в Ираке, особенно когда утверждали, что страна разрабатывает оружие массового уничтожения), раскрыли обман Ирана.

Более того, эти разоблачения совпали с визитом летом 2002 года премьер-министра Израиля Ариэля Шарона в Вашингтон, во время которого Шарон прямо заявил Бушу, что Иран представляет экзистенциальную угрозу для государства Израиль. Встреча зарядила президента США энергией в отношении Ирана, и с того дня он неоднократно ссылался на опасность иранской ядерной катастрофы для Израиля и обещал сделать все возможное, чтобы предотвратить это.

Теперь Иран начал доминировать в его международных страхах, и позже он сказал премьер-министру Великобритании Тони Блэру, что Иран был «большой удачей» в войне с терроризмом. Болтон полагал, что на фундаментальном уровне и президент, и вице-президент Дик Чейни рассчитывали, что США придется свергнуть иранский режим. В Тегеране иранцы были напуганы. Исламская Республика вела словесную войну по поводу своей программы более 20 лет только для того, чтобы увидеть, как Вашингтон и Тель-Авив, казалось бы, доказали свою правоту перед мировой аудиторией.

Иранцы утверждали, что в соответствующее время они бы обнародовали свою деятельность как перед своим народом, так и перед МАГАТЭ, но им помешали «международные шпионы», предатели-сотрудники AEOI и «вероломство ОМИН» (которые хотели «передать» национальное развитие Ирана его врагам).

Весна 2003 года была тревожным временем для Исламской Республики. Администрация Буша только что выполнила свои угрозы смены режима в отношении одного члена «Оси Зла» и разгромила Ирак; теперь, когда досье Ирана находится в МАГАТЭ, оно вполне может быть передано в Совет Безопасности.

Иранцы должны были сформулировать позицию, сделать это быстро и обеспечить ее эффективность. Самым непосредственным образом, если бы они защищали программу (в отличие, скажем, от отказа от нее, как вскоре сделала Ливия), что именно они бы защищали? Спустя почти 30 лет после основания ОАЭИ, что значила ядерная программа для Ирана? Политическая целесообразность была необходима, но в основе всей политики лежали определенные фундаментальные принципы, главенствующим из которых была очевидная вера в то, что ядерная программа является неотъемлемой частью будущего Ирана; от нее нельзя отказаться. Как всегда, политика определялась иранским восприятием истории, а именно всеобъемлющей проблемой между Ираном и Западом: авторитет исламского режима, его национальная безопасность и объединение всех его территорий ни разу за последние двадцать семь лет не были поддержаны или даже признаны Западом каким-либо реалистичным образом; решимость этой великой нации обеспечить свою стабильность и стремление к независимости и справедливости никогда не приветствовалось и никогда не будет приветствоваться Западом… Ни на каком этапе после победы исламской революции отношения между Ираном и Западом не нормализовались.

В глазах Исламской Республики ее ядерная программа была симптомом этого; с самого начала она была мишенью США и Европы, которые расторгли контракты, чтобы обманом лишить Иран обещанных технологий и денег, чтобы «сдерживать Иран» в лучших традициях западного империализма. Доводы шаха, изложенные более 30 лет назад, все еще остаются в силе. Необходимость диверсификации своей энергетики, связанные с этим выгоды в области науки и техники и статус, соизмеримый с его собственным статусом великой державы, были причинами, по которым Иран будет продолжать свою программу: лишения, навязанные Ирану Западом в области мирной ядерной деятельности, никогда не были приемлемы для Исламской Республики Иран.

Нам было ясно, что с постепенным сокращением запасов углеводородов ядерная энергетика в предстоящие десятилетия будет играть важную роль в обеспечении топливом в качестве третьего источника энергии после нефти и газа. Таким образом, обеспечение, защита и совершенствование национальных возможностей на ядерной стадии стали считаться необходимостью, и, несмотря на обширные международные ограничения, этот курс был серьезным, и за ним постоянно следили. Его ядерная история, что характерно, свелась к единственному афоризму: национальная потребность столкнулась с международным препятствием. Бушер, в частности, подчеркнул эту тенденцию: последовательно при трех президентах США подряд предотвращение его строительства «доминировало» в российско – американских отношениях (в то время как Европа также «следовала примеру США»).

Это означало, что у Ирана не было другого выбора, кроме как производить ядерные технологии в меру своих возможностей «в пределах своих собственных границ».

Исторический опыт слился с классическими желаниями модернизирующегося государства и нашел свое ядерное выражение в потребности в собственном топливном цикле. Столкновение между Исламской Республикой Иран и западным миром никогда не разрешится, пока возможности Ирана в различных политических, экономических, научных и технологических сферах не достигнут уровня, сопоставимого с возможностями Запада, и справедливые отношения между нами и ними не станут неизбежными. Вера в необходимость Ирана смотреть миру в лицо с позиции силы определяла ядерную политику; ситуация сейчас была опасной, но это только сделало потребность в силе более острой, без чего невозможно было отделить достижение собственного ядерного топливного цикла. Пойти на компромисс означало бы поставить под угрозу само существование режима, что, очевидно, было неприемлемо.

* * *

В июне 2003 года напряженность в тесном кругу дипломатов, входивших в Правление МАГАТЭ, была высокой. Все согласились работать через Агентство и что Иран должен приостановить обогащение урана, что означало, что следующей возможностью для принятия каких-либо существенных мер по ядерному досье станет заседание Правления в сентябре 2003 года. С одной стороны, американцы упорно настаивали на том, чтобы Иран был уличен в несоблюдении Соглашения о гарантиях и доложил об этом Совету Безопасности; с другой стороны, Генеральный директор, Движение неприсоединения и большинство европейских стран хотели больше времени, чтобы точно выяснить, что произошло в Иране. На данном этапе Лондон разделяет убеждение Вашингтона в том, что надлежащей реакцией на июньский отчет Генерального директора 2003 года было бы принятие Советом директоров резолюции, признающей Иран виновным в несоблюдении, и сообщение об этом Совету Безопасности для принятия любой юридически обязывающей резолюции, которую он сочтет целесообразной.

Сила резолюции о несоблюдении заключается в том, что она переносит карательные санкции МАГАТЭ на Совет Безопасности ООН, где его пять постоянных членов обладают гораздо большими полномочиями по принятию решений, чем в Совете МАГАТЭ, где каждая является всего лишь одной из 35 стран (без права вето). Но они были в меньшинстве, и Питер Дженкинс, посол Великобритании в МАГАТЭ, был вынужден отправить нежелательное сообщение в Лондон, в котором сообщил своим боссам, что будет невозможно достичь консенсуса в отношении признания Ирана несоответствующим требованиям, хотя британская политика изменится в течение нескольких недель. Что ясно (и важно), так это то, что с самого начала между Европой и США существовали серьезные структурные разногласия. Они возникли по двум причинам. Первой была очевидная вера в определенных кругах США в то, что Иран, несомненно, стремится создать ядерную бомбу; заместитель госсекретаря США по контролю над вооружениями и вопросам международной безопасности Джон Болтон возглавлял эту фракцию.

По мнению Болтона, каждое новое разоблачение делало все более очевидным, что гражданская программа была всего лишь прикрытием для военной. Он не доверял МАГАТЭ и, в частности, Эль-Барадеи, которого считал наихудшим международным бюрократом. И вот все они оказались перед лицом одной из величайших угроз режиму нераспространения в современной истории, в то время как даже генеральный директор МАГАТЭ не мог оценить серьезность угрозы. Он считал, что Эль-Барадеи никогда не хотел, чтобы Иран обратился в Совет Безопасности, потому что хотел сохранить власть в МАГАТЭ и избежать повторения иракской истории. У него были проблемы с правительствами (он думал, что стоит над ними); честно говоря, он был занозой в шее.

Вторая причина более интересна и указывает на концептуальную разницу в дипломатических подходах между США и «Старой Европой». С самого начала Болтон полагал, что у европейцев не было реального плана борьбы с иранской программой, и они просто хотели доказать, что проблему можно решить иначе, чем в Ираке, и избежать применения военной силы. Принимая решение от МАГАТЭ и, следовательно, от европейских переговоров и передавая его Совету Безопасности, они рассматривали это, по сути, как признание того, что дипломатический путь провалился.

По его мнению, они были вовлечены в дипломатический процесс сам по себе – в средства, а не в цели, – и просто не были готовы предпринять необходимые шаги, чтобы помешать Ирану обзавестись ядерным оружием. Он утверждал, что только существенное давление заставило бы иранцев обратить на это внимание, а фундаментальной проблемой европейской политики было отсутствие чего-либо, стоящего за ней. Несмотря на разговоры о кнуте, всегда был только кнут.

Точно так же европейцы считали, что Болтон в корне заблуждался, а дипломатия США была слишком агрессивной и в конечном счете контрпродуктивной – это было такое же культурное, как и политическое столкновение. По словам Питера Дженкинса: посол Болтон всегда был склонен переоценивать ценность палок. Имея дело с иранцами, он не смог понять, что иранцы – гордые люди с широкими спинами, и в целом они плохо реагируют на палки, и они довольно хороши в том, чтобы просто сидеть на корточках, терпеть эти возмутительные удары и ждать, когда все наладится… это было фундаментальным источником разногласий между европейцами и послом Болтоном; мы полагали, что у нас гораздо больше шансов добиться прогресса в достижении цели, которую мы фактически разделяли с послом Болтоном, с помощью дипломатии убеждения, чем с помощью принуждения. Дженкинс считал, что эта политика была тем хуже, что она просто играла на руку Ирану: их ощущение себя жертвами Запада было бы усилено, и это дало бы их лидерам предлог призвать иранский народ к жертвам… Существует очень долгая история сначала британского, а затем, совсем недавно, американского вмешательства в дела Ирана, которое приучило их ожидать от нас худшего, и поэтому, когда мы применяем дубинки, мы просто подтверждаем все эти атавистические оговорки в отношении англо-американцев.

Эти аргументы мало подействовали на Болтона, и европейцам было ясно, что теперь он сильно влияет на политику Госдепартамента и столкновение неизбежно. Трансатлантические разногласия, начавшиеся, когда июньские дискуссии перетекли в конец июля, должным образом переросли в противостояние в начале сентября, когда незадолго до заседания Правления МАГАТЭ Дженкинс получил электронное письмо из Лондона, в котором говорилось, что ему больше не следует присоединяться к США в отстаивании резолюции о несоблюдении. Дипломатические силы незаметно перестроились, и теперь все европейцы были на одной стороне, а США (вместе с Канадой, Японией и Австралией) – на другой.

Теперь Дженкинсу предстояло выполнить рекомендацию Генерального директора – принять резолюцию с требованием приостановить обогащение урана и дать иранцам два месяца на расширение сотрудничества с Агентством. Давление будет оказываться с оговоркой, что в резолюции должно быть четко указано, что непредоставление требуемой информации, скорее всего, приведет к тому, что Великобритания присоединится к США в настаивании на принятии решения о несоблюдении требований на следующем заседании Правления в ноябре. Интересно, что никто с европейской стороны не сомневался в том, что Иран серьезно не соблюдал требования и технически об этом следовало сообщить в Нью-Йорк. Но возникла европейская политика, основанная на расчете на то, что можно было бы добиться большего, удерживая угрозу передачи дела Совету Безопасности в отношении Ирана, чем саму передачу дела, – кажущаяся любопытной логика, основанная на убеждении, что последний вариант просто побудит Иран прекратить сотрудничество с агентством и затруднит установление истины.

Тем не менее, когда Болтон услышал это, он не был впечатлен. Он нашел аргумент совершенно нелогичным, потому что отдавал предпочтение бездействию, а не действию. Но Дженкинс считал, что это было правильное решение. Летом 2003 года вторжение США в Ирак увенчалось военным успехом (катастрофа «мира» была еще впереди). Тегеран отчаянно хотел избежать передачи дела, опасаясь, что, как только на повестке дня встанет вопрос о ядерной программе, за этим может последовать разрешение на военные действия.

Примерно в это же время Дженкинс разговаривал со своим иранским коллегой Салехи, и ему стало ясно, что Салехи искренне напуган возможностью американского вторжения.

МАГАТЭ опубликовало свой последний отчет по Ирану незадолго до сентябрьского заседания Совета директоров, в котором в деталях изложено все, что было обнаружено с начала кризиса: что иранские центрифуги были модели Khan P-1; что планы программы центрифужного обогащения начались в 1985 году, а не в 1997 году, как утверждали иранцы; что планы и чертежи для них (приобретенные благодаря сотрудничеству Масуда Нараги с сетью Khan) находились в их распоряжении с 1988 года; что они тайно импортировали UF6 из Китая в 1991 году (хотя название Китая не упоминалось); что следы ВОУ были обнаружены на оборудовании, изготовленном в соответствии с международными стандартами в «Калайе Электрик»; что Агентство столкнулось с огромными проблемами при получении доступа к «Калайе Электрик» и что, когда они это сделали, стало очевидно, что были внесены изменения, призванные скрыть деятельность; и что там был обогащен уран, который не был задекларирован.

Чего еще, – задавался вопросом Болтон, – хотели европейцы?

Он знал, что резолюция, призывающая к немедленному обращению Ирана в Совет Безопасности, будет отклонена, поэтому он хотел такую, которая создавала бы «спусковой механизм», делающий обращение почти автоматическим, если Иран не выполнит какую бы то ни было принятую резолюцию. У него возникли неотложные проблемы со своим коллегой, послом США в МАГАТЭ Кеном Бриллом, который хотел пойти на компромисс по европейскому образцу, поэтому он обратился к своему боссу, заместителю госсекретаря Ричарду Армитиджу. Из-за шестичасовой разницы во времени между Вашингтоном и Веной у троих мужчин была назначена конференция в 6:45 утра по телефону.

Армитидж был в Вашингтоне, Болтон в своей машине ехал на выступление за завтраком, а Брилл находился в своем офисе в Вене. К большому удивлению Болтона, Армитидж встал на его сторону: если нет никаких шансов на обращение в Совет Безопасности, принятая резолюция должна быть как можно более жесткой, и люди согласились нажать на «спусковой крючок».

Американцы были едины, но теперь столкнулись с более широкой проблемой ядерного разрыва между развивающимися странами во всей его дипломатической силе. Видя, что «один из своих» подвергся нападению со стороны «лицемерных» ядерных держав, Движение неприсоединения мобилизовалось от имени Ирана. Возглавляемая послом МАГАТЭ Южной Африки Абдулом Самадом Минти группа пожаловалась на постоянно вызывающую беспокойство статью IV ДНЯО.

Минти утверждал, что если на основании дела Ирана будет установлено, что страна, подписавшая ДНЯО, не может осуществлять свои права по статье IV, как другие неядерные государства могут быть уверены, что их не постигнет та же участь, если Запад сочтет это целесообразным? И не имело значения, сколько раз европейцы говорили ему, что Иран – особый случай – страна, которая скрывала свою деятельность от Агентства в течение 18 лет и таким образом утратила международное доверие, – они оставались непреклонными и вынудили европейцев включить в резолюцию такие формулировки, как «добровольный» и «не имеющий обязательной юридической силы».

На заседании Правления южноафриканцы начали разбирательство, фактически представив конкурирующую «более мягкую» резолюцию.

Если это была дипломатическая уловка, призванная ослабить европейскую резолюцию, то она сработала: европейцы убедили Эль-Барадеи, у которого были хорошие отношения с Минти, убедить южноафриканца отказаться от своей резолюции в обмен на еще большую гибкость. Была согласована резолюция: временная приостановка всех дальнейших работ по обогащению урана, включая ввоз дополнительных ядерных материалов в Натанз (определение, которое станет решающим после Тегеранского соглашения).

Европейцы также признали, что резолюция будет внесена Японией (это было поздно ночью в очень душном зале, заполненном эмоциональными людьми). Но в последний день европейцам пришлось пойти на последнюю уступку: на этот раз давление исходило с другой стороны. Американцы, верные своему решению, настаивали на том, чтобы формулировки были как можно более четкими и чтобы резолюция допускала «окончательные» выводы и, следовательно, действия в отношении «несоблюдения» на ноябрьской коллегии, что на практике означало дальнейшие действия по линии Совета Безопасности. Иранцы, их союзники по Движению неприсоединения и, что особенно важно, ядерный партнер Ирана, Россия, хотели, чтобы «окончательное» было вычеркнуто, и Брилл подвергся сильному давлению, требуя отказаться от этого слова или провести голосование. Он позвонил Армитиджу и Болтону, и Армитидж сказал ему быть твердым (если они не добьются формулировок, которых они изначально хотели, они не допустят, чтобы резолюция была настолько слабой, чтобы вызывать смех).

Поэтому Брилл отказался и раскусил их блеф; он победил, и 12 сентября 2003 года резолюция была принята консенсусом. В то время Иран отбывал двухлетний срок в Совете МАГАТЭ (десять членов Совета являются постоянными; остальные избираются сроком на два года), и Салехи вышел из зала до того, как была принята резолюция. Позже Тегеран упрекнул его в том, что он не назначил голосование, но это был умный ход с его стороны, потому что Иран был бы единственным, кто проголосовал бы против.

После телефонной конференции с Бриллом Болтон и Армитидж ожидали результатов переговоров. Когда пришло известие, они были на заседании депутатов Совета национальной безопасности, и все разразились аплодисментами; они были поражены, что действительно одержали дипломатическую победу. Сентябрьская коллегия была микрокосмом более широкого ядерного столкновения в точном представлении о расстановке сил, которые повлияют на его ход.

С одной стороны, Иран, Китай, Россия и Движение неприсоединения; с другой – американцы, а европейцы склоняются к ним, но остаются, более или менее, посередине. И, конечно, все это разыгрывалось внутри развитого ядерного мира и подпитывалось им, что привело к восстановлению позиций с обеих сторон; и что Иран использовал в своих собственных дипломатических целях. Это определило модель на следующее десятилетие, хотя тогда никто этого не знал.

В игру вступает Обама. Ядерная разрядка

Предвыборная кампания была жаркой – кандидаты вступали в напряженные теледебаты; на улицах Тегерана в преддверии голосования возникло что-то вроде праздничной атмосферы, за которой пристально следил весь мир. Как всегда, европейцы и американцы думали, что правильный результат может повысить гибкость Ирана на переговорах: все, что им было нужно, – это чтобы кто-то схватил протянутую руку Обамы.

Как понятная важная часть национальных дебатов в Иране, ядерная программа (и вызванный ею кризис) занимала видное место в иранской президентской кампании. Все кандидаты были согласны с национальной важностью программы, но разделились во мнениях по поводу дипломатического урегулирования Ахмадинежадом кризиса, который испытал терпение значительной части политической элиты и страны в целом.

Три раунда санкций и усиливающаяся международная изоляция Ирана усугубили проблемы и без того проблемной экономики, и с каждым годом, когда тысячи новых молодых людей выходят на насыщенный рынок труда, проблемы будут только усугубляться.

Главная угроза Ахмадинежаду исходила от бывшего премьер-министра Мир-Хосейна Мусави, он критиковал экономическую политику действующего президента, которая привела к резкому росту инфляции и растрате доходов от продажи нефти на популистские, бесполезные проекты.

Мусави утверждал, что Иран нуждается в политике разрядки, чтобы работать над укреплением международного доверия, и выразил готовность ответить взаимностью на примирительные жесты Обамы.

Как и все кандидаты, Мусави был непреклонен в том, что Иран будет отстаивать свое право на ядерные технологии; «ужасные последствия» последуют, если страна откажется от своей ядерной программы, которая, как он явно утверждал, преследовала гражданские цели. Программа не подлежала обсуждению, но и не было никакой необходимости в том, что он назвал внешнеполитическим авантюризмом Ахмадинежада: обвинение, которое поддержал даже другой, консервативный, претендент, бывший глава Революционной гвардии Мохаммад Резаи. Наиболее откровенный сторонник реформ, священнослужитель Мехди Карруби, еще один политик, основавший избирательную кампанию на лозунге «перемен», пообещал изменить политику Ахмадинежада и сказал, что не возражал бы встретиться с президентом Бараком Обамой, если это поможет национальным интересам.

Он тоже поддержал ядерную программу, но высказался за большую гибкость в переговорах и предположил, что акцент можно было бы перенести с обогащения на реакторы, которые, в конце концов, будут обеспечивать страну электроэнергией, что было предполагаемой целью программы.

Но более «умеренные» кандидаты столкнулись с трудностями. Избрание Ахмадинежада в сочетании с преобладанием консерваторов в седьмом меджлисе означало, что с 2005 года сторонники жесткой линии и консерваторы доминировали как в исполнительной власти, так и в парламенте. Важные изменения в политике по ядерной проблеме или в отношениях с США были бы затруднены без поддержки судебной власти, парламента и самого Хаменеи, а его позиция была ясна. С 2005 года и Ахмадинежад, и Хаменеи использовали ядерную проблему для клеймения реформистов, изображая их пораженцами, готовыми вести переговоры в ущерб интересам Ирана. Несмотря на кажущийся нейтралитет, Хаменеи неоднократно высказывал эти тезисы в ходе избирательной кампании. «Не позволяйте тем, кто поднимает руки и сдается врагам и порочит престиж иранской нации, занять этот пост», – сказал он в телевизионном выступлении в Биджаре, на западе Ирана.

Хаменеи, конечно, открыто поддерживал принятие решений Роухани в 2003–2005 годах, и его новая должность была чем-то вроде смены лица.

Два года приостановки обогащения, по мнению Хаменеи, ничего не принесли из-за уклончивости ЕС-3, и это убедило его последовать своим антизападным инстинктам. Как всегда, его голос был последним, кто имел значение. Сторонники жесткой линии, такие как Хамид Реза Тараки, лидер Исламской коалиционной общественной партии, теперь осудили реформистское правительство Хатами, которое «сдалось» Вашингтону, уступив давлению Запада с требованием приостановить обогащение урана (что, опять же, было возможно только с одобрения Хаменеи), и приветствовали неповиновение Ахмадинежада.

В свою очередь, реформисты продолжали использовать кризис как пример глупой дипломатии Ахмадинежада. Но это мало что значило. 12 июня 2009 года на выборах, которые были явно сфальсифицированы, Ахмадинежад подавляющим большинством «победил» Мусави, набрав 66 процентов голосов против 33 процентов у Мусави. Схема голосования была подозрительной, и результат был объявлен до того, как около 248 человек – в 2008-10 годах даже закрылись избирательные участки, с которыми Мусави отказался согласиться, вынудив к частичному пересчету голосов, который он также проиграл. Несколько дней спустя сам Хаменеи, предположительно стоящий выше «простой» политики, публично поддержал результат.

В последующие недели миллионы людей вышли на улицы, одетые в зеленое (цвет избирательной кампании Мусави), в знак протеста против правительства и результатов выборов; в ответ режим отключил интернет, выгнал иностранных журналистов, убил и заключил в тюрьму демонстрантов и в целом продемонстрировал свой статус изгоя. Что больше всего поразило западных дипломатов, так это некомпетентность, с которой были проведены выборы (если не последовавшие за ними протесты, которые были подавлены с варварской эффективностью).

Они полагали, что муллы запаниковали, опасаясь победы Мусави в первом туре.

Вашингтон подозревал, что Хаменеи, возможно, опасался комбинации Обамы и Мусави в то время, когда США настаивали на участии – что могло, отчасти, быть причиной фальсификации результатов голосования. Выборы (или, точнее, их последствия) стали серьезным испытанием для политики разрядки напряженности, проводимой Обамой. Он сопротивлялся давлению с целью осудить Тегеран как режим, заключающий в тюрьмы, пытающий и убивающий свой собственный народ, или открыто поддержать оппозиционное «Зеленое движение», объединившееся вокруг Мусави.

Опять же, он проявил историческую чувствительность, в частности, к перевороту 1953 года, и, хотя он выразил обеспокоенность насилием, но подчеркнул, что, учитывая историю американо-иранских отношений, вмешательство может рассматриваться как вмешательство во внутренние дела. При этом было достаточно осведомленности, чтобы понимать, что открытая поддержка иранской оппозиции подорвет доверие к ним и позволит режиму навесить на них ярлык «имперских агентов».

Точно так же он отказался начинать переговоры, пока ситуация не разрешится. Теперь внутренний баланс сил Ирана изменился, что привело к серьезным последствиям для ядерного тупика. «Победа» Ахмадинежада, поддерживаемая Революционной гвардией, в сочетании с провалом Мусави, Движения Зеленых и более прагматичных игроков, таких как Рафсанджани, означала почти полный жесткий контроль над иранской политикой.

Как военная элита режима, Революционная гвардия контролирует его наиболее чувствительные военные программы, включая иранскую программу создания баллистических ракет – если военная ядерная программа существует, она находится в их ведении. Как доминирующая политическая, так и военная сила в Исламской Республике, стратегический выбор относительно того, использовать ли ядерное оружие, вероятно, будет приниматься в соответствии с заявленной Стражей Исламской Революции политикой превращения Ирана в региональную военную державу. Предупреждение главы Тегеранского центра ядерных исследований в марте 2009 года о том, что ядерное оружие, находящееся под контролем Революционной гвардии, безвозвратно изменит внутренний баланс сил в их пользу, казалось, приблизилось к реализации.

* * *

После взрывного начала лето прошло спокойно. Иран сдержал свой народ, и все стороны ждали встречи G-20 и Генеральной Ассамблеи ООН в конце сентября 2009 года. Всего за несколько недель до этого, 9 сентября, в ответ на установленный в середине сентября крайний срок для представления иранского ответа на предложенные переговоры, Иран представил «6 + 1» обещанный пакет предложений по урегулированию противостояния. Это было то, чего ожидал Вашингтон: много горячего воздуха и пустой риторики. Иран согласился на «конструктивные» переговоры по целому ряду вопросов, включая глобальное ядерное разоружение, региональную безопасность и финансовый кризис, в то время как он практически ничего не упомянул о ядерном досье.

В тот же день в Белом доме было принято решение не отклонять предложение сразу, чтобы сохранить открытыми каналы связи, но Белый дом также не мог притворяться, что это серьезно; в какой-то момент это стало бы достоянием общественности, и администрации необходимо было сохранить доверие к себе.

Выборы в Иране чрезвычайно усложнили стратегию Белого дома в отношении Ирана. Официальные лица считали менее вероятным, что Иран теперь выступит с конструктивным подходом к переговорам, но они по-прежнему придерживались основного подхода к взаимодействию в попытке достичь соглашения. Взаимодействие останется в рамках многостороннего формата «5 + 1» для усиления давления и, при необходимости, усиления изоляции Ирана.

Как всегда, будет сложно – из-за русских и китайцев, которых вполне устраивал статус-кво: ни сделки, ни кризиса. Сотрудники Белого дома предположили, что Тегеран не заинтересован в подлинной сделке, хотя такая возможность не исключалась. Одним из последствий нестабильности после выборов, по расчетам американцев, могло стать желание Ирана улучшить отношения с внешним миром в качестве средства стабилизации режима. Тегеран, возможно, и подавил инакомыслие, но он утратил легитимность: иранцы кричали «смерть диктатору» с крыш Тегерана, как это было при шахе. Были также признаки того, что правитенльство хотело избежать большей изоляции или дальнейшего усиления санкций: впервые более чем за год МАГАТЭ был разрешен доступ в Арак.

В Натанзе работало около 4000 центрифуг, но газ не поступал, и никто не был уверен почему; это могло быть политическим сигналом о том, что Иран не работает на полной скорости, но в равной степени это могла быть техническая проблема (на самом деле это было началом технических трудностей, вызванных компьютерным вирусом Stuxnet). С другой стороны, официальные лица США понимали, что это могло быть сделано просто для предотвращения усиления давления на Генеральную Ассамблею ООН и G-20. Честно говоря, кто знал?

15 октября американцы решили, что они еще раз предложат переговоры, в идеале в ООН, хотя они подозревали (как оказалось, правильно), что Иран откажется от встречи. К настоящему времени целью Вашингтона было просто замедлить ядерный прогресс Ирана. При нынешних темпах обогащения Тегеран вскоре мог бы иметь достаточно обогащенного урана для производства нескольких бомб и, если бы он предпринял ускоренную программу, мог бы «вырваться» в краткосрочной или среднесрочной перспективе. Вашингтон все еще не был уверен в намерениях Ирана; вполне возможно, что речь шла о создании оружейного потенциала, а не о самом оружии, но на первом месте у всех был Израиль.

Просьба Обамы к Израилю предоставить больше времени была осложнена избранием в апреле 2009 года Биньямина Нетаньяху, который был еще более недвусмыслен в отношении иранской угрозы, чем его предшественник Эхуд Ольмерт.

Давление Израиля на Вашингтон стало очевидным почти сразу, и на майской встрече в Вашингтоне между Нетаньяху и Обамой первый ясно выразил нетерпение Израиля. Июльское заявление госсекретаря США Хиллари Клинтон о том, что Вашингтон обеспечит «защитный зонтик» для его союзников на Ближнем Востоке в случае, если Иран разработает ядерное оружие, было воспринято, к сожалению, многими израильтянами как молчаливое признание ядерного Ирана и только усилило давление Израиля на Вашингтон. Требовался какой-то четкий сигнал о замедлении темпов роста. Предложение США 2008 года о замораживании в обмен на замораживание (замораживание обогащения в обмен на замораживание санкций) с последующим приостановлением и переговорами, возможно, делало акцент на приостановлении, но сотрудники Белого дома считали, что важно то, что будет дальше: возможность для Ирана вернуть доверие международного сообщества. Иран заявил, что хочет, чтобы с ним обращались как с любой другой нацией; у американцев есть несколько интересных идей по этому поводу, которые, по их мнению, заслуживают обсуждения. Вашингтон публично переложит бремя ответственности на них, предоставив им прямой выбор. Завершение сентябрьской Генеральной ассамблеи в Нью-Йорке считалось идеальным форумом: с участием «6 + 1» и иранцев это был бы период «подведения итогов» – официальные лица ясно дали бы понять, что терпение США не бесконечно и, если Тегеран не проявит признаков гибкости, давление будет усилено.

Но всего за несколько дней до начала заседания Генеральной Ассамблеи Иран проинформировал МАГАТЭ о том, что он тайно строит экспериментальный завод по обогащению топлива в Фордо недалеко от города Кум. Объявление вызвало идеальную, хотя и предсказуемую бурю; даже его обнародование было предметом споров. Согласно МАГАТЭ, 21 сентября 2009 года в письме на имя Генерального директора МАГАТЭ правительство Ирана проинформировало Агентство о существовании строящегося ранее незаявленного объекта по обогащению урана в Фордо близ Кума, предназначенного для производства пятипроцентно обогащенного урана.

Несколько дней спустя, 25 сентября, Обама сообщил возмущенному миру о его существовании в заявлении на встрече G-20.

Прошедшие дни были напряженными в плане дипломатии.

Иран сообщил некоторую информацию о Фордо (скорее всего, потому что они уже и так узнали о том, что им было знать не положено), но без информирования МАГАТЭ о местонахождении ядерного объекта, размерах или о том, когда началось его строительство. Западная разведка знала о Фордо в течение многих лет и обсуждала, обнародовать ли информацию заранее, чтобы использовать в качестве рычага давления, или придержать ее до тех пор, пока не станет ясно, что это «неопровержимый факт», которого все ждали. Западные дипломаты впоследствии проинформировали обо всем МАГАТЭ, чтобы его инспекторы имели полную информацию. Фактически, они были обеспокоены тем, что Агентство плохо отреагирует на то, что им не сообщили об этом раньше. Они сообщили МАГАТЭ в присутствии средств массовой информации. Объект вызывал серьезную озабоченность.

В ходе последующих встреч (и переписки), состоявшихся в конце октября, Иран проинформировал МАГАТЭ о том, что решение о строительстве завода было принято во второй половине 2007 года.

По словам Тегерана, он строился в качестве резервной копии Натанза в ответ на продолжающиеся военные угрозы в отношении объекта со стороны «сионистского режима» и администрации Буша.

Это был как практический шаг, чтобы Иран мог продолжать обогащение в гражданских целях, если Натанз будет разрушен, так и политическое заявление о непоколебимости Ирана.

По словам посла Ирана в МАГАТЭ Али Асгара Солтаниеха, этот новый объект в Фордо несет в себе политическое послание: мы говорим миру, что даже угроза военного нападения не остановит обогащение – у нас есть план на случай непредвиденных обстоятельств. Обогащение в Иране не будет остановлено или приостановлено ни за какие деньги. Это не было сделано с помощью санкций или резолюций, это не будет сделано силой. Если Натанз подвергнется нападению, это место продолжит обогащение. Это нанесло небольшой урон. Фордо, расположенный в подземном горном комплексе недалеко от базы Стражей Исламской революции, широко подозревался в военном использовании. Белый дом полагал, что обогатительная фабрика, содержащая 3000 центрифуг, не может быть подходящим резервом для Натанза, поскольку 3000 центрифуг – недостаточное количество для производства регулярных загрузок топлива для гражданских атомных электростанций, которые требуют гораздо большего количества. Он был просто слишком мал, чтобы служить резервом для Натанза, и, более того, он был слишком велик для опытного завода по обогащению.

И наоборот, 3000 центрифуг было идеальным числом, если бы уран обогащался на центрифугах до достаточно высоких уровней – 80 % или выше (хотя производители оружия предпочитают около 93 %) – для производства одного ядерного заряда в год. Обогащение до такого уровня в Натанзе было бы невозможно без привлечения инспекторов МАГАТЭ, поэтому такой секретный завод, как Фордо, теоретически был идеальным. Что касается группы 5 + 1, то Иран был пойман на слове. В конце сентября, всего через несколько дней после обнаружения, собралась ООН. Франция и Великобритания осудили этот объект, в то время как Обама потребовал, чтобы Иран открыл его для инспекций в течение двух недель. В Нью-Йорке не было достигнуто никакого прогресса по общему ядерному досье, и терпение французов, в частности (которые заняли гораздо более жесткую позицию в отношении Ирана после выборов Саркози в 2007 году), подходило к концу. Париж был убежден, что события последних трех месяцев явно не повлияли на стратегический выбор Ирана, и, как и США, он считал иранское предложение от 9 сентября «дымовой завесой», призванной замедлить движение к ужесточению санкций.

В целом позиция ЕС была ясной – никаких новых уступок. Предложение осталось тем же предложением, которое было представлено Ирану в Женеве годом ранее – 6-недельное замораживание, которое приведет к отказу Ирана от обогащения. Американцы, тем временем, готовились к двусторонним переговорам между Ираном и США в Женеве после Генеральной ассамблеи, которые, наконец, были согласованы с Ираном. Они не возражали против новообретенной дипломатической агрессии Франции. На самом деле, они считали, что это хорошо, что Иран знает, что их союзники по ЕС нетерпеливы и злы на них, хотя они бы предпочли, чтобы это было сделано наедине.

* * *

И США, и Европа теперь чувствовали себя оскорбленными и, после открытия Фордо, обманутыми. Особенно разозлились сотрудники Обамы. Попытки их босса разрядить обстановку с Ираном стали политической помехой, поскольку оппоненты республиканцев в сенате и по радио назвали его «мягкотелым», и теперь разговоры перешли к очередному раунду санкций. Чуть более месяца спустя, 17 мая, и, казалось бы, без предупреждения, Иран, Турция и Бразилия объявили о соглашении (так называемой Тегеранской декларации) по итогам трехсторонних переговоров в Тегеране по урегулированию спора вокруг Тегеранского исследовательского реактора. Иран согласился отправить 1200 кг своего НОУ в Турцию в обмен на 120 кг 20-процентно обогащенного топлива для реактора от Венской группы (США, Россия, Франция и МАГАТЭ) в течение года. Иран сохранит право собственности на НОУ в Турции (и в случае, если условия декларации не будут выполнены в течение года, материал будет возвращен Ирану).

Иран также согласился письменно уведомить МАГАТЭ о своей сделке в течение семи дней после заявления, которое должно было быть принято Венской группой.

При положительном ответе письменное соглашение будет озаглавлено, поставленного в зависимость от обязательства Венской группы поставлять топливо». Сделка была примечательна тем, что ее участники были внештатными дипломатами. Ни Турция, ни Бразилия не имели мандата от МАГАТЭ или Группы 5+1. Турция по понятным причинам хотела избежать проблем на своих собственных границах, и Стамбул был всецело заинтересован в предотвращении эскалации ядерного кризиса, в то время как шанс разрешить иранский ядерный тупик и укрепить претензии Турции на региональное лидерство был слишком хорошей возможностью, чтобы премьер-министр Турции Реджеп Тайип Эрдоган мог ее упустить. Более интересным случаем здесь была Бразилия. Личная дружба президента Бразилии Лулы да Силвы с Ахмадинежадом, возможно, сыграла свою роль, но, как ядерная пороговая держава со своими собственными ядерными амбициями, Бразилия, вероятно, рассматривала Иран как прецедент и по этой причине была кровно заинтересована в решении проблемы. Иранское мышление было более очевидным. Ахмадинежад отчаянно нуждался в какой-либо сделке с тех пор, как его политические оппоненты сорвали сделку, заключенную с США в Женеве, а Иран отчаянно нуждался в предотвращении новых санкций.

Его экономические проблемы усугубились, и неминуемое прекращение субсидий на такие товары первой необходимости, как зерно и бензин, означало, что и без того раздраженное население столкнется с неминуемыми финансовыми трудностями.

Приближалась первая годовщина выборов 12 июня и внутренних беспорядков, которые они, вероятно, вызовут. Режиму нужно было на некоторое время разрядить ядерную ситуацию. Интересно, что это также указывает на последовательность в мышлении Ирана. Еще в 2005 году Роухани заявил о необходимости увеличения числа союзников Ирана в условиях ядерного кризиса. В частности, он предложил сотрудничество с такими странами, как Южная Африка и Бразилия, которые заинтересованы в развитии своих собственных возможностей в области топливного цикла. «Мы должны выработать формулу, которую эти страны могли бы донести до европейцев», – утверждал он. – «Это должны быть не только мы и европейцы».

Это то, что сейчас сделал Иран, и, по иранским расчетам (учитывая нечестность Ирана в отношении Женевы), Запад будет выставлен неразумным. Более того, что немаловажно, когда дело доходило до обсуждения санкций, Россия и Китай могли сказать, что сделка возможна и все должны вернуться за стол переговоров.

Предполагаемый посыл был ясен: вы можете иметь дело с Ираном. Конечно, сказал Солтани, иранцы не были «довольны» этой сделкой.

Но он утверждал, что это продемонстрировало искреннее желание найти политическое урегулирование. Теперь Иран ожидал, что «6 + 1» сядет за стол переговоров.

Увы, европейцы и американцы смотрели на вещи по-разному. Иран обещал экспортировать 1200 кг, когда его общий запас составлял около 2300 кг, так что то, что предлагалось, составляло менее половины.

Более того, при нынешнем уровне обогащения (который вполне может увеличиться с появлением новой центрифуги третьего поколения, представленной всего месяцем ранее) Ирану потребуется всего около года, чтобы заменить то, что он согласился поставлять. И как только о сделке было объявлено, министерство иностранных дел Ирана повторило, что Иран будет настаивать на 20-процентном обогащении, так что сделка даже не устраняет фундаментальную озабоченность. Днем позже США в консультации с европейцами и, что особенно важно, с русскими и китайцами доработали проект Резолюции Совета Безопасности (который Бразилия, в то время непостоянный член Совета Безопасности, по понятным причинам отказалась одобрить), ужесточающий санкции против Ирана. 9 июня 2010 года Совет Безопасности принял резолюцию № 1929, вводящую четвертый раунд санкций (еще раз смягченных Китаем и Россией) против Ирана. Они включали в себя ужесточение финансовых мер и расширение эмбарго на поставки оружия, но, что крайне важно, никакого нефтяного эмбарго. Ахмадинежад ответил, сказав, что санкции – это «использованный носовой платок, который следует выбросить в мусорное ведро» и они «не способны причинить вред иранцам».

И что ж, он мог бы. 1 июля раздраженный Обама также подписал закон США о новых односторонних санкциях против Ирана, целью которых было прекращение импорта продуктов переработки нефти, таких как бензин и авиатопливо, а также ограничение доступа к международной банковской системе. Если бы Китай и Россия не смягчили санкции, Вашингтон мог бы нацелиться на (значительные и многочисленные) слабые места Тегерана, что он и сделал.

Недипломатическая альтернатива

В конце 2009 года иранские ученые, работающие в Натанзе, заметили, что центрифуги начали выходить из-под контроля и разрушать сами себя. Это было почти каннибализмом: казалось, они буквально пожирали самих себя. В проблемах с центрифугами не было ничего нового: действительно, проблемы с ядерным оборудованием были распространенной шуткой среди ученых-ядерщиков ОАЭИ с тех пор, как Хазане впервые работал над программой еще в 1970-х годах. Проблемы только усугубились с тех пор, как Россия стала основным ядерным партнером Ирана. Устаревшее оборудование и вышедшие из строя детали заставили даже сторонников жесткой линии среди ученых мечтать хотя бы об одном элементе западного «проникновения» в Иран: работающих технологиях. Персонал часто ожидал каждой новой поставки деталей со смиренной снисходительностью (и некоторым весельем), шутя между собой, что иранская программа добилась большего прогресса за счет попыток починить неисправные детали, чем за счет освоения самих ядерных процессов.

Но такой уровень поломки за такой короткий промежуток времени был необычным. Позже в том же месяце персонал был списан и заменен примерно в 1000 центрифуг. Еще более странным было то, что проверка всех внутренних систем мониторинга показала, что центрифуги вращаются нормально.

После расследования стало ясно, что видеозапись была подделана. Кому-то удалось внедрить вредоносный вирус в компьютерную систему в Натанзе, что подтвердил глава ОАЭИ Али Акбар Салехи 23 ноября 2010 года. Иранцы были в ярости. Вирус, названный Stuxnet, был очень сложным и работал за счет увеличения скорости работы урановых центрифуг до предельной для коротких очередей, одновременно вводя в заблуждение системы мониторинга безопасности. Программа тайно записывала нормальные операции на заводе, а затем воспроизводила эти показания операторам завода, так что все казалось нормальным, в то время как центрифуги на самом деле разрушали сами себя.

Это было кинематографично.

В то время влияние Stuxnet казалось огромным, но его долгосрочный эффект по-прежнему трудно оценить. Если целью было уничтожение всех центрифуг в Натанзе, это провалилось, но если целью было уничтожить более ограниченное количество центрифуг и затормозить прогресс Ирана – хотя и временно, – то это удалось.

Вирус почти наверняка был результатом сотрудничества по крайней мере двух держав. Он был настолько сложным, что только крупная западная держава (такая как США) могла обладать киберспециализацией и ядерным оборудованием, необходимыми для тестирования вируса. Его поставка – вставленная в иранский мейнфрейм с помощью устройства USB-типа – была поспешной и почти наверняка предполагала сотрудничество внутри самой ядерной программы, что указывает на тип наземного шпионажа, которым славится Моссад (Иран позже утверждал, что уничтожил сеть из десяти шпионов, «связанных с сионистским режимом»). Израильские и американские официальные лица хранили молчание, но были явно довольны. На декабрьской конференции главный стратег Обамы по ОМУ Гэри Сэмор уклонился от ответа на вопрос Stuxnet на конференции по Ирану, но заявил, что рад тому, что у иранцев возникли проблемы, и с широкой улыбкой добавил, что США и их союзники делают все возможное, чтобы еще больше усложнить ситуацию.

Stuxnet был, по крайней мере, признаком огромного дипломатического разочарования.

Был достигнут прогресс в отношениях с Россией (и в меньшей степени с Китаем) после разоблачений Фордо и обязательства США отказаться от противоракетного щита, и европейцы обнаружили ужесточение отношения обеих стран к ядерной программе. Но недавний раунд санкций доказал, что оба они по-прежнему защищают Иран в Совете Безопасности.

Также беспокойство вызывал трансатлантический разрыв между европейцами и американцами. Теперь, когда у Вашингтона появилась возможность вести двусторонние переговоры с Ираном, он не обязательно разделял краткосрочный европейский календарь. Но европейцы опасались, что параллельный календарь США, которому Иран, возможно, предпочтет следовать, может ослабить коалицию и позволить Тегерану выиграть больше времени. США также теперь рисковали вступить в длительный диалог, не добившись прогресса, и быть «использованными» Ираном, как это было с европейцами.

Европейцы оценили, что новым приоритетом Тегерана стало продолжение его стратегии «разделяй и прогрессируй», направленной на раскол международного сообщества. Долгожданное вступление Вашингтона принесло проблемы нового рода. Все это, конечно, идеально устраивало Иран. Несмотря на проблемы со Stuxnet, политика неповиновения Ахмадинежада, казалось, оправдала себя, и Иран продолжил обогащение, запланировав в Натанзе восемь новых установок по 18 каскадов центрифуг каждая.

Обогащение урана до 20 % на экспериментальной установке по обогащению топлива также началось в двух взаимосвязанных каскадах, и в Вене Солтани ухмыльнулся и гордо помахал фиктивным топливным стержнем, который позволит Ирану подавать обогащенное топливо в Тегеранский исследовательский реактор.

По словам Салехи, Иран произвел 25 кг урана, обогащенного на 19,75 процента, с тех пор, как он начал этот процесс в феврале того года. Даже в Бушере дела шли хорошо, и 21 августа 2010 года на церемонии, на которой присутствовали российские официальные лица, Иран начал загрузку топлива на свою первую атомную электростанцию. По словам Сергея Новикова, представителя российской государственной ядерной корпорации «Росатом», это был «необратимый шаг» к завершению проекта.

МАГАТЭ, теперь с новым генеральным директором, японским дипломатом Юкия Амано (который сменил Эль-Барадеи в декабре 2009 года), критиковало Иран в более резких выражениях, чем когда-либо. На заседании правления в сентябре 2011 года Амано осудил Тегеран за его отсутствие сотрудничества с Агентством, ссылаясь на его отказ выполнять различные резолюции ООН и недавнее решение запретить двум инспекторам, которых Амано охарактеризовал как «опытных и надежных», посещать его ядерные объекты.

Поскольку даже МАГАТЭ теперь становится открыто критичным, внутренний раскол Ирана по поводу ядерного кризиса усилился. Политические последствия выборов 2009 года продолжались, как и эволюция программы от тотема национального единства к политическому футболу, и дебаты по ядерной программе погрязли во внутренней иранской политике. В середине сентября Рафсанджани выступил перед Ассамблеей экспертов и (не называя его имени) раскритиковал Ахмадинежада за неспособность серьезно отнестись к последствиям санкций. Он предупредил свою аудиторию, чтобы она не преуменьшала их последствий, и, хотя Иран обладал способностью преодолевать их, он сомневался, что она использовалась надлежащим образом. Более того, страна никогда не сталкивалась с таким интенсивным международным давлением, которое усиливалось с каждым днем. По его словам, везде, где Иран находил лазейку, западные державы ее блокировали. Это была явная насмешка над неправильным дипломатическим обращением Ахмадинежада с ядерным досье. Он был прав. Санкции ООН и (особенно) США теперь повлияли на продажи Ираном сырой нефти, а также на его судоходную, финансовую и торговую деятельность, но Ахмадинежад продолжал действовать вызывающе. Это был акт, который нашел менее восприимчивый общественный резонанс, но остался официальной линией, и который в конце года Солтани выразил со своей типичной идиосинкразией: на фарси «если табу нарушено, то это конец».

Они нарушили табу, направив этот вопрос в Нью-Йорк и приняв соответствующие резолюции. На фарси: «если кого-то опускают в воду, не имеет значения, сколько там дюймов». Они думают, что загнали нас в воду, чтобы мы утонули, приняв резолюции и санкции, но нам все равно, сколько резолюций они примут. Его оценка Обамы и его попыток разрядить обстановку была еще более резкой: Обама уже разочаровал всех в мире, включая тех в Иране, которые думали, что он открывает новую главу во внешней политике… То, что он делает по иранской ядерной проблеме, не так, как думали некоторые люди.

Для этого есть много причин; одна из них заключается в том, что на этом острове, США (давайте назовем это островом), правят два короля: Х. Клинтон и Обама. Таким образом, мы не знаем, кто на самом деле управляет страной. Я неоднократно замечал – что бы ни делал Обама, Клинтон и ее команда просто разрушают или ослабляют это. Так кто же этим управляет?

* * *

2011 год начался ярко. В своей речи об отставке в начале января на еженедельном заседании правительства Меир Даган, уходящий в отставку глава израильской секретной службы Моссад, заявил, что ядерная программа Ирана столкнулась с «технологическими трудностями», которые могут отложить создание бомбы до 2015 года. «Я сделал, – сказал он после 43 лет (не очень) государственной службы, – все, что мог». Stuxnet продемонстрировал тем, кто стремится помешать ядерному прогрессу Ирана, эффективность «альтернативных» средств борьбы с программой, поскольку дипломатия начала давать еще меньше результатов (если это было возможно). Всего неделю спустя, в середине января, очередной раунд переговоров между «6 + 1» и Ираном в Стамбуле завершился безрезультатно. Дипломаты представили Ирану список шагов по укреплению доверия к мирному характеру программы и предложили обновленную версию прошлогоднего предложения по обмену топливом.

Иран отказался даже рассматривать предложения без отмены всех экономических санкций. Тегеран, казалось, был доволен тем, что время шло, пока, несмотря на технические проблемы, он полз вперед. Месяц спустя МАГАТЭ подтвердило (как будто в этом была необходимость), что, вопреки резолюциям Правления МАГАТЭ и Совета Безопасности, Иран продолжал обогащение. Его запасы НОУ в Натанзе в настоящее время составляют 3606 кг, при этом, по оценкам, 44 кг НОУ с 20-процентным обогащением.

Строительство Фордо все еще продолжается (Иран еще не ответил на запросы Агентства о предоставлении дополнительной информации о хронологии проектирования и строительства установки), и, хотя на установке не было установлено центрифуг, Иран проинформировал Агентство, что он начнет подачу ядерного материала в каскады к лету. В июне новый глава ОАЭИ Ферейдун Аббаси-Давани, сменивший Али Акбара Салехи в феврале, объявил, что Иран утроит производство обогащенного на 20 процентов урана и переведет его в подземный Фордо. Обама сказал, что вероятны дальнейшие санкции, и месяц спустя министерство иностранных дел Тегерана объявило об установке новых центрифуг повышенного качества и скорости (хотя и не назвало объект). Через месяц после этого Иран начал перемещать центрифуги из Натанза в Кум. Казалось, ничего не сработает.

В августе новый глава Моссада Тамир Пардо открыл свое правление убийством иранского ученого-ядерщика. Это было четвертое подобное нападение за два года. Жертва, Дариуш Резаи, предположительно был вовлечен в разработку высоковольтных переключателей, ключевого компонента для запуска взрывов, необходимых для запуска ядерной боеголовки. Убийство было целенаправленным, и оно в буквальном смысле поразило международное сообщество. Это было послание. Учитывая материально-технические и политические проблемы, связанные с военными ударами, Моссад теперь считал, что наиболее эффективным способом отсрочить ядерную программу Ирана было нанести удар по тем, кто ею управлял.

Чтобы добиться длительного воздействия – более чем на один или два года – израильтянам необходимо нанести кадровые потери иранским ученым и инженерам. Учитывая скептицизм Тель-Авива в отношении дипломатии и его собственную историю целенаправленных убийств (некоторые из которых, такие как убийство канадского ученого Джеральда Булла, который работал над «суперпушкой» для Саддама Хусейна, оказались эффективными), они указали на новую стратегию борьбы с ядерной программой – атаку, кибератаку и реальные действия.

Однако ни один израильский агент не смог бы свободно перемещаться по Тегерану, и сами нападения, по-видимому, были результатом сотрудничества разведки и подготовки Моссада с использованием иранских оперативников ОМИН на местах.

И ОМИН, и Моссад, естественно, были сдержанны в этом вопросе, но в марте 2012 года два высокопоставленных чиновника администрации Обамы, как сообщается, подтвердили, что атаки были осуществлены подразделениями ОМИН, финансируемыми и обучаемыми Моссадом. Что еще более противоречиво, также появились сообщения о том, что разведка США с 2005 года тайно обучала подразделения MKO в пустыне Невада – потенциально неловкий факт, учитывая, что группа связана с убийством шести граждан США в 1970-х годах, и Государственный департамент внес ее в список иностранных террористических организаций с 1997 года.

Дипломатический процесс застопорился, количество «альтернативных» решений увеличилось. 12 ноября 2011 года на ракетной базе Альгадир, расположенной в 25 милях к юго-западу от Тегерана, прогремел взрыв. Среди 17 убитых членов Революционной гвардии Ирана был бригадный генерал Хасан Могаддам, архитектор ракетной программы страны. Тегеран заявил, что взрыв был несчастным случаем, но это произошло всего через несколько дней после того, как МАГАТЭ сообщило, что Иран испытал удаление обычного фугасного заряда из боеголовки своей самой совершенной баллистической ракеты «Шахаб-3» и заменил его сферическим ядерным зарядом (хотя это было сделано до того, как военная программа предположительно была прекращена в 2003 году). Источники западной разведки сообщили, что за этим последуют новые убийства. Очевидно, «в магазине было больше патронов». И все же Иран прогрессировал. К сентябрю 2011 года было накоплено 4543 кг урана, по сравнению с 4105 кг, и 70,8 кг 20-процентно обогащенного (по сравнению с 57,6 кг ранее).

Строительство Фордо продолжалось (хотя обещание Ирана начать подачу материала в центрифуги к лету не было выполнено).

Никогда еще Тегеран не был так изолирован, но он казался довольным. В том же месяце Бушер, наконец, открылся. Почти. Завод, через 37 лет после начала строительства в 1974 году, начал подавать электроэнергию в национальную сеть 3 сентября 2011 года, а через неделю состоялось официальное открытие, на котором присутствовали высокопоставленные российские и иранские официальные лица. Согласно условиям российско-иранского соглашения, одобренного МАГАТЭ, Россия будет нести ответственность за эксплуатацию завода, поставки ядерного топлива и обращение с отработавшим топливом в течение следующих двух – трех лет, прежде чем передать полный контроль Ирану. Прежде чем завод выйдет на полную мощность в ноябре, его отключат от сети на несколько недель для проведения ряда тестов. С тех пор он не работает.

Мир открыл 2012 год еще одним, необычайно компетентным убийством иранского ученого-ядерщика. Мостафа Ахмади Рошан, который работал на иранском заводе по обогащению в Натанзе, ехал на работу через центр Тегерана, когда проезжавший мимо мотоциклист прикрепил к его машине магнитную бомбу, которая убила всех внутри, но оставила территорию вокруг автомобиля невредимой. Никто, конечно, не взял на себя ответственность, но, как всегда, считалось, что ответственность несут израильтяне – Тель-Авив ничего не предпринял, чтобы развеять подобные слухи. Иран был предсказуемо (и театрально) возмущен, и правительственная газета намекнула, что Корпус стражей исламской революции Ирана может нанести ответный удар. Месяцем ранее, в ответ на решение ЕС прекратить закупки нефти у Ирана, Иран пригрозил закрыть Ормузский пролив, через который проходит 20 процентов мировой нефти.

Если бы это произошло, Вашингтон заявил бы, что вновь откроет их любыми необходимыми средствами. «Око за око» теперь казалось неадекватным для описания опасной эскалации того, что, возможно, было самым серьезным глобальным политическим кризисом в мире. В последующие месяцы Белый дом оставался осторожным, приверженным санкциям и попыткам дипломатии, но подвергался все возрастающим нападкам со всех сторон. Внутри страны праймериз республиканцев, которые должны были бросить вызов президенту Обаме на президентских выборах в США в 2012 году, начали усиливаться, и Иран вновь вторгся в американскую политику.

Поскольку после досрочных праймериз не определился явный победитель, и без того междоусобная борьба была особенно затяжной и жестокой, и множество потенциальных кандидатов-республиканцев выстроились в очередь, чтобы обвинить президента в «мягкости» по отношению к Ирану и, напротив, заверить потенциальных избирателей, насколько жесткими они будут по отношению к Исламской Республике в своей потенциальной администрации. Бывший губернатор Массачусетса Митт Ромни написал статью в The Washington Post, в которой с рассчитанной насмешкой сравнил нынешние отношения Вашингтона с Ираном с кризисом с заложниками и назвал Обаму самым «беспомощным» президентом США со времен Джимми Картера.

Белый дом также подвергся международному давлению со стороны Израиля, который уже усиливал свою риторику против Ирана на протяжении 2011 года. На встрече в марте 2012 года в Белом доме, а затем на заседании американо-израильского комитета по делам в Вашингтоне Нетаньяху еще раз прояснил серьезность проблемы – иранская угроза в глазах Израиля. Заявив, что Израиль останется «хозяином своей судьбы», и подчеркнуто сославшись на отказ Америки бомбить Освенцим в 1944 году, он призвал Обаму действовать против Ирана. Со своей стороны, хотя Обама подчеркнул, что связь между двумя странами «нерушима», он также подчеркнул, что было слишком много «пустых разговоров» о войне с Ираном.

Встречи были напряженными, поскольку стало ясно, что Нетаньяху не смог подтолкнуть Вашингтон к четкой приверженности военным действиям против Исламской Республики, если она пересечет указанные «красные линии». Между тем, Иран, возможно, и вел себя вызывающе, но он чувствовал давление. 23 января 2012 года ЕС согласился ввести эмбарго на иранскую нефть (вступает в силу с июля) и заморозить активы его центрального банка. Это побудило Иран отменить эмбарго в следующем месяце, прекратив продажи в Великобританию и Францию. (Обе страны уже почти перестали зависеть от иранской нефти – а Европа в целом почти вдвое сократила свой иранский импорт, – так что этот шаг был в основном символическим.)

В начале марта в прямом предложении главе внешнеполитического ведомства Европейского союза Кэтрин Эштон Иран предложил продолжить переговоры, заявив, что обе стороны должны установить «дату и место» переговоров как можно скорее, чтобы можно было найти решение кризиса. Никто на Западной стороне не испытывал чрезмерных надежд. Обе стороны должным образом договорились встретиться в Стамбуле 14 апреля – встреча, которую Обама назвал «последним шансом» Ирана снять угрозу военных действий и ужесточения санкций. Но предзнаменования были плохими. В интервью, опубликованном 6 апреля на веб-сайте Меджлиса, депутат Месбахимокаддам заявил, что Иран мог бы изготовить бомбу, если бы захотел. Повторяя точку зрения Роухани о том, что разница в уровнях обогащения была в значительной степени политическим решением, он подтвердил способность Ирана обогащать до 20 процентов и что «расстояние от 20 процентов обогащения до 75 процентов очень короткое». Фактически, Иран мог бы, продолжил он, «легко достичь обогащения более чем на 90 процентов. Однако, несмотря на то, что Иран научно и технологически способен производить ядерное оружие, он никогда не выберет этот курс».

По мере приближения переговоров консервативные элементы Ирана вовсю вопили от высокомерия, утверждая, что Запад находится в предельном упадке, что США стали банкротом и в конечном счете неспособны навязать Ирану свою волю. В редакционной статье от 8 апреля, озаглавленной «Уроки прошлого для апрельских переговоров», консервативная газета «Кайхан» утверждала, что нет особых причин воспринимать США всерьез, поскольку они отступали от каждой позиции, которую занимали за последние десять лет, – серии «красных линий», на которых они «капитулировали перед позицией Ирана» в каждом случае. Более того, Вашингтон был «полностью лишен выбора, потому что он разыграл все свои карты и потому что военный вариант исключен». Поэтому Иран должен вступить в переговоры с осознанием своей собственной позиции силы и без необходимости идти на компромисс.

Обама, отказавшись от всех предыдущих требований к Ирану полностью прекратить обогащение, теперь ожидал, что Иран прекратит обогащение урана до 20 процентов на атомной станции Фордо и удовлетворится 5-процентным обогащением в Натанзе. В нем утверждалось, что уместным вопросом был тот, какой вывод Иран мог бы «сделать из направленности изменений в позициях Америки. Если мы нанесем эти изменения на график, он покажет поразительное падение… Американская администрация всегда ставит перед собой большие цели и поднимает из-за них огромный шум, но, как только понимает, что они не могут быть реализованы, спокойно адаптируется и заменяет их другими, более скромными целями, продолжая поднимать шум».

У США, продолжалось в газетной статье, теперь не было «ни военного варианта, ни варианта санкций». Но, по крайней мере, в том, что касалось санкций, высокомерие уже встретило своего собственного врага. Разочарованный многократным ослаблением санкций ООН, Вашингтон принял двойную стратегию усиления воздействия на энергетический сектор Ирана (который обеспечивает около 80 % государственных доходов) и попыток изолировать его от международной финансовой системы. Банковские санкции, в частности, теперь затруднили Тегерану ведение бизнеса в долларах и вынудили правительство полагаться на сторонние учреждения различной надежности для проведения транзакций от его имени.

Вашингтон также оказал давление на основных азиатских торговых партнеров Ирана, включая Южную Корею, Японию и Индию, с тем, чтобы они прекратили импорт нефти в страну, одновременно убедив Саудовскую Аравию и ОАЭ увеличить добычу нефти, чтобы компенсировать любое сокращение поставок иранской нефти. В июне 2011 года США также ввели санкции против Iran Air и Tidewater Middle East Co., которые отвечают за большую часть иранской торговли. В сочетании с последствиями десятилетий внутренней финансовой бесхозяйственности, усугубленных прекращением многих государственных субсидий, экономика Ирана столкнулась с постепенным удушением.

Таким образом, журналистская бравада не нашла отражения в политическом поведении. В январе Тегеран позаботился о том, чтобы встреча с делегацией МАГАТЭ в Иране прошла успешно. Ахмадинежад, отчаянно нуждавшийся в каком-либо политическом успехе, приветствовал перспективу возобновления переговоров, как и Салехи, и когда обе стороны встретились в Стамбуле 14 апреля, переговоры, хотя и не дали ничего существенного, были осторожно восприняты обеими сторонами как позитивные. Эштон заявила, что в будущем будут проведены обсуждения, которые будут основываться на «принципе поэтапного подхода и взаимности». Тем временем главный иранский переговорщик по ядерной программе Саид Джалили охарактеризовал переговоры как основанные на сотрудничестве и «очень успешные».

Несколько недель спустя, 23 мая, Иран и «6 + 1» встретились еще раз, на этот раз в Багдаде. После двухдневных переговоров было принято решение: встретиться снова для проведения еще одних переговоров в Москве в июне. В то время как многие в Вашингтоне и Тель-Авиве были разочарованы кажущимся отсутствием прогресса в вопросе обогащения урана, сейчас обе стороны были вовлечены в самый продолжительный период диалога за почти три года.

С конца 2009 года до стамбульских переговоров в апреле 2012 года Иран добился значительного прогресса в реализации программы, в основном отказываясь даже встречаться с «6 + 1». Его стратегия дипломатического затягивания процесса при одновременном продолжении обогащения и увеличении запасов НОУ увенчалась успехом. В течение 2011 года Ирану даже удалось преодолеть технологический барьер и довести уровень обогащения до 20 процентов. Поскольку дела шли так хорошо, просто не было причин вести переговоры.

Но теперь, казалось, что есть; и переговоры начались с предложения группы 5 + 1, которое позволило бы Ирану обогащать до низких уровней (намного ниже 20 %, на которых в настоящее время ведется обогащение).

Очевидно, что ни та, ни другая сторона все еще не была готова пойти на компромисс по своим соответствующим красным линиям. Для «5 + 1» это было требование, чтобы Иран прекратил обогащение урана до 20-процентного уровня на своем заводе в Фордо, и необходимость того, чтобы Тегеран отказался от существующих запасов НОУ. Для Ирана это стало прекращением санкций в отношении его нефтяного и банковского секторов, которые действовали с конца 2011 года. В течение двух дней напряженных переговоров «6 + 1» предложила снять лишь несколько второстепенных санкций в отношении таких товаров, как детали иранских самолетов, которые Иран встретил с насмешкой, продолжая отстаивать свое «неотъемлемое право» на обогащение урана в соответствии со статьей IV ДНЯО (которая позволяет государствам использовать мирные ядерные технологии «без дискриминации»).

И иранцы были правы. «6 + 1» не предложила ничего существенного, отказавшись даже продемонстрировать взаимность, вопреки новостям ранее на этой неделе о том, что в ходе отдельных переговоров с МАГАТЭ Иран был близок к тому, чтобы предоставить инспекторам более широкий доступ к некоторым из своих наиболее спорных ядерных объектов. Хотя это, вероятно, было просто еще одной тактикой затягивания времени Ираном (демонстрация предполагаемой добросовестности в вопросе меньшей важности, в то время как он замалчивал реальные проблемы), даже генеральный директор МАГАТЭ Юкия Амано охарактеризовал возможность неминуемой сделки как «важное событие». Предложение было, однако, поучительным. Просить Иран обогащать на более низких уровнях, чем он делает в настоящее время, в обмен на символическую отмену периферийных санкций означало предлагать кнут без сопутствующего пряника. Такое явно слабое предложение всегда было бы отклонено, что указывало на то, что «6 + 1» теперь была уверена в двух вещах: что Иран в настоящее время не создает бомбу и что есть время для переговоров до возможного нападения Израиля. Более того, с каждым днем экономика Ирана слабела еще больше; его народ становился все более беспокойным.

Времена, когда муллы могли продавать программу как символ национального достижения перед лицом западного «империализма», давно прошли – иранцы теперь больше заботились о рабочих местах, чем о центрифугах. Все очень просто: группа «5 + 1» знала, что иранские дипломаты находятся в Багдаде, потому что они должны были быть там. Долгое время иранцы подсчитывали (правильно), что каждый день без дипломатических перемещений был еще одним днем обогащения урана. Тегерану требовалось некоторое движение, но времена изменились. Нефтяное эмбарго ЕС и беспрецедентные санкции США в отношении продажи иранской нефти официально вступят в силу в начале июля. В этот момент Вашингтон предпринял бы шаги по введению еще больших санкций в отношении экспорта иранской нефти, за которыми последовали бы еще более жесткие действия: с чего бы «6 + 1» предлагать что-либо существенное сейчас? Скорее, теперь они были довольны тем, что позволили усилить давление на Иран, чтобы увидеть, какую высокую цену он готов заплатить за свою дипломатическую непримиримость.

В течение многих лет западные дипломаты выражали свое разочарование иранской тактикой затягивания времени; теперь казалось, что группа «5 + 1» вела с Ираном его собственную игру. Возможно, тогда неудивительно, что подготовка к московским переговорам 18–19 июня 2012 года была неприязненной со всех сторон.

В Иране за несколько дней до начала переговоров Джалили заявил Меджлису, что признание права Ирана на обогащение по-прежнему является ключевым требованием Ирана к переговорам. Он продолжил, что не будет приостановки обогащения урана (что по-прежнему является основным требованием группы «5 + 1»), и заявил, что Иран выйдет из переговоров, если они будут сосредоточены исключительно на ядерной проблеме без решения других проблем, таких как права человека в Бахрейне и пиратство в Персидском заливе. Только после заверений главы внешнеполитического ведомства ЕС Кэтрин Эштон, продолжил он, Иран согласился продолжить переговоры.

Затем Джалили заявил, что Запад ведет колониальную войну против Ирана, чтобы помешать его научному прогрессу, заявив парламенту, что ядерная программа является «символом нашего сопротивления и прогресса». Оппозиция «Запада» этому, по его словам, проистекает из «страха, что Исламская Республика может послужить образцом для подражания прогрессу и неповиновению в других странах».

Таким образом, атмосфера была мрачной, когда дипломаты прибыли в Москву. Последовали два дня напряженных переговоров, в ходе которых обе стороны были далеки друг от друга, как никогда. Эштон подтвердила требования к Ирану прекратить обогащение урана до 20 процентов, вывезти существующие запасы такого материала и закрыть завод по обогащению в Фордо. Иран по-прежнему отказывался это делать, но – опасаясь усиления давления (даже если это опасение не проявлялось в его официальной риторике) – впервые, по словам Эштон, начал выражать обеспокоенность Группы «5 + 1» по поводу непосредственно ядерной программы.

Однако предстоял долгий путь. Со своей стороны, Джалили в первом подробном анализе предложения Ирана по «6 + 1» представил список возражений, прежде чем подробно изложить претензии Тегерана к Западу, возникшие еще в 1960-х годах. Но он также назвал переговоры «более серьезными и более реалистичными», чем предыдущие раунды в Стамбуле и Багдаде, и, явно по-прежнему стремясь к продолжению диалога, поднял вопрос о возможности того, что поставки ядерного топлива из-за рубежа могут стать частью сделки в будущем. Джалили также предупредил, что широкомасштабные санкции ЕС и США на экспорт нефти, вступающие в силу 1 июля, рискуют сорвать переговорный процесс, в то время как официальные лица США по-прежнему непреклонны в том, что смягчения санкций против Тегерана не будет.

По мнению «6 + 1», Иран оказался перед тем же выбором, с которым сталкивался последние десять лет: кнут или пряник; новые и более жесткие санкции или компромисс и помощь по широкому кругу вопросов. Ситуация снова зашла в тупик. Но, несмотря на недовольство Ирана, необходимость взаимодействия сохранялась по мере ужесточения санкций, а переговоры продолжались благодаря согласованию процесса будущих встреч.

По крайней мере, было бы больше диалога. Тем не менее, к лету 2012 года ситуация стала удручающе ясной. Иран продолжал обогащение; МАГАТЭ было настроено все более скептически, а европейцы и американцы были все более обеспокоены, но их сдерживали Китай и Россия в Совете Безопасности. Израиль был настроен еще более воинственно. Арабские государства были в ужасе, и на фоне всего этого Иран вел себя вызывающе. Бушер, наконец, более или менее заработал (и вскоре снова заработает), но сомнения в технических возможностях России сохранялись, и также сообщалось, что программа испытывает внутренние технические проблемы.

Никто не мог быть уверен. Иран оставался внутренне разделенным и политически непредсказуемым. ЕС ввел санкции против иранской нефти. Иран заявил, что такие меры ничего не дадут. Пятьдесят семь лет спустя после зарождения ядерной энергетики в Иране и приближения к десятой годовщине кризиса ощущение дежавю было головокружительным.

Ядерная программа Ирана продолжает развиваться без признаков замедления. Точно так же, как Культурная революция в Китае никак не повлияла на его ядерную программу, политический кризис в Иране пока не повлиял на его ядерные цели, которые по-прежнему направлены на развитие и расширение его мощностей по обогащению урана и многое другое.

Запад сейчас сталкивается со стратегической программой, более или менее на автопилоте. Stuxnet, возможно, нарушил работу центрифуг и обогащение урана, а израильские убийства ученых-ядерщиков могут еще больше усложнить ситуацию, но дипломатического давления пока было недостаточно, чтобы изменить поведение Ирана.

Сторонники жесткой линии, которые доминировали в Тегеране с 2005 года, на раннем этапе пришли к выводу, что их стратегия работает, и просто продолжили ее.

Этому противостоит более широкое политическое давление, которое после президентских выборов 2009 года ознаменовалось расцветом тенденции, начавшейся несколькими годами ранее, когда ядерная программа превратилась из национального тотема во пешку во внутриполитической борьбе. Если бы Ахмадинежад смог принять женевское соглашение 2010 года, к которому он так явно стремился, кризис вполне мог бы быть преодолен. Иранская политика была настолько поляризована, и его оппоненты были настолько полны решимости заблокировать любую сделку, за которую он мог бы получить признание, что пострадали национальные интересы.

В ядерной гордыне Ахмадинежада, возможно, кроется его заклятый враг; его описание программы как «поезда без тормозов» кажется точным. Это все еще может пустить под откос его самого и режим. Политика Обамы имела успех, даже если она не привела к разрядке, к которой он стремился. Его разжатый кулак ударил мулл по лицу, устранив их главный инструмент пропаганды: враждебность к Америке. После выборов иранский народ больше не будет отвлекаться от некомпетентности и жестокости режима призраком внешней угрозы, и вызов, брошенный Зеленым движением режиму, отчасти поощрялся попытками Вашингтона вмешаться. Обама облегчил маргинализацию Ахмадинежада, в значительной степени вызванную им самим. Уже будучи во многих отношениях нелепой фигурой (с его прилизанными черными волосами, пышной бородой и комической недоброжелательностью, он во многих отношениях является материальным воплощением повествования о «Злом Иране»), теперь он представляет собой уменьшенную фигуру, подвергающуюся нападкам как на национальном, так и на международном уровнях.

Переговоры также многое сделали для повышения авторитета группы «5 + 1» за счет иранского правительства. Если бы администрация Буша «раскрыла» Фордо, это, вероятно, было бы встречено со значительно большим скептицизмом.

Однако на этот раз международное сообщество было гораздо более восприимчивым именно из-за усилий Обамы наладить контакт с иранским правительством. То же самое было и с МАГАТЭ, глава которого в то время – Мохаммад Эль-Барадеи – начал говорить об Иране более решительным языком, чем когда-либо прежде. Он утверждал, что отказ Ирана следовать требованию о гарантиях сообщать о новых ядерных объектах в момент принятия решения об их строительстве означал, что Иран действовал «не по ту сторону закона». Но сейчас решающим фактором является время; если Израиль продолжит угрожать ядерным объектам Ирана, то должен наступить момент, когда израильские лидеры будут соответствовать своей собственной риторике.

Неминуемая смена президента США также может сигнализировать об ужесточении позиции США. Это указывает на более широкую истину: все основные события в истории программы – от ее основания до закрытия и последующего перезапуска как символа национального неповиновения, а затем, наконец, ее превращения во внутриполитическую ручную гранату, которой она является сегодня, – были политическими. Так или иначе, разрешение этого кризиса будет зависеть от политики, а не от физики.

Тайны операции MERLIN

Администрация президента Обамы, похоже, всерьез взялась за искоренение утечек секретной информации в американских спецслужбах.

Около трех недель назад к суду был привлечен бывший высокопоставленный сотрудник АНБ США Томас Дрейк (Thomas Drake). В 2006–2007 годах он служил главным источником сведений и документов для большой серии статей в газете Baltimore Sun, в которых рассказывалось о крахе нескольких весьма дорогостоящих технических программ АНБ и огромных перерасходах средств, обошедшихся налогоплательщикам в миллиарды долларов.

По 10 пунктам предъявленных ныне Дрейку обвинений ему в совокупности грозит свыше 50 лет тюрьмы, т. е. фактически пожизненное заключение.

Теперь же, в последних числах апреля (2010), репортер газеты New York Times Джеймс Райзен получил повестку, требующую от него предоставить документы и дать показания в суде относительно источников одной из глав его разоблачительной книги-расследования «Состояние войны. Тайная история ЦРУ и администрации Буша» («State of War. The Secret History of the C.I.A. and the Bush Administration» by James Risen, FREE PRESS, 2006).

Особо интересующая прокуратуру 9-я глава в основном сфокусирована на одной из недавних тайных операций ЦРУ, которая носила название MERLIN, была нацелена на подрыв исследований Ирана в области ядерных вооружений, а попутно еще и подставляла Россию.

Если обратиться к конкретным деталям этой истории, то в данной главе книги Райзена довольно подробно рассказывается вот о чем. ЦРУ в феврале 2000 года отправило в Вену некоего не названного по имени русского физика-ядерщика – ранее перебравшегося из России в США и завербованного там для работы на американскую разведку – чтобы он встретился в австрийской столице с представителями Ирана и лично передал им чертежи устройства взрывателя, критичного важного в конструкции ядерной бомбы…

Данное устройство, именуемое в документах как высоковольтный автоматический блок TBA 480 (в другом месте текста TEA 480) или «блок зажигания», служит для синхронного срабатывания детонаторов и является одним из ключевых элементов в современных системах ядерного оружия, запуская ядерную цепную реакцию в сердцевине боеприпаса.

Данное устройство в свое время было разработано советскими инженерами и физиками, а прибывший в Вену по заданию ЦРУ русский ученый вплоть до последнего момента не мог свыкнуться с мыслью, что чертежи блока ему дали для того, чтобы он их продал – или даже просто отдал – представителям Ирана в МАГАТЭ, Международном агентстве по атомной энергии.

Опаснейшая ирония задуманной шпионами операции, конечно же, не могла ускользнуть от русского физика – базирующаяся в Вене МАГАТЭ была организацией, совместно созданной международным сообществом для ограничения распространения опасных ядерных технологий. (Более того, хотя физик мог этого и не знать, операцией по передаче секретов ядерного оружия Ирану в ЦРУ занималось подразделение Counterproliferation Division, официальная цель которого – борьба с распространением ядерного оружия.)

Как бы там ни было, факты оказались таковы, что в начале 2000 года американское ЦРУ прислало в Вену своего человека, чтобы он помог одному из наиболее враждебных к США режимов получить в свое распоряжение ядерное оружие. Посланный американцами русский физик должен был выставить себя безработным и жадным до денег ученым, желающим продать что угодно, хоть собственную душу, хоть секреты атомной бомбы тем, кто заплатит за это больше всех. Хитростью или обманом, как угодно, сказали ученому в ЦРУ, но он должен всучить эти чертежи иранцам.

В ЦРУ видели и понимали, что их русский агент сильно нервничает по поводу своей задачи, поэтому всячески пытались приуменьшить важность задуманного дела. По их словам, ЦРУ просто хотело бы узнать, в какой стадии находится ядерная программа иранцев. Это просто обычный сбор разведывательной информации, заверяли его, а не нелегальная попытка передать Ирану секреты ядерной бомбы.

Скорее всего, сказали ученому, Иран уже имеет ту технологию, которую он должен им передать. Так что все это просто обычные шпионские игры – ничего особо серьезного… Поколебавшись, русский агент все-таки согласился, однако и дальше продолжал испытывать сильные подозрения относительно подлинных мотивов в действиях ЦРУ.

Боялся же ученый по той причине, что вполне осознавал ценность информации, которую ему полагалось передать иранцам. Причем он определенно понимал это куда лучше, чем его наставники в ЦРУ. До того, как переехать в США, он работал инженером-разработчиком в Арзамасе-16, первоначальном центре советской программы ядерных вооружений и российском эквиваленте Лос-Аламоса, колыбели Манхэттенского проекта.

А те чертежи, что теперь ЦРУ пыталось через него передать Ирану, в свое время окольными путями попали к американцам именно из арзамасского комплекса – их предоставил американской разведке другой работавший там ученый-перебежчик.

Иначе говоря, для сокрытия следов ЦРУ лучшего сценария и придумать было нельзя – русский ученый-ветеран из Арзамаса-16 лично передает Ирану секреты российского ядерного оружия…

Вся операция по передаче документов иранцам была строжайше засекречена и знали о ней всего несколько человек, так что русский физик прилетел в Вену один без сопровождения, а венская резидентура ЦРУ и понятия не имела ни о его существовании, ни о его задаче.

Кроме того, был во всей этой истории еще один очень существенный нюанс. По заданию ЦРУ американские физики, занимающиеся разработкой ядерного оружия, встроили в советские чертежи определенный дефект – «троянского коня», который делал все устройство по сути неработоспособным. Предполагалось, что при внешнем изучении чертежей этот дефект заметить невозможно.

Однако, когда при передаче документов от ЦРУ в руки русскому физику он получил возможность взглянуть на бумаги, то практически сразу заметил странности и сказал об этом американцам: «Что-то здесь не так».

В ЦРУ совершенно не ожидали столь мгновенной реакции, но не стали посвящать своего чересчур умного агента в тонкости операции или, тем более, отменять намеченный план. Заверив физика, что «все под контролем», ему перед отъездом вручили документы в запечатанном пакете, который категорически запретили вскрывать, и велели именно в таком виде передать посылку иранцам.

Полностью предоставленный самому себе в совершенно незнакомом городе, и по понятным причинам сильно нервничающий физик с большим трудом и не с первого раза нашел нигде не обозначенный офис иранского представительства в МАГАТЭ. Офис, правда, был в этот день закрыт, но ученый случайно подглядел, как почтальон прошел за ограду и оставил корреспонденцию.

Немного выждав и сам сделав то же самое, он оставил в почтовом ящике и свое послание, избавив себя от личных контактов с иранцами. Однако, оставленный им пакет был уже не совсем в том виде, который отправляли из ЦРУ.

Сильно обеспокоенный теми рисками, что грозили ему лично за передачу Ирану очевидно подпорченных чертежей, физик в удобный момент вскрыл-таки пакет и приложил туда еще одно послание – лично от себя.

В своем письме он в самых туманных и обтекаемых выражениях сообщал о других «интересных документах», имеющихся в его распоряжении, но попутно извещал получателей, что готов оказать им всю посильную помощь в разбирательстве с чертежами – за дополнительную плату, естественно. Иначе говоря, как мог, предупредил, что в чертежах возможны подвохи…

По возвращении в США физик обо всем сделанном честно рассказал людям ЦРУ, приложив копию своего письма иранцам. Тем временем через другие каналы разведки стало известно, что на следующий день после подхода физика к почтовому ящику в Вене находившийся там же с визитом в МАГАТЭ высокопоставленный иранский чиновник резко прервал свою поездку и неожиданно вернулся в Иран. На основании чего был сделан вывод, что пакет дошел до адресата…

Здесь, конечно же, самое время задать закономерный вопрос – а зачем, собственно, ЦРУ все это сделало?

Автор книги Джеймс Райзен рассказывает, каким образом операция MERLIN была обоснована в официальных бумагах ЦРУ. Мастера шпионажа предполагали, что таким образом им удастся задержать развитие ядерной программы Тегерана – отправив иранских разработчиков по неверному техническому пути.

В ЦРУ полагали, что как только иранцы получат чертежи и изучат их, они поверят в работоспособность этой конструкции и начнут строить атомную бомбу на основе изначально дефектной схемы. Когда же они попытаются свою бомбу взорвать, то получат большой сюрприз – вместо гигантского взрыва они добьются лишь разочаровывающего шипения.

Предполагалось, что такой сценарий задержит всю программу по меньшей мере на несколько лет. Ну а ЦРУ тем временем, наблюдая за реакцией иранцев, собрало бы массу информации о текущем состоянии их ядерной программы, давно окруженной плотной пеленой секретности…

Известно, что данный план первоначально был одобрен Биллом Клинтоном, а затем – после визита русского физика в Вену – получил одобрение и от администрации Буша, возможно, как схема аналогичных действий против других противников Америки вроде Северной Кореи.

Однако в реальности все вышло далеко не так, как рисовалось в планах на бумаге. Во-первых, ясное дело, русский ученый моментально заметил в чертежах дефект. Во-вторых, сотрудникам ЦРУ не удалось сохранить никакого контроля не только за прохождением ядерных чертежей, но даже за поведением своего русского агента.

Предполагалось, что физик будет уверен, будто передает иранцам абсолютно подлинные чертежи. Кроме того, приложенное от него письмо могло предупредить иранцев о том, что с чертежами следует обращаться осторожно. Наконец, документы были переданы иранцам так, что у ЦРУ в дальнейшем не появилось никаких возможностей следить за дальнейшими действиями ученых Ирана.

Вся эта опаснейшая затея, заключает Райзен, была проведена совершенно вслепую. И по сути дела свелась к тому, что люди ЦРУ попросили русского ученого перебросить чертежи через ограду, а затем просто стали надеяться на лучшее…

Автор книги описывает всю эту операцию как опрометчивую и безрассудную, указывая, что иранские ученые вполне могли «выделить всю ценную информацию из чертежей, проигнорировав умышленно внесенные в них дефекты».

Также Райзен пишет, что даже у того сотрудника разведки, который непосредственно вел данную операцию, осталось ощущение, что ЦРУ, по сути, оказало помощь Ирану в присоединении к клубу ядерных держав. О чем этот сотрудник счел нужным рассказать в комитете Конгресса США по делам разведки. Однако никаких разбирательств по этому поводу далее не предпринималось.

Фактически единственным следствием огласки данной истории стало то, что администрация Буша захотела вытрясти из Райзена имена источников, сливших информацию для «иранской» главы его книги. Первую повестку для дачи показаний по этому делу журналист получил еще в январе 2008 года.

Однако Райзен через своего адвоката оспорил повестку, дело затянулось, и в результате ему так и не пришлось ни разу давать показания, пока срок разбирательства не истек летом 2009 года.

У вступившего в должность нового генпрокурора и министра юстиции США Эрика Холдера (Eric H. Holder) была возможность спустить это дело на тормозах – ибо сам новый президент публично призывал сограждан «смотреть вперед» и не копаться в прегрешениях прошлой администрации. Но в принципе оставалась и другая возможность – опять дать делу ход и отправить строптивому журналисту еще одну повестку.

Именно по такому пути сейчас и пошло американское правосудие: все очевидно противозаконные действия прошлой администрации – вроде похищений людей, жестоких пыток и тотального прослушивания коммуникаций – прощены и преданы забвению, зато по делам прошлых утечек информации из ФБР, АНБ и ЦРУ возбуждено уже по меньшей мере три судебных преследования.

И теперь, в принципе, если судья не согласится на просьбу Райзена отменить повестку и прекратить разбирательство, а сам журналист по-прежнему будет отказываться давать показания, то он рискует быть привлеченным к ответственности за неуважение к правосудию.

А-бомба. Создание ядерного оружия в нацистской Германии
Иойрыш А.И., Морохов И.Д., Иванов С.К

Германия, годы 1938–1944. Урановый проект

В мировой истории создания атомного оружия есть и немецкая страница. Именно в Германии в декабре 1938 г. был проведен решающий эксперимент, открывший путь к использованию атомной энергии. И именно здесь, в Германии, возникла политическая система фашизма, основанная на человеконенавистнических расовых идеях подавления одним народом других, поставившая задачу завоевания Германией мирового господства. Нетрудно представить себе, какая тревога овладела человечеством, когда в 1939–1940 гг. стали поступать сообщения о развертывании в этой стране работ по ядерным исследованиям. Особенно остро чувствовали опасность ученые, эмигрировавшие из Германии и других европейских стран.

Атомное оружие – Германия – фашизм… Одно сочетание этих слов заставляло содрогаться. «Весь 1943 и 1944 год, – писал Сцилард, – нас преследовал страх, что немцам удастся сделать атомную бомбу раньше, чем мы высадимся в Европе…» В 1945 г. перед сенатской комиссией Сцилард заявил, что при определенных условиях нацисты могли бы к весне 1944 г. создать атомное оружие. Английский ученый Дж. Кокрофт, рассматривая в 1951 г. острейшую проблему моральной ответственности за применение атомного оружия, подтвердил свою прежнюю позицию: «В то время (весна 1940 г.) идея использования ядерной энергии в качестве оружия была впервые предложена в нашей стране и мы знали о работах немцев над тем, что считали атомной бомбой… В мрачные дни 1940 г. у нас не возникало сомнений относительно нашего долга».

Опасения эти не были напрасными. Гитлеровская Германия в 1939–1941 гг. располагала соответствующими условиями для создания атомного оружия: она имела необходимые производственные мощности в химической, электротехнической, машиностроительной промышленности и цветной металлургии, а также финансовые средства и материалы общего назначения; располагала она и достаточными знаниями в области физики атомного ядра, имела таких ученых с мировым именем, как О. Ган и В. Гейзенберг.

Руководители американского Манхэттенского проекта считали наиболее вероятным направлением немецких ядерных разработок получение плутония, поскольку этот вариант требует меньших затрат дефицитного оборудования и материалов.

– Мысль о том, что немцы могут создать атомную бомбу раньше, чем это сделают Соединенные Штаты, преследует нас давно, – говорил Гоудсмиту в Вашингтоне генерал Гровс. – Немцам вовсе не надо доводить дело до создания атомной бомбы. Они, например, могли бы использовать действующий реактор для производства радиоактивного вещества, чтобы начать его боевое применение наподобие ядовитого газа.

В тот период время решало все и не было никакого сомнения, что фашистское руководство не стало бы особенно заботиться о радиационной безопасности: лишь бы добиться создания ядерного оружия.

В 1942 г. Гитлер поставил своего друга – архитектора Шпеера во главе военной промышленности третьего рейха. Шпеер сформулировал свои принципы и задачи на страницах геббельсовского официоза «Дас райх»: «Энергичное применение самых суровых наказаний; за проступки, карать каторжными работами или смертной казнью. Война должна быть выиграна».

Шпеер действовал в полном соответствии с этими «принципами». Под его руководством военная промышленность Германии поставляла на фронт непрерывным потоком самолеты, танки, снаряды…

Широко известно об обращении в фашистской Германии с евреями, русскими, поляками и представителями других народов, отнесенных нацистами к «низшим», «неполноценным расам». Их-то немцы и поставили бы на обслуживание радиоактивных установок.

Во время Нюрнбергского процесса Шпеер рассказал о своих усилиях форсировать подготовку атомного оружия. Он уже мысленно видел испепеленные атомным огнем города.

Шпеера спросили, как далеко зашли в Германии работы по созданию атомного оружия.

– Нам потребовалось бы еще год-два, чтобы расщепить атом, – был ответ.

Надо ли говорить, какое чувство охватило всех присутствовавших в зале суда, когда они услышали эти слова. Нетрудно представить себе, что произошло бы, если бы фашисты получили в свои руки атомное оружие!

Знали ли правительства США и Англии о действительном положении дел? Известно ли было, какие работы по созданию атомной бомбы проводятся в Германии? Ведь там остались талантливые ученые.

Выяснить эти вопросы было поручено военным разведкам США и Англии. Поручение оказалось довольно сложным. Все заключения приходилось делать на основании побочных сведений. Военная разведка США создала специальную миссию «Алсос», которая высадилась в Европе вместе с наступающей армией. Миссией руководили полковник Борис Пуш, сын митрополита русской православной церкви в Сан-Франциско, и физик Гоудсмит.

Вылетая из Вашингтона в Лондон, Гоудсмит хорошо знал о тревожных мыслях, все еще возникавших у руководителей американского «атомного проекта», когда они пытались преставить себе рубежи, достигнутые или, быть может, уже пройденные немцами в работе над атомным оружием.

«…Вам предстоит разгадать тайну немецкого исследования урана, тайну, спрятанную где-то в Германии и под черепами ученых третьего рейха», – говорил Гоудсмит на инструктаже разведгруппы «Алсос» накануне высадки англо-американского десанта в Нормандии. При этом Гоудсмит выразительно постучал по своей лысой голове. «Но, – он предостерегающе поднял указательный палец, – нам нужны будут не скальпы с голов нацистских атомщиков, а их головы, мыслящие, целеустремленные, пригодные для использования в атомном проекте у нас в Соединенных Штатах».

Немецкий ядерный реактор в Хайгерлохе

В подчинении у офицеров миссии «Алсос» не было солдат. Они не участвовали в боевых операциях, однако всегда держались поближе к передовым частям, особенно к ведущим бои за промышленные центры или в местах, где располагались немецкие научные учреждения.

Офицеры миссии «Алсос» появлялись в захваченных районах вслед за передовыми американскими частями, и первое, что они делали, – набирали воду из всех естественных водоемов в бутылки, тщательно их запечатывали, приклеивали этикетки с точным указанием места взятия пробы и срочно их куда-то отправляли. Воду из водоемов брали для проверки на радиоактивность. Когда на занятой территории оказывалось какое-либо научное учреждение, офицеры миссии прежде всего стремились добыть списки его сотрудников. Задачей группы был сбор информации, поиски и захват документов, оборудования, материалов и персонала, имевшего отношение к германскому урановому проекту. Миссия была обеспечена подробными и точными сведениями о лабораториях и заводах Германии, которые могли быть привлечены к участию в атомном проекте. В ее распоряжении находились досье на всех крупных европейских ученых.

Когда американские войска заняли Страсбург, разведчики «Алсоса» бросились в здание Физического института, руководимого Вайцзеккером. Они обнаружили много документов, которые свидетельствовали о том, что Германия вела работы в области атомной энергии. Вместе с документами американцы захватили четырех физиков и отправили их в местную тюрьму. В последующие дни были арестованы еще несколько ученых, в том числе восемь физиков, работавших в Физическом и Химическом институтах Общества кайзера Вильгельма. «Охотились» не только за выдающимися учеными-физиками. В США были переправлены немецкие инженеры и техники – специалисты по вооружению.

После захвата в Страсбургском университете группы немецких ученых (61 человек) миссия «Алсос» установила, что секретные германские лаборатории, связанные с осуществлением Уранового проекта, сосредоточены к югу от Штутгарта, возле городка Хейсинген. В Вашингтоне схватились за голову. Знать бы об этом, когда дипломаты определяли границы оккупационных зон: Хейсинген оказался почти в центре территории, которую должны были занять французы!

«Я вынужден был пойти на довольно рискованную операцию, которая получила потом название «Обман», – пишет генерал Гровс. – По плану американская ударная группа должна была двинуться наперерез передовым французским подразделениям, раньше их выйти в район Хейсингена и удерживать его до тех пор, пока нужные люди будут захвачены и допрошены, письменные материалы разысканы, а оборудование уничтожено».

Ворвавшись в Хейсинген и Тайльфинген раньше французов, американцы интернировали виднейших немецких физиков – О. Гана, М. Лауэ и К. Вайцзеккера, конфисковали документы, демонтировали экспериментальный урановый реактор в Хайгерлохе и даже взорвали пещеру в скале, где он находился.

В Бремме американцы оконфузились. Они схватили на улице человека, носившего имя Паскуала Йордана. Несмотря на сопротивление, его посадили в самолет и увезли в США. Лишь через несколько месяцев обнаружилась ошибка: это был не прославленный немецкий физик, а лишь его однофамилец, простой портной.

Гровс уточняет задачи миссии: «На этом этапе мы, конечно, беспокоились в основном о том, чтобы информация и ученые не попали к русским». Генерал раскрывает секрет «одной из стратегических бомбардировок Германии». Завод концерна «Ауэргезельшафт» в Ораниенбурге, который к концу войны наладил производство металлического урана, располагался в «пределах зоны, которую должны были оккупировать русские». Поэтому по инициативе Л. Гровса и согласия Дж. Маршалла и генерала К. Спаатса 13 марта 1945 г. (за несколько дней до занятия Ораниенбурга Советской Армией) завод подвергся налету 612 «летающих крепостей», сбросивших на него 1506 т фугасных и 178 т зажигательных бомб.

Как стало ясно после войны, немецкие ядерные разработки в ближайшие годы не могли привести к созданию транспортируемой атомной бомбы. Хотя в случае затягивания войны нацисты могли создать стационарное взрывное устройство и заготовить большое количество радиоактивных веществ для заражения местности и поражения наступающих армий.

Что же произошло в 1939–1945 гг. в германском Урановом проекте? Что спасло народы Европы от атомной катастрофы? Было ли это делом случая, или немецкие ученые сознательно тормозили и саботировали ядерные разработки, чтобы не дать в руки Гитлера атомное оружие? А может быть, само фашистское руководство не хотело иметь это оружие? После войны высказывались и такие соображения…

В декабре 1938 г. в Берлине Ган и Штрассман произвели эксперимент, в результате которого нейтрон попал в ядро атома урана и вызвал в нем взрыв: ядро развалилось на две части. Этот первый микровзрыв не причинил никаких видимых глазом разрушений, ни одна пылинка не слетела с лабораторных столов ученых, но эхо взрыва, волна за волной, прокатилось над миром, внося изменения в научные теории, расстановку военных и политических сил, личные планы и судьбы людей.

Во всех странах первыми «услышали» и оценили этот взрыв ученые. Подобно тому, как по одной капле воды можно догадаться о существовании океана, физики, сопоставив массу ядра с количеством выделенной при взрыве энергии, мысленно увидели гигантский ядерный взрыв сразу после опыта Гана, о котором Вайцзеккер узнал еще до появления статьи в печати. Встреча состоялась в Лейпциге, где работал в то время Гейзенберг. Приезд Вайцзеккера совпал с очередным «вторничным семинаром», но приготовленные ранее вопросы были отставлены. Беседа Гейзенберга и Вайцзеккера затянулась далеко за полночь, и обоим было удивительно, что они раньше не подумали сами о возможности расщепления ядер очень тяжелых элементов при условии получения толчка извне.

Гейзенберг и Вайцзеккер… С этими именами будут связаны немецкие ядерные исследования военных лет. Они станут основной научной движущей силой немецкого Уранового проекта. Конечно, и многие другие немецкие ученые внесут свой вклад, но Гейзенберг и Вайцзеккер будут еще определять и политику немецких работ по созданию ядерного оружия. Пройдет много времени, начнется и закончится Вторая мировая война, ядерная физика решительно займет свое место в жизни человечества, принося ему радости и печали. Но Гейзенберг и Вайцзеккер будут хорошо помнить свои первые впечатления от того «лейпцигского вторничного семинара». И через 30 лет, в 1969 г., Гейзенберг напишет:

«Мы видели, что необходимо будет провести много экспериментов, прежде чем такая фантазия станет действительной физикой. Но богатство возможностей уже тогда казалось нам очаровывающим и зловещим».

Урановая фабрика в Катанге, Бельгийское Конго

С апреля 1939 г. разговоры и мнения о возможностях ядерной физики в Германии начинают принимать ярко выраженное военное направление.

24 апреля 1939 г. в высшие военные инстанции Германии поступило письмо за подписью профессора Гамбургского университета П. Хартека и его сотрудника доктора В. Грота, в котором указывалось на принципиальную возможность создания нового вида высокоэффективного взрывчатого вещества. В конце письма говорилось, что «та страна, которая первой сумеет практически овладеть достижениями ядерной физики, приобретет абсолютное превосходство над другими».

Это был не единственный сигнал. В том же апреле состоялось первое организованное научное обсуждение проблем ядерной физики. Его провело имперское министерство науки, воспитания и народного образования по поручению руководителя специального отдела физики имперского исследовательского совета – государственного советника, профессора, доктора Абрахама Эзау. На обсуждение вопроса «о самостоятельно распространяющейся ядерной реакции» 29 апреля были приглашены П. Дебай, Г. Гейгер, В. Боте, Г. Гофман, Г. Йос, Р. Дёпель, В. Ханле и В. Гентнер. Это были крупные ученые и специалисты. Но первым в списке приглашенных значился профессор, доктор Э. Шуман, руководитель исследовательского отдела Управления армейского вооружения!

Немецкие ученые с самого начала держали высшее военное руководство страны в курсе ведущихся ядерных исследований и обсуждали с ними возможность военного применения ядерной энергии… На тему «Немецкие ученые и вермахт» исписаны горы бумаги и создан величайший блеф в истории науки: определенные лица, заинтересованные в этом, распространили версию об имевшемся якобы сопротивлении немецких ученых-атомщиков военным властям, о саботаже учеными создания ядерного оружия. В Германии того времени нельзя было даже представить себе осуществление какого-либо крупного проекта без его военной направленности. О каких масштабных научных невоенных исследованиях могла идти речь, если вся страна была нацелена ее тоталитарным и авантюрным руководством на ведение истребительных войн с соседними и иными народами за само право жить на Земле? Гитлеровская пропаганда, ставшая мощным оружием в военной подготовке, не давала времени задуматься. Все, что полезно Германии, правильно!

Управление армейского вооружения не случайно проявляло интерес к ядерным исследованиям. В научном отделе этого управления работал доктор К. Дибнер, окончивший университет в Галле, где он занимался вопросами экспериментальной ядерной физики и ядерными преобразованиями под руководством профессора Гофмана. Первой задачей Дибнера в Управлении армейского вооружения была проверка реальности использования в военных целях радиоактивных излучений, с помощью которых предполагали инициировать взрывы боеприпасов на большом расстоянии. Это были так называемые «лучи смерти», но техническое осуществление их, к счастью, оказалось невозможным. Дибнер следил за всеми новинками технической литературы, отыскивая в ней все то, что можно было бы использовать для совершенствования армейского вооружения или создания его новых видов.

Именно Дибнеру было передано на заключение письмо П. Хартека и В. Грота, которое он рассмотрел, привлекая некоторых физиков из берлинских институтов. По настойчивым просьбам Дибнера Управление армейского вооружения, не дожидаясь принятия официального решения высших военных властей, начало самостоятельные ядерные исследования. С этой целью Дибнер организовал сооружение первой в Германии реакторной сборки на полигоне Куммерсдорф в Готтове под Берлином. Это было в июне 1939 г. Руководство управления освободило Дибнера от выполнения всех побочных работ и поручило ему заниматься только вопросами ядерной физики, создав для этого специальное отделение. С присущей ему энергией Дибнер проводил необходимые консультации с физиками, поддерживал контакты с исследовательскими учреждениями, в результате чего, как он пишет в своих воспоминаниях, «была разработана сравнительно обширная программа действий».

Управление армейского вооружения было весьма влиятельной организацией и могло решать такие вопросы самостоятельно. Оно возглавлялось генералом Леебом и подчинялось начальнику вооружений и командующему армией резерва генералу Фромму. Его непосредственным руководителем был главнокомандующий сухопутных войск. В описываемое время им был генерал-фельдмаршал Браухич, а с 19 декабря 1941 г. – Гитлер.

В июне 1939 г. волна сенсаций, вызванная открытием Гана, докатилась до широких масс. Сотрудник Химического института Общества кайзера Вильгельма З. Флюгге недвусмысленно высказался о возможности создания атомного оружия. В июне 1939 г. он опубликовал в журнале «Натурвиссеншафтен» статью «Возможно ли техническое использование энергии атомного ядра?», где говорил об огромной мощи и взрывном характере ядерных реакций. Автор сообщил, что 1 м³ окиси урана массой 4 т достаточно для того, чтобы поднять в воздух за сотую долю секунды на высоту 27 км примерно 1 км³ воды массой в 1 млрд т.

Статья была популярной. Автор предупреждал, что в мире появился новый фактор, влияющий на политику, экономику, на всю общественную жизнь. Этим фактором была атомная энергия.

В середине августа Флюгге опубликовал еще одну статью о ядерных проблемах, на этот раз в газете «Дойче альгемайне цайтунг», выходящей массовым тиражом. Печать и радио многих стран всячески обыгрывали возможности ядерных взрывов, расписывая ужасы уничтожения целых городов и не скупясь на преувеличения. Не прошло мимо этой темы и кино. Шпеер писал, что в середине сентября 1939 г. Гитлер, только что вернувшийся из-под Варшавы, потребовал показать ему военную кинохронику последних дней. Просмотр проходил на берлинской квартире Гитлера. Приглашены были только Геббельс и Шпеер. Гитлер внимательно вглядывался в экран. Заканчивалась вторая неделя войны, польское правительство бежало в Румынию, страна фактически никем не управлялась, а немецкие войска встречали упорное сопротивление.

На экране проносились танки, мелькали веселые лица солдат, улыбавшихся прямо в объектив, уныло брели колонны пленных. Наконец пошла авиация. Эшелон за эшелоном летели на Варшаву немецкие самолеты. Профессиональная операторская работа и умело выполненный монтаж делали свое дело: Гитлер постепенно оживлялся. Пикирующие бомбардировщики со скольжением на крыло, отваливая от строя, один за другим пикировали вниз; из бомболюков сыпались бомбы и, покачиваясь, быстро разгонялись; тучи взрывов и пожаров гигантски нарастали и, казалось, закрывали все небо. Гитлер был очарован этой картиной.

…Но вот бомбардировка Варшавы закончилась, и на экране из затемнения появилась мультипликация: самолет люфтваффе летит над изображением Великобритании. Все ближе и ближе остров, самолет пикирует на него и сбрасывает одну-единственную бомбу. Она улетает, уменьшаясь, следует удар и весь остров взлетает в воздух, разорванный на куски. Восторг Гитлера не имел границ. Он вскочил с места, топал ногами и кричал: «Так с ними и будет! Так мы уничтожим их!»

Шпеер был убежден, что Гитлер никогда не остановился бы перед применением ядерного оружия, если бы располагал им.

Через несколько дней после этого «домашнего уничтожения Англии» главным командованием армии было принято решение развернуть необходимые работы по созданию атомного оружия. Руководство работами было поручено Управлению армейского вооружения, а ведущей организацией был назначен Физический институт Общества кайзера Вильгельма.

Трудно сказать, была ли причинная связь между просмотром фильма у Гитлера и решением главного командования армии. Возможно, этот просмотр явился последним толчком к развертыванию Уранового проекта, поскольку подготовительные работы проводились заблаговременно и целеустремленно.

Летом 1939 г. в Физическом институте не было обычного академического отпускного затишья. Этот институт, созданный на средства фонда Рокфеллера специально для проведения ядерно-физических исследований, оказался, благодаря открытию Гана, в самом центре событий. Возбуждение, вызванное сногсшибательными научными новостями, усиливалось во сто крат прямыми признаками войны, готовой вспыхнуть со дня на день.

Практическая подготовка страны к войне проявлялась в десятках и сотнях конкретных решений властей. Одна за другой присылались директивы об усилении борьбы со шпионажем, саботажем и диверсиями. Вводились ограничения на посещение института иностранными учеными. В ряде случаев для такого посещения необходимо было получать предварительное разрешение органов контрразведки.

Чем ближе к сентябрю, тем суровее и конкретнее становились распоряжения. 23 августа последовало указание о том, как поступать с иностранцами, в том числе с иностранными студентами, в случае объявления мобилизации. Намечались различные меры по отношению к ученым и студентам из дружественных, нейтральных и вражеских стран. О них предлагалось заблаговременно подать списки в гестапо… В августе принимались окончательные решения о судьбе исследовательских институтов в военное время. Те из них, которые не будут проводить военных исследований, должны быть закрыты. В такой обстановке на сотрудников института не произвело должного впечатления даже решение властей увеличить оклады научным работникам с 1 июля 1939 г.

Большая часть распоряжений была секретной. В условиях открытого института, занятого фундаментальными исследованиями в области «чистой» науки, это создавало дополнительные трудности. Особенно много их было у директора института П. И. В. Дебая. Этому ученому с мировым именем было над чем задуматься, хотя бы над тем, в какой список внесут его самого, голландского поданного, в случае объявления мобилизации. Институт всегда был рад иностранным ученым. В последнее время здесь побывало 27 гостей из других стран.

Дебай не имел необходимых контактов с военными и политическими властями Германии. В общении с ними он всегда чувствовал себя неуверенно и от этого проигрывал. Руководители Абвера абсолютно не доверяли ему, и уполномоченный контрразведки корветтен-капитан Мейер, курировавший институт, неоднократно доносил начальству о том, что необходимо сменить руководство института при переходе к «чрезвычайному положению».

Обстоятельства складывались так, что Дебаю и не нужно было заботиться ни о мобилизационной подготовке, ни о военных заказах для института, ни о бронировании сотрудников от призыва в армию. Кто-то делал все это за него. Срабатывали нужные контакты, проводились переговоры с Обществом кайзера Вильгельма, командованием берлинского военного округа, Управлением армейского вооружения.

25 августа было принято решение о признании Физического института объектом I категории, который «должен продолжать свою деятельность в полном объеме и после объявления мобилизации». Письмо об этом пришло в институт как нельзя кстати – 31 августа 1939 г., за один день до начала войны. И еще через неделю на стол Дебая был положен проект письма в управление IX призывного района Берлина:

«Для исследований в ядерной физике необходимо сотрудничество моего ассистента доктора Карла Фридриха фон Вайцзеккера. Он является специалистом во всех вопросах, которые касаются свойств ядра, и единственным сотрудником института, который знает все необходимые подробности. Без его сотрудничества будет невозможно достичь успеха в этой области в условиях конкуренции с зарубежными странами. Это было бы особенно достойно сожаления, принимая во внимание возможность использования ядерной энергии (ядерного взрыва).

Доктор Вайцзеккер уже призывался на военную службу до признания института объектом I категории. Я вношу предложение об освобождении вышеназванного».

Дебай подписал письмо, понимая, что, в сущности, от него ничего не зависит, что это письмо будет подписано и без него. Да и не только это письмо, но и многие другие решения, которые уже, наверное, созрели в головах их будущих исполнителей. Подписывая просьбы о бронировании, Дебай все чаще задумывался о своем будущем. И не о далекой перспективе, а о самых ближайших месяцах, а может быть и днях, когда развертывание ядерных исследований в институте станет реальностью.

Вайцзеккер знал об отрицательном отношении военных властей к Дебаю и в переговорах с Дибнером пытался подсказать ему другие кандидатуры на пост директора Физического института. Но странное дело! Дибнер, охотно советовавшийся с Вайцзеккером по всем другим вопросам, здесь проявлял сдержанность и даже холодность. Вайцзеккер решил на всякий случай прекратить разговоры на эту тему и правильно сделал. Откуда ему было знать, что Дибнер сам претендует на роль директора головной организации в Урановом проекте. Вайцзеккеру в это трудное предвоенное время, когда закладывались основы Уранового проекта, были очень нужны помощь и совет Гейзенберга, но тот был далеко, в Соединенных Штатах Америки.

Летом 1939 г. Гейзенберг приехал в Америку по приглашению университетов Анн-Арбора и Чикаго для чтения лекций. Здесь не чувствовалось приближения воины, и Гейзенберг с удовольствием общался с коллегами и студентами. На лекциях обстановка была непринужденной и доброжелательной, короткие полуофициальные встречи до и после лекций, казалось, состояли сплошь из улыбок, рукопожатий и радостных восклицаний, сопровождаемых банальностями вроде сентенций о быстротечности времени. Но каждый раз, когда беседы становились более продолжительными, Гейзенберг инстинктивно чувствовал некоторую напряженность. Очевидно, многие видели в нем не только ученого и коллегу, но и немца, представителя нацистской Германии. В Америке было очень много эмигрантов из Европы. Они подробно рассказывали о своих мытарствах и злоключениях, им сочувствовали, и теперь американские ученые в разговорах с Гейзенбергом хотели понять его позицию, узнать из первоисточника о действительном положении вещей в немецкой науке, об отношении немецких ученых к Гитлеру и национал-социализму. Гейзенберг понимал это, рассказывал о жизни общих знакомых, отвечал на некоторые вопросы, но вдаваться в подробности не хотел, в результате чего при встречах со старыми коллегами все-таки чувствовался холодок.

К концу поездки Гейзенберг встретился с Энрико Ферми, недавно эмигрировавшим из Италии в Соединенные Штаты Америки.

Ферми увлеченно рассказывал Гейзенбергу о своей жизни в Штатах. Он сказал, что освобождение от фашистского кошмара позволило ему вновь почувствовать себя свободным человеком, а потеря положения ведущего физика Италии и связанных с этим некоторых преимуществ с лихвой окупается возможностью спокойно заниматься любимой работой. «Теперь я опять молодой физик, – сказал Ферми с улыбкой, – и это ни с чем не сравнимо». Со свойственной ему прямотой Ферми спросил Гейзенберга, не хочет ли и он переселиться в Америку. Гейзенберг не спешил с ответом, и Ферми продолжил свою мысль: «Ведь Вы не сможете предотвратить войну и должны будете совершать дела, за которые придется когда-то нести ответственность. Если бы Вы, оставаясь в Германии, могли хоть чем-то содействовать миру, я понял бы Вашу позицию. Но в имеющихся условиях такая возможность совершенно ничтожна».

Гейзенберг отвечал, тщательно взвешивая слова.

– Возможно, мне следовало эмигрировать во время моего первого посещения Америки 10 лет назад, – сказал он. – Но я не решился сделать этого тогда, потому что вокруг меня сплотился определенный круг молодых людей, желающих заниматься новыми проблемами науки, и я совершил бы измену, бросив их на произвол судьбы. Есть и другой довод против моей эмиграции. Каждый из нас родился в определенной среде и пространстве со своим мышлением и языком. И лучше всего он развивается именно в ней. Конечно, каждый волен выбирать свой путь. Но, может быть, правильнее оставаться в своей стране и по возможности предотвращать катастрофу?

– Вы считаете, что Гитлер выиграет войну? – спросил Ферми.

– Ни в коем случае, – ответил Гейзенберг. – Современная война ведется с помощью техники, а технический потенциал Германии несравнимо слабее, чем у ее потенциальных противников. Поэтому я иногда надеюсь, что Гитлер, понимая это, не осмелится даже начать войну. Но это, пожалуй, больше желаемое, потому что Гитлер реагирует на все иррационально и просто не хочет видеть действительность.

Ферми слушал, и было непонятно, согласен он или нет с доводами Гейзенберга.

– Есть и другая проблема, – сказал он тихо, – которую вы должны тщательно обдумать. Вы знаете, что процесс расщепления атомного ядра, открытый Отто Ганом, приводит к цепной реакции. Поэтому необходимо считаться с возможностью применения энергии атомных ядер в военных целях, в атомной бомбе, например. Решение такой задачи, конечно, форсировалось бы в военное время обеими сторонами, и физики-атомники были бы вынуждены работать над решением этой проблемы по прямому распоряжению своих правительств. Как вы смотрите на такую перспективу?

– Это, безусловно, страшная опасность, – ответил Гейзенберг. – Я очень хорошо вижу, что именно так может получиться. И вы совершенно правы, говоря о делах, за которые когда-то придется отвечать. Но у меня есть надежда, что война кончится раньше, нежели ядерная энергия будет использована в оружии. Конечно, я не знаю, что будет, но мне кажется, что решение задачи использования ядерной энергии займет ряд лет, а война кончится быстрее.

– И вы все-таки хотите возвратиться в Германию? – спросил еще раз Ферми. Гейзенберг молча кивнул головой.

– Жаль, но, может быть, мы увидимся после войны… – закончил Ферми.

Расставание было тяжелым. У каждого осталось ощущение чего-то недосказанного, неясного. Перед отъездом в Нью-Йорк Гейзенберг посетил своего старого друга Пеграма, который, как и Ферми, настойчиво советовал Гейзенбергу переехать в Америку и не мог понять его мотивы против эмиграции.

С тяжелым чувством уезжал Гейзенберг из Америки. Позже он записал в воспоминаниях:

«Корабль «Европа», на котором я в первые дни августа возвращался в Германию, был почти пуст, и эта пустота свидетельствовала о правильности аргументов Ферми и Пеграма».

После возвращения в Германию Гейзенберг целиком отдался оборудованию купленной им весной 1939 г. загородной виллы в горах, в Урфельде, на озере Вальхензее. Дом стоял на склоне горы, метрах в ста от того места, на котором он, Вольфганг Паули и Отто Лапорт, будучи еще молодыми людьми, дискутировали по поводу квантовой теорий. Дом ранее принадлежал художнику Ловису Горинту и был куплен Гейзенбергом, чтобы жена и дети могли там укрыться в случае, если города будут разрушены в предстоящей войне. Из-за хозяйственных хлопот встречи с Вайцзеккером носили эпизодический характер, и Гейзенберг лишь в общих чертах мог представить себе ситуацию с подготовкой Уранового проекта.

1 сентября Гейзенберг, как обычно, вышел на почту за корреспонденцией и узнал от хозяина местного отеля, что началась война с Польшей. А несколько позже он получил повестку, согласно которой ему надлежало явиться в Управление армейского вооружения в Берлине.

Для рассмотрения вопроса о способах решения атомной проблемы Управление армейского вооружения в сентябре 1939 г. собрало ученых, осведомленных в этой области. На совещании присутствовали доктор Дибнер, профессор П. Хартек, Г. Гейгер, который изобрел счетчик радиоактивного излучения, З. Флюгге, профессор И. Маттаух и ряд видных немецких физиков – Э. Багге, В. Боте и Г. Гофман. Позже были приглашены В. Гейзенберг – лауреат Нобелевской премии за работы в области квантовой механики, человек, в характере которого соседствовали научный гений и близорукое тщеславие, глубокая человечность и неприятное высокомерие, и молодой К. фон Вайцзеккер. О существе задачи сообщил один из руководителей управления, председатель совещания Баше. Он сказал, что с учетом полученных из-за рубежа сведений необходимо наметить план производства оружия нового вида.

Участники совещания согласились с необходимостью решения поставленной перед ними задачи. Флюгге кратко изложил содержание своей статьи в «Натурвиссеншафтен», где давался анализ состояния изучения возможности получения ядерной энергии. Хартек заявил, что он полностью убежден в технической возможности получения атомной энергии. Боте предложил подготовить рабочие программы. Общую точку зрения выразил профессор Гейгер. Он сказал: «Господа! Если существует хотя бы незначительный шанс решения поставленной задачи, мы должны использовать его при всех обстоятельствах».

Было принято решение засекретить все работы, имеющие прямое или косвенное отношение к урановой проблеме.

Осуществление программы было возложено на Физический институт Общества кайзера Вильгельма, Институт физической химии Гамбургского университета, Физический институт Высшей технической школы (Берлин), Физический институт Института медицинских исследований (Гейдельберг), Физико-химический институт Лейпцигского университета и на другие научные учреждения. Вскоре число институтов, занятых основными исследованиями, достигло 22.

Управление армейского вооружения предложило утвердить научным центром Уранового проекта Физический институт Общества кайзера Вильгельма. Чтобы уничтожить все промежуточные инстанции в руководстве работами, гарантировать секретность темы и закрепить свой престиж, управление решило подчинить себе Физический институт и начало подготовку договора об его изъятии из ведения Общества кайзера Вильгельма.

Участники совещания не видели больших трудностей в решении поставленных задач и без оговорок приняли ориентировочный срок разработки ядерного оружия, установленный Управлением армейского вооружения – 9–12 месяцев. Такой оптимизм в то время не омрачался ничем. И даже, наоборот, подкреплялся солидными сообщениями из-за рубежа. В сентябрьском номере английского журнала «Дисковери», вышедшем как раз к моменту проведения совещания в Управлении армейского вооружения, Чарльз Споу писал: «Некоторые ведущие физики думают, что в течение нескольких месяцев может быть изготовлено для военных целей взрывчатое вещество, в миллион раз более мощное, чем динамит. Это не секрет: начиная с весны лаборатории Соединенных Штатов, Германии, Франции и Англии лихорадочно работают над этим».

Время разговоров прошло, началась пора действий. Совещание дало большой толчок работам. Были выделены средства и размещены заказы в промышленности. Крупнейший концерн «ИГ Фарбениндустри» начал изготовление шестифтористого урана, пригодного для получения обогащенного урана изотопом 235. Этот же концерн начал сооружение полупромышленной установки по разделению изотопов. Установка была очень простой: две концентрические трубы, одна из которых, внутренняя, нагревалась, а вторая, наружная, охлаждалась. Между трубами должен был подаваться газообразный шестифтористый уран. При этом более легкие изотопы (уран-235) должны были бы подниматься вверх быстрее, а более тяжелые (уран-238) медленнее, что позволило бы отделять их друг от друга.

Эта установка была названа по именам ее создателей – Клузиуса – Диккеля – и достаточно надежно и давно работала по разделению изотопов ксенона и ртути. В начале 1940 г. был вычислен порядок величины массы ядерного заряда, необходимой для успешного осуществления ядерного взрыва, от 10 до 100 кг. Зная производительность установки Клузиуса – Диккеля, немецкие ученые не считали это количество слишком большим.

Пока разворачивались работы по получению урана-235, Гейзенберг проводил необходимые опыты по сооружению атомного реактора, который по принятой в то время в Германии терминологии назывался «урановой» или «тепловой» машиной. В своем отчете «Возможность технического получения энергии при расщеплении урана», законченном в декабре 1939 г., Гейзенберг подытожил результаты работ Бора, Ферми, Сциларда и других зарубежных ученых, использовал данные исследований конструкционных материалов в Берлине, Лейпциге и Гейдельберге и материалы по свойствам замедлителей, полученные им самим, Дёпслем, Боте, Йенсеном и Хартеком. Сопоставив и проанализировав полученные экспериментальные данные и проведя необходимые теоретические расчеты, Гейзенберг пришел к следующему выводу: «В целом можно считать, что при смеси уран – тяжелая вода в шаре радиусом около 60 см, окруженном водой (около 1000 кг тяжелой воды и 1200 кг урана), начнется спонтанное выделение энергии». Одновременно Гейзенберг рассчитал параметры другого реактора, в котором уран и тяжелая вода не смешивались, а располагались слоями. По его мнению, «процесс расщепления поддерживался бы долгое время», если бы установка состояла из слоев урана толщиной 4 см и площадью около 1 м², перемежаемых слоями тяжелой воды толщиной около 5 см, причем после трехкратного повторения слоев урана и тяжелой воды необходим слой чистого углерода (10–20 см), а весь реактор снаружи также должен быть окружен слоем чистого углерода.

На основании этих расчетов промышленность Германии получила заказ на изготовление небольших количеств урана (в фирме «Ауэргезельшафт»), а Управление армейского вооружения дало поручение на приобретение соответствующего количества тяжелой воды в норвежской фирме «Норск-Гидро». Как видно, и здесь прогнозы быстрого освоения атомной энергии были весьма оптимистичными. Во дворе Физического института в Берлине для подтверждения расчетов Гейзенберга началось сооружение реакторной сборки.

К концу года был подготовлен договор между Управлением армейского вооружения (действовавшим по поручению главного командования армии и его финансового управления) и Обществом кайзера Вильгельма о передаче Физического института. Дебай в подготовке договора не участвовал, хотя продолжал числиться директором института. Его пригласили на последнее обсуждение, точнее, на первую его часть и объявили, что институт переходит в ведение армии и что Дебай может поехать в зарубежную командировку, о которой давно хлопотал. На время его отсутствия будет назначен исполняющий обязанности директора. Дебая даже спросили, не захочет ли он продолжать свои исследования в области низких температур и что ему для этого нужно. Дебай был так рад возможности выбраться из нацистской Германии, что не высказал никаких просьб.

После этого Дебая отпустили и перешли к обсуждению содержания договора. Его основной смысл был изложен в п. 1: «Общество передает Управлению армейского вооружения здания, оборудование и т. п. Физического института Общества кайзера Вильгельма в Берлин-Далеме, Больцманштрассе, 20, для использования в интересах вооруженных сил». Договор устанавливал порядок и объемы финансирования работ института, отношения между сотрудниками института и армией и даже порядок раздела имущества между договаривающимися сторонами после окончания срока действия договора. Этот срок определялся словами: «в продолжение войны». Предусматривалось обязательство возвратить институт Обществу кайзера Вильгельма по истечении трех месяцев после окончания войны.

Договор между Управлением армейского вооружения и Обществом кайзера Вильгельма о передаче Физического института, а по существу договор между армией и наукой о разработке атомного оружия, был подписан 5 января 1940 г. доктором Тельшовом от имени Общества и 17 января 1940 г. генералом Беккером от имени армии.

Это был «золотой век» немецкого Уранового проекта. Все удавалось его участникам. Армия взяла руководство проектом в свои руки. Открылся надежный источник финансирования. Промышленность безоговорочно принимала заказы на оборудование и материалы. Объемы предстоящих работ были невелики и, судя по началу, должны были в скором времени завершиться созданием ядерной бомбы.

Договор с армией заставил Вайцзеккера задуматься. Как много изменилось за последние год-полтора. Какой резкий переход от абстрактных фундаментальных исследований к конкретным военным разработкам, от юношеского увлечения неожиданными поворотами в науке к суровой ответственности за выполнение военных заказов. И в памяти его всплыл другой договор, заключенный на террасе Харнак-Хауза, дома Общества кайзера Вильгельма, в 1938 г. Тогда состоялся спор между Зигфридом Флюгге и Вильфридом Вефельмейером об изомерах – атомных ядрах, имеющих одни и те же массовые числа, но обладающих разными физическими свойствами. Впервые их открыл О. Ган еще в 1921 г. у ядер урана, а в последнее время какой-то Куршатов или Курчатов в России обнаружил те же свойства изомерии у ядер атома брома. Вефельмейер считал, что в течение года будут открыты изомеры не менее чем к 25 атомным ядрам, а Флюгге не соглашался с ним. Вайцзеккер не присутствовал при споре, но был приглашен через год в качестве арбитра и теперь с удовольствием перечитывал «Договор на террасе», как они его называли, составленный по всем правилам нотариальной процедуры и студенческого капустника.

Договор

Берлин-Далем, двадцать пятого июня одна тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

В присутствии следующих свидетелей:

Курт Зауэрвейн, министр кофе без портмоне, Арнольд Фламмерсфельд, юридический советчик, Готтфрид барон фон Дросте цу Фишеринг-Падберг, С. А. М., Моника Anna Мария, подчиненная только императору, фон Дросте и так далее как выше, фольксгеноссен, Урика Кремер, доктор философии под председательством юридического советчика Арнольда Фламмерсфельда между господином Вильфридом Вефельмейером, дипломированным экономистом, и Зигфридом Флюгге, духовным отцом и драконовым воином, обоими из Берлина-Далема, и личностями, известными свидетелям, заключили следующий договор:

Если до двадцать пятого июня одна тысяча девятьсот тридцать девятого года (1939), ноль-ноль часов по среднеевропейскому времени не будут открыты, достоверно доказаны и надлежаще опубликованы в соответствующих журналах изомеры по меньшей мере к 25 атомным ядрам с зарядом ядра до 90 включительно, то господин Вефельмейер обязывается пожертвовать один торт стоимостью минимум 5 марок.

Достоверность доказательства определяет под председательством господина Фламмерсфельда тройственная комиссия, заседатели которой названы в заключенном договоре.

Торт в этом случае должен быть предоставлен и съеден в присутствии свидетелей к 10 июля 1939 г.

Если названные 25 изомеров будут открыты до названного в п. 1 срока, то господин Флюгге жертвует такой же торт не позже чем через десять дней после решения названной в п. 2 комиссии.

Если подписавшие договор откажутся от выполнения своих договорных обязанностей, то свидетели будут вынуждены провести судебную опись имущества.

Проверка исполнения «Договора на террасе» была проведена в установленные сроки, пари выиграл Флюгге, торт был съеден.

Вайцзеккер задумался о санкциях, которые могут последовать за неисполнение договора с армией. Тут не отделаешься не только тортом, но и описью имущества… Однако для таких мыслей нет никаких оснований, все идет хорошо. Вот только одна тучка появилась на горизонте: в договоре с армией сказано, что директора института назначает Управление армейского вооружения.

…Шел «золотой век» немецкого Уранового проекта. Но длился он всего около пяти месяцев, и не из-за нового директора Физического института, хотя им стал-таки Курт Дибнер!

Неприятности начались в Леверкузене. Урановому проекту был нанесен первый удар. Установка Клузиуса – Диккеля упорно не хотела разделять изотопы урана и за все время экспериментов не выдала ни грамма урана-235. В работу включились лучшие ученые Германии – Хартек, Йенсен, Грот. Был привлечен и сам автор метода Клузиус, но результат оставался прежним. В течение почти всего 1940 г. испытывались различные варианты сечения и длины труб, изменялся способ нагрева (паром и электричеством), пытались сделать трубы из кварца. В начале 1941 г. ученые вынуждены были признать, что разделение изотопов урана методом Клузиуса – Диккеля невозможно. Ставка на один метод привела к тому, что немецкие ученые потратили на бесплодные эксперименты около года.

Darmowy fragment się skończył.