Czytaj książkę: «Когда ворон зовет»

Пролог

Глубоко под землей в сыром и низком подвале, где каменные стены сочились влагой, сгорбилась над котлом дряхлая старуха. Ее морщинистое, бледное лицо почти касалось жерла, откуда поднимался густой пар и резкий кислый запах. Варево в котле булькало вразнобой: то лениво поднимались пузыри, лопаясь с тихим шлепком, то внезапно взрывались вспышками тускло-зеленого света, отбрасывая отблески на стены. Один глаз старухи был мертвенно белым, а другой – живым, проницательным, с выцветшей голубой радужкой. Цепкий взгляд неотрывно скользил по поверхности зелья, словно видел не просто странную кипящую жижу, а нечто большее.

Подвал был заставлен разномастным скарбом, каждый предмет хранил в себе запах времени и след прикосновения нездешнего. За спиной старухи стояло несколько массивных сундуков с потемневшими крышками. Над ними нависали полки, заставленные глиняными банками, связками кореньев и сухих трав. В углу теснился хлипкий, покосившийся стол, на котором валялись спутанные ветки, грязные тряпки, ножи, деревянные ложки и ступка с пестиком, припорошенная желтой пылью. Из земли пробивался холод, который обдувал лодыжки и скользил под одежду. Обычно здесь пахло пеплом, корой и горькой полынью, но не сегодня.

Старуха не отрывала взгляда от котла. Сухие губы ее шевелились в беззвучном шёпоте, она словно читала невидимые строки, сложенные из пара. Рядом потрескивали дрова, то и дело отбрасывая искры в тень. Сверху на иссохшую лестницу ложились редкие полоски света, но ведьма не поднимала взгляда. Она была поглощена своим варевом, которое вдруг забурлило с глубоким гулом, будто с самого дна котла пришел ответ.

Темная поверхность засияла неожиданным светом – резким, серебристым. Старуха не отпрянула. Только губы ее изогнулись в еле заметной, напряженной улыбке. Она осторожно погрузила руку в струи горячего пара. Вода расступилась перед ее шершавыми пальцами, словно боялась прикосновения ведьмы. Дно котла тихонько царапнуло что-то. Когда она вытащила руку, на ладони покоился серебряный перстень с камнем удивительного синего цвета. Старуха долго и сосредоточенно смотрела на находку, разглядывая каждый блик благородного металла. Кольцо чуть дрожало в ее пальцах. Все звуки стихли. Даже поленья, которые совсем недавно потрескивали, вдруг потухли. Темный дымок вяло поднимался вверх, смешиваясь с вонью горячего зелья.

*************************************************

Она шла по заснеженному лесу, опираясь на клюку и прихрамывая. Под ногами скрипел пушистый снег, а крепкий мороз щипал нос и щеки. Ветер шуршал в верхушках зеленых елей, поднимая сверкающую на солнце снежную пыль. Путница остановилась у скользкой, раскатанной повозками дороги. Она ждала неподвижно, как часть зимнего пейзажа, пока не услышала скрип полозьев вдали. Тогда старуха вышла из укрытия и медленно поплелась вдоль обочины, словно уставшая странница. Теперь в ее облике не было ничего пугающего, ведь она совсем не походила на ведьму. Обыкновенная сгорбленная старушка.

Повозка поравнялась с ней и остановилась. Лошадь нетерпеливо фыркнула, копнув снег. Мужик, сидящий на облучке, повернул голову:

– Далеко ли путь держишь, бабушка?

Старуха остановилась, повернулась медленно, будто с трудом.

– В стольный град касатик… Далече ли?

– Далече, – ответил он, поправляя теплую меховую шапку. – Садись, подвезу.

– Благодарствую, – кивнула она и со вздохом вцепилась в край повозки.

Скрипнув коленями и рывком подтянув ноги, она вскарабкалась наверх, и устроилась рядом. Повозка тронулась с места. Лошадь переступила, полозья заскрипели по снегу в унисон с суетливым ветром.

– Спасибо тебе добрый человек, – прокряхтела она, устроившись поудобнее. – Ноги уж не те, да и снег старость не жалует. А мне к дочери надобно. По весне она замуж вышла за человека важного, богатого. Теперь меня к себе жить зовет.

– Это дело хорошее, – кивнул возница, – все легче, чем одной.

На старухином лице будто обозначилась тень улыбки.

– А ты чем по свету маешься, купец?

Мужик даже приосанился от вопроса.

– Вижу, глаз у тебя наметан. Торгую я кольцами, серьгами да всякой драгоценной мелочью.

Старуха ухмыльнулась украдкой, потирая сухие ладони в шерстяных рукавицах. Однако мужику и дела не было до алчного блеска ее глаз. Повозка ехала не торопясь по заснеженному лесу. Яркое солнце порой слепило, а между высоких стволов берез мелькали зайцы: они петляли, оставляя винтовые следы, и настороженно замирали, прежде чем юркнуть под еловые лапы.

Время пролетело быстро. Солнце еще не успело опуститься, когда повозка, наконец, въехала в стольный град. Багрян жил своей жизнью: шумной, пестрой, веселой. Люди щурились от яркого снежного блеска, дети визжали, катались на санках с гор и лепили кривых снеговиков. Купец остановил лошадь у поворота. Старуха поднялась с облучка, неспешно соскользнула ногами на снег и выпрямилась, насколько позволяла спина. Из глубоко кармана она достала скомканный белый платок, развернула его и протянула на ладони серебряный перстень. Синий камень холодно поблескивал, будто вбирал в себя весь свет зимнего дня.

– Возьми, – сказала она. – Это плата за то, что подвез и не дал замерзнуть.

Купец было вскинул руки:

– Да что ты, бабушка? Не надо, – заверил он, но глаза его невольно блеснули.

Старуха чуть склонила голову.

– Мне он без надобности, у дочки таких теперь пруд пруди. А тебе пригодится. Кто купит его у тебя, тому он удачу принесет.

Слово «удача» зацепило особенно прочно. Купец помедлил еще миг, но, словно оправдываясь даже перед самим собой, вздохнул и протянул руку:

– Ну… раз на удачу – значит, возьму. Благодарствую.

Он спрятал кольцо в карман, и вновь взялся за вожжи. Старуха же отошла на пару шагов, но перед тем, как уйти, оглянулась. Она вдруг недобро прищурилась и тихонько, но наставительно промолвила:

– Только не вздумай кольцо себе прибрать. Оставишь – век счастья тебе не видать.

Мороз просочился под кафтан купца, едва касаясь кожи ледяными пальцами. Он вздрогнул. На миг ему показалось, что один глаз старухи стал белым – точно затянутым инеем. Он не стал ничего говорить, лишь кивнул коротко и угрюмо. Губы старухи растянулись в кривой улыбке. Она развернулась, зашагала прочь, и фигура ее вскоре растворилась в морозной дымке, рассыпаясь в толпе.

Глава 1 Отбор

– Эй, смотри куда прешь, окаянный! – мужик в съехавшей набекрень шапке погрозил грязным кулаком зазевавшемуся молодцу.

Всю седмицу по Багряну сновали рассеянные люди: девицы, прибывшие на отбор со всего Лукоморья, их многочисленные родственники, которые отправились сопровождать их в дальнем пути и в случае чего проститься, а еще обыкновенные зеваки, глазеющие на сие невероятное событие. Не прошло и дня, чтобы какая-нибудь тетушка не попыталась выяснить у меня дорогу к кузнице или шустрый мальчишка не выскочил под ноги. Люди на улицах спорили, бранились, толкали друг друга, и только некоторые молодые девицы ходили ни живы, ни мертвы, с заплаканными глазами и трясущимися от страха руками. Во всей этой суматохе утешало лишь одно: сегодня наступит Воронья ночь, и она положит конец этой жуткой седмице. Одна из девиц станет кощеевой невестой, и, к счастью, меня эта скорбная участь миновала.

– С дороги! – пробасил извозчик, когда ему преградили путь две краснощекие бабы с большими плетеными корзинами.

Заднее колесо тележки со скрипом соскользнуло грязную лужу, окатив подолы пестрых юбок буро-черными брызгами.

– Ах ты, гадина плешивая! – рявкнула одна из баб и, не боясь запачкать руки, наклонилась да подняла с земли камушек. А потом замахнулась посильнее и со злости бросила его в извозчика.

Камень со свистом пролетел над самым его ухом. Мужичок обернулся через левое плечо, грозно потряс кулаком на прощанье и щелкнул вожжами, понимая, что снарядов на дороге еще много.

Со стороны палаток за моей спиной раздался заливистый девичий смех. Я невольно улыбнулась: с небольшого склона наблюдали за происходящим мои подружки. Они хохотали и веселились, ведь им, как и мне повезло миновать отбор невест.

Заметив меня, девицы всполошились и замахали руками.

– Злата, сюда, – кричали они, ни на миг не смущаясь сердитых взглядов прохожих.

Я подхватила подол сарафана и побежала вверх по пологому склону. От оглушительных криков торговцев уже звенело в ушах. В обычные дни самые прыткие хватают прохожих за рукава и силком тянут к своим лоткам, но сегодня покупателям конца и края не было. Звонкие монеты бесконечной рекой лились в толстые кошельки купцов.

– Сколько тебя можно ждать? – всплеснула руками Чернава. – Скоро все самое красивое раскупят, а тебе и нитки не останется!

– Ага, – усмехнулась Ждана, – девки как ошалелые к Кощею на поклон наряжаются.

– Не говори так, – одернула ее я. – Родись я днем раньше, смеялась бы и надо мной?

Ждана насупилась, обиженно вытянула пухлые губки.

– Полно вам, девоньки, – примирительно взмахнула ладонью Чернава. – Гляньте лучше, какую прелесть продает вон тот милый молодец.

Чернава подбоченилась, перекинула длинную темную косу через плечо и одарила купчонка таким томным взглядом, что его щеки вмиг вспыхнули. На прилавке перед ним лежали венцы, обручи, кольца, вышитые платки – словом, все, чему радуется девичье сердце. Ждана хихикнула, пихнула меня локтем, и кивнула на растерявшегося молодца: дескать, он и бровью не поведет, если мы сейчас распахнем мешок да сметем весь его товар.

– Любо-о-овь голубки бело-о-ой, – протянула она нараспев.

– Скорее уж вороны черной, – парировала я, глядя на черные, как смоль волосы подруги.

Чернава цокнула языком:

– Вот услышит чародей, как ты ворон поминаешь, и заберет тебя, Златка.

Она прекрасно знала о моем главном страхе и частенько поддразнивала, особенно в Воронью седмицу. Я появилась на свет в самый исход Воронца, на заре, а потому не могла считаться невестой Кощея. А все-таки сердце вот уж несколько дней не находило себе места. Я всегда чувствовала себя неспокойно в это время года, но сейчас все иначе. Впервые за тридцать три года в Багрян явится сама Яга и зажжет колдовской огонь. Одна только мысль об этом гнала по коже ледяные мурашки. Я невольно содрогнулась.

– Смотрите-ка, ветер поднялся, – пожаловалась Ждана, отворачиваясь от резкого порыва. – Давайте уже чего-нибудь купим да пойдем ко мне – выпьем горячего морса, согреемся.

Уголки губ Чернавы тут же поползли вниз: покинуть златокудрого торговца ей вовсе не улыбалось. А я обратила рассеянный взгляд к прилавку. Каждый год матушка посылала меня на базар выбрать себе красивый убор для празднования. Ларцы в моей светлице ломились от янтарных, жемчужных и агатовых бус, драгоценны колец и подвесок – наследства, доставшегося от бабушки с дедушкой да моего покойного батюшки-боярина.

Когда матушка носила меня под сердцем, он, выполняя царское поручение, уехал в заморские края, и умер там еще до моего рождения. Но, будучи человеком рачительным, он успел оставить вдове и будущей дочери немалые сундуки золота. Со временем прелестные безделушки приелись привередливому девичьему сердцу, и каждый год я искала украшение особенное, непохожее на все прежние. Вот и сейчас наморщила лоб, придирчиво оглядывая лавку в поисках той самой, единственной драгоценности.

Мое внимание привлек тяжелый серебряный перстень с камнем глубокого синего цвета. Я взяла его, примерила на большой палец – чуть великоват, свободно болтается, но держится. Такое массивное кольцо куда краше смотрелось бы на мужской руке, однако отчего-то именно его мне захотелось купить.

– Сколько? – спросила я у купчонка, чувствуя на себе изумленные взгляды подруг.

– П… пять золотых, – пролепетал он, едва оторвавшись от созерцания ясного лика Чернавы. – Ты первая, кому он приглянулся.

Я развязала кожаный кошель на поясе, отсчитала пять сверкающих, звонких монет и вложила их в протянутую ладонь. Молодец расплылся в улыбке, порылся под прилавком и протянул узкую зеленую ленту в тон моего кафтана.

– Это еще зачем? – я отдернула руку, будто он сунул мне горящую головешку. – Не нужно.

– Хозяин приказал, – пожал плечами он. – Колечко без торга взяла – лента в придачу. Подарок, барышня.

– Себе оставь, – буркнула я, развернулась и, нахлобучив платок поглубже, зашагала вдоль палаточных рядов.

Подружки догнали быстро. Вместе мы спустились с холма, пересекли шумный базар, по пути прикупили свежих баранок да горячих пирожков и добрались до терема Жданы. Там заботливая кухарка разлила по кружкам обещанный клюквенный морс, а сдоба пришлась как нельзя кстати. Согревшись и слегка разомлев, мы поднялись в светлицу подруги. Едва за нами захлопнулась дверь, Чернава перехватила меня за руку и усадила на лавку у окна, а Жданка заговорщически хихикнула.

– Что это вы задумали? – прищурилась я, когда та взялась за гребень.

– Коса у тебя распушилась, – важничая, заявила она и запустила пальцы в мои русые волосы.

– Под платком все равно не видно, – попробовала возразить я, но шустрая плутовка уже разделила пряди.

Пока она плела новую косу, Чернава без умолку засыпала меня вопросами.

– Чем завтра угощать нас будешь? – щебетала она. – А Радима позовешь?

– Которого? – уточнила я, хотя и так знала.

Чернава раздражено цокнула языком:

– Сына боярина Пискуна, конечно!

Не знаю, прельщала ли Чернаву личность самого Радима или, скорее, его высокое положение. В городе давно поговаривали: после смерти царя Ратибора именно Радиму прочат престол – у государя не осталось наследников, а отец юноши был не только богатым боярином, но и главным царским советником. Выше Пискуна в Лукоморье стоял лишь сам царь.

Эти разговоры тревожили меня. Лишь немногие имели удовольствие познакомиться с истинной сущностью Радима. За сладкими речами и приятной наружностью скрывалось черствое сердце, полное злобы и амбиций. Ради желаемого он был готов пожертвовать кем угодно. Поэтому я буркнула что-то невнятное и поспешила сменить тему.

За беседой и время пролетело незаметно. Я напрочь забыла и о странностях подруг, и о выбившихся из косы прядях. Мы смеялись, вспоминали беззаботные детские годы – мне отчаянно хотелось задержаться в этих теплых воспоминаниях и не думать о ближайшем будущем. Девичья пора таяла на глазах: до замужества оставались считанные месяцы. Чернаву и Ждану эта перспектива радовала, а меня – пугала. Я ни разу в жизни по-настоящему не влюблялась, а связывать судьбу с нелюбимым человеком казалось сущим ужасом. Но выбор, впрочем, невелик: либо выйти за того, кого матушка сочтет достойным, либо смириться с участью старой девы.

– Тихо, девоньки, – внезапно одернула нас Чернава шепотом.

Мы смолкли и прислушались. Из-за окон тянулись едва слышные нити чарующей мелодии. Мы прильнули к стеклу и увидели во дворе музыканта: он сидел под высокой березкой, прикрыв глаза, и тонкими пальцами перебирал струны гуслей, вполголоса напевая себе под нос.

– Эх, слов не разобрать, – вздохнула Ждана, встав на цыпочки и вытянув шею, будто так можно было услышать лучше.

– Так давайте спустимся, – предложила я и ринулась к двери.

Смеясь, мы наперегонки побежали к лестнице, торопливо спустились по ступеням, в сенях на ходу накинули кафтаны, втиснулись в сапожки и выскочили на крыльцо. Там я резко затормозила, Чернава влетела в мою спину и едва не опрокинула меня через перила. Она уже раскрыла рот, чтобы излить свое негодование, но Ждана строго шикнула, и мы дружно умолкли.

Музыкант, казалось, вовсе не замечал стайку шумных девиц. Он продолжал петь, извлекая из туго натянутых струн прозрачные, звенящие звуки. Песнь рассказывала о беззаботной бабочке, заблудившейся и попавшей в сети коварного паука. Сначала мелодия текла тихо, печально и ровно, но стоило появиться хищнику, как звуки стали тревожными, ломкими, будто пропитанными страхом. Сердце сжималось от жалости к беспомощному созданию – и как раз в тот миг, когда паук настиг добычу, меня вырвал из оцепенения шепот Чернавы:

– Гляньте, солнце вот-вот спрячется за горизонт…

Я тревожно всмотрелась вдаль: небо окрасилось густым розовым цветом, а солнце неумолимо клонилось к западному лесу – до Вороньей ночи оставались считанные мгновения.

– Пора мне, а не то матушка осерчает, – вздохнула я, обнимая подруг.

– Встретимся на площади! – крикнули они вслед, когда я уже перескакивала через ступени крыльца.

На бегу застегнула кафтан до последней пуговицы и помчалась по узкой тропке меж стройных берез. В этом году на ветвях еще не набухло ни одной почки, хоть цветень давно пришел. Поговаривали, тридцать три года назад было точно так же. А еще судачили, мол, как только Кощей заберет свою невесту, природа тут же оживет. Но пока вокруг царила серость и уныние. Я оглянулась на солнце, которое почти коснулось земли, и прибавила ходу. Благо, сегодня хотя бы дождь не лил.

Когда за изгибом дороги показался стройный ряд частокола, я наконец перевела дух. Матушка еще не вышла во двор – добрый знак. Но, подойдя ближе, я буквально ощутила на себе ее тяжелый взгляд. Подняла голову – точно, стоит у окна, сердится. А бежать уже поздно, да и сил не осталось. Придется принять свою судьбу мужественно, то есть выслушать матушкину выволочку до последнего слова.

В сенях я с неохотой скинула сапоги, помялась на пороге и шагнула в горницу. Матушка стояла, скрестив руки под теплой вязанной шалью, и смотрела пристально, сурово. Сдвинутые на переносице брови не сулили ничего хорошего. Я шутливо поклонилась пояс, надеясь смягчить ее сердитое настроение, задобрить и рассмешить своим дурачеством. Но матушка не только не улыбнулась – лицо ее вытянулось от изумления. Тонкие губы разом приоткрылись, а дрожащая рука медленно потянулась ко мне.

– Что это у тебя в косе? – прошептала она, прикрывая рот ладонью.

Я ответила ей растерянным взглядом и перекинула косу вперед. Вот уж удружили подруженьки! Вплели мне в волосы изумрудную ленту – ту самую, что молодой купчонок всучил к серебряному перстню.

– Знаешь ли ты, как я молила Ладу продержаться до рассвета, лишь бы не родить тебя в Воронью ночь? – тихим, но жестким голосом спросила матушка.

Я стыдливо потупила взор. Моя оплошность. Чуяла ведь, что девоньки задумали проказу, да проморгала.

– Я корчилась в муках не затем, чтобы отдать тебя чародею, – продолжала она. – Просила только об одном: не навлекай на себя беду! А ты…

Она махнула рукой, словно смирилась с моей беспечностью и устало прикрыла веки. А я состроила самую жалостливую мину, на которую только была способна и проскулила:

– Ну прости меня, глупую.

Поспешно расплела косу, сорвала злосчастную ленту и швырнула ее на пол, после чего снова заплела волосы. Кто ж виноват, что ленту вплетают девицы на выданье. Чернава и Ждана давно ходят так, но первая родилась летом, а вторая – зимой. И лишь я появилась на рассвете, ознаменовавшем конец Вороньей седмицы. Их Кощей и за уши не притянет в невесты, а вот меня – другое дело.

Матушка вздохнула и обняла меня.

– Ладно уж, – смягчилась она. – Покажи лучше, что на базаре купила.

Я подняла руку, на которой красовался новый перстень. Косой луч уходящего солнца вспыхнул в глубине синего камня, словно разбудив в нем морскую пучину. Я завороженно вздохнула, любуясь игрой света.

– И все? – удивилась матушка. – А где же убор для праздника?

Я уныло махнула рукой:

– Выберу что-нибудь из своих. В моих ларцах уже чего только нет, у торговцев лучше не нашлось.

Матушка вновь нахмурила брови.

– Сам царь батюшка завтра к нам пожалует. Как же предстанешь перед ним в старом? Нет, так не годится. Завтра с утра пораньше вместе пойдем на базар.

А наступит ли это «завтра»? – промелькнуло в голове, но вслух я сказать не решилась. Меж тем теплый закат угас, уступив место фиолетовым сумеркам. Чернавки зажгли лучины, накрыли на стол в трапезной. Сегодня мы ужинали поздно, ведь царь велел к полуночи всем молодым девицам – даже тем, кто не участвует в отборе, явиться на главную площадь. Будто нам всем хватит места среди любопытных зевак. Я с трудом проглотила кусочек печеной рыбы: аппетита не было. Чем сильнее сгущались тени за окнами, тем яростнее закипало во мне возмущение этим проклятым договором. Промолчала при матушке, но лицезреть царя в нашем тереме, а уж тем более сидеть с ним за одним столом – я не желала. Ни он, ни его предшественники не потрудились разорвать договоренность с чародеем. Им легче каждые тридцать три года приносить в жертву невинных девушек, чем самим бороться с невзгодами. Зачем заботиться об урожае, когда есть благосклонность Кощея? Тем более, у Ярогневичей рождаются лишь сыновья. Им расставаться с детьми никогда не приходилось и вовек не придется. А до простого люда царям нет дела.

Я так сильно стиснула ложку, что она до боли впилась ладонь. Бессильная ярость жгла изнутри. Эх, раздобыть бы меч-кладенец… Говорят, перед его клинком и сам темный чародей не устоит. Уж я бы ему показала!

Однако пока мои мечты оставались блеклыми и неосязаемыми, Воронья ночь полностью вступила в свои права. Незадолго до полуночи мы с матушкой, окруженные молодыми чернавками, выбрались из терема. Среди наших служанок оказалась и та, что угодила в царский список невест. На нее было страшно взглянуть: губы дрожали, будто вот-вот расплачется, а глаза – огромные от страха. У ворот я приобняла бедняжку за плечи, надеясь утешить. Но напрасно, ее это совсем не ободрило. Еще бы, ведь она, возможно, станет Кощеевой суженой. Участи хуже не придумаешь.

Ночь стояла звездная, ясная. Луна так ярко заливала дорогу, что виден был каждый камушек. Не иначе чародей постарался, чтобы ни одна девица не сумела затеряться во тьме – жадный, расчётливый старик.

На площади уже полыхали первые костры. Молодцы подбрасывали в них смоляные головешки, и оранжевые языки плясали на лицах, превращая толпу в клубящееся море огненных бликов. Сердце забилось в бешеной пляске. Я огляделась вокруг в поиске подруг, но разве приметишь знакомое лицо в эдаком гудящем вихре? Люди теснились, толкались, кто-то выкрикивал имена, кто-то ругался. Хорошо хоть я знала площадь как свои пять пальцев.

– Злата, куда ты? – забеспокоилась матушка, когда я стала отдаляться от нее, пробираясь сквозь толпу.

– Скоро вернусь, – крикнула я через плечо, едва перекрывая гул толпы, и нырнула вперед, словно в бурлящую реку огня и лунного света.

Я пробралась к серому валуну, ловко взобралась на него и снова огляделась. Царь восседал на низком престоле, расположенном на помосте, в окружении стражи и бояр. Рядом теснились и советник с сыном. Вот уж кому народная толчея не досаждала.

Старик с короткой седой бородой и тяжелым золотым венцом на голове задумчиво глядел в сторону темного леса. После смерти младшего царевича он сильно осунулся. По превратности судьбы все его сыновья рождались хилыми – кроме первенца Озара. Тот рос здоровым, крепким молодцем, в народе его даже прозвали богатырем. Но однажды Озару внезапно стало худо: он слег и через три дня умер. С тех пор каждый новый наследник являлся на свет слабым, а царица не вынесла горя и угасла в самом рассвете лет после кончины младшенького. Так царь Ратибор остался совсем один, если не считать назойливых бояр.

И тут, будто ощутив мой пристальный взгляд – словно никто кроме меня не разглядывал государя, он повернул голову и встретился со мной глазами. Уголки его губ едва заметно дрогнули. От неожиданности я пошатнулась, соскользнула с валуна и непременно приложилась бы затылком о землю, если бы не упала в чьи-то заботливые руки.

– Ох ты, горе мое луковое, – матушка помогла мне встать и тут же принялась поправлять съехавший венец на моей голове, стряхивая с кафтана грязь.

– Мы с подружками договорились встретиться до начала отбора, – объяснила я, поднимаясь на цыпочки и отмахиваясь от матушкиных попыток привести меня в порядок.

– Поздно уж, не успеешь, – вздохнула она, разводя руками.

Я снова вскарабкалась на камень. В самом центре площади вспыхнула последняя, самая высокая вязанка. Пламя жадно лизало сухие поленья, взвилось к темному небу, а от собравшихся потянулись длинные, крючковатые тени в сторону нашего терема.

– Все, кто участвует в отборе – ближе к костру! Остальным – расступиться! – прогремел зычный голос царского бирюча.

Толпа ожила, зашевелилась, словно огромная, многоногая гусеница. Я мысленно благодарила Долю за то, что мы стоим в стороне. С одного края площади вскрикивали, с другого – бранились, а где-то даже вспыхнула драка – туда уже спешил дружинник. Неожиданно налетел сильный ветер, и все звуки потонули в чарующей, но жуткой мелодии свирели. Холодок пробежал по коже: вокруг не было ни одного музыканта. А мелодия в точности повторяла ту, что днем исполнял гусляр возле терема Чернавы. Интересно, подружки это тоже заметили?

К свирели присоединился глухой мерный стук – будто кто-то подпирал землю кособокой колодкой. Звук доносился сверху, издали и из каждого уголка площади одновременно. И вот у самого костра из колышущегося марева вышла Яга: сгорбленная, вся в лохмотьях, она топала костяной ногой, опираясь на сучковатую клюку. Огненные языки облизывали ее тень, превращая старуху в живое черное пламя ночного кошмара.

– Вот так древность, – пробормотала я. Матушка тут же в испуге дернула меня за рукав.

По толпе прокатились сотни нервных шепотков, маленькие дети захныкали. Среди народа давно ходят байки, якобы Яга заманивает ребят в свою избушку, а там оборачивает их волчатам, чтобы служили ей верой-правдой. Сказки, конечно, но будь у меня дитя – я бы не повела его сюда ни за какие коврижки.

– Здрава будь, Ягинюшка, – царь Ратибор поднялся со своего трона и поклонился старухе в пояс.

– Где еще эдакую диковинку увидеть? – прошептала я. – Не зря пришли.

Яга хрипло что-то проскрипела в ответ и обвела толпу глазами. На мгновение показалось, будто цепкий взгляд старухи безошибочно выхватил меня. Один ее глаз был черным, живым, а второй заволокла белесая пелена слепоты.

– Ровно тридцать три года минуло с тех пор, как колдовской огонь отметил девицу. – Неожиданно громко провозгласила она. – Пришел черед отыскать новую избранницу Кощея!

– Интересно, куда делась прежняя, – не удержалась я.

Матушка ахнула и, не выдержав, стянула меня за руку с валуна.

Теперь передо мной маячили одни затылки. Ну вот, все самое интересное пройдет мимо. Костер хрустнул так, будто ломались кости. Матушка вздрогнула. Я, воспользовавшись ее замешательством, снова взобралась повыше и, как оказалось, вовремя.

– О, великий Чернобог! Укажи на суженую сына твоего Кощея! Опали ее колдовским огнем! – Яга воздела иссохшие руки к темному небу, лишившегося лунного и звездного сияния одновременно.

Ночь пронзил душераздирающий крик ворона. Вслед за ним небосвод оглушил гром. Пламя вспыхнуло ядовито-зеленым. Клубы ярких искр сорвались вверх и вихрем устремились к девицам, окружавшим костер. Огненные зерна ложились им на волосы и ладони, но не обжигали. Всеобщее внимание было приковано к широкому кругу обречённых, а потому никто не заметил, как одна единственная искорка оторвалась от общего роения и метнула к зевакам. Я почувствовала ее, когда запястье пронзило жгучей болью. Со сдавленным стоном подняла руку и ужаснулась – на коже чернел свежевыжженный Навник, знак Чернобога.

– Как… как это возможно? – сбивчиво прошептала я, глядя изумленными, испуганными глазами на матушку.

Она крепко схватила меня за руку и потянула прочь. Мир замедлился: воздух стал густым, словно мы продирались сквозь толщу воды.

– Не так быстро! – взревел скрипучий голос Яги.

Старуха ударила клюкой о землю, и матушка окаменела, будто пустила корни. Я растерянно обернулась. Люди в страхе расступились, открывая Яге прямую тропинку к нам.

– Думали обмануть Кощея, глупые? – шипела она, стремительно приближаясь. – Когда родилась, девка?

– На рассвете после Воронца, – язык одеревенел, но я заставила себя говорить ровно.

Яга шумно втянула ноздрями пропитанный костром воздух. Ее единственный зрячий глаз недобро блеснул, отражая свет колдовского огня.

– Не врешь, – удовлетворенно кивнула она. – Да только сама не ведаешь, что матушка твоя всех вокруг пальца обвела. Ровно в полночь ты появилась на свет, а стало быть – Кощею принадлежишь. Быть тебе, девка, его невестой.

Земля задрожала от топота копыт. Люди с криками бросились врассыпную, толкая и тесня друг друга. Царская стража сомкнулась плотным кольцом вокруг трона. Из темного леса мчалась тройка вороных. Кони не замедлялись, не сбивались с пути. Это поразило меня настолько, что я позабыла о страхе и во все глаза уставилась на лошадок, ведь они скакали сами, без ямщика. Мгновение – и тройка уже скользнула на площадь, остановившись, как по команде: копыта в линию, головы высоко подняты. Повозка, которую они тянули за собой, оказалась настолько дивной, что все зеваки вновь стянулись поближе, чтобы поглазеть на нее. Даже царь не передвигался по Лукоморью с такой помпезностью. Вместо привычных, самых простых сидений и тканевой крыши, которая пропускала воду в сильный дождь, я видела настоящее чудо. Будто маленькую, богато убранную горницу водрузили на колеса: легкая дверца, большие окошки, изнутри прикрытые темными занавесями. Сама повозка была черной как сама ночь, оплетенная вязью золотых узоров.

– Вижу, пришлась тебе по сердцу Кощеева любезность, – ухмыльнулась Яга, и глубокая складка на дряблой щеке втянулась еще сильнее.

Я сомкнула приоткрытые от удивления губы и одарила старуху таким взглядом, чтобы стало ясно: ни она, ни темный чародей мне не страшны. Раз уж выпала такая доля, то плакать, кричать или просить о пощаде – глупо. Я не стану унижать себя. Пусть в груди рвется сердце на жалкие клочки, но я не добавлю боли матушке, и без того побелевшей, как смерть.

– Я хочу попрощаться, – сухо заявила я и, не дождавшись разрешения, обернулась к матери.

Старуха за моей спиной удовлетворенно хмыкнула и вновь стукнула клюкой – воздух звякнул, как кость о камень. Матушка тут же обвила меня руками, по ее щекам хлынули горячие слезы.

– Прости… что не уберегла, – с трудом выдавила она, сдерживая громкие всхлипы.

Она слегка покачивалась из стороны в сторону, словно убаюкивая младенца, а ее теплая ладонь скользила по моим волосам.

– Обещай, что не станешь долго горевать, – тихо попросила я, не слишком надеясь на согласие.

Она молчала, только голова едва заметно качнулась из стороны в сторону.

– Полно, – хриплый старушечий голос разрушил миг умиротворяющего безмолвия. – Кощей ждать не любит.

Я чуть отступила и лишь теперь заметила подруг, протиснувшихся сквозь толпу. Они стояли рядом и молча наблюдали за нашим прощанием.

– Прости, что вплела тебе ленту в косу, – шепнула Ждана, и ее голос дрогнул.

Им было стыдно смотреть на меня, будто вина за злосчастную искру лежала на их плечах. Я слабо улыбнулась и распахнула руки для последнего объятия.

– Пустое, – ободряюще похлопала обеих по плечам. – Ягу все равно не проведешь.

Материнский взгляд, потемневший от бездонной печали, скользнул в сторону леса – туда, где мне предстояло исчезнуть навсегда. Но, долгие проводы – лишние слезы: матушка всегда так говорила, хотя теперь вряд ли бы согласилась с этим.

Я решительно подошла к повозке и взялась за холодную металлическую ручку. Позади раздались порывистые, торопливые шаги. Мать еще раз поцеловала меня в макушку, сжала мою руку своими ледяными пальцами.

– Береги себя… – выдохнула она.

Я ступила на низкую подножку, нехотя выпустив ее ладонь. Дверца захлопнулась с глухим стуком, словно крышка шкатулки, в которую прячут ненужное кольцо. Я отдернула тяжелую занавесь – в последний раз увидеть родные лица, запечатлеть этот миг в памяти.

Губы матушки дрожали, Чернава и Ждана поддерживали ее под руки. Вороные громко заржали, колеса тронулись с места, и я, пошатнувшись, опустилась на мягкую спинку сидения. К счастью, кони пока не спешили, вышагивали медленно. Матушка с подружками шли следом, будто за гробом, обливаясь слезами. Даже царь поднялся с трона и теперь стоя провожал повозку потускневшим взором ореховых глаз. Долго, впрочем, он горевать не станет. Как и все его предки одарит золотом семью кощеевой невесты, которое, конечно, не вернет домой любимое дитя. И пусть матушка не нуждается в богатстве, зато так старик усмирит и без того слабый голос своей совести. А через тридцать три года уже кто-то другой велит готовиться к новому отбору.

Глава 2 Дорога

Лишь когда колеса повозки выкатились за пределы площади, и знакомые лица растаяли за окном, я дала волю слезам. Страх перед грядущим и отчаяние по украденному прошлому сжимали сердце в тиски. Я рыдала, порой даже выла, проклиная Кощея, Ягу и весь род Ярогневичей. Однако всему приходит конец, в том числе и слезам. В глаза будто насыпали песка, веки саднило.

То ли обезумев от горя, то ли из-за бешеной скачки, я уже не могла зацепить взглядом ни деревьев, ни изб, мелькавших за окном сплошным черным полотном. Вспыхнула нелепая мысль выпрыгнуть из повозки и затеряться в первой попавшейся деревушке. Да куда там! Может, лошади и несутся так быстро, потому что какая-нибудь из прежних невест уже пыталась сбежать.

Неизвестно, насколько далеко Навье царство лежит от Лукоморья – никого из наших там сроду не бывало. В темный лес, где хозяйничает Яга, люди и то ступать боятся, а дворец Кощея – еще дальше, за самыми мрачными дебрями. Сохранились летописи, где упоминают славных богатырей, сумевших проложить туда дорогу. Былинники поют, как шли они сквозь лес, где Яга каждому назначала по три испытания, а из костей павших плела себе частокол. Кому-то удавалось переправиться через быструю реку, перехитрив ее владыку – Водяного; а самым неустрашимым – перевалить через горы, где рыщет ужасное, вечно голодное чудовище по прозвищу Лихо.

Тут меня кольнула жуткая мысль: а не потому ли Кощей беспрерывно велит выбирать новых невест, что ни одна из девиц так и не доходит до его чертогов? Яга, понятно, меня не задержит – сама отправила. Но остаются Водяной и Лихо. Не знаю, кем приходится старуха Кощею – верной подругой или простой посыльной, но только хозяин вод никому не служит, равно как и Лешему никакой закон не писан. А уж Лихо… у того и разума нет, одно лишь ненасытное брюхо. Может, темному чародею и вовсе не жена нужна: посадит девицу в повозку, а дальше глядит – выдержит ли. Душегубская потеха.

Вдруг резко стемнело. Я вытянула руку и не смогла разглядеть даже кончиков пальцев. Прижалась лбом к холодному стеклу: ни лунного сияния, ни искры звезд, ни розового перышка рассвета – один лишь беспросветный мрак. Я еще долго продолжала всматриваться в темноту. Сон не шел. Вязкое, липкое предчувствие сжимало горло. Не знаю, как долго это продолжалось, но ровно в тот миг, когда мои уставшие глаза заслезились, а веки налились свинцом, темнота начала отступать. Будто клубы плотного, густого дыма разогнал резкий порыв ветра. Вороные бежали уже не так быстро, словно нарочно позволяя гостье оглядеться.

Яркое утреннее солнце пробивалось меж кроны, и повозка катилась по узкой дороге в глубине леса, самого обыкновенного на первый взгляд. Лес, правда, был очень красивым, не чета лукоморским рощицам. На стройных, белоствольных березках уже не просто набухли почти – на ветвях дрожали маленькие, сочные, ярко-зеленые листочки. Моя любимая пора – первая, самая яркая зелень. Я восторженно улыбнулась, залюбовавшись, но уголки губ быстро поползли вниз от щемящего сожаления. В родном Лукоморье этой весной холода не позволяют земле очнуться от зимней спячки. Однако теперь, вероятно, и там защебечут скворцы: Кощей получит обещанную невесту, и зима отступит.

Меж деревьев блеснула речка – узкая голубая лента, сверкающая, как самый прекрасный драгоценный камень. Я подалась вперед, соскучившись по такому зрелищу, и тут в воде промелькнуло что-то темно-зеленое, гибкое, как… большой рыбий хвост! Я прилипла к окну, и когда повозка подъехала ближе, дернула ручку – заперто. Впредь лазурная гладь воды оставалась ровной, но я готова была поспорить на что угодно: в реках Навьего царства водятся русалки.

Я раздвинула занавеси с другой стороны, а там – один лишь лес, даже без следов человеческого жилья. Однако мной овладела уверенность, что скоро вновь случится нечто особенное. Долго ждать не пришлось: из густой тени ели на меня уставилась пара огромных желтых глаз. Они не принадлежали человеку, зверю или птице. Дальше, пока мы ехали, мне встретился еще десяток таких глаз: вспыхнут в сумраке и гаснут.

Я металась от одного окна к другому, пока мерный перестук копыт не изменился: проселочная дорога сменилась каменной, выложенной из гладких булыжников. Вороные сбавили ход, повозка замедлилась. Впереди распахнулись железные ворота, приглашая меня в обитель зла – дворец Кощея Бессмертного.

На этот раз я и пальцем не успела коснуться ручки: дверца сама тихонько распахнулась. Так я думала, пока не вылезла из повозки. А шагнула наружу – и похолодела. Передо мной, опершись на кривую клюку, стояла Яга. Вид у старухи был такой, будто она сторожила меня с прошлой седмицы. На мгновение я решила, что повозка и вовсе не пересекала границу Навьего царства, и сейчас начнутся те самые три испытания.

– Добро пожаловать во дворец Кощея, девка, – она криво усмехнулась, словно ждала, что я впаду от этих слов в ужас.

– Я – Злата, – раздраженно буркнула я, расстегивая петлицы на кафтане: солнце в здешних краях припекало по-летнему жарко.

И тут я вспомнила, что не взяла с собой совсем никакой одежды. Девицы, рожденные на Вороньей седмице, обычно прибывают на отбор с узелками, платяными мешками, а за иными и вовсе холопы волокут целые сундуки вещей – так рассказывала мне матушка. Однако я о собственном участии не ведала, вот и не запаслась.

– Зла-та-а… – протянула старуха, словно смакуя слоги. – Это хорошо. Кощей до золота охоч.

Смех ее заскрипел, точно ржавая петля. По спине пробежали мурашки, а стайка синичек, будто разделяя мое отвращение, взметнулась в небо, активно работая маленькими крылышками.

– Ну, пойдем, – махнула она рукой, вдоволь навеселившись, – проведу тебя в покои.

Я не сдвинулась с места.

– В чьи покои? – спросила настороженно, лелея надежду продержаться как можно дольше вдали от Кощея.

По усталому и раздраженному лицу Яги не трудно было прочесть: этот вопрос она слышит в десятый, а точнее – в тринадцатый раз. Бедная старуха: каждые тридцать три года талдычит один и тот же припев неразумным девицам, а потом выслушивает их протесты, мольбы, проклятия… Служба – не позавидуешь.

– Трусишь, значит? – Яга насмешливо сощурилась. – Зря. До свадьбы еще дожить надо. Глядишь, она и вовсе не случится.

– Это как же? – удивилась я, бросив взгляд на тройку вороных, все еще стоявших на месте. Авось увезут обратно.

– А так. Вдруг ты нашему Кощеюшке не приглянешься, – она смерила меня придирчивым взглядом: мол видали невест и краше, и, постукивая клюкой по камням зашаркала дальше.

Я презрительно фыркнула. В Лукоморье все, как один, твердят, будто Кощей – иссохший старик, страшный да костлявый. А этот сморчок, оказывается, еще и нос воротить изволит.

– Он у нас и чародей могучий, – нахваливала Яга, перехватив мои мысли, – и царь, каких свет не видывал. – Она обвела окрестности размашистым жестом. – Вон какие владения.

Двор и впрямь поражал. Трава – ровная, густая, будто зачесана гребнем; березки – тонкие, в два ряда, отбрасывали прохладные тени, где можно укрыться от палящего солнца. Но за этой зеленью скрывалось настоящее чудо – дворец Кощея. Каменная громадина возвышалась впереди настоящей горой, а белоснежные стены слепили глаза так, что я невольно сощурилась и приложила ладонь ко лбу. Вероятно, под вечер, когда свет станет мягче, дворец покажется сказочным, но сейчас на него было больно смотреть. Сквозь мерцание я различила высокие, стрельчатые окна и острые шпили, что словно копья, вонзались в безоблачное голубое небо.

Пока мы добирались до тяжелых, окованных железом врат, солнце разогрелось пуще прежнего. Я уже скинула кафтан и несла его на сгибе локтя. С каждым шагом становилось теплее – будто весна враз перескочила в середину лета.

– Радуйся, девка, – хмыкнула Яга, заметив, как я напряглась, стоило ей коснуться кованного дверного кольца. – Повезло тебе.

Я закатила глаза: упрямо не желает признать, что у «девки» есть имя. Что ж, может и сам Кощей не спросит? У него уже было двенадцать избранниц, и если каждая из них превращалась в жену, не стану ли я просто Тринадцатой? Я тряхнула головой, отгоняя нелепую мысль. Пока я всего лишь невеста, и, судя по словам Яги, еще неизвестно, дотяну ли до свадьбы. От неожиданной догадки уголки губ сами собой поползли вверх: значит, от бремени можно избавиться.

– Ягулечка, – я невинно похлопала длинными ресничками, – скажи на милость, какие девицы Кощею по сердцу?

Она искоса зыркнула на меня своим жутким белесым глазом, будто он был зрячим. Проглотив испуг, я натянула добродушную улыбку и скромно опустила взгляд на сапожки, словно смущаясь собственного любопытства.

Дверь распахнулась без малейшего скрипа, и из глубины дворца повеяло прохладой. Мы перешагнули порог. Стук ее клюки отдавался в пустых сводах гулким эхом. Я съежилась – вдруг сам хозяин вынырнет из-за колонны? Но коридоры пустовали, ни чернавок, ни привратников. Лишь гладкие стены из белого камня и вспыхивающие то тут, то там солнечные зайчики. Похоже, Кощей действительно держит при себе только нечисть. У нас шепчут, будто служат ему упыри, оборотни, кикиморы да иные твари. Днем дремлют, а сгустятся сумерки – выползают из уголков.

Я боязливо озиралась по сторонам в ожидании хоть чего-нибудь пугающего, но здесь было светло, просторно и… почти уютно. Каменный дворец я воображала серым, мрачным, студеным, словно подземный каземат. А тут – высокие своды и лестницы, залитые утренним блеском.

Мы ступили на широкую маршевую лестницу. Яга ухватилась за резные перила. Я протянула ладонь, но старуха лишь фыркнула и отмахнулась.

Минуту мы поднимались молча, и я уже решила, что ответа не будет, как вдруг она заговорила:

– Хочешь знать, как жениху приглянуться? – прошамкала старуха, облизывая сухие губы, будто на вкус пробовала мои намерения. – Так и быть, помогу, чем смогу, посоветую.

Я навострила уши.

– Кощей, как-никак, мужик, – продолжала она. – А мужику подавай красоту, чтобы глаз радовался. Но с этим у тебя, гляжу, порядок.

Я задумалась, насколько притягательно могу выглядеть после бессонной ночи: темные круги под глазами, сбытые в кудель волосы, вспотевшая из-за слишком теплой одежды. Ну еще бы «порядок».

– Он помнит, что жена его царицей станет, – рассуждала Яга дальше. А хорошая царица, она какая?

– Та, что царя в ежовых рукавицах держит? – рискнула я.

Она мигом остановилась и сердито шарахнула клюкой по каменной ступени.

– Ты это брось, девка! Разозлишь Кощея – худо будет.

Наивная бабулечка не догадывается, что именно этого я и добиваюсь. Пусть лучше прогонит домой или, на худой конец, разжалует в чернавки, чем сделает очередной своей женой. Язык чесался расспросить о предшественницах, но Яга тотчас учует подвох – тогда план пойдет прахом.

Мы поднялись на второй ярус и свернули в просторный коридор. Стены украшали полотна в широких золоченых рамах. Я скользила взглядом по каждой: здесь – сосновый бор, залитый утренним светом; рядом – серебристая река, петляющая меж холмов; дальше – луг, усыпанный цветами; на следующем, и вовсе, рыжие белочки грызут орешки. Но ни одного изображения человека или самого Кощея – лишь природа, тихая да безмятежная.

– Будь умной и не перечь царю, – напоследок напутствовала Яга. – Отдохни пока, а ночью Кощей пир в честь новой невесты справит.

Услышав про ночной пир, я даже не удивилась – чего еще ожидать от владыки Навьего царства? Старуха ткнула клюкой в ближайшую дверь, назначив мою светлицу, и зашаркала прочь, даже не попрощавшись. Я выждала, пока глухой стук клюки растворится в глубине коридора, и тогда лишь потянула ручку.

Сперва заглянула в приоткрывшийся узкий проем, а когда поняла, что никакой опасности внутри нет – широко распахнула дверь и ступила на порог. В конце концов, кто знает этого Кощея, вдруг ловушек понаставил. Но светлица оказалась самой обычной. Не то, чтобы она была простенькой, вовсе нет: три широких окна, плотные занавески в цвет голубого, подернутого легкой облачной пеленой, неба; под подоконником резная лавочка; у стены – дубовый стол; рядом – два потемневших от времени сундука; а напротив – просторная кровать, застеленная вышитым покрывалом. Ни цепей на стенах, ни подозрительных пятен, ни дремлющей нечисти.

При виде мягких пуховых подушек меня одолела зевота. Наверное, следовало обшарить светлицу в поисках потайного хода, но усталость обрушилась на меня, как огромный снежный ком. Я задвинула тяжелые занавески, скинула сапоги и завалилась на кровать прямо в одежде. Других нарядов, в том числе и ночных рубашек у меня не было, а открывать сундуки не хватало сил. Веки налились свинцом, тело быстро расслабилось, и я погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Глава 3 Навий пир

Меня разбудил глубокий, красивый женский голос. Сначала я не разобрала ни слова и толком не поняла, где нахожусь. С усилием разлепила веки и на миг решила, что все пережитое – лишь дурной сон; потом надеялась, что Кощей все-таки отослал меня обратно. Но вокруг та же светлица. А рядом с кроватью стоит женщина – не кикимора, а самая настоящая, из плоти и крови. Лет пятидесяти, рослая, широкоплечая, с двумя тяжелыми рыжими косами.

– Здравствуй, красна девица, – сказала она и расплылась в широкой улыбке, отчего веснушки заиграли на ее бледных щеках. – Я Любава, твоя помощница.

Не знаю даже, чему удивилась больше: живому человеку в Навьем царстве, задорному блеску ее глаз или этому простому, совсем земному имени.

– Ты… человек? – на всякий случай уточнила я, поднимаясь с постели.

Любава оказалась не просто высокой, а на целых три головы выше меня. богатырша, что ли? Мое замешательство не укрылось от нее. Помощница рассмеялась так звонко и весело, что на мгновение мне показалось, будто мы находимся не во дворце Кощея – сердце Навьего царства, а в Лукоморье.

– Человек, человек, – заверила она, вытирая слезинки смеха. – Самый настоящий.

– Я Злата, – представилась я, ожидая, что хоть кто-нибудь в этом дворце станет звать меня по имени.

– Знаю, – кивнула Любава.

Она окинула меня взглядом сверху вниз, как портной, размышлявший, с чего начать перекройку.

– Одета ты не по погоде. Ну, ничего, сейчас в баньке попаримся да принарядим тебя к пиру.

В голове гудел целый рой вопросов. Я раскрыла рот, чтобы выпустить хотя бы один, но помощница уже всучила мне мои же сапоги.

– Обувайся. После будем разговоры разговаривать. Времени у нас в обрез, солнце уж садится.

Я проследила за ее взглядом, устремленным к окну. Занавески она уже раздвинула, пока будила меня. Я босиком подошла ближе, ступая по холодному полу. Из моей светлицы открывался чудесный вид на закат. Никогда бы не подумала раньше, но Навье царство оказалось ослепительно прекрасным – багряное небо, темные шапки елей, искорки длинной реки. Пожалуй, и Лукоморье в самом расцвете природы не сравнится. Нечестно, что все это досталось темному чародею, который, верно, и не ценит, и не любуется своими землями так, как я сейчас.

Как только сапоги оказались на ногах, Любава схватила меня под руку и почти волоком потащила в коридор. Мы сбежали по лестнице, миновали пустой зал и вышли наружу. Стражи у ворот, как и прежде, не было. Оно и понятно, напрасная трата золота. Кто по доброй воле сунется в кощеев дворец? Раз в столетие объявится смельчак-богатырь, но и того ждет неизбежная кончина.

Когда мы отошли на добрый десяток сажен, я обернулась. В закатном свете дворец и вправду выглядел восхитительно. Но прекрасное, увы, редко выбирает достойного хозяина.

В бане я словно заново родилась: казалось, здешняя вода обладала целебной силой. Никогда прежде не чувствовала подобной легкости и бодрости. Я черпала воду из ушата и ковш за ковшом выливала на себя, смакуя всепроникающее ощущение чистоты, пока вдруг не заметила за печкой нечто странное.

Я протерла глаза от воды и взвизгнула. В клубах густого пара меня разглядывало тощее существо, похожее на дряхлого старичка с длинными спутанными волосами и такой же седой бородой. Вот тебе и Кощей: не успел жениться, а уже подглядывает! Даром что царь. Я замахнулась ковшом и метнула его в прелюбодея, а сама вылетела из мыльни в чем мать родила.

В предбаннике я врезалась в растерянную Любаву. Она пыталась успокоить меня и добиться хотя бы единого внятного слова, но я лишь возмущенно мычала.

– Т-там… Кощей, – выдавила я, обхватив себя руками.

Помощница нахмурилась, сунула мне сухое полотенце и тихонько приоткрыла дверь в мыльню. Я наспех укуталась. С волос тонкими струйками стекала вода. Сердце ухнуло в пятки, когда Любава бесстрашно шагнула вперед и заглянула за печку. Я поискала хоть какое-нибудь оружие и, не придумав ничего лучше, схватила свой сапог, сжала голенище и приготовилась к атаке. И тут раздался оглушающий хохот моей соратницы.

– Ко-о-ощ…Кощей! – Любава согнулась пополам от хохота, едва переводя дыхание. – Наш банник теперь, поди, царем себя возомнит!

Я нахмурилась и, встав на цыпочки, попыталась заглянуть в мыльню через ее плечо: за печкой никого не было – исчез, словно растворился в клубах пара.

– Солнце к закату клонится, вот он и выполз, – все еще хихикала она. – Теперь хвалиться будет: саму цареву невесту до визга довел.

Я плотнее завернулась в полотенце, обиженно скрестив руки на груди. Откуда мне было знать, что это всего лишь банник? Вживую их никогда не видела. Думала, сказки – непослушных детишек стращать.

– Ох и забавная ты, – вытирая слезы, радовалась Любава. – Стоило ради такого тридцать три года жд…

Она резко прикусила язык, осознав, что болтнула лишнего.

– Ты видела предыдущую невесту? – тут же подхватила я. – Где она? Жива? Стала женой Кощея?

Любава скривилась, будто горькую редьку откусила, схватила с лавки сверток одежды и всунула мне в руки. Мне пришлось отпустить полотенце, и оно тут же соскользнуло на пол, вновь оставив меня нагой.

– Ты одевайся пока, а я снаружи подожду. Душно здесь, – затараторила она и выскользнула из бани.

Значит, не велено здесь болтать о прежних невестах. Я развернула непривычный, хоть и нарядный сарафан нежно-сиреневого оттенка и легкий плащ.

– Даже рубахи не дали, – проворчала я, натягивая ткань прямо на влажное тело.

Когда я вышла на улицу, солнце уже висело над острыми верхушками елей. Разыгрался по-весеннему резкий ветер. Он теребил мокрые пряди моих волос, запуская по коже россыпь мурашек. Подол плаща мягко скользнул по ногам, обнажая светлую кожу.

Любава ни словом больше не обмолвилась о двенадцати невестах. Она сама перешла в наступление, стала засыпать меня вопросами о том, из каких краев я родом, хороший ли в Лукоморье урожай, добр ли наш царь к простому народу. Я едва успевала отвечать на вопрос, как она пускала новую стрелу любопытства. Так мы и добрались до моей светлицы.

– Обсохни да отдышись, – велела она на прощание. – Как вернусь, начнем собираться.

Про сам пир узнать ничего не удалось, Любава вовремя улизнула за дверь. А я снова осталась одна. Поначалу сумерки не тревожили, я прекрасно различала даже узоры на коврах. Но ночь сгущалась, тьма становилась осязаемой. Хороший же достался жених: насильно притащил в свое царство, сам не объявился, так еще и бросил одну в кромешной темени.

– Хоть бы лучину зажгли! – проворчала я и тут же ахнула.

Под самым потолком вспыхнули десятки огоньков – теплых, янтарных, словно рой ручных светлячков. А потолки были очень высоки. Я встала на кровать, вытянула руку – не достать. В это мгновение распахнулась дверь, и вернулась Любава.

– Ты что удумала? – нахмурилась она. – Вешаться что ли? Слезай немедля!

– Что это такое? – спросила я, не замечая ее крика.

Любава окинула комнату быстрым взглядом, прищурилась, а затем облегченно выдохнула: видно сообразила, что петли я не ищу – головой, должно быть, за новую невесту отвечает.

– Колдовской свет, – объявила она с оттенком гордости. – Царь наш выдумал: светло как днем. Это тебе не лучина! Правда, странный он какой-то здесь, слишком желтый.

– Вот же… выдумщик, – процедила я сквозь натянутую улыбку.

Какое чудесное совпадение: стоило мне пожелать огня, как потолок осветился. Подслушивает, сморчок. Но каким образом? Может, Любава все это время стояла под дверью? Я проследила за ее плавными, удивительно ловкими движениями – странно видеть такую кошачью грацию в крепком, на первый взгляд неповоротливом теле. Говорят, будто нечисть умеет наводить морок. И кто знает, не чудится ли мне сейчас ее человеческий облик.

– Садись, заплетем твои волосы, – сказала Любава и протянула руку.

Я невольно отступила.

– Сама справлюсь, – попыталась возразить, но она, мягко, хоть и настойчиво, взяла меня под локоть и усадила на лавку.

Ладонь ее оказалась теплой – совсем как у живых людей. Я выдохнула: по жилам нечистых кровь не бежит, потому и кожа их холодна, словно лед. Такого тепла никаким мороком не воссоздашь.

– Опоздаешь – Кощей в гневе будет, да и мне достанется, – тихо напомнила Любава.

Я ощущала, как бережные пальцы Любавы перебирают мои пряди, свивая их в тугую косу. Уклониться от невестиной ленты не получилось: широкая полоса насыщенно-синего атласа – в тон юбке и короткой, до неприличия обтягивающей рубахи, подготовленной к пиру, легла поверх волос. Ткань мягко струилась, переливаясь в колдовском свете, и я завороженно наблюдала, пока дело не дошло до примерки.

Тут я тихонько взвыла, вспоминая широкие, удобные лукоморские сарафаны. Пышная юбка путала ноги, шнуры на спине сжимали ребра так, что каждый вздох давался вполсилы, а откровенно распахнутый верх отчаянно хотелось прикрыть ладонями.

– Твоя семья… очень бедна? – неожиданно спросила Любава, сочувственно склонив голову.

Я с трудом повернулась, преодолевая сопротивление тяжелого наряда.

– С чего ты взяла?

– Несложно догадаться, – мягко улыбнулась она. – В богатой одежде ты словно на иголках.

Я насупилась и попыталась скрестить руки на груди, но шнуры тотчас впились еще сильнее. Чего доброго, еще подумают, будто милосердный царь приютил оборванку. Пришлось объяснять, что у нас в Лукоморье такое не носят, и что даже у царицы никогда не было таких нелепых «платьев». Но больше всего меня возмутило искреннее изумление Любавы: на ней-то был самый обычный лукоморский сарафан! Не иначе, эти странные юбки да рубахи – очередная кощеева забава, новая пытка для невест.

Спускаться по лестнице оказалось сущим мучением. Любава все время причитала, подталкивала меня под локоть. Я крепко стискивала перила, чтобы не наступить на чересчур длинный подол. Каменные ступени скользили под ногами, и мысль о падении заставляла сердце грохотать в ушах. Наконец мы достигли низа. Я хотела набрать полную грудь воздуха и облегченно выдохнуть, но вздох застрял на полпути. Лучше бы Кощей угостил меня ядом, чем так издеваться!

Мы остановились перед высокой дубовой дверью, ведущей в главные палаты. Из-за створок, точно ручеек, лилась нежная мелодия свирели. Я вздрогнула: именно свирель звучала вчерашней ночью. Музыка вновь показалась дурным знамением, предвестником неминуемой беды.

Любава окинула меня быстрым, придирчивым взглядом – с туфель до ленты, и коротко кивнула.

– Пора, – заключила она, уперлась ладонями в дубовые доски и распахнула их. Перед тем, как я шагнула на порог, она наклонилась к самому моему уху. – Не верь всему, что увидишь.

Я не успела даже моргнуть, как в мою сторону устремились многочисленные взгляды. Легкий, но настойчивый толчок в спину заставил сделать два шага вперед. По затылку скользнул прохладный воздух – створки за спиной захлопнулись.

На удивление, зал полнился не чудищами, а обычными людьми. Похоже, в богатых палатах с высокими сводами собралась вся знать Навьего царства. Мужчины и женщины в богатых нарядах, совершенно таких же, как носят в Лукоморье, изучали меня с любопытством… и, кажется, с жалостью. Видно, Кощей и вправду решил позабавиться за мой счет, а его подданные не такие уж и бездушные.

Посреди зала тянулся длинный стол под алой парчовой скатертью, он ломился от нетронутых яств. Большинство гостей, впрочем, вовсе не сидело: одни танцевали под свирель, другие с улыбками беседовали в сторонке. Трон Кощея пустовал – вероятно, сам хозяин прятался в толпе. Как жених и хозяин он должен был встретить невесту у двери, но ко мне никто не подошел. Лишь у противоположного конца стола ждало кресло – не столь громоздкое, как царский трон, но столь же вычурное. Очевидно, предназначалось оно мне.

Я не могла вечно торчать у дверей, выжидая, пока великий навий царь соизволит снизойти до собственной невесты. Сделала осторожный шаг вперед – и сразу ощутила, как взгляды гостей меняются: любопытство уступает место настороженности, будто я могу им навредить. С каждым последующим шагом их тревога усиливалась, а темп мелодии ускорялся. Когда до самого центра оставалось не больше пяти шагов, пары, кружащие в танце, словно намеренно стали оттеснять меня назад. Предупреждающие взгляды скользили по мне, точно холодные лезвия. Терпение лопнуло. Они боятся возмездия? Да если кому и страшно здесь, так мне, загнанной в логово темного чародея!

Но я поддалась, сделала шаг назад, второй. Плечи гостей расслабились, гул голосов потек свободнее. Вот он, миг. Резко вильнув вправо, я сорвалась с места и ринулась вперед.

– Стой! – властно прогремел над залом надрывный мужской голос.

Я успела шагнуть внутрь узкого каменного круга, из которого веером расходились резные «лепестки». Холодный колдовской свет вдруг замерцал, словно на него подул резкий поры ветра, и без того напряженный воздух сгустился до ломоты в висках. Я почувствовала перемену раньше, чем успела понять, что именно изменилось. Все случилось в одно мгновение.

Обернувшись на голос, я увидела, как ко мне несется чудовище. Тело его было почти человеческим, не считая заостренных ушей и длинных, как у хищника когтей, а вот глаза… они полыхали алым огнем ненависти. Его руки тянулись вперед, готовые сомкнуться на моей шее.

Я попятилась назад и спиной налетела на одного из гостей.

– Прос… – привычное «простите» застыло на губах: передо мной стоял человек-ворон.

Блестящие черные глазки-бусинки, острый лакированный клюв вместо носа и рта… Из горла вырвался пронзительный крик. Со всех сторон вспыхнуло скрипучее карканье – стая оборотней будто смеялась надо мной. Проталкиваясь к двери и стараясь не сводить глаз с выхода, я то и дело натыкалась на перьевые плечи, заостренные клювы. В одну-единственную секунду самый обычный царский пир превратился в полное безумие. В ушах стоял оглушительный звон, а глаза жгла пелена слез. Сердце молотило так яростно, что, казалось, вырвется наружу раньше, чем я окажусь в безопасности.

Наконец пальцы нащупали холодную бронзовую ручку. Я дернула ее – и в лицо ударил ночной ветер. Лишь выбежав за порог, я позволила себе перевести дух. За спиной, по коридорам дворца гулко гремели шаги: чудовище пустилось в погоню. Луна, полная и жутко яркая, высвечивала каждый куст, каждый камушек. Я сорвалась бежать. Пышная юбка путалась под ногами, подол ставил подножки. Времени оставалось все меньше, и я приняла решение: одним рывком сдернула тяжелую верхнюю юбку и, оставшись в тонкой, белой, помчалась дальше.

На мое счастье, ворота оказались открыты. Каменная кладка сменилась просёлочной дорогой. Не раздумывая, я свернула с нее и ринулась по сырой траве – туда, где в лунном свете блестела извилистая лента реки. Пусть чудище собьется со следа. На пологом склоне избавилась от тесной шнуровки. Теперь белое одеяние светилось в лунном сиянии, зато грудь наполнил воздух, а ноги обрели долгожданную свободу. Если преследователь помчится по дороге, то не заметит меня в низине. А ежели учует – речные воды собьют его со следа.

До берега я добралась на последнем издыхании и остановилась лишь перед самой кромкой воды. Огляделась по сторонам: никого. Серебряная луна дрожала в черном стекле воды, а дальше, за изгибом русла, тонул в тумане темный бор. Моста поблизости не нашлось – лишь мелководный брод, где течение, казалось, блестело особенно коварно.

Я втянула воздух, стиснула зубы и шагнула. Влага быстро пропитала плотную ткань туфель, пальцы на ногах сковало холодом. Второй шаг – и ледяные струи уже лизнули лодыжки, поднялись к коленям. Зубы застучали. Когда вода дошла до пояса, ноги свело судорогой. Попробовала идти дальше, но не смогла. Решила, что оставшуюся половину переплыву, двигая одними руками. Но стоило только опустить ладони в черную гладь, как в тот же миг чьи-то цепкие пальцы сомкнулись на запястьях. Я вскрикнула. Меня держали за руки и за ноги, не позволяя шелохнуться. Холод перестал иметь значение: в крови закипел животный ужас. Я вопила во все горло и отбивалась, но все было тщетно.

– Не дери понапрасну горло, красавица, – раздался справа мягкий, мелодичный голос.

Меня перестали тянуть вниз, но все еще крепко держали. Я обернулась. Из воды, высунувшись по грудь, глядела молодая девица. Ее распущенные темные волосы, отливали зеленым в лунном свете, а кожа казалась такой бледной, словно была прозрачной.

– Полюбуйся, какую красоту тебе сулит наш властитель, – сказала она.

На раскрытых ладонях лежала жемчужина величиной с куриное яйцо, мерцающая всеми оттенками синего. Такой драгоценности даже в моих ларцах не сыскалось бы.

Губы словно срослись от страха. Собрав последние крупицы сил, я выдернула руки, отклонилась назад и упала. Прежде, чем голова полностью погрузилась в воду, я успела сделать последний глоток воздуха. Паника заставила распахнуть глаза. Я едва удержалась, чтобы не выпустить этот воздух из легких, увидев, сколько пар рук удерживало меня в навьей реке. Пятеро девиц, помимо той утопленницы, что показалась на поверхности, впивались в лицо жадными глазами. Русалки… О них в Лукоморье ходило немало леденящих историй: одни клялись, будто своими глазами видели дивных красавиц в ближайшем озере, а другие – что слышали их медовые песни и, очарованные, едва не шагнули в опасные воды. Здесь, в Навьем царстве, жуткие байки ожили.

Я сопротивлялась, пока легкие не вспыхнули огнем. Воздух, который я так берегла, превратился в яд. И я выпустила его. Выдернула правую руку из скользких пальцев русалки, чьи некогда золотые волосы едва покрылись зеленью, и ударила ее кулаком в лицо. Удар вышел слабым, совсем незначительным, ведь мы находились под водой. Однако девица рассвирепела. Оскалила мелкие, острые зубы, взвыла так противно, что захотелось закрыть уши, и со злорадной усмешкой стиснула пальцами мою шею. Боль заставила судорожно втянуть речную воду. Русалка отпрянула, наслаждаясь тем, как я захлебываюсь. В глазах потемнело, но сквозь муть я успела разглядеть, как победная улыбка сменяется гримасой ужаса на ее бледном лице.

Глава 4 Приспешник Кощея

Тьма и тишина сомкнулись надо мной, как мне показалось, лишь на мгновение. Сквозь плотную пелену всплывали отрывочные видения: мужской голос, ругающий русалок, багровые глаза чудовища, сильные руки, вырывающие меня из ледяной воды. Я пришла в себя, когда за восточным краем неба уже алела предрассветная полоска. Мое лицо внимательно изучали ярко-зеленые глаза. Глаза мужчины. Я вдруг поняла, что моя голова покоится у него на коленях. Резко села и отползла. Я по-прежнему находилась на берегу, только теперь ее гладь была ровной – ни малейшего следа недавнего кошмара.

– Ты кто таков? – спросила я, не скрывая своего недоверия.

Незнакомец в белой полотняной рубахе и темных штанах моргнул, словно мой вопрос его озадачил. Странно: что может быть понятнее?

– Ты… водяной? – вырвалось у меня.

Я пошарила рукой по влажной траве, и, нащупав влажную корягу, сжала ее в пальцах. От прикосновения к склизкому мху нос невольно сморщился. Темные брови мужчины поползли вверх, но после встречи с русалками я не куплюсь на наигранное удивление местной нечисти. Лучше держаться от него подальше.

– С чего ты взяла? – красивые глаза незнакомца округлились.

Я вновь незаметно отползла подальше. Но не слишком далеко, чтобы не приближаться к реке.

– Твои глаза зеленые, как речная тина, – брякнула первое, что пришло на ум.

Мужчина нахмурился.

– Я не водяной.

– Ага, так я и поверила, – я угрожающе выставила перед собой дряхлую палку. – Ну-ка сгинь, нечистый!

А у меня ведь при себе не было ни одного оберега. Эх, если б знала, что в Навье царство занесет – обязательно прихватила бы что-нибудь для защиты.

– Смотри – он закатал рукава, показывая загорелые, жилистые предплечья. – Чешуи нет. Я может и не самый лучший, но человек.

Я упрямо продолжала сидеть с «оружием» наготове. Незнакомец устало вздохнул, сложил руки на груди и, повернувшись к реке, окликнул:

– Эй, владыка вод! Покажись на поверхности да осчастливь нас своим присутствием.

Поначалу водная гладь молчала, но вскоре по ней побежали пузырьки воздуха. Незнакомец наблюдал за рекой с легкой скукой. Кажется, он и не думал преклоняться перед зеленым, пупырчатым существом с выпученными желтыми глазами, которое в следующее мгновение вылезло из реки по пояс, обнажая толстое пузо. Его мокрая, перепончатая рука потянулась в мою сторону.

– Неужто подношение принес? – его огромный рот растянулся в плотоядной улыбке.

Я метнула испуганный взгляд на своего спасителя, а тот, похоже, наслаждался моим смятением.

– Не сегодня, – протянул он лениво, смакуя каждое слово. – Это новая невеста. Пока еще.

Глаза мои округлились. Так, стало быть, русалки – прежние кощеевы невесты?

Пристыженный водяной торопливо перебирал грязную седую бороду, вытаскивая из спутанных прядей комочки ила.

– Ты уж не гневайся, – лилейным голосом залебезил он. – Она разоделась, понимаешь, как утопленница, вот девоньки мои и спутали…

Я машинально опустила взгляд и вспомнила, как сбросила тяжелый наряд по дороге сюда и осталась в одной нижней юбке да рубахе. Хорошо еще, что исподнее прикрывало все нужные места, а то со стыда бы сгорела. Однако щеки все же вспыхнули.

Лицо мужчины посуровело. Нахмурив темные брови, он вновь обратился к властителю рек:

– Декам своим передай, чтоб нападать на людей не смели. Если кому вздумается утопиться, пусть делает это без чужой помощи.

– Ты не переживай, уж я-то им задам, бесстыжим! – водяной шлепнул перепончатой лапой по воде. – Позабудут, как на берег вылезать.

– Довольно, – оборвал его незнакомец, вскинув ладонь. – Нам пора возвращаться во дворец.

Пузатый облегченно выдохнул. Хорошо хоть, не предложил водорослей в качестве угощения.

– Ну бывай, красавица. Заглядывай, ежели что, – причмокнул он пухлыми, водянистыми губами.

Я скривилась от отвращения, но водяной, казалось, этого не заметил. С мечтательной улыбкой он скрылся в реке, напоследок шлепнув хвостом.

Незнакомец протянул руку, но я медлила, перед тем, как принять помощь. Он все еще не назвал своего имени и не рассказал, как нашел меня. Ясно одно: Кощей отправил его в погоню.

– Ты кощеев холоп? – спросила я.

Лицо мужчины оставалось непроницаемым. Однако для холопа он был слишком статен. Широкие плечи и крепкие руки говорили о частых тренировках, ему бы очень подошел богатырский меч.

– Стражник? – продолжала гадать я.

Он качнул головой и наконец подал голос:

– Я тот, кто должен привести тебя назад.

Похоже, терпение его кончилось.

– Стало быть, царский сыщик, – догадалась я.

В ответ он лишь развернулся и неторопливо побрел в сторону дворца, зная, что я не рискну остаться в одиночестве рядом с проклятой рекой. Взяв корягу-оружие под мышку, я поднялась и несколькими шагами догнала его.

– А как звать тебя?

Стоило мне поравняться с мужчиной, как он прибавил ходу. Пришлось и самой ускориться. Со стороны я наверняка выглядела нелепо, ведь один его шаг равнялся к двум моим.

– Владимир, – буркнул мой угрюмый провожатый, не оборачиваясь.

– Владимир, – важно передразнила я, придав голосу бронзовые нотки – хоть поиздеваюсь над ним в отместку. – И какова нынче награда за поимку царской невесты? Пара серебряников? Или Кощей расщедрится на целый златник? Говорят, жаден он, как волк зимой.

Он искоса глянул на меня и тихонько хмыкнул.

– Что еще ты слышала о навьем царе?

По тому, как он спросил, я поняла: ответ ему известен лучше моего. Немудрено. Он видит хозяина ежедневно и знает, как тот страшен, куда лучше любого лукоморца. Мне достаточно было один раз встретиться с огненно-красными глазами Кощея, чтобы запомнить их на всю оставшуюся жизнь. И все-таки хотелось либо развеять самые страшные слухи, либо… подтвердить их.

– Поговаривают, Кощей своих невест днем в темнице держит, а ночью работать в своем дворце заставляет. А еще ходит молва, будто он одним взглядом погубить может, – выпалила я на одном дыхании, опасаясь, что незнакомец окажется слишком преданным своему хозяину и свернет мне шею за нелестные слова о нем.

– А заодно он младенцев по ночам ворует и кровь их пьет, – ровным голосом добавил Владимир.

По ледяному тону сложно было догадаться, шутит он или говорит всерьез. Я нервно сглотнула. Желание расспрашивать о Кощее испарилось как по щелчку пальцев.

Мы поднялись на зеленый холм, и с его высоты я вновь обернулась на реку. Из-под ряски на воде с трусливым любопытством нас провожали шесть пар глаз. Зеленоватые макушки скрылись под водой, стоило мне грозно сдвинуть брови. Видать, Кощея здесь даже нечисть страшится.

Вскоре тропка вывела нас на дорогу, с которой я свернула, спасаясь от погони. Тогда я не обладала возможностью, да и желанием глазеть по сторонам. Я даже позабыла о странных существах, что наблюдали из кустов за повозкой вчера, но вспомнила теперь, услышав шорох. Они снова объявились. Я остановилась как вкопанная. Ярко-желтые, янтарные глаза сверкнули в густой тени. Я сделала неосторожный шаг вперед, а зверек отступил назад. Пришлось присесть на корточки.

Владимир остановился и теперь с ленивым интересом наблюдал за мной. Я ждала, что когда моя голова окажется на одном уровне с глазами неведомого существа, то оно осмелеет и выйдет на свет. Внутренне чутье подсказывало, что опасности от него ждать не приходилось – странная зверюшка сама опасалась быть пойманной.

– У тебя есть что-нибудь? – я нетерпеливо потрясла раскрытой ладонью. – Ягоды там или орехи?

Мужчина усмехнулся. Впервые за время нашей беседы в его глазах мелькнула теплая искра.

– Этим ты лесовика не приманишь.

– Кого? – не поняла я.

– Лесовики – помощники лешего, – терпеливо пояснил он. – Следят за порядком, доносят хозяину о незваных гостях да вредителях. Спой что-нибудь, они любят красивые голоса.

Я с долей сомнения оглянулась на Владимира. Уж не дурит ли он меня? Что, если на красивую песню придет не только лесовик, но и мой нежеланный жених? Но что поделать? Не проверишь – не узнаешь. Уж очень мне хотелось увидеть маленькое существо своими глазами.

Я тихонько замычала, подбирая любимый мотив – едва слышный, неуверенный. Любопытные янтарные глазки вновь выдали себя. Выходит, не соврал Владимир.

– Ох, ты мой соло-о-овушка! – затянула я уже громче.

Кусты встрепенулись: зверек испугался и юркнул глубже в тень. Если раньше я и представляла какой-то интерес для лесовичка, то теперь он был безвозвратно утрачен.

– В чем дело? – я подскочила на ноги, грозно уперла руки в бока и сердито сдвинула брови в полной уверенности, что коварный Владимир все ж таки меня обманул.

На его губах мелькнула дразнящая улыбка:

– Ты поешь так, словно ворона каркает. Такое по доброй воле никто слушать не станет.

– Ну знаешь ли, в каждом есть изъяны, – вспыхнула я. – Твой хозяин – чародей, каких свет не видывал? Вот пусть и наворожит мне голос как у соловья.

Я плюхнулась на широкий пень от некогда могучего дуба, скрестила руки на груди и обиженно надула губы. И без чужих подсказок знала: голосом природа обделила. Из-за этого надо мной подтрунивали при каждом удобном случае. А когда девки хором петь собирались, обо мне «случайно» забывали.

– Лесовика можно задобрить иначе, – заметив, как я сникла, предложил Владимир.

Я не обернулась, лишь украдкой глянула в его сторону: он подошел ближе и облокотился о белый ствол березы. Медлил, явно дожидаясь, когда я первая заговорю. Я упорно молчала, но чаща оставалась беззвучной, лесовики прятались, а скука точила терпение.

– И чем же? – наконец спросила я, грозно сверкнув глазами из-под ресниц.

Ответ оказался прост:

– Расскажи сказку.

Чуяло мое сердце: что-то тут нечисто. Он, верно, снова забавляется, водит меня за нос. Ладно, ему же хуже.

– Хорошо, – ехидно улыбнувшись, я вскарабкалась на широкий пень, будто на помост для представления, прокашлялась в кулак и начала. – Жила-была девица-красавица. Жила она себе счастливо-припеваючи в боярском тереме.

Неподалеку хрустнула веточка, но я и глазом не повела, чтобы не спугнуть невидимого слушателя.

– Однажды приглянулась та девица лихому чародею, и решил он ее украсть. Разлучил с матушкой да с подруженьками и умчал на тройке вороных коней в далекие дали.

В тени снова вспыхнули янтарные искорки – я насчитала целых семь пар. Владимир одобрительно хмыкнул, заметив, что лесовикам моя сказка пришлась по вкусу. С каждым словом они подбирались все ближе, и наконец их можно было разглядеть как следует. Лесовики очень походили на медвежат, только очень необычных, с большими круглыми ушами и ручками-веточками, а ростом – меньше одного локтя. На голове и по всей поверхности тела из густой бурой шерстки пробивались зеленые березовые листочки. В отличие от животных, они передвигались на двух задних лапках, напоминающих заячьи.

На мгновение я потеряла дар речи, восхищенно уставившись на чудных существ. Однако они не разбежались во все стороны, а стали терпеливо ждать. Для удобства я вновь присела на пенек, а лесовики собрались подле полукругом, словно малые детишки у очага. Восторженная улыбка озарила мое лицо. Даже хмурый Владимир, казалось, разделял мое ликование. Хоть он и не улыбался так же широко, но его в зеленых глазах блестели искорки любопытства – странно, ведь он наверняка видел их не раз.

Под конец сказки один лесовичок осторожно взобрался ко мне на колени, а еще двое уютно примостились на пне по обе стороны от меня.

– И когда злой чародей пожелал обратить молодую невесту в прах, она схватила скалку, замахнулась посильнее да огрела его по лбу так, что из красных глаз искры посыпались. Чародей взвыл от боли и, поджав хвост, убежал прочь в дремучий лес. С той поры он девиц-красавиц не трогал, и новых невест себе не искал. А про отбор в Лукоморье все и думать забыли. Вот и сказке конец, а кто слушал – молодец.

Когда я замолкла, все лесные помощники дружно повыскакивали со своих мест, возбужденно зашелестели листиками и закружились в веселом хороводе. Я недоуменно взглянула на Владимира, который все так же стоял возле березы, слушая мою местами приукрашенную историю вместе со всеми.

– По сердцу им твоя сказка пришлась, – без сомнения заверил он. – Отныне ты в лесу – желанный гость.

Он снова подал мне руку, намекая, что засиделись мы в лесу. Улыбка мгновенно испарилась с моего лица. Во дворце ждал тот самый чародей – жених, которому мысленно я от всей души отвесила удар скалкой.

– Жаль, что в жизни все не так просто, – вырвалось у меня вслух.

– И то верно, – пожал плечами мужчина. – Но кто знает, может, сбудется твое желание.

Взгляд зацепился за серебристую веточку полыни, белеющую в зарослях крапивы. Я наклонилась, протянула руку, стараясь не обжагалиться, осторожно оторвала кусочек и сунула в рукав. Говорят, будто полынь нечисть отпугивает. Кто знает, может и Кощея от меня отвадит. Попытка – не пытка.

Я в последний раз набрала полную грудь свежего, лесного воздуха и шагнула вперед, следуя за кощеевым приспешником. Но что-то удержало меня. Обернувшись, я увидела, как тонкие, крючковатые ручки-веточки вцепились в подол юбки.

– Я бы с радостью осталась и рассказала вам еще сотню сказок, но вряд ли мы еще свидимся, – честно призналась я.

– Почему же? – искренне удивился Владимир. – Приходи хоть каждый день, царь не запретит.

Конечно, как только он отдаст меня Водяному, мне действительно ничто не будет мешать навещать лесовичков каждый день. Я ведь буду жить совсем неподалеку – прямо в соседней речке. Эти мысли я благоразумно оставила при себе. В сердце еще теплела надежда на чудо и скорое возвращение домой. Не стоило больше играть с судьбой и злить Владимира, его терпению рано или поздно настал бы конец.

Слезы уже подступали к глазам, но из омута горечи меня вырвало забавное зрелище: несколько лесовичков тащили лукошко из широких листьев, доверху наполненное душистой земляникой. Я с благодарностью приняла его, ласково улыбнулась каждому маленькому помощнику и простилась с ними, в сердце тая надежду, что вижу их не в последний раз.

По дороге обратно я уплетала одну сладкую ягоду за другой, воображая, будто иду не на встречу с чародеем, а в родной терем к матушке. Солнце палило так ярко, что слепило глаза, а когда на горизонте вырос белоснежный дворец, мне снова пришлось щуриться.

– Похоже, завтрак мы пропустили… – заметил Владимир.

Я наконец опомнилась, протянула ему лукошко с земляникой, предлагая угоститься, но он отмахнулся.

– Что так? – язвительно бросила я. – Суровому помощнику чародея не по чину земляничкой лакомиться?

Я прикусила язык, но было поздно – слова уже сорвались. Однако вопреки моим опасениям, он не рассердился, только укоризненно покачал головой:

– И где тебя только с людьми разговаривать учили?

Я набила полные щеки ягод и, с трудом шевеля языком, промямлила:

– В бояшком чееме.

– А кажется, будто в хлеву, – усмехнулся он.

Возмутиться я не успела, Владимир уже распахнул тяжелую дверь. Я надеялась хоть сегодня застать людей, но залы вновь встретили меня оглушающей тишиной. Спелые ягоды камнем встали в горле, и я с трудом протолкнула их.

Дверь в палаты, откуда я вчера выбежала, будто спасаясь от пожара, была приоткрыта. Казалось, под яркими лучами солнца все чудовища дремали на своих прежних местах. Я попятилась к стене, опасаясь, что Владимир толкнет меня прямо в их логово.

И тут громогласный голос Яги, как сквозняк, прокатился по высоким сводам тех самых палат и просочился в дверную щель:

– Ко-о-ощей!

Я вздрогнула. Неужели Навий царь и правда дожидается меня там, за этой дверью?

– Помнишь, где твоя светлица? – быстро зашептал Владимир.

Я кивнула.

– Ступай скорее. Любава о тебе позаботится.

Не дожидаясь моего ответа, он скрылся за тяжелой створкой. Страх приказывал последовать его совету, но любопытство тянуло ближе, к самой щели, чтобы подслушать. Так я и поступила: подобралась на цыпочках и приложила ухо к дубовой доске.

– Мы с тобой как договаривались? – судя по голосу, старуха явно сердилась. – Зачем пустил девку в самую середину?

Владимир оправдывался:

– Если бы морок окутал палаты целиком…

– Не сработало бы! – рявкнула Яга. – Впервые за тебя все продумала, и насмарку!

Кощей молчал. Казалось, он и вовсе не умеет говорить. За него снова вступился верный помощник:

– Все с самого начала было напрасно, – огрызнулся он. – Кто в здравом уме захочет поладить с чудищем?

Его дерзость настолько поразила меня, что рука сама потянулась к лукошку. Тем временем ярость Яги угасла, старуха потеряла запал. Голос ее стал ужасно усталым, будто этот спор длится так долго, сколько она себя помнит:

– Столько лет одно и то же, – хрипло пробормотала ведьма. – Не тебе решать, кого и как боги должны наказывать.

Упрямый Владимир замолчал, и тогда Яга вновь обратилась к Кощею:

– Эта девка не похожа на прежних. Чую: она и есть равная.

Когда пальцы в очередной раз опустились в лукошко, то не нащупали ни одной ягоды. Я и не заметила, как слопала всю землянику. Пора убираться, пока не застукали… но не тут-то было.

– Злата? – прозвучал за спиной слишком громкий голос Любавы.

От неожиданности я дернулась, толкнув дверь, и тем самым выдала себя с потрохами.

Глава 5 Пастила из яблок и медовый пряник

Дверь распахнулась, и я едва не рухнула на колени, но все-таки устояла. Сквозь высокие окна лился яркий солнечный свет. Палаты, сохранившиеся в моей памяти, как мрачное логово, теперь казались просторными и приветливыми. Взгляд тут же метнулся по сторонам – Яга и Владимир ошарашенно смотрели на меня, но больше никого не было. Непонятно, куда делось чудовище с пылающим алым взглядом, но его исчезновению я ничуть не расстроилась.

– Подслушивала, девка? – прошипела старуха, сузив глаза.

Владимир выглядел слишком уж удивленным. Он никак не ожидал, что новоявленная кощеева невеста ослушается приказа. Возможно, раньше ему приходилось иметь дело с девицами робкими да покорными, но все меняется.

– Почему ты не вернулась в светлицу? – спросил он таким резким тоном, будто не просто интересовался, а требовал ответа.

Тревога мигом растаяла, уступив место злости. Он и впрямь возомнил себя хозяином в этом дворце? Пусть Яга терпит его дерзость, а меня так просто не загнать в угол. Я выпрямилась и гордо вскинула подбородок.

– Меня привезли сюда как невесту, а не как пленницу. Я здесь не в заточении и вольна ходить, куда пожелаю.

На этой ноте я резко развернулась и направилась в сторону выхода, пока Владимир не успел еще что-нибудь ляпнуть.

– Пойдем, Любава, – бросила я помощнице, застывшей на лестнице, словно каменное изваяние. – Я устала и хочу отдохнуть перед обедом.

Владимир, оставшийся переваривать мое непокорство в обществе Яги, громко хмыкнул – то ли удивленно, то ли сердито.

– То ли еще будет, – тихо проскрипела Яга, отвечая на его безмолвный вывод.

Поднимаясь по лестнице, я беспрестанно зевала: вот уже вторую ночь подряд не могла сомкнуть глаз. Перспектива вновь оказаться на полночном пиршестве среди оборотней и Кощея – не прельщала. Поэтому теперь я твердо решила: буду бороться с дремой и ночью усну таким крепким сном, что никакие чудища не разбудят. А с первыми рассветными лучами все зло испарится, как это произошло сегодня, когда дневной свет разогнал всю нечисть из дворца. Быть может, они становятся невидимыми или слабеют до такой степени, что неспособны и слова вымолвить. Потому-то я и не заметила Кощея в палатах, хотя Яга обращалась к нему несколько раз. Она все-таки не простая знахарка, а настоящая ведьма и способна видеть то, что скрыто от глаз обычных людей.

Любава ступала за мной бесшумно, но я затылком чувствовала ее распирающее любопытство. Дала бы руку на отсечение: как только за нами закроется дверь светлицы, она накинется на меня с вопросами.

Чем ближе мы подходили к моему пристанищу, тем медленнее я шла. Интерес в голубых глазах помощницы сменился жгучим нетерпением. В коридоре Любава обогнала меня. Она бодро стучала каблуками, надеясь, что я последую ее примеру и ускорюсь. Меня это лишь забавляло. Она боялась быть услышанной, если посмеем обсуждать Кощея, не убедившись, что рядом никого нет. Я с трудом подавила смешок, когда ее пальцы, неловко ухватившись за дверную ручку, соскользнули вниз, а дверь даже не дрогнула.

Когда мы наконец вошли, я сделала вид, будто вовсе не жду расспросов и, словно не замечая недоумения Любавы, направилась к большому сундуку у стены. Едва я успела приподнять крышку, как она оказалась рядом. Она колебалась лишь мгновение, выбирая, с чего бы начать.

– Где ты была вчера? – выпалила она наконец. – Я звала тебя, пыталась остановить, но ты будто и не слышала.

Все, что я вчера слышала, убегая – лишь далекое карканье оборотней. Теперь, разглядывая лицо Любавы, я искала в нем тени звериных черт. Прошлой ночью и Любава вполне могла затеряться среди ужасных кощеевых гостей. А вдруг она – из тех ночных тварей, что прячутся под личиной человека? Сейчас она выглядела самой что ни на есть живой. Но ведь и оборотни поначалу казались мне самыми настоящими людьми. А если все обитатели замка, включая рыжеволосую помощницу, меняются по ночам – не сделают ли они и меня себе подобной?

Я незаметно выудила веточку полыни из рукава и сунула ее прямо под нос Любаве. Она отшатнулась. По моему телу пробежала ледяная дрожь. Она пару секунд смотрела на меня расширенными глазами, а потом вдруг звонко расхохоталась – не зловеще, а весело и заливисто, как в нашу первую встречу. Она сделала шаг вперед, ловко вытащила из моих зажатых пальцев стебелек и поднесла его к носу, глубоко вдохнув горький аромат.

– Думала, я – нечисть? – спросила она, озорно прищурившись.

Я смущенно кивнула:

– Как те, что были на пиру.

Любава глубоко вздохнула, словно собираясь с силами перед непростым разговором.

– Я не могу рассказать всего, – с сожалением произнесла она. – Но поверь, во дворце тебе ничто не угрожает.

Это звучало так глупо, что я едва не расхохоталась.

– Даже Кощей? – бровь скептически изогнулась.

– Тем более Кощей, – без раздумий ответила она.

Зачем навий царь каждые тридцать три года требует себе новую невесту и куда потом исчезают эти девицы – для меня остается загадкой. Но и помимо этого во дворце происходят странные вещи. Любава явно что-то скрывает, но зачем? То ли боится, то ли играет отведенную ей роль в замыслах Кощея. Сердце шепчет, что опасаться ее не стоит, а вот разум настойчиво спорит.

Почувствовав, что мне нужно время на размышления, помощница отошла в сторонку: взяла подушку с кровати, к которой мне так и не удалось приложить голову, и принялась усердно ее взбивать.

Я обеими руками ухватилась за железное кольцо, пытаясь приподнять резную крышку сундука, но она не поддалась. Налегла на нее сильнее – без толку. Я разозлилась, топнула ногой, и… крышка с глухим скрипом распахнулась сама. Я отпрянула и бросила взгляд на Любаву. Неужели в Навьем царстве каждый умеет колдовать? Но она даже не повернула головы, продолжая методично взбивать пуховые подушки.

В памяти всплыл недавний случай, когда свет зажегся сам по себе. Тогда мне почудилось, будто Кощей наблюдает за мной. Но способен ли он на подобные вещи в самом деле?

Я подошла к двери, прислушалась к тишине, а затем резко распахнула створку. Коридор был пуст. Любава украдкой поглядывала на меня, но не вмешивалась. А я вернулась к сундуку, намереваясь выбрать одежду поудобней. Под крышкой прятались настоящие сокровища – стопки аккуратно сложенных лукоморских сарафанов. Я радостно улыбнулась, хватая небесно-голубой, расшитый белыми нитями и жемчугом. В нашем царстве такие наряды стоят дорого, позволить себе их могут лишь боярские или купеческие дочери. А столь великолепных жемчужин в Лукоморье и вовсе не сыскать. Перламутровые шарики напоминали ту самую жемчужину, которую мне предлагала русалка.

– Пойдем в баню, – позвала я Любаву, которая уже взбила все подушки и теперь разглаживала невидимые складки покрывала. – Веником березовым меня попаришь. Чувствую, будто хворь в горле засела.

Я приложила руку к шее для пущей убедительности, но помощница лишь усмехнулась.

– Что, банника боишься?

Я стыдливо отвела взгляд.

– А как же твоя полынь? – лукаво добавила она. – Неужто не прогонит его?

Я насупилась. Может Любаву и задело, что я приняла ее за нечисть, но ведь и меня понять можно.

– Ладно уж, – примирительно кивнула она. – Научу тебя с местными тварями управляться. А полынь для русалок прибереги. Банника она не напугает, а вот разозлить может.

Я немного помедлила, но все-таки последовала совету и оставила веточку полыни на окошке. Любава одобрительно хмыкнула, и веснушки оживленно заиграли на ее бледных щеках. Вслед за ней я покинула светлицу, еще не подозревая, что сегодня встречусь лицом к лицу не с одним только банником, но и с другими потусторонними обитателями кощеева царства.

Пока мы шли, я молила всех богов лишь об одном – не столкнуться снова с Ягой и Владимиром. К счастью, двери тех палат, где мы виделись в последний раз, оказались плотно закрыты. Уже в сенях Любава вспомнила, что забыла взять с собой вещи и повернула назад, а я вышла на крыльцо без нее.

Ступив на каменную дорожку, я подставила лицо яркому солнцу в попытке разогнать дрему. Зевота не отступала, зато я умудрилась так оглушительно чихнуть, что всполошила пташку, которая мирно прохаживалась по лавочке.

Я отошла подальше и задрала голову к самым верхушкам белоснежных башен. Интересно, где же находятся царские покои? Как далеко от моей светлицы прячется это чудовище? Дворец по-настоящему огромный, но что если навий царь гораздо ближе, чем кажется? Глаза скользили от окна к окну, выискивая хоть какой-нибудь признак жизни, но тщетно. А может и хорошо, что я ничего не заметила. Все же пустота – это лучше, чем ужасающие красные глаза или, например, вороний клюв.

Когда взгляд перепрыгнул со второго яруса на первый, за одним из окон легкие занавески едва заметно колыхнулись. Страх и любопытство схлестнулись в моей душе в неравном бою. Я не могла отвести глаз от окна, жадно ловила каждое шевеление и вдруг увидела силуэт. Между складок мелькнуло улыбающееся лицо Любавы. Она весело махнула мне и, забавно двигая руками, показала, что спешит изо всех сил.

Любава вернулась раньше, чем я успела досчитать до двадцати. В одной руке она несла чистую рубаху, а в другой – два свертка, из большого торчали сухие березовые листочки. Пока мы шагали по тропинке и болтали, я была спокойна, но стоило приблизиться к бане, и сердце пустилось вскачь. Сон как рукой сняло.

Дверь, поскрипывая ржавым гвоздем в петле, распахнулась, и я поняла, что лучшее средство от дремоты – это страх. В предбаннике Любава щелкнула огнивом, зажгла лучину, и дрожащий огонек выдернул из темноты углы и паутинные нити. Я обвела взглядом каждую щель, прежде чем скинуть сарафан. Мысли о том, что мы здесь не одни, кружили голову.

Помощница развернула первый сверток и вложила в мои руки новый березовый веник.

– Это баннику, – пояснила она.

Затем трижды постучала в дверь мыльни и приоткрыла ее. Горячий пар с запахом смолы и мыла обжег кожу. Следуя за Любавой, я боялась, что банник нападет сзади или наглухо захлопнет дверь, отрезав единственный путь к отступлению.

– И что мне делать с веником? – прошептала я, прижимая к оголенному телу веточки, которые служили последней защитой от бесстыжего взгляда хозяина бани. Отдать их – означало остаться без прикрытия, но разозлить его, отобрав подарок, было куда страшнее.

– Поставь его туда, – велела Любава, кивнув на темный угол у печи.

Я послушно пристроила веник к стене и отступила. Казалось, что местный хозяин тотчас выскочит из-за печки да заберет подношение. Но помощница, не обращая никакого внимания на мой ритуал, сняла с гвоздика пустой таз, взяла ковш с длинной деревянной ручкой и зачерпнула им кипятка из одного ведра, а из другого – холодной. С полки она взяла брусок мыла с застывшими лепестками цветов и жесткую мочалку, после чего уселась на лавку. Густые рыжие волосы намокли и потемнели, когда она вылила себе на голову первый ковш теплой воды. Банник по-прежнему не показывался.

Я последовала примеру Любавы и смешала в своем тазу воду для мытья, намылила кожу. Аромат васильков и колокольчиков поднялся легким облаком. Я закрыла глаза и на миг перенеслась на залитый солнцем луг. Любава зажгла вторую лучину. Вскоре пар стянул помещение белой пеленой, скрыл углы и потолок. Где-то среди этой влажной дымки потерялся мой березовый веник.

– А теперь самое интересное, – задорно предупредила Любава, поднимаясь с лавки.

Ее кожа порозовела от жара и трения мочалки. Сняв один из сухих веников с общей вязанки, она положила его в опустевший таз и щедро окатила кипятком. Листочки зашелестели, наполняя баню горько-смолистым духом.

– Видишь, – сказала она, встряхивая пышную зелень, – баннику твой подарок пришелся по сердцу. Значит сегодня хорошенько попариться нужно.

Любава приподняла ветви, придирчиво осмотрела листочки и плеснула еще один ковш. Я шагнула ближе к тому месту, где оставила веник, и похолодела: угол был совершенно пуст. Лишь мокрые следы вереницей тянулись к печи – как будто кто-то босой проковылял здесь совсем недавно. Заглянуть за каменную кладку я не решилась.

– Хотя ты ему и без веника приглянулась, – заметила Любава, аккуратно стряхивая воду с размякших листочков.

– С чего бы это? – удивилась я, вспомнив, как в прошлый раз от страха запустила в банника ковшом. Странно, что он тогда не рассердился.

– Ты ж его с самим царем перепутала, – хихикнула она и махнула рукой на лавку: мол, устраивайся.

Дерево оказалось таким горячим, что я едва не обожгла живот. Подскочила, схватила свой ковш с остатками тепленькой водицы и плеснула на лавку. Любава легонько хлестнула веником первый раз, и в голове тут же созрел вопрос.

– Разве приятно, когда тебя сравнивают с Кощеем?

Удары стали чуть резче.

– А чего ж не радоваться? – искренне удивилась помощница. – Владыка ведь, да еще какой! Нет на свете царства богаче Навьего.

Я уложила голову на скрещенные руки, повернувшись к жаркой печи. Мышцы постепенно расплывались в сладкой немочи.

– Кощей, конечно, царь и колдун каких поискать, – неохотно согласилась я, – но страшен до дрожи.

– Кому страшен, а кому и нет, – пожала плечами Любава. – Но здесь его никто не боится. Скорее, чтят да уважают.

Эти слова будто что-то надломили внутри. Гнев горячей волной ударил к вискам. Я поднялась на локтях и обернулась:

– Пока навьи жители радуются да веселятся, в Лукоморье молодым девицам житья нет! У нас каждая баба боится разродиться на вороньей седмице: а вдруг дочка? Думаю о матушке – и сердце кровью обливается. Никто ведь не знает, что стало с прежними невестами… А их было двенадцать.

Пока я говорила, Любава нервно вертела в руках веник. А когда я села и взглянула на нее в ожидании ответа, пальцы ее дернулись было поотрывать все листочки, но вовремя застыли в воздухе – баннику такое расточительство ох как не по нраву придется.

– И рада бы все рассказать, да пока не могу, пойми, – взмолилась она. – Придет время – сама все узнаешь.

Я поднялась, стряхивая с распаренной кожи прилипшие листочки. Сколько можно слушать одни отговорки? Что ж, раз во дворце правды не сыщешь, придется искать за его стенами.

– Ты ведь не в обиде на меня? – неуверенно уточнила Любава, раскладывая по местам банную утварь.

Ее непривычно робкий голос вмиг развеял обиду. Хоть Любава и похожа на богатыршу, а все ж таки она – простая служанка. Нечестно вытягивать из нее тайны, которые Кощей рассказывать строго-настрого запретил.

Мы быстро прибрали мыльню и поставили у печи таз чистой воды – так, по словам помощницы, можно задобрить банника, и в следующий раз я приду париться уже без сопровождения. В предбанник я вышла спокойно, не оглядываясь. Небесно-голубой сарафан пришелся точно впору, словно был сшит на заказ.

– Открой, – кивнула Любава на небольшой сверток, лежащий на лавке.

– Еще один дар для банника? – удивилась я, поражаясь ненасытности здешней нечисти.

– Дар, – подтвердила она, – но не для баннику, а тебе. Царь велел передать.

Я осторожно развернула шуршащую бересту. Выходит, пока я глазела на кощеев дворец снизу, он наблюдал за мной из окна. Вот и верь после этого собственным глазам. Что же мог пожаловать мне навий владыка? Воронье перо из хвоста оборотня? С другой стороны, было бы неплохо. Глядишь, получится послание для матушки написать…

Но сверток хранил не перо и вовсе не что-нибудь жуткое или зловещее, а прекрасный венец под стать моему сарафану, расшитый жемчугом и лазуритом.

– Знаю, ты много рассказать не в силах, – выдохнула я, – но объясни одно: Кощей следит за мной?

Любава, которая только что закончила обуваться, подняла голову. Брови ее сошлись в задумчивую складку, но увидев венец в моих руках, она просияла:

– Вовсе нет, – она мягко улыбнулась и поднялась на ноги. – Это украшение из царской сокровищницы. Он случайно увидел тебя сегодня в голубом сарафане и вспомнил о венце.

Мысль о том, что раньше и этот венец, и сарафан могли принадлежать прежним невестам, отозвалась в теле холодящей дрожью. Уже на улице я задала новый вопрос:

– Откуда в сундуке вдруг взялись наши, лукоморские сарафаны?

Щеки Любавы вспыхнули. Я уже приготовилась к очередному «не могу сказать», к неразборчивому бормотанию или попытке заговорить зубы, но неожиданно она призналась:

– На самом деле, здешние девицы носят то же, что и лукоморские. Ты ведь и сама видела мой сарафан в первый день. А тот нелепый наряд Яга притащила, да еще уверяла, будто в Лукоморье теперь все богатые девицы одеваются только так.

Все встало на свои места, и даже странные домысли Любавы о моем бедственном положении. На старуху, насколько я успела ее узнать, это было похоже: поставила меня в неловкое положение и посмеялась от души. Что ж, ее свадебным затеям было суждено рассыпаться в прах – совестью я больше не стеснена.

В зале пахло терпкими сушеными травами – аромат, совсем не свойственный этому времени года.

– Легка на помине, – буркнула я, увидев Ягу.

Наперекор моим надеждам, старуха повернула к нам. Деревянная клюка стучала гулко, будто мерила шаги. Заметив венец на моей голове, она криво ухмыльнулась. Один колючий взгляд в сторону Любавы, и помощница ушла прочь, безошибочно отгадав желание старухи.

– Вижу, царь тебе благоволит, – тонкие, сморщенные губы Яги растянулись в довольной улыбке.

Она подхватила меня под руку и увлекла в широкий коридор с натертыми до зеркального блеска полами. Уж не в кощеевы ли палаты задумала затащить меня хитрая старуха? Если моя утренняя догадка верна, осязаемость приходит к царю лишь с наступлением ночи – лишь эта мысль придавала смелости и помогала сохранить гордую осанку. Здесь стены тоже украшали картины, только куда вычурнее. Полотна в человеческий рост пестрели сложными сюжетами: в основном – яростными битвами, реже – величавыми пейзажами. На одном из них я узнала реку, где мне довелось угодить в загребущие руки русалок.

Пока я разглядывала живопись, Яга, не унимаясь, тянула свои нравоучения:

– Ты царя за дар щедрый поблагодари. Поласковей с ним будь: может, песню какую споешь или станцуешь… А лучше – все разом.

Я бездумно кивала, желая лишь одного – чтобы Яга, наконец, отцепилась. Мне только перед чудищем плясать не хватало. Старуха еще не знает, что мои песни – это скорее наказание, чем хорошая благодарность.

Нос уловил аромат свежеиспеченного хлеба, и живот протяжно заурчал. Вчера на пиру мне так и не довелось насладиться поздним ужином. Хоть лесовички и побаловали ягодами утром, но одной только земляникой сыт не будешь. В конце коридора мы уперлись в высокие дубовые двери. Яга отпустила мою руку и кривыми, костлявыми пальцами обхватила кованную ручку.

– Иди, отобедай, – проскрежетала она. – И помни мой наказ.

Дверь распахнулась, и она настойчиво подтолкнула меня внутрь. Сопротивляться я и не собиралась, ведь именно отсюда тянулись аппетитные ароматы. Горница оказалась светлой, просторной, но без лишней роскоши. По стенам вились расписные завитки, чуть выше над тонкими веточками порхали искусно нарисованные птицы, а пол устилала мягкая ковровая дорожка, ведущая к столу. Небольшой дубовый стол с белой, расшитой золотыми нитями скатертью и лавки по обеим сторонам от него. На одной из них сидел Владимир. Ложка с дымящимся супом застыла на полпути ко рту, едва я переступила порог.

– Приятного аппетита, – пожелала я, с тайным удовольствием отметив его удивление. Все же застать врасплох вечно собранного и спокойного царского советника – особое лакомство.

Владимир опустил ложку, наспех промокнул губы полотенцем и поднялся, словно одновременно приветствуя и приглашая к столу. По крайней мере, для себя я истолковала его молчаливый жест как приглашение, ибо куриный суп в плошке пах изумительно, а есть хотелось нестерпимо. Впрочем, он точно не ждал меня, ведь свободной посуды на столе не было.

– Я хотел попросить Любаву отнести обед в твою светлицу… – смущенно проговорил он и развел руками.

Честно говоря, в ту минуту я была готова даже есть с ним из одной тарелки. И похоже, Владимир прочел это в моих голодных глазах.

– Чего бы тебе хотелось отведать? – спросил он, будто сию минуту был готов сорваться с места и приготовить для меня что угодно.

Я усмехнулась, желая поддеть столь предупредительного советника:

– Ухи из окуня.

И тут же передо мной прямо из воздуха возникла плошка с горячей ухой, а справа от нее призывно качнулась чистая ложка. Я подняла изумленные глаза на Владимира, которого мое замешательство изрядно забавляло. Обнажив белые зубы в веселой улыбке, он с интересом следил за тем, с какой осторожностью я зачерпываю ложку ухи. Я всерьез опасалась, что не смогу ощутить уху на языке, ведь она растает, словно жестокий морок, исчезнув так же внезапно, как и появилась. Но этого не случилось. Вкус оказался вполне себе настоящим: наваристым, пряным, с легкой ноткой дыма. Первая ложка провалилась в живот за короткое мгновение, за ней вторая и третья. Лишь опустошив половину, я вспомнила про чудеса, благодаря которым появился этот обед.

– Как тебе это удалось? Ты тоже колдун, как Кощей?

– Я здесь не при чем. Это все она – скатерть-самобранка. – Владимир ласково провел ладонью по золотому узору, напоминающему сказочную птицу.

Я, не жуя, проглотила кусочек нежной рыбы.

– Значит, она подает все, чего душа пожелает?

– Любое яство, – уточнил он.

И без того было ясно, что золотом да изумрудами чудесная скатерть меня не осыплет. Я задрала голову, прикидывая, чем бы еще полакомиться, но Владимир оборвал мои нетерпеливые мечты:

– Сначала уха. Не доешь – скатерть обидится.

Без лишних слов я вернулась к ложке, теперь уже с двойным усердием. Бульон заметно убывал, а Владимир ел не спеша и, кажется, старательно скрывал улыбку.

– К слову… венец тебе очень идет, – внезапно выдал он.

Я едва не поперхнулась от нежданной похвалы. На мгновение мне показалось, будто в его зеленых глазах промелькнула… нежность. Страшно представить, как Кощей расправится с ним, если узнает, что прислужник воспылал любовью к его невесте. Я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю слишком пристально. Опустила взгляд в тарелку, где плескались яркие кружочки моркови, и прилежно доела уху.

– Благодарю за обед! – воскликнула я когда на дне плошки блеснул узор.

Владимир поморщился:

– Не обязательно так вопить, она не глухая.

Мои глаза сердито сверкнули из-под густых ресниц. Смотрит на меня, словно на дурочку, а сам-то, поди, в первый раз куда сильнее опозорился. Эту обиду могло загладить лишь что-нибудь сладенькое.

– Милая скатерка, угости меня, пожалуйста, пастилой из яблок… и медовым пряником.

Пустая плошка исчезла вместе ложкой. На их месте возникло целых два подноса: на одном аккуратной горкой высилась пастила, на другом – груда румяных, душистых пряников. Сладкий запах меда вперемешку с кислым, яблочным, кружил голову. Я схватила самый золотистый пряник и надкусила, зажмурившись от наслаждения.

– Видно понравилась ты нашей скатерти, – присвистнул Владимир, глядя на угощения, которых явно было многовато для меня одной.

Я самодовольно улыбнулась. Перед ним все еще стоял наполовину остывший суп и краюшка хлеба. Однако жалость взяла свое, и я протянула ему другой пряник:

– Попробуй. Может сладкое прогонит твою сварливость, и ты наконец повеселеешь.

Владимир коротко качнул головой.

– От сахара зубы ноют, – буркнул он, отводя взгляд в сторону, подальше от стола.

Меня эта отговорка не устроила. Я приподнялась и поднесла румяный пряник прямо к его губам.

– Кусай. Если заболит, Кощей вылечит твои зубы. Он же чародей.

Он встретил мой взгляд и, не отводя глаз, все-таки разомкнул губы. По телу словно пробежала молния, когда Владимир принял пряник из моей руки, на мгновение коснувшись пальцев своими. Я поспешно отдернула руку, уселась обратно и, будто ничего не случилось, удовлетворенно хмыкнула. Странно, но и он, похоже, смутился: часто заморгал, а затем потер глаза. Между нами повисло неловкое молчание.

– Что будешь делать с остальным? – вдруг поинтересовался он, натянув свою обычную, скучающую мину. – Сама столько не одолеешь, а в меня впихнуть и подавно не выйдет.

Я призадумалась. А ведь и правда, подобной щедрости от скатерти-самобранки я не ожидала. Думала, получу один пряник да немножко пастилы, а оно вон как вышло.

– Угощу Любаву…

Но ее одной было мало. Любава хоть и крепка, как молодая медведица, но даже ей не под силу умять столько сладостей. Еще во дворце обитает Яга, но порадует ли ее пряник? Баннику пастила тоже без надобности. Вдруг меня осенило:

– Лесовички!

Может, пряники им не по вкусу, а вот яблочную пастилу наверняка с радостью примут. А если нет… то Лешего угостят.

– Они не… – начал было Владимир, но я не собиралась слушать его занудные возражения.

– Дай мне какой-нибудь платочек или…

Я огляделась. Вдоль стен теснились сундуки, в которых наверняка хранилось что-нибудь подходящее. Чутье не подвело. Уже откинув первую крышку, я отыскала внутри чистые скатерти и полотенца. Владимир настороженно следил за тем, как я хозяйничаю: связываю узелок, складываю туда пастилу для лесных жителей и пару пряников для себя.

– Угости Любаву и Ягу, – последнее напутствие – и я уже спешу к выходу, представляя, как обрадуются лесовички новой сказке и угощению.

– Обязательно вернись до заката, – неожиданно спохватился Владимир, вскакивая со скамьи, – иначе…

Я не стала дослушивать. Дверь захлопнулась за моей спиной, и я почти бегом устремилась к выходу из дворца.

Глава 6 Чудища лесные

Лесовички отнеслись к угощению настороженно. Я расстелила вышитое полотенце на том самом пне, где в прошлый раз рассказывала им сказки, и аккуратно разложила яблочную пастилу с медовыми пряниками. Несколько самых смелых малышей осторожно подобрались ближе, принюхались, однако должного восторга не испытали.

– Ну же, попробуйте, – ласково предложила я, – это очень вкусно.

Крошечные головки дружно затряслись в отказе, и зеленые листочки-шапочки зашелестели.

– А что же вы едите?

Вместо ответа лесовички разбежались в разные стороны. Они шустро передвигались по опушке, попутно успевая копошиться в траве. Когда первый лесовик победоносно поднял над своей пушистой головой червяка, я изумленно ахнула. Не ожидала, что эти милейшие создания окажутся такими… хищниками. Чуть дурно не стало, когда лесовички окружили меня, предлагая отведать добытых червяков, жучков, пауков и личинок. Я поспешно отказалась, прикрыв рот ладонью.

– А как обходитесь зимой, в морозы? – интересовалась я. – Делаете запасы?

Лесовики вновь замотали головами. Один из малышей решил наглядно показать, как они коротают свои зимние дни: завалился на землю, подложив ручки под голову, и закрыл глазки. В спячку, значит, впадают.

Мне ничего не оставалось, кроме как завернуть обратно угощение, устроиться поудобнее на пеньке и рассказать новым друзьям сказку собственного сочинения. На этот раз я поведала о злобных русалках, что заманили красну девицу в омут, да не смогли утопить ее, ибо изгнала она их полынью-травой на самое дно речное.

– И вот, зарылись они в ил, да так дрожали, что водная гладь рябью пошла, – закончила я, наблюдая, как лесовички скачут от восторга.

Новая сказка понравилась им еще больше прежней. Малыши оборвали у полыни листочки и размахивали ими, изображая бой с русалками. Глядя на их воинственный танец, я вдруг придумала хитрый план, но для его воплощения мне кое-что требовалось.

– Милые мои, а не найдется ли у вас еще одно лукошко? Как то, в котором вы мне землянику принесли.

Пару невинных взмахов ресничками – и лесовики радостно бросились исполнять просьбу. Из чащи они натаскали прутиков, крупных листьев и прямо на глазах сплели маленькое лукошко. А пока шустрые мастера трудились, я выбрала самую душистую веточку полыни. Когда зеленая корзиночка была готова, я уложила туда половинку пряника, несколько ломтиков пастилы и хорошенько потрясла над угощением горькой травой, чтобы каждая крошка пропиталась ее духом. Остальное, нетронутое полынью угощение, аккуратно завернула в платок.

В предвкушении веселья я направилась к спуску с холма – туда, где в ярком солнечном свете сверкала река. Лесные жители на пастилу не польстились, но русалки – другое дело. Утопленницам, некогда простым девицам, наверняка опостылела одна лишь речная тина. А что нечисти и без еды привольно живется – не беда: пряники не животу нужны, а сердцу. Съешь один – и так радостно, так легко становится… все печали вмиг забываются.

Именно это я всем своим видом демонстрировала, когда расположилась на бережку, развернула узелок и надкусила медовый пряник. Лицо мое сияло то ли от солнечных бликов, то ли от чудесного вкуса. Я ела, улыбалась да яблочной пастилой закусывала.

Долго ждать не пришлось. Едва исчезла половина пряника, как первая зеленая макушка высунулась из воды. Следом за ней показались и остальные пять. Боковым зрением заметила, как русалки высунулись по плечи, не решаясь обозначить свое присутствие: видно, прошлый урок усвоили. Я делала вид, словно не замечаю незваных зрительниц, продолжая смаковать лакомства. А зеленоволосые подплывали все ближе и ближе, жадно ловили глазами каждую крошку и глотали слюнки, пока одна из них наконец не выдержала.

– Хватит уже над нами измываться! Угости, коль пришла на бережок, – жалобно пропищала она.

Главная – та самая, что некогда схватила меня за руку, грозно шикнула на подругу. Я будто бы только теперь заметила речных девиц: встрепенулась, обернулась к реке и нарочито округлила глаза.

– Пряников захотели? – протянула я. – А я-то думала, что вы одной речной тиной сыты.

Лицо самой нетерпеливой русалки исказилось то ли от отвращения к водорослям, то ли от нестерпимого желание угоститься сладостями.

– Не едим мы тину, – призналась она. – Нам пища ни к чему. Только ягоды в лесу собираем на Русальей седмице. А до нее далече еще, и хода в лес нам нет.

– Угости нас, милая девица, – вторили остальные.

Их невинные глаза, полные смиренной мольбы, вызывали у меня легкую усмешку. Я медленно закинула в рот очередной кусочек пастилы, неторопливо прожевала и, облизнув пальцы, спросила:

– Помнится, в прошлый раз вы не были столь благодушны ко мне. Что же изменилось? Отчего не маните в воду, не пытаетесь хитростью отнять угощение?

Русалка с желтой кувшинкой в волосах подалась вперед.

– Так ведь царь приказал, – беззастенчиво выпалила она.

Те, что были поумнее и рассчитывали разжалобить меня рассказами о раскаянии, смерили болтушку свирепыми взглядами. Но долго сердиться им не пришлось.

– Ладно, не злопамятная я, – махнула я рукой. – Так и быть, угощу вас, если на один вопрос ответите.

Глаза русалок радостно заблестели. Они дружно закивали, взволнованно заерзали, взбаламутив зеркальную гладь реки.

– Мы согласны, согласны!

Я в очередной раз откусила пряник, дабы побудить речных девиц говорить правду во всех подробностях.

– Скажите, есть ли среди вас бывшие невесты Кощея?

Русалки недоуменно переглянулись и вдруг разразились громким смехом.

– Куда уж нам до царских невест, – выдавила сквозь заливистый хохот одна.

– Ему только лукоморских подавай, а мы здешние, навьи, – обиженно подхватила вторая.

Выходит, я ошиблась. Что ж, это к лучшему. Не хотелось бы мне через пару дней присоединиться к ним.

– А где их искать знаете?

Веселье мигом сменилось настороженностью. Старшая, самая противная и хищная, прищурилась и смерила меня взглядом с головы до пят.

– Договаривались на один вопрос. Это уже второй, – прошипела она. – Отдавай наши сласти. Захочешь узнать побольше – приноси завтра новое угощение.

Русалки дружно уперлись руками в худые талии и задрали острые подбородки, поддакивая предводительнице. Они и не подозревают, на что напрашиваются. Я скрыла ехидную ухмылку за глубоким вздохом сожаления:

– Что ж, ваша взяла.

Подхватив лукошко за тонкую березовую ручку, я водрузила его на большой плоский камень, наполовину утонувший в воде. Речные девицы наперегонки бросились к угощению. Они визжали, толкались, тянули друг друга назад за зеленые космы. А когда самой шустрой и проворной удалось-таки протянуть руку и сцапать из корзинки пастилу, я буквально перестала дышать, наблюдая.

Она быстро, словно воришка закинула в рот угощение, опасаясь, что подруги выхватят его прямо из пальцев. Еще до того, как ее бледное лицо перекосило от омерзения, другая русалка успела впиться зубами в пряник. Они одновременно закашлялись, забились в конвульсиях, плюясь и захлебываясь – полынный дух, впитавшийся в сладости, жег им рты и глотки. Они жадно черпали ладонями воду, но горечь не растворялась. Я наблюдала за ними с чувством глубоко удовлетворения и широкой мстительной улыбкой.

– Что это ты нам подсунула, девка? – оскалила острые рыбьи зубы их предводительница.

– Отравить нас задумала, – захныкала та, что успела слопать пастилу.

Русалки злились, всхлипывали, однако нападать не осмеливались. Знали, что водяной за это по головке не погладит – негоже царскую невесту обижать.

– Говорите, где кощеевых невест найти. А не то не видать вам сластей как своих ушей, – я подобрала уголки полотенчика, и слегка потрясла узелком. – Без единой травинки.

У русалки, которая первой заговорила со мной, загорелись глаза.

– Так немудрено это, ты ступай…

– Ступай к кикиморам, – перебила ее старшая, – они знают, где невесты прячутся.

Я сердито сдвинула брови. Не хватало мне и дальше с нечистью якшаться.

– К каким еще кикиморам?

Речная разбойница вытянула худую руку и указала неестественно длинным пальцем в сторону леса:

– В самой чаще на болоте кикиморы живут, – злобно процедила она. – Это они царю помогают лукоморских девок прятать. Небось, у себя их и держат.

Я обернулась туда, где в сизой дымке возвышались темные верхушки елей. По спине пробежал холодок, и я сложила руки на груди, пряча дрожь.

– Тебе туда уже путь проложен, – хихикнула одна из речных девиц.

– Чего тянуть, ступай прямо сейчас, – поддакнула другая.

Слушать ядовитые насмешки не было сил. На мгновение я замешкалась, отдавать ли им угощение, но свою часть сделки они выполнили: рассказали, что знали. Рядом лукошком я оставила кулек с нетронутыми полынью сластями. На сей раз предводительница заслонила добычу телом. Она подплыла поближе, развернула узелок и принюхалась. Затем достала пряник, аккуратно надкусила и, сохраняя задумчивую мину, быстро набила щеки. Остальные заподозрили подвох лишь когда от пряника осталось меньше половины.

– Ах ты водомерка пучеглазая! – взвизгнула самая голодная.

Речные девицы сцепились, яростно таская друг друга за длинные волосы. Каждая из них желала заполучить вторую половину пряника, выдернуть его из рук соперницы. Лишь одна, смекнув, что после схватки от него уже мало что осталось, под шумок пробралась к камню, схватила горсть яблочной пастилы и закинула себе в рот. Даже с берега я заметила блаженную улыбку на ее бледном лице.

Я вернулась на опушку и вновь позвала лесовичков. Лучше них чащу знает разве что сам Леший. Однако тяжелое предчувствие сжимало грудь. В Лукоморье поговаривают, что кикиморы заманивают путников на болота, но не убивают их сразу. Они долгое время морочат людям головы, пугают и питаются их страхом. Я надеялась, что лесовички помогут мне докопаться до правды и при этом миновать беду.

Чтобы расположить их я рассказала короткую, но веселую сказку про косолапого мишку, которую лукоморские мамы шепчут своим детям на ночь. Лесовички слушали не столь восторженно, как обычно, когда я сочиняла сама, но все равно остались довольны.

– Мне снова нужна ваша помощь, – объявила я, когда они собирались нырнуть обратно в заросли.

Янтарные глазки вспыхнули любопытством. Малыши подобрались поближе, жадно внимая каждому моему слову.

– Покажите мне дорогу к кикиморам.

Лесовички начали испуганно переглядываться, предостерегающе качать головами. Моя смелая задумка явно не нравилась им. Настала пора подсластить уговоры подкупом.

– Если отведете меня на болото, то я придумаю для вас самую длинную, самую чудесную сказку, какой даже маленькие царевичи не слыхивали.

Лесовики сбились в тесный кружок, странно шушукаясь между собой. До человеческого слуха доносился лишь весенний шелест листвы, но эти забавные существа без труда понимали друг друга. Их короткий совет одарил меня весьма благотворными плодами: малыши кивнули мне все разом и, поманив своими ручками-веточками, юркнули вглубь чащи.

Долго уговаривать меня не пришлось – я решительно шагнула в густую тень деревьев. Навий лес показался мне удивительно мирным: воздух пах свежей листвой, теплой землей и первоцветами, а звонкие голоса птиц ласкали слух. Уже через несколько минут проводники свернули с утоптанной дорожки на едва заметную лесную жилку, выбрав более короткий путь. Пришлось прибавить шагу: малыши двигались проворно, хотя едва доставали мне до колена. То и дело на пути встречались кустики земляники. Их белоснежные цветочки манили наклониться поближе к земле и поискать ранние ягоды. А вот в Лукоморье земляника созревала не раньше червеня, и то с помощью колдовства Кощея. Но Навьи земли пользовались его благосклонностью круглый год.

Я то перескакивала через коряги, то спотыкалась о скрытые в траве корни, пока лесовички бодро топали вперед. Иногда я останавливалась поглядеть на зайчишку, притаившегося в папоротнике или на пестрого дятла, стучащего по трухлявому стволу. Когда маленькие провожатые оборачивались и замечали, что я отстала, они возвращались назад и настойчиво тянули меня за подол сарафана, сердито шелестя листочками.

Чем глубже мы заходили, тем мрачнее становился лес. Стройные стволы сменились корявыми, щедро поросшими мхом. Воздух сгустился, напитался влагой – втянуть его полной грудью становилось трудно. Земля раскисла, и влага начала просачиваться в сапожки. Лесовички указали на одинокую крепкую ветку, что валялась меж корней. Я подняла ее и обломала сучья. На губах появилась усмешка от мысли, что теперь мы с Ягой похожи.

Мягкая почва захлюпала под ногами. Мы продолжали пробираться вперед сквозь заросли рогоза. Мелкие комары и мошки липли к лицу, норовили укусить, проникнуть в рот или ноздри. Свободной рукой мне приходить постоянно отмахиваться от них. Деревьев почти не осталось – лишь редкие, неказистые сосны. Я уже с трудом переставляла ноги, когда наконец заметила в десяти саженях болото, над поверхностью которого в воздухе зависла тускло-зеленая дымка. Мы сделали еще несколько шагов, и лесовички дружно подняли веточки, преграждая дорогу. Я поняла, что дальше идти опасно.

– Как их позвать? – забеспокоилась я, не заметив ни малейшего признака жизни.

Однако едва слова сорвались с губ, как поверхность болота всколыхнулась: ряска сомкнулась и разошлась кругами, и из мутной воды показалась поросшая мхом макушка, за ней вторая и третья. Кикиморы напоминали русалок лишь зелеными волосами, но во всем прочем они были сущностями иной породы. Если русалки – это некогда гулявшие по белому свету девицы, то кикиморы – нечисть с самого своего рождения. От одного взгляда черных глаз-бусинок по спине прокатился ледяной озноб. Захотелось развернуться и побежать, куда глаза глядят. Я мысленно ругала себя всеми бранными словами за глупое любопытство и необдуманный порыв. Почему, прежде чем забраться в самую чащу леса, голову не посетила мысль, что лесная нечисть может быть очень опасна? Пушистые лесовички казались рядом с кикиморами беспомощными птенцами. Если дойдет до беды, моим единственным оружием останется жалкая палка.

– Кто это к нам пожа-а-аловал, – растягивая слова, гнусаво протянула одна из болотниц.

Все трое уже выбрались из мутной жижи по пояс. Серо-зеленая кожа, длинные, худые руки и мох вместо одеяния навевали ужас не меньший, чем красные глаза Кощея. Я невольно попятилась назад.

– Девица-красавица, куда же ты? – оскалила острые зубы вторая кикимора. В отличие от мелких, русалочьих зубов, эти больше походили на клыки рыси.

Чудовища поднялись по колено из трясины, добрались до самого края болота, остановились и протянули ко мне свои страшные руки, словно дальше идти не могли. Какая-то неведомая сила удерживала их в этой тягучей топи. Я оцепенела, перестала замечать даже тучи жужжащих комаров. Несколько летающих гадов воспользовались возможностью и тут же присосались к моей коже. Лесовички окружили меня, не позволяя ступить и лишнего шага. Однако я и сама не рвалась в лапы кикимор. Чутье подсказывало: стоит приблизиться к ним, и я никогда больше не покину болото.

– Мерзкие козявки! – злобно фыркнула кикимора, смерив моих защитников яростным взглядом. – Убирайтесь отсюда подобру-поздорову!

– А не то переломаем ручки-ножки так, что и Леший не соберет, – противно хохотнула другая.

Храбрые лесовички и не думали отступать. Они стояли, расправив свои листочки, словно маленькие щиты. А я, вдохновившись их смелостью, наконец отыскала в себе силы заговорить с болотной нечистью. Не зря же мы так долго добирались сюда.

– Я пришла, чтобы спросить вас о Кощее Бессмертном, – сдерживая дрожь в голосе, заявила я.

Болотницы оживились. В их черных глазах вспыхнули оранжевые отсветы заходящего солнца, и лишь тогда я заметила, что лес уже тонет в лиловых сумерках. Мы слишком задержались.

– Никто не знает о Навьем царе больше нас, – заверила первая, растянув свой широкий рот в отвратительной улыбке.

Вторая уловила мои сомнения и поспешила удержать внимание:

– Знаешь ли ты, что Кощей не всегда был бессмертным?

Я покачала головой:

– Как это?

Лесовики всполошились: тонкие ручки веточки замолотили по воздуху, они дергали меня за подол сарафана, пытаясь утянуть подальше от трясины. Ход беседы им явно не нравился. Кикиморы, до этого лениво-самоуверенные, резко посуровели.

– Ни словечка не расскажем, пока эти пиявки тут скачут! – рявкнула та, что стояла по центру, скрестив длинные предплечья на впалой груди. Ее губы сомкнулись тонкой нитью, не оставляя словам и единого шанса случайно вылететь изо рта.

Я присела на корточки – лицом к лицу со своими пушистыми стражами. Они терпеливо замерли в ожидании моего решения, но подол сарафана из хватки не выпустили. На моих губах расцвела теплая улыбка. С такими защитниками даже навий царь не страшен – не то, что какие-то кикиморы болотные.

– Дружочки мои ненаглядные, благодарю, что привели меня сюда, не бросили, – прошептала я. – Но теперь оставьте наедине с кикиморами, пожалуйста.

Лесовички негодовали. Они прыгали, бегали вокруг меня, пытались утащить прочь от трясины. Увести меня силой, конечно, не сумели, но я все-таки пошатнулась и едва не плюхнулась на сырой, мшистый ковер.

– Честное слово, буду осторожна. Ни единого шага к болоту не сделаю, – убеждала я.

Но уговоры не действовали, лесовики продолжали протестовать.

– Щас как Лешего покличем, – пригрозила кикимора, которой уже изрядно надоело молча ждать в сторонке.

– Пусть увидит, как вы здесь бездельничаете вместо работы, – поддержала вторая, ехидно ухмыльнувшись.

Третья для пущей убедительности высунула длинный как у жабы, пупырчатый язык.

– Идите, – я мягко подтолкнула лесовичков, которые отказывались даже сдвинуться с места, и выпрямилась. – Я запомнила дорогу.

На самом деле, я понятия не имела куда идти – от тропинки не осталось и следа. Но мне не хотелось подставлять друзей, ведь именно по моей просьбе они оказались здесь. Думала, как поболтаю с кикиморами, уйду подальше от болота и вновь позову лесовичков, чтобы те вывели меня на тропу. Так и они по шапке от Лешего не получат, и кикиморы станут сговорчивей, и я разузнаю все, что душе угодно.

Мои проводники нехотя поплелись прочь, однако напоследок каждый из них наградил кикимор суровым взглядом. Вот уж не думала, что добрые, даже чуть пугливые помощники Лешего умеют сердиться. Болотницы же, довольные победой, провожали их гаденькими ухмылками, лениво махая костлявыми ладонями. Но когда бурая шерстка затерялась среди низеньких кустарников, главная кикимора с недоверчивым прищуром уставилась вдаль.

– Мы вам не русалки бестолковые! – взъярилась она. – Ваши золотые глазенки за версту видно!

И действительно, приглядевшись, я заметила в высоких зарослях осоки несколько пар желтых огоньков – лесовички не спешили уходить далеко.

– Улепетывайте с нашего болота, – почти хором завопили кикиморы.

Лишь когда огоньки погасли, старшая удовлетворенно хмыкнула, убедившись, что лесовички покинули топи.

– Ну рассказывай, девица, откуда ты тут взялась? Зачем про Кощея разнюхиваешь? – обрушилась она с вопросами, едва почувствовав уверенность.

Я малость опешила. Кикиморы оказались не так просты. Они вовсе не собирались выкладывать все карты, а вместо этого сами желали вытянуть из меня побольше сведений. Одним словом, нечисть.

– Сначала расскажите, что обещали, – напомнила я, – а уж потом и я что-нибудь поведаю.

Старшая кикимора наклонилась, приложила ладонь к уху, как старая бабуля.

– Ох, совсем ничего не слышно, подойди-ка поближе, девонька.

Ее подружки замахали руками, зазывая меня к самой кромке. Однако я верила лесовичкам: они точно знали границу, где болотницы бессильны. А добрые намерения новых «приятельниц» вызывают сомнения.

– Что толку с глухими разговаривать? – устало вздохнула я. – Догоню лесовичков, пока не ушли слишком далеко.

Я спрятала хитрую улыбку за наигранным разочарованием и развернулась, якобы намереваясь покинуть болото. Однако не успела и шага ступить, как кикиморы всполошились:

– Постой, постой!

Я обернулась через плечо.

– Не серчай, девонька, пошутили мы, – пропела болотница неожиданно лилейным голоском.

– Все как на духу про Кощеюшку выложим, только не уходи, – подхватила вторая.

Их черные, бездонные глаза и лукавые, хищные улыбки терзали душу сомнениями. Однако едва ли в Навьем царстве найдется существо, которому можно доверять без оглядки.

– Вы говорили, что Кощей когда-то был обычным смертным, – напомнила я.

Улыбка старшей кикиморы расползлась шире, и над нижней губой блеснули два острых клыка.

– Это как посмотреть… – загадочно возразила она.

Я нахмурилась.

– Что это значит?

Кикимора выдержала паузу, будто смакуя мое нетерпение.

– Да ведь он – сын Чернобога, дуреха, – не стерпела другая и сипло усмехнулась. – Как же ему быть простым человеком?

– А вот матушка его – та земной женщиной была, – воодушевленно закивала другая.

– А ну, цыц! – грозно прервала их старшая сестрица. – Я ответ держать буду.

Пристыженные кикиморы стушевались, серо-зеленоватые лица съежились от обиды. Даже жаль их стало. Сидят в болоте долгие годы, поговорить не с кем, а когда единственный собеседник забрел – им рты закрывают. Стало ясно, что их главная не спешит раскрывать все тайны жизни царя – по крайней мере, не сразу.

– Кощей смертным родился, хоть и колдуном, – нехотя подтвердила она слова сестер. – Кровь Чернобога сулила ему долгую жизнь, но не вечность. Давным-давно должен бы в земле сгнить.

– Что же изменилось? – поинтересовалась я.

Кикимора метнула предупреждающий взгляд на подруг. И вовремя, потому что одной из них не терпелось растрепать все, что она знает. Я улыбнулась уголком губ: хоть и нечисть, но как все женщины посплетничать любят.

– Кое-что произошло, – уклончиво ответила болотница.

– Перун наказал его бессмертием, – нечаянно выпалила болтушка. Ей все же не удалось удержать язык за зубами.

Старшая медленно обернулась к ней, метая молнии своими ониксовыми глазками. Пока удар не пришелся по виновнице, я поспешила отвлечь кикимору новым вопросом:

– А что насчет его невест? Зачем ему лукоморские девицы?

Острозубый рот предводительницы приоткрылся. Ее растерянность заставила меня похолодеть. Уж если кикимора смутилась, то дело плохо. Не зря Любава хранила молчание.

– Вы знаете, где они теперь? – попробовала я снова.

Черты серо-зеленого лица вновь окаменели, будто покрылись коркой тины.

– Конечно знаем, – заверила она.

Я теряла терпение. Вытягивать из вредной кикиморы каждое слово – все равно что вычерпывать болото решетом. Солнце уже скрылось за кромкой леса. По земле молочным покрывалом расстилался поздний туман.

– Где они? – процедила я, еле сдерживая гнев.

Кикимора шагнула вперед, взбаламутив покрывало ряски, еще шаг – и она оказалась на берегу. Я неосознанно отступила назад, пальцы сами выпустили старую ветку, и она жалобно хрустнула под моей ногой.

– Идем, – вкрадчиво прошептала она, протягивая костлявую, бескровную руку, – я отведу тебя к ним.

Остальные кикиморы тоже выползли из трясины. Теперь, когда солнце село, а границы их клетки исчезли, они выглядели особенно жутко. Я не представляла, насколько они быстры, и есть ли хоть один призрачный шанс на побег. Но где-то в чаще бродили те, мог приди на помощь. Я приложила ладони ко рту, набрала в грудь побольше воздуха, но старшая щелкнула длинными пальцами – и в мгновение ока рот окутал зеленый туман, такой же, как над болотом. Вместо крика с губ сорвался отчаянный хрип:

– Лесовички…

Слишком тихо. Я бросилась бежать, однако кикимора сразу догнала и схватила меня за запястье. Острые когти прорезали кожу.

– Держите ее, чтоб не сбежала, – приказала она.

Сестры без промедлений подступили и подхватили меня под руки. От их тел веяло мертвенным холодом и тошнотворной сладостью гниющих цветов. У меня свело скулы. Хотелось сделать хотя бы глоток свежего воздуха, но в топях его не было. Тем временем старшая, склонившись над землей, собирала любые ветки, что попадались под руку.

– Любопытство до добра не доводит, – беззлобно усмехнулась кикимора по правую руку.

– Сидела бы дома да пироги пекла, – поддакнула другая. – Какое тебе дело до лукоморских девок?

– Я одна из них.

Голос все еще звучал тихо. Я словно находилась во сне, где изо всех сил пытаешься закричать, а рот будто стянут липкой паутиной. Кикиморы испуганно переглянулись. На мгновение они даже ослабили хватку от изумления.

– Ты… невеста Кощея? – прошипела одна.

Я лишь кивнула. Говорить было слишком сложно. Старшая уже свалила хворост в кучу и теперь высекала искры, стуча крупными камнями.

– Эй, Осока, – окликнула ее сестрица. – Девка-то эта – кощеева!

Осока в очередной раз чиркнула камнем о камень, но искра погасла в сырой трухе. Раздраженно вскинув голову, она процедила:

– И что с того?

– Может, не станем ее есть? – неуверенно предложила кикимора, удерживающая мою правую руку. – Вдруг царь осерчает?

Только теперь до меня дошло, для чего им понадобился костер. Голова пошла кругом от нахлынувшего ужаса, а тошнота, с которой я боролась, подкатила к самому горлу.

– У Кощея этих невест навалом, – фыркнула Осока. – Одной больше, одной меньше – он не заметит пропажи. А ежели и заметит, то новую притащит. Не велика потеря.

Сестры переглянулись, не разделяя ее уверенности. На этой крупице сомнения я и решила сыграть, когда Осока, со злости распинав «хворост», направилась к высоким соснам.

– Ветки слишком сырые, – с досадой буркнула она. – Держите ее покрепче, скоро похлебку сварим.

От последнего напутствия по коже пробежали мурашки. С каждой минутой тьма сгущалась и даже чудище, бродившее во дворце, казалось менее страшным, чем эта болотная тварь. Кощей по крайней мере не пытался сварить из меня обед. Глаза защипало от подступающих слез.

– Ох, жалко мне вас, девоньки, – всхлипнула я по-настоящему, хоть и не из-за сочувствия к нечисти.

– Чего это ты нас жалеешь? – насторожилась та, что держала слева.

Я втянула тяжелый, вязкий воздух и медленно выдохнула, словно выпуская страх. Липкий зеленоватый туман все еще стягивал горло, слезы душили, но я заставляла себя держаться:

– Когда меня русалки утопить пытались, Кощей явился и такое сделал… Даже вспоминать страшно. Чует он, когда я в беде. Не успеете меня в котел швырнуть, как он придет, и все косточки вам переломает.

Мои руки затряслись, но не от собственного страха. Это кикиморы дрожали, представив себе навьего царя в гневе. А я продолжала нагнетать:

– Думаете, почему я сюда без страха пришла? Знаю, что Кощей не позволить мне сгинуть.

Кикиморы вновь переглянулись. Хватка ослабла, острые когти соскользнули с моих запястий. Словно сговорившись, они наклонились ближе и торопливо зашептали:

– Вот что, царева невеста, – прохрипела первая, – беги-ка ты отсюда, пока Осока не вернулась.

– Только Кощею о том, что была здесь – ни слова, – добавила вторая, косясь на темные стволы.

Я отрывисто кивнула и рванула в сторону, противоположную той, где скрылась Осока. Бежала вслепую, спотыкаясь о кочки, едва успевая выдергивать ноги из топкой жижи. Миновала топь. Где-то далеко позади ночную тишину прорезал визгливый крик старшей кикиморы. Я ускорилась, опасаясь, что она пустится в погоню. Бежать становилось все сложнее, сердце болезненно колотилось в груди.

Лес быстро густел. Ветвистые кроны деревьев смыкались над головой. Дорогу серебрила луна и россыпь звезд.

– Лесовички, – позвала я в надежде, что голос вернулся, однако с губ вновь сорвался предательский хрип.

От досады я стукнула кулаком по бугристому стволу вяза. Шершавая кора содрала кожу, оставив на ней мелкие царапины – кулак охватило жжение. Я еле переставляла ноги, брела все дальше и дальше, понятия не имея, в какой стороне находится дворец Кощея. На землю опустился туман. На опушке, усыпанной крохотными белыми цветами, я рухнула на колени в мокрую траву. Живот протяжно заурчал, когда мне удалось найти первую ягодку земляники. Жаль, оценить, насколько она спелая, лунный свет не позволял, но сладкий сок на языке показался восхитительным.

Некогда прекрасный голубой сарафан превратился грязное тряпье. Похоже, портить одежду, бегая по ночам, у меня здесь вошло в привычку. Я прислонилась спиной к корявому дубу и медленно, ягода за ягодой, утоляла голод. Спешить было некуда, да и сил не осталось. Дрема стянула веки. Заряд бодрости, полученный утром в бане, истощался. В какой-то момент сонливость все же одолела меня. Я задремала, но совсем ненадолго. Когда вновь открыла глаза, в лесу властвовала тьма, лишь восток едва посветлел.

– Ау, ау, – хрипло выдавила, цепляясь за слепую надежду, что лес отзовется.

И – о, чудо! – в ответ, где-то справа, прозвучало тихое:

– Ау…

Я сорвалась с места и поспешила туда, где на мой зов откликнулись. Вновь тревожить свой голос не пришлось, незнакомец звал сам. Казалось, он стоит неподалеку, но с каждое новое «ау» оставалось таким же далеким, как предыдущее. Я брела все глубже в чащу, уверенная, что спаситель отдаляется шаг за шагом. Чтобы помочь ему сориентироваться, порой отзывалась сама. Я пыталась распознать, кому принадлежит этот голос, но всякий раз он менялся: то звучал женственно, то глухо по-мужски, то высоким детским писком, то дряблым старческим шепотом – будто сам лес подражал всем, кто когда-либо здесь кричал.

Я уже почти отчаялась, когда неподалеку хрустнули сухие ветки, зашелестели кусты. Лицо озарила измученная улыбка. Быстрыми шагами я поспешила к источнику шума. Казалось, стоит хоть немного замешкаться – и спаситель снова исчезнет. Протиснувшись сквозь колючие еловые лапы, я вышла на большую лужайку… и застыла.

Зрелище, которое предстало моим глазам, не укладывалось в голове. Если раньше я считала Кощея чудищем, то теперь он казался сказочным красавцем. Среди поваленных деревьев высилось тяжелое серое тело ростом с целую сажень. Серую кожу испещряли гнойные язвы, а из распахнутой пасти торчали длиннющие, как ножи, клыки. Такие даже кикиморы видели лишь в кошмарных снах. Я нырнула в тень высокой ели, но поздно. Существо уже сверлило меня своими впалыми глазами.

Как же я жалела, что не попросила кикимор напоследок освободить меня от заклятья. Оставалось лишь развернуться и бежать со всех ног, надеясь, что лесовички найдут меня прежде, чем это чудище сомкнет клыки. Я петляла меж елей, как заяц-рысак: то ныряла под ветви, то перепрыгивала выступающие корни. Но у него было преимущество: недюжинная сила, которая позволяла толкать деревья, вырывая их с корнем. Ноги застревали в траве, словно в путах, паутина, натянутая вежду ветвей, липла к лицу, забивала рот и ноздри. Рука, которой я заслоняла глаза от сухих сучьев, саднила от свежих царапин.

Позади чудовище громогласно заревело. Взметнулась в светлеющее небо воронья стая. Я пыталась бежать быстрее, но мышцы уже горели от напряжения. Вскоре ноги перестали меня слушаться, и я упала, перепрыгивая через валун. Ладони заскользили по подстилке из еловых иголок, шишек и мелких камушков. Острая боль пронзила лодыжку. Я застонала, отползая в высокую траву, но скрыться не успела – отвратительный великан оказался быстрее.

Он приближался медленно, тяжелой поступью. Смрад гниющего мяса наполнял воздух. Из раскрытой пасти стекала вязкая слюна. Я нащупала в траве булыжник, прицелилась в глаз чудовища и бросила. По нечеловеческому воплю, вырвавшемуся из его груди, я поняла, что попала. Когтистой лапой он схватился за ослепленный глаз, но воззрился на меня еще яростнее. Рука вновь потянулась к земле, но поблизости не оказалось палок, чтобы обороняться. Да и что могла сделать обычная палка против такого верзилы?

Он бросился на меня. Я крепко зажмурилась, попрощавшись с жизнью… но боли не последовало. Раздался жалобный скулеж. Я осторожно приоткрыла один глаз и увидела, как из опухшей щеки твари сочится густая, почти черная кровь. Великан недоуменно уставился на свою перепачканную ладонь, а затем грозно зарычал.

В тот же миг кто-то метнулся из-за моей спины и загородил собой. Мужчина вытащил из ножен меч, и мое сердце дрогнуло… Владимир! Чудовище вновь заревело, но лязг меча оборвал его вопль. Земля задрожала, когда огромная, бездыханная туша рухнула на траву мертвой грудой. Я подняла глаза и похолодела: мне на помощь пришел вовсе не Владимир. То же красное зарево, что некогда пылало в глазах преследователя, тлело в зрачках моего спасителя. Передо мной стоял Кощей. Звериные когти, заостренные уши, а кожа – неестественно бледная. Он протянул мне руку, предлагая помощь, а я, к собственному изумлению, не стала ее отвергать. Навий царь удивительно походил на своего помощника, словно их связывало близкое родство.

– Я ведь просил тебя вернуться до заката, – произнес он знакомым голосом.

Первый рассветный луч скользнул по верхушкам елей. Моя нижняя челюсть потянулась вниз, когда огонь в глазах Кощея угас, сменившись теплой зеленью, а когти втянулись в пальцы. Передо мной стоял Владимир.

Глава 7 Колдовская искра

Я не верила своим глазам. Выдернула руку из его холодных пальцев, и прижала к груди, будто прикосновение обожгло меня. Все резко встало на свои места. Вот почему я не увидела навьего царя, когда так нелепо ввалилась в палаты, и не слышала третьего голоса, потому что Владимир – это и есть Кощей. Я внимательно всматривалась в его красивое, мужественное лицо. Кощей не шевелился. На его белой рубашке темнели брызги крови поверженного чудовища. Он наблюдал за мной настороженно, будто ждал слез, криков, истерики или даже обморока. Но, сожалению или к счастью – на сегодня мой запас страха уже был исчерпан.

– Долго ты собирался морочить мне голову? – мой голос прозвучал неожиданно спокойно, даже чуть безразлично.

– Так вышло, – отозвался он, с омерзением вытер лезвие меча о лохмотья чудища, когда-то служившие одеянием, и выверенным, отточенным движением вогнал клинок в ножны. – Но я собирался рассказать тебе правду, когда в очередной раз назовешь меня холопом.

Он щелкнул пальцами, и над ладонью воспарили крохотные язычки белого пламени. Я завороженно следила за огоньком, как тот по легкому мановению руки летит к уродливому бездыханному телу, как вспыхивают дряхлые, грязные тряпки, скрывающие отвратительную наготу, а затем пламя ползет по серой, бугристой коже. В ноздри ударил смрад горящей плоти, и к горлу подкатила тошнота.

Я развернулась и поспешила отойти подальше от погребального костра, с его невыносимой вонью. Повезло, что ветер дул в другую сторону. Терпкий аромат еловых иголок и смолы помог выровнять дыхание. Сухие, шероховатые бороздки дубовой коры, в которую я уперлась лбом, больно впивались в кожу. Я закрыла глаза, и теперь лишь потрескивание костра напоминало о мертвом чудовище. Судя по звуку, Кощей подбрасывал сучья, чтобы пламя быстрее поглотило тушу.

Кто-то легонько дернул меня за подол сарафана. Я отпрянула от дуба и, уже догадываясь, кого увижу, опустила взгляд. Рассветную дымку тумана разрезали большие янтарные глаза лесовичков. Они пришли не одни: чуть поодаль, опираясь на длинный березовый посох, стоял седобородый старик в простой подпоясанной рубахе, широких портах и лаптях – с виду самый обыкновенный крестьянин. Никогда не думала, что Леший выглядит вот так. Ни тебе мха в волосах, ни листьев, ни даже пылающего жутким огнем взгляда. Его выдавали лишь проворные помощники, толпившиеся вокруг, точно малыши подле любимого дедушки.

– Так вот ты какая, Злата, – улыбнулся лесной хозяин, лукаво сверкнув пронзительными ярко-голубыми глазами. – Ну-ка, поведай, как же тебе удалось моих ребят приручить?

Похоже, он совсем не злился, что я увела лесовичков на болото к кикиморам, отвлекая их от важных дел. Леший разглядывал меня с живым любопытством, словно впервые видел земную девицу. Однако и его добрые намерения и благодушный внешний вид могли быть обманчивы. Я невольно посмотрела туда, где ввысь тянулся сизый дым. Кощея рядом нет. Если я раздосадую этого могущественного дедулю, защитить меня станет некому.

– Им пришлись по душе мои сказки, – осторожно ответила я.

В подтверждение моих слов лесовички оживленно зашелестели изумрудными листиками.

– Вот как, – удивленно хмыкнул старик.

Один из малышей повернулся к нему и, размахивая своими ручками-веточками, защебетал на своем языке. Леший выслушал его очень внимательно, а затем негромко рассмеялся.

– Повезло же тебе, Кощей, с невестой! Смекалистая девица, – добродушно ухмыльнулся он.

Откинув тяжелые еловые ветви, из тени вышел сам навий царь. Губы его сжались в тонкую нить, взгляд – острый, холодный, как утренний иней в морозный день. Шуткам здесь было тесно, но лесной хозяин, кажется, не замечал напряжения.

– Со свадебкой не затягивай, – продолжал он беспечно. – Погодка шепчет, самое то для гуляния.

Кощей сверлил его взглядом, а меня так и подмывало полюбопытствовать у лесного хозяина, куда подевались прежние невесты. Однако в присутствии жениха язык словно прирос к небу: он выглядел еще мрачнее обычного. А лесовички вдруг сцепились своими ручками, сомкнули меня в кольцо и закружились в быстром хороводе. Под шумок Кощей с Лешим отошли в сторонку. Они шептались о чем-то и оба смотрели на столб темного дыма, расчертившего нежно-розовое небо. Однако переговаривались они недолго.

Старик, заложив руки за спину, неторопливо двинулся ко мне. Лесовички тут же разомкнули круг и почтительно расступились.

– До новой встречи, девица, – попрощался он и напоследок дал совет. – К кикиморам больше не ходи, бедокурят они много. Не зря я их из болота выпускаю только после захода солнца.

Бедокурят – это мягко сказано. Еще немного – и они живьем содрали бы с меня кожу. Так что возвращаться на топи я совсем не собиралась. Тем более кикиморы так и не ответили на мой главный вопрос, да и вряд ли вообще знали что-нибудь о невестах. За ночь они успевали разве что пропитание добыть, куда там до сплетен.

То ли осознание наконец снизошло на меня, то ли утренняя прохлада пробралась сквозь тонкую влажную ткань сарафана, но сильная дрожь охватила тело, зубы застучали в быстром ритме. Всякий раз, когда путь преграждали гибкие, хлесткие ветви, я задерживала дыхание, раздвигая их, ведь тогда приходилось разомкнуть скрещенные на груди руки и в полной мере ощутить зябкую рассветную прохладу.

Кощей шел впереди шагах в пяти, бодрый, ни капли не уставший. В ноздрях накрепко застрял запах дыма, и всякий раз, когда под ногами похрустывали мелкие сухие ветки, казалось, будто позади снова разгорается костер. Один раз я все же обернулась назад, но не заметила ничего, кроме бесконечных стволов и сероватого тумана меж ними.

В какой-то момент показалось, что Кощей движется слишком медленно. А мне хотелось как можно скорее выбраться из чащи или ступить на какую-нибудь, хотя бы самую узкую тропку. Я ускорила шаг, намереваясь его обогнать, и совсем позабыла о необходимости смотреть под ноги. Коварная коряга словно выросла из-под земли: я споткнулась и впечаталась прямо в широкую мужскую спину. Задетая гордость клокотала в груди. Я бы предпочла распластаться по земле и еще сильнее разодрать свои многострадальные ладони вместо такого спасения. Я резко отступила назад. Кощей обернулся, продольные морщины на его лбу мгновенно разгладились, а суровый взгляд ярко-зеленых глаз смягчился.

– Замерзла? – негромко спросил он.

Я покачала головой:

– Мне тепло.

Иронично изогнув бровь, он раскрыл ладонь, и выпустил знакомый голубовато-белый огонек. Я инстинктивно попятилась назад и затылком напоролась на тонкую веточку осины. Неужели хочет «согреть» меня так же, как недавнее чудище? В таком случае я бы предпочла терпеть до дворца.

– Не бойся, – спокойно произнес он. – Если бы хотел тебя убить, то не стал бы спасать от вурдалака.

Сердце встрепенулось, пробудив дремлющую дерзость. Я расправила плечи и смело шагнула вперед, словно намекая, что при необходимости смогу дать отпор даже чародею. Но в затылке тут же кольнуло: несколько волосков зацепились за ветку и натянулись, подобно струнам гуслей. Я коротко вскрикнула, Кощей, погасив огонек одним движением пальцев, приблизился. Он встал совсем близко, почти вплотную. Мужские пальцы ловко и очень бережно освобождали мои волосы от лесного плена, и я почти не замечала запаха гари, пропитавшего его одежу и волосы. Закончив, он слегка отстранился, и наши глаза встретились. Не знаю, что он прочел в моих глазах, но уголки его губ медленно опустились.

Кощей вновь вернул на ладонь колдовской огонь. Приглядевшись, я поняла, что пламя не пылает жаром. Мягкое сияние словно манило, призывало коснуться. И я поддалась – смело протянула руку, погружая озябшие пальцы в огненные языки. От ладоней по всему телу пробежало приятное тепло, будто я вдруг очутилась в жарком, натопленном тереме. На губах расцвела легкая улыбка. Оказывается, колдовство приносит не только вред, но и творит прекрасные вещи вроде теплых язычков пламени, плавно скользящих с ладони Кощея в мою.

Глаза чародея изумленно округлились:

– Как ты это сделала?

Я отвела взгляд от своей ладони и встретилась с его растерянными глазами. Волнение Кощея перекинулось и на меня.

– Никак, – честно призналась я. – Он сам прыгнул в мою руку.

– Этого не может быть… – пробормотал он себе под нос. – Когда ты родилась?

Вопрос задел в душе те тревожные струны, которых я не желала касаться. Будто он не знал, какие девицы участвуют в отборе невест.

– На исходе четырнадцатого дня цветеня, – нехотя ответила я, и в его глазах вспыхнул яркий огонек.

Не стоило упоминать, что меня угораздило появиться на свет в тот самый момент, когда колдовская искра костра касается кожи новой невесты. Мы оба знали это. Память швырнула передо мной картины прощания с матушкой и подружками в ту ужасную ночь. Неистовая, слепая ярость на злую судьбу закипала в крови. В лицо ударил яркий свет – он родился прямо на моей ладони. Маленький, согревающий огонек разрастался, во все стороны от него летели искры. Я интенсивно затрясла рукой, пытаясь потушить пламя, но его язычки метнулись на кривую липу, и, словно стая голодных волков, впились в сухую кору. Кощей одним широким взмахом погасил пожар:

– Я научу тебя владеть силой, пока ты не навредила себе или кому-нибудь еще.

– Какой еще силой? – не поняла я.

Кощей двинулся вперед – похоже, лес надоел ему не меньше, чем мне. Я быстро нагнала его, и мы зашагали вровень.

– В каждом, кто, рожден на Вороньей седмице, живет искра колдовства, – пояснил он. – У кого-то она ярче, у кого-то – совсем тусклая, как тлеющий уголек. Твоя же настолько мощная, что в неумелых руках наделает немало бед.

Звучало безумно. Никогда прежде я не замечала за собой тяги к ворожбе. Разве что всегда безошибочно угадывала, в какой руке Чернава прячет камень, да сердцем чуяла, когда человек лжет. Но никаких оморочек, приворотов или сглаза. Меня не клеймили ведьмой, не шептались за спиной и не сторонились, как деревенских старушек, промышляющих темными делами. Всю жизнь я считала себя самой обычной.

– Должно быть, ты ошибся, – возразила я. – Сам того не ведая, перекинул мне в руки огонь, вот он и взбеленился, почуяв чужую кровь.

Меня настиг холодный, бесчувственный смех:

– Я могу заблуждаться в чем угодно, но только не в этом.

Вдали, среди тонких стволов берез мелькнула долгожданная тропа, но Кощей резко свернул влево. Странно: мне казалось, именно этой дорогой мы шли с лесовичками. Однако разговор занимал меня куда сильнее широкой тропинки без кочек, да и идти осталось недолго.

Вскоре путь нам преградили пышные ели, растущие так плотно друг к другу, будто живой частокол. По легкому взмаху руки чародея, гибкие стволы разошлись, а ветви откинулись в стороны, приглашая нас пройти. Кощей протиснулся первым и, обернувшись, протянул мне ладонь – верно, заметил, какая я неуклюжая. Стоило мне вложить пальцы в его теплую руку и сделать шаг, как колючие ветви вновь сомкнулись за спиной.

– Где мы? – спросила я, стряхивая с рукава еловые иглы.

– Сейчас увидишь, – отозвался он и повернулся ко мне спиной.

Я сверлила недоверчивым взглядом его затылок. Кощей уже протаптывал тропинку сквозь высокую крапиву, достающую до самого пояса, к одинокой, заброшенной избушке. Выходит, еловый частокол неслучайно скрывал это место от чужих глаз. Но я не спешила следовать за ним: вдруг именно здесь нашли свой конец все предыдущие невесты? Не зря же он так старательно спрятал старую избушку – она вполне могла оказаться девичьей усыпальницей.

Тем временем Кощей добрался до крыльца. Узенькая ступенька жалобно скрипнула под его сапогом, а ведь он еще не перенес на нее весь свой вес. Он потянулся к ручке, но, вспомнив что-то, наклонился и нашел под лесенкой ржавый ключ. Затем вставил его в замок и с усилием провернул. Дверь распахнулась, глухо стукнувшись о стену, а из щелей между бревнами на крапиву посыпался иссохший мох. Видно, давно здесь не ступала нога человека.

– Ну же, идем, – нетерпеливо махнул рукой Кощей, точно подгонял ленивую птицу.

Я покосилась на зеленый частокол, прикидывая шансы на побег. Ветви сплелись так плотно, что и кошка не проскользнет. Все пути к отступлению отрезаны, остается лишь упрямиться и надеяться на чудо.

– Тебе-то легко идти, вон какие сапоги высокие, – буркнула я. – А мне крапива все ноги искусает.

При желании я бы, разумеется, могла изловчиться и осторожно пройти по той узкой полоске, где он примял коварные заросли. Но если в избушке меня ждет верная смерть, я буду сопротивляться до конца.

Кощей без лишних слов соскочил с крыльца на землю. Его глаза горели решимостью. Но что он собирается сделать? Я и шага не успела ступить, как он оказался рядом, обхватил меня за талию, другой рукой подхватил под колени и поднял, будто пушинку.

– Эй! Что ты себе позволяешь? – возмутилась я, вцепившись в шею чародея, будто он собирался швырнуть меня прямо в крапиву.

– Несу тебя в избу, – невозмутимо ответил он.

Ровно восемнадцать шагов – и мы у порога. Кощей опустил меня на нижнюю ступеньку. Я пошатнулась, но успела ухватиться за крепкое плечо.

– Не мог придумать другой способ? – фыркнула я.

– Какой, например? – Кощей сложил руки на груди и с любопытством уставился на меня.

Я задумалась… и, когда пауза стала неловкой, выпалила:

– А мне откуда знать? Ты же чародей!

– Так было проще всего, – невозмутимо ответил он и размашистым жестом пригласил войти.

Я поднялась на вторую скрипучую ступеньку и замерла на пороге маленькой, темной избушки. Очутившись внутри, сразу отступила в сторону, пропуская Кощея. Мрак поглотил все очертания, не позволяя разглядеть даже крошечный кусочек стены. Солнце, казалось, не могло пробиться сквозь открытую дверь – изба просто пожирала свет. Щелк – и в воздухе вспыхнули маленькие шарики света, подобные тем, что освещали дворец ночью. Глаза различили стол, покрытый пылью и сажей, лавку, несколько сундуков – от огромных до крохотных, и большую печь. То ли я просто не заметила, то ли печной трубы на крыше избушки не было. Я уже ничему не удивлялась.

Кощей потянул на себя самый большой сундук, и тот со скрипом проехал по половицам. Оказалось, он стоял тут не просто так, а скрывал лаз в подпол. Позабыв об осторожности, я подошла ближе. Чародей потянул за вбитое в крышку железное кольцо, и дверца отворилась. Внизу вспыхнул новый шар света, вырвав из темноты крутую лестницу. Для такой крошечной избушки подвал оказался слишком глубоким, я не видела его дна.

– Жди меня здесь, – приказал Кощей и, опершись ладонью о пыльные доски, ступил на верхнюю перекладину.

Он быстро скрылся из вида, и глухой стук сапог угас, словно его поглотила земля. Что ж, одно было хорошо: девиц в подземелье он точно не прятал, а иначе именно я карабкалась бы сейчас вниз по шатким ступенькам. Душой завладело любопытство – я подошла к другому сундуку и осторожно приподняла его крышку. В нос ударил затхлый смрад. Дно сундука устилали черные, скрюченные, склизкие стебельки.

– Брр, гадость, – выпалила я, поморщившись.

Крышка с грохотом захлопнулась, окутав меня облаком серой пыли. Я закашлялась, отскочила назад. Взгляд упал на одинокий проем люка – Кощей все еще пропадал где-то внизу. А что если это вовсе не подпол, а тайный ход ко дворцу? В Лукоморье болтали, мол еще прапрадед нашего царя велел выкопать подземный лаз из дворца к башне на окраине стольного града на случай вторжения. Хорошенькое дело! Путь люди гибнут, а царская семья бежит, сверкая пятками. В эту сплетню я легко верила, ведь Ярогневичи всегда приносили в жертву народ, но не себя.

Из глубины потянуло мягким зеленоватым сиянием. Оно манило и завораживало. Вдруг, пока я тут дышу пылью, Кощей уже прошел добрую половину пути и совсем скоро окажется во дворце? Ни единого шороха из подземелья не улавливал мой чуткий слух. Царь словно испарился. Спускаясь вниз, он не предупреждал, что уходит надолго, а значит либо что-то пошло не по плану, и он попал в беду, либо в этом и состоял его коварный план.

Эх, была не была. Последнее мгновение коротких раздумий – и я ступила на лестницу, ведущую в неизвестность. Ступенька скрипнула под ногой и будто бы пошатнулась. Я нервно сглотнула. Отступать поздно. Стиснув зубы, я вцепилась в верхнюю перекладину: лестница и вправду ходила ходуном, но выдержала взрослого мужчину – выдержит и меня… наверное.

Я считала каждую ступеньку. Иногда наклонялась и смотрела вниз, но вид не менялся. Зато на двадцатой перекладине крошечное окошко люка над головой исчезло. Я спускалась все ниже и ниже. Ладони горели от заноз, ноги подрагивали от усталости. Казалось, я зависла посреди пустоты, окутанной зеленым туманом, и лишь старая, хлипкая лестница связывала меня с миром наверху.

– Эй! – крикнула я, окончательно отчаявшись. – Кощей, ты здесь?

Тишина сгустившись, давила на виски. Я успела спуститься еще на три ступеньки, когда сверху раздался тихий, едва слышный хлопок – будто крышка подпола захлопнулась. Ледяная волна ужаса накрыла с головой. Неужели Кощей каким-то образом выбрался на поверхность и запер ход? Об усталости и истерзанных ладонях, я напрочь позабыла. Страх подхватил меня и швырнул обратно вверх. Ровно шестьдесят три ступеньки до спасения. Чтобы не сойти с ума, я вновь начала счет. Поднималась куда быстрее, чем спускалась: паника оказалась лучшим погонщиком.

На тридцатой ступени колени заныли, но я не сдалась. Оставалось совсем немного до выхода из этого проклятого подземелья, и я готова была пожертвовать многим ради спасения. Я больше не смотрела вниз. Взгляд был устремлен вверх. Однако ни на пятьдесят первой, ни даже на пятьдесят восьмой ступеньке просвета не было видно. На шестьдесят четвертой я решила, что просто ошиблась: проворонила несколько перекладин, спускаясь. Собрав остатки сил, взлетела еще на три десятка ступеней.

На глаза навернулись слезы – слабое утешение оказалось самообманом. Очевидно, что лестницу окутывал морок. Я угодила в ловушку, отыскав ответ на вопрос, который так долго мучил меня. Хотя… вероятно, предыдущие невесты оказались умнее. Много ли найдется дурочек, готовых нырнуть в темный подпол незнакомой избушки вслед за чародеем? Сомневаюсь. Сейчас, очутившись наверху, я бы поступила по-другому. Лучшим решением было отыскать в горнице топор, ну или хотя бы кочергу и прорубить себе путь наружу через еловую чащу.

Я обхватила лестницу обеими руками и громко всхлипнула. Рано или поздно силы иссякнут – и я рухну на самое дно подземелья. А вдруг у этой пропасти нет никакого дна? Уж лучше умереть от голода и жажды на твердой земле, чем вечно болтаться в туманной пустоте. Я пыталась заплакать, выплеснуть напоследок все горе, но не смогла выдавить и слезинки. Внутри клокотала не жалость к себе, не страх, а раскаленная ярость.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – прорычала я, и со всей дури саданула кулаком по перекладине.

Лестница вновь качнулась, и слух пронзил жалобный стон ветхого дерева. В тот же миг в голове зародился план: пусть мне не удастся выбраться отсюда, но больше ни одна девица не попадется в эту ловушку. Я раскачивалась из стороны в сторону и прыгала на ступеньке, с таким рвением, будто крушу сам кощеев дворец.

– Кхм… кхм… – донеслось снизу деликатное покашливание.

Я замерла с занесенным кулаком, медленно опустила голову.

– Поговорим наверху, – тон Кощея сулил непростой разговор, и это раззадорило меня еще сильнее.

– С превеликим удовольствием, – охотно отозвалась я. – Только вот не подскажешь, как подняться по лестнице, у которой нет ни начала, ни конца?

– Поднимешься, если… – он запнулся, – если я буду держать тебя за руку.

Я оставила последние силы, когда вымещала ярость на гнилых ступеньках. Очередной долгий подъем, да еще и с опорой всего на одну руку был выше моих возможностей.

– Как ты себе это представляешь? – огрызнулась я. – Мы будем карабкаться таким нелепым образом целый день.

Лестница заходила ходуном. Кощей преодолевал одну ступеньку за другой, будто мое упрямое бездействие его не касалось. Он явно ждал, что я протяну ему ладонь, но напрасно. Лучше провести в этом тумане вечность, чем снова довериться ему. Но он и не пытался схватить мою руку. Просто поднимался до тех пор, пока наши ноги не оказались на одной перекладине. Он прижался сзади, а теплую ладонь положил поверх моего кулака.

– Ступеньки трухлявые, – прошипела я. – Нас двоих не выдержат.

Кощей задумчиво хмыкнул.

– Забавно, что тебя это волнует:

Слова он выдохнул прямо у моего уха, и от его горячего дыхания по коже пробежали мурашки. Я ругала себя за это. За то, что мне приятна его близость. Простояла бы так еще не одну минуту, но, пересилив малодушие, занесла ногу и поставила ее на ступень выше. Кощей повторил движение синхронно, словно был моим отражением.

Я больше не вела счет, но не прошло и двух десятков шагов, как зеленый туман рассеялся – мы выбрались наружу. Первым делом я отскочила подальше от проклятого люка, а затем обессиленно опустилась на лавку у стены. Боль, которую доселе заглушал страх, теперь хлынула втройне, и вместе с ней к горлу подкатила горячая волна слез.

Один из мерцающих шариков света покоился на столе. Я поднесла к нему руки и вздрогнула: ладони испещряли ссадины, глубокие царапины и занозы. Никогда прежде моя белая кожа не выглядела столь безобразно. Я всегда бережно ухаживала за руками: по вечерам втирала сливки, в холода не забывала про рукавицы… А теперь они напоминали рабочие ладони конюха.

Шар вспыхнул ярче. Кощей подошел с противоположной стороны стола, задержал пристальный взгляд на моих пальцах. Что-то решив для себя, он отошел к печи, возле которой стоял гладко отполированный сундук с тонкой вязью узоров на крышке. Сейчас, при более ярком свете я видела, что он заметно отличался от прочих. И неспроста – ларец был заперт. Кощей вытащил ключ из-за печи, провернул замок и откинул крышку. Я даже привстала, пытаясь заглянуть внутрь, но совсем ничего не успела разглядеть.

Чародей вернулся, держа в руках две глиняные баночки и стеклянный пузырек.

– Я велел тебе оставаться здесь, – наконец напомнил он.

Голос звучал ровно, однако сердитые нотки выдавали раздражение. Не глядя на меня, он откупорил пузырек – и воздух разрезал глухой хлопок.

– Тебя долго не было, я испугалась, – солгала я без зазрения совести.

Кощей поднял на меня глаза. Холодная тень, промелькнувшая в его взгляде, ясно дала понять: он не верит. Я попыталась увести разговор в другое русло:

– Почему в этот подпол нельзя спускаться без тебя?

Ладони охватило сильное жжение. Самая обыкновенная на первый взгляд вода из пузырька опалила руки будто огонь. Я поморщилась, но когда Кощей заговорил вновь, боль немного отступила.

– Защитные чары отторгают чужаков, – пояснил он. – А я здесь вырос.

Я недоверчиво огляделась вокруг. Трудно поверить, что сам Кощей Бессмертный когда-то жил в крошечной избушке посреди дремучего леса. Любая боковая светлица его нынешнего дворца показалась бы просторнее этой горницы.

– Ведь твой отец…

– Чернобог, – закончил за меня он. – Я не всегда жил во дворце, и не всегда правил Навьим царством, как многие думают.

Последние капли жгучей влаги испарились, и Кощей открыл первую баночку. В нос ударил ядреный запах полыни и еловой смолы, но вонючая мазь на удивление приятно холодила кожу. Пока он осторожно втирал густую зеленую смесь в мои покалеченные ладони, в голове вертелся один-единственный вопрос. Никто никогда не упоминал его мать. Люди говорят о Кощее, лишь как о сыне Чернобога. Причина могла быть только одна, и кикиморы уже назвали ее мне.

– Твоя мать была смертной? – прошептала я.

Его пальцы на миг замерли, словно он прикоснулся не к моей коже, а к далекому воспоминанию. Затем он снова мягко провел по ранам и негромко ответил:

– Да.

Я колебалась. Новый вопрос рвался наружу, но тяжелое молчание Кощея казалось непроницаемой стеной. Разговор явно давался ему нелегко. И все-таки, как это нередко бывает, сомнения пали в неравной схватке с любопытством.

– Раньше я думала, что Яга – и есть твоя мать, – призналась я, вспомнив свои наивные догадки.

Едкий запах уже не казался таким противным, поэтому когда Кощей зачерпнул новую порцию зеленой кашицы, чтобы намазать вторую ладонь, я даже не поморщилась. Мои слова тронули его губы легкой, едва заметной улыбкой:

– Отчасти ты права. Мать умерла, едва только успела дать мне жизнь. Яга помогла ей разрешиться, но не сумела спасти. Она вырастила меня, научила владеть силой.

Я с восхищением отметила, что все занозы сами вылезли из-под кожи, оставалось лишь стряхнуть крошечные щепки. Мазь оказалась не просто целебной, а чудодейственной.

– Чернобог… любил твою мать? – Вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела осознать, насколько он личный.

Крышка новой баночки щелкнула слишком громко в звенящей тишине.

– Нет, – Кощей поднял на меня глаза. – Иначе он бы не обрек ее на страдания.

Содержимое третей тары благоухало медом и полевыми цветами – так сладко, что меня потянуло попробовать мазь на вкус. В животе протяжно заурчало. Кощей ускорился – то ли он все слышал, то ли попросту устал от расспросов. Честно говоря, я вообще сомневалась, что третье снадобье требовало особого обращения, и все же мне были приятны его осторожные, ласковые прикосновения. Но счастье длилось недолго: он выпустил мои ладони из рук и плотно захлопнул крышку. Из-за пазухи чародей вынул серебряную подвеску в виде дерева с крепкими корнями, длинными ветвями и плодами – рубиновыми яблоками. Дерево было заключено в серебряный круг.

– Когда душу переполняет гнев, он воспламеняет колдовскую искру, и сила вырывается беспорядочно, – сказал он, надевая цепочку мне на шею. Этот оберег удержит ее, пока ты учишься. Носи его, не снимая.

Никогда прежде я не видела подобных украшений. Это была не одна из тех безликих побрякушек, наводнявших базары в Лукоморье. Настоящее сокровище.

– Спасибо, – прошептала я.

В пятки словно вбили гвозди. Я плелась за Кощеем, еле переставляя ноги и четко ощущала, что желание гулять по лесу исчезнет надолго. До поры до времени дорога под густыми кронами казалась терпимой, но стоило ступить из прохладной тени на залитую солнцем поляну, как усталость обрушилась волной. Полуденные лучи резали глаза, пустой живот сводило от голода, а голова кружилась. Я мысленно благодарила Кощея за то, что он отложил разговоры и позволил преодолеть дорогу до дворца молча. Мне впервые больше всего на свете захотелось поскорее очутиться за его каменными стенами. О возвращении в Лукоморье я, конечно, не забыла, но для решительных шагов нужны ясная голова силы. К сожалению, ни то, ни другого у меня не осталось.

Высокие своды встретили нас спасительной прохладой. Я прижалась разгоряченной щекой к гладкому камню и опустила тяжелые веки, не веря собственному счастью. Взгляд упал на разорванный, грязный сарафан, потерявший свой небесно-голубой оттенок. Кажется, на подоле даже темнели капельки крови. Неясно только чьей: моей или чудища, которого зарубил Кощей. Лицо непременно залилось бы краской стыда, если бы уже не горело от жара. Страшно представить, в каком безобразном виде я предстала перед чародеем. Подаренный им венец затерялся где-то в зарослях, а волосы наверняка превратились в спутанную кудель.

– Буду благодарна, если ты позовешь Любаву, – пробормотала я, не открывая глаз. – Пусть принесет какой-нибудь сарафан: хочу в баню.

Просить царя о таких пустяках, конечно, не слишком вежливо, но в тот миг меня не заботили манеры. Я едва договорила, как зевота разом свела челюсти.

– Ты голодна и измотана, – напомнил он наставительно. – Сперва отобедай и поспи немного.

– Не хочу спать, – выпалила я неожиданно резко.

Затылком ощутила его пристальный взгляд, но не оглянулась: соврать прямо в глаза не хватало духу. И пусть пока он не причинил мне никакого вреда, даже наоборот. Но перед глазами все еще стояла страшная сцена первой ночи: очи, пышущие алым огнем, оборотни и их истошный вороний крик. Я надеялась, что он пропустит мои слова мимо ушей, но напрасно.

– Почему? – спросил он.

Потому что меня пугал облик чудища. Я наконец обернулась, встретила его холодный, проницательный взгляд, но не смогла признаться. Впрочем, за сотни лет он научился понимать многие вещи без слов. В моих глазах он, должно быть, увидел до боли знакомый страх.

– Не стоит себя мучить, – произнес он с такой горечью, что у меня защемило сердце. – Больше тебе не придется видеть безобразное чудище.

Глава 8 Двенадцать невест

Я нервно постукивала пальцами по столу, тогда как Любава где-то бродила, словно растворившись в лабиринтах дворца. Кощей не попадался мне на глаза вот уже несколько дней, а подаренный им оберег я, как и обещала, не снимала даже в бане. Поначалу казалось, что покинув заколдованный подпол избушки, я еще как минимум седмицу выйду из своей светлицы. Но скука рассеяла страх быстрее, чем я думала. Моей единственной собеседницей здесь была Любава, но ее я видела все реже. По утрам она приносила колодезную воду, помогала собраться, и уже к полудню исчезала за воротами.

Сегодня она и вовсе опоздала – или забыла обо мне. Рассвет давно окрасил небо, а я все сидела в одиночестве. Впрочем, таз с чистой водой стоял у порога. Возможно, Любава пришла слишком рано и не захотела меня будить, а может, услужил кто-то другой. Огромный и гулкий дворец превращал меня в отшельницу. Я бы с радостью встретилась даже с одним из оборотней, лишь бы не тонуть в вязкой тишине собственных мыслей. Кощей скрывался очень умело. Мы не встречались ни в трапезной, ни в саду – будто во дворце и вовсе не было царя. А я изо дня в день только и делала, что слонялась по коридорам с утра до вечера. Даже, откинув дурные воспоминания, заглянула в главные палаты – пусто.

Утро выдалось на редкость ласковым: ночной дождь смыл удушливую жару, и прохладный ветерок занес в окна аромат мокрой травы. Настала пора выбраться из каменного укрытия и вдохнуть лесного воздуха. К тому же, лесовички уже давно заскучали без новых сказок. Едва я успела подумать об этом, как дверь распахнулась.

На пороге стояла Яга. Живым глазом она смерила меня с головы до пят, хмыкнула и вошла без приглашения, бодро постукивая клюкой. К своему удивлению, я обрадовалась ей.

– Бездельничаешь, девка? – буркнула старуха.

Воодушевление улетучилось так же быстро, как и появилось. Я тихо цокнула языком, но не стала больше напоминать ей имя. Вряд ли она забыла его в силу возраста – для своих почтенных лет Яга обладала весьма острым умом. Если уж она нянчила Кощея во младенчестве, то страшно даже представить, насколько она древняя.

– Сидишь тут тихо, как мышь в подполе, – фыркнула она с укоризной. – Надоело по лесу шастать? Али ноги не носят?

Ей будто хотелось вытолкнуть меня обратно в чащу – странно, учитывая, как разозлила Кощея моя прогулка по болотам.

– С местными девицами не сладить, – огрызнулась я. – Больно они у вас зубастые.

Низкий, гортанный смех вырвался из уст Яги.

– Да и ты не промах. Русалки, вон, до сих пор тебя добрым словом поминают, – губы ее скривились в довольной ухмылке. – Глупая пока, правда, неопытная, но это дело поправимое. Научу тебя уму-разуму – ни одна болотница вокруг пальца не обведет.

Яга призывно махнула рукой и вышла за дверь, а, не мешкая, догнала ее в коридоре. Ее слова вновь разожгли в сердце угасающий огонек азарта. Хотелось показать и русалкам, и кикиморам, и всей прочей нечисти, что запугать меня им не удалось. На лестнице я деликатно подхватила старуху под локоть. Может, в опоре она и не нуждалась, но одобрительно хмыкнула, принимая помощь.

– Идем в твою избушку? – насторожилась я, когда она вывела меня на крыльцо.

– А что, коленки задрожали? – Яга оперлась клюкой на верхнюю ступеньку и повернулась ко мне вполоборота, выискивая страх в чертах лица.

Ответить я не успела.

– Пусть Кощей в подпол карабкается, а я уже слишком стара для этого, – заявила она.

Я облегченно выдохнула. Возвращаться в туманную бесконечность совсем не хотелось. Яга вряд ли стала бы запирать меня там, но при одном воспоминании об узкой лестнице липкий ужас скреб по нервам острыми когтями. Может, со временем чувство утихнет, но пока лес и без избушки таил достаточно опасностей. Кровожадные кикиморы, готовые сожрать меня, и огромное, отвратительное чудище все еще мерцали перед внутренним взором.

– Тот… вурдалак в лесу, – вспомнила я, – он один такой или есть ему подобные?

Мы сошли с крыльца и ступили на влажную после дождя траву. Яга покосилась на меня, но удивления не выказала – привыкла к неожиданным вопросам.

– В лесу таких больше нет. Пока что, – отрезала она.

– Как это «пока что»? – не поняла я. – Неужто они вылезают из-под земли, как грибы после дождя?

– Кощей потихоньку истребляет их, но еще не всех отыскал, – пояснила старуха. – Вурдалаки – твари хитрые. Днем схоронятся, а ночью, когда Леший зазевается – выходят.

Мы обогнули дворец и свернули на широкую тропинку. Судя по всему, покидать царские владения Яга не собиралась.

– А откуда они берутся? – не унималась я.

Старуха раздраженно цокнула языком:

– Много будешь знать – скоро состаришься.

Сказать, насколько ведьма устала от моих вопросов, было сложно – она всегда выглядела сердитой. Но я слишком долго просидела в одиночестве, чтобы молчать, когда появилась возможность разузнать побольше о нечисти и других напастях Навьего царства.

Мы подошли к бане. Я вопросительно взглянула на старуху, но та и бровью не повела: толкнула дверь и уверенно вошла внутрь. Внутри пахло теплым, смолистым деревом. Духоты не было – печку давно не топили. Яга шла впереди, и от постукивания ее клюки банник наверняка уже проснулся. Она без тени опаски распахнула дверь в мыльню и зажгла лучину.

– Почему не колдовской огонь? – удивилась я.

– Банник его не переносит, – поморщилась старуха, будто презирая лишние хлопоты.

Когда тусклый свет разлился по углам, я поняла, что ведьма подготовилась заранее: вместо душистого мыла и мочалки на лавке стоял таз, доверху заполненный темной водой, а рядом – пузырек с такой кристально-чистой водицей, словно ее набрали из весеннего ручейка.

– Снимай побрякушку, – Яга ткнула костлявым пальцем мне в грудь, где алели рубиновые яблоки оберега. – Больше она тебе не пригодится.

Я с опаской стянула подвеску. В прошлый раз скрытая во мне сила вспыхнула сама по себе и едва не подпалила дерево. Кто знает, что случится теперь? Вдруг мы заживо сгорим в бане? Тем временем старуха подошла к печи и угольком нацарапала на глине какой-то символ. Тихий, неразборчивый шепот подкрался к моему уху. Я прислушалась. Звук повторился – глухой, зловещий, он исходил с самого дна таза. Я склонилась над темной гладью.

– З-зла-ата… лукоморс-ская цари-иц-ца, – прошипел таинственный голос.

Темный омут манил к себе. Мне отчаянно захотелось окунуть лицо увидеть того, кто зовет. Я протянула руку.

– Давай… – требовал голос, чуя мое любопытство. – Коснись меня…

От воды веяло промерзлым, погостным холодом. Но внутри что-то взвыло: беги! Я отдернула руку, а в ответ из глубины вырвалось злое рычание.

– Молодец, – похвалила Яга.

В полумраке бельмо слепого глаза будто светилось. Она уже давно закончила рисовать символы и теперь внимательно наблюдала за мной. Я потрясла головой, смахивая наваждение. Мысли, словно окутанные туманом, постепенно прояснялись.

– Что это было?

– Лихо одноглазое забавляется, – мрачно улыбнулась старуха. – Заманит любопытную козочку, а как наиграется – слопает.

Плечи вздрогнули. Каждую седмицу здесь кто-нибудь пытается меня съесть. Все меньше верилось, что именно Кощей – главная причина неистового страха лукоморских перед Навьим царством. Здесь и без него хватало чудовищ.

– Русалки врут, кикиморы – тоже. Лихо зовет царицей, чтобы заманить и сожрать. Здесь хоть кому-нибудь можно верить?

Седые брови Яги поползли вверх.

– Что ты услышала из чана? – переспросила она.

Я повторила:

– Голос назвал меня лукоморской царицей.

Старуха прищурилась. Она всматривалась в мое лицо так сосредоточенно, словно наконец-то заметила ускользающую до сей поры деталь. Чуть склонила голову, и радужка ее живого глаза блеснула в желтом свете лучины.

– Хм-м… – протянула она, пожёвывая и без того впалые губы.

Похоже, слова лиха не показались ей лживыми. И это странно, ведь нечисть редко говорит правду. Мне предстояло стать женой Кощея, а следовательно и царицей. Только причем тут Лукоморье? Неужели в будущем Кощей полностью поработит его и станет властвовать? Даже не знаю, печалиться мне, страшиться или… радоваться. В Лукоморье давно все шло вкривь да вкось, царь состарился и уже с трудом справлялся с напастями вроде неурожая или частых набегов разбойников.

Яга усадила меня на лавку, схватила пузырек с чистой водицей, откупорила и наклонила его над таинственным омутом. На моих глазах темная гладь преобразилась до неузнаваемости. Вода обрела прекрасный небесно-голубой оттенок, она переливалась и сверкала, словно крошечное озеро под ярким полуденным солнцем. Теперь от нее веяло не ледяным холодом, а приятным теплом.

– Всего одна капля живой воды способна изменить целый пруд мертвой, – назидательно произнесла старуха.

Я заерзала, и лохань опасно покачнулась, расплескав несколько сверкающих капель.

– Тише ты! – глаза Яги округлились, она вскинула руки, готовая в любой момент поймать тяжелую посудину. – Это тебе не водичка из колодца. Ее собирают лишь раз в году, на рассвете, с цветка папоротника.

– Поэтому ты решила в ней искупаться? – я прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться.

Но когда Яга почти полностью погрузила свою клюку в таз, смех застрял у меня в горле.

– А с виду воды здесь не больше, чем в обычной луже, – пробормотала я, наклоняясь и пытаясь понять, как такая длинная палка могла сюда поместиться.

– Иногда и лужа может затянуть так, что не выберешься, – ухмыльнулась старуха.

Она начала вращать палку, и в воде образовалась воронка – темная, как ночное небо без звезд.

– Искупаться сегодня придется тебе. Я отступлю на шаг, а ты загляни внутрь. Вода даст ответ на любой вопрос, который тебя тревожит.

– Лишь бы нос после такого погружения остался цел, – нервно хихикнула я.

Но времени на раздумья не было. Когда Яга отошла от таза, в голове крутился один-единственный вопрос, мучивший меня еще до приезда в Навье царство. Я склонилась над водой, закрыла глаза и погрузила лицо в воронку. Щеки пронзили тысячи мелких иголок, словно трескучий мороз. В ушах зазвенело, и я не слышала ничего, кроме этого пронзительного звука. Он залез под кожу и царапал ее изнутри, словно стальная стружка. Я распахнула глаза – и утонула в густой, непроглядной тьме. Губы раскрылись в безмолвном крике, как бывает во сне, когда хочешь заорать во все горло, но не можешь выдавить и звука. Я не чувствовала рук и ног, грудь сковала паника, а мощная воронка затягивала все глубже и глубже. Вдруг в сознание проник чужой настойчивый шепот:

– Думай о том, что скрыто во мраке.

И я вспомнила, зачем очутилась здесь. «Где теперь двенадцать невест Кощея?» – молнией пронеслось в голове. Звон оборвался, и теперь тишина звучала особенно мрачно. Перед глазами промелькнула яркая вспышка света – и я вдруг провалилась в пустоту. Свободное падение длилось всего несколько ударов сердца, но кровь успела остыть. Я не ощутила боли или даже легкого толчка – будто приземлилась на мягкую перину.

Мрак постепенно рассеивался, и бесформенная мгла обретала очертания, окрашиваясь в глухие, пепельные тона. Только вот от этого на душе не становилось легче. Когда я поняла, где оказалась, сердце сдавило ледяным кольцом: передо мной простирался безмолвный погост, утопающий в сизом тумане. Я от всего сердца надеялась, что очутилась здесь по ошибке, и могилы не были связаны с лукоморскими девицами.

Из высокой травы торчали старые, поросшие мхом надгробия. Я подошла к первому камню, что лежал прямо передо мной, наклонилась, провела подолом юбки по шершавой поверхности, смахивая зелень, – и ужаснулась. В неровных углублениях проступили буквы: «Светла». Сказания гласили, что именно так звали первую невесту Кощея.

Светла-светушка, милая голубушка,

Оторвали тебя от матушки,

Отняли у батюшки.

Быть тебе невестой Кощея,

Подлого злодея.

Чахнуть тебе в Навьем царстве,

Проклятом государстве.

Не видать света белого, неба синего.

Не дивиться солнцу яркому, денечку жаркому.

Не познать радости, любви да благости.

Говорят, Светла была единственной дочерью у своих родителей, поэтому, когда тройка вороных умчала ее в Навьи земли, старикам остались лишь горькие воспоминания. Много лет назад этой скорбной песней люди поминали Светлу, лелея надежду, что ее жертва была не напрасной. Они еще не догадывались о том, что ровно через тридцать три года на главной площади стольного града вновь зажжется высокий костер – и в Навье царство отправится новая красавица. С тех пор песня по-прежнему звучит в разных уголках Лукоморья накануне Воронца, а народ по сей день ждет часа, когда царь объявит: Кощею больше не нужны невесты.

Ярогневичи никак не пытались сохранить в памяти народа имена кощеевых невест – они оставались равнодушны к судьбе несчастных девиц. Имя первой до сих пор передавалось из уст в уста благодаря печальной песне, а вот остальным повезло меньше. Я расспрашивала стариков, рылась в летописях, но смогла узнать лишь имена четверых. Пришлось соскребать сухой мох с каждого надгробия, чтобы разобрать вязь букв. Склоняясь над холодными, безмолвными камнями я совсем забыла, каким чудом оказалась здесь. Существовала лишь разгадка, к которой я приближалась шаг за шагом. Вторая, третья, четвертая, пятая могила… Я едва не сбилась со счета, когда дошла до восьмой. Все они принадлежали девицам, чьи имена мне ничего не говорили. При жизни они вполне могли быть невестами навьего царя, но проверить это уже невозможно.

Я отбросила всякую осторожность, сдирала мох голыми руками, загоняя зелень под ногти. Время словно остановилось. Есть ли на погосте хоть одна живая душа, кроме меня? Щебечут ли на деревьях птицы? Не знаю. Я очистила очередной камень, и сердце ухнуло: «Верея». Так звали девятую невесту. Опускаясь колени в острую осоку перед десятой могилой, я уже знала наперед, что увижу. «Ярина». А последней оказалась «Лада». Такие красивые имена, и такая горькая судьба. Теперь сомнений не осталось: здесь покоятся лукоморские девицы. Но одного имени не хватало – двенадцатой невесты Кощея, которую он забрал тридцать три года назад. Я еще раз пересчитала камни: одиннадцать. Значит ли это, что двенадцатая девица еще жива?

Позади хрустнула ветка. Я обернулась. Вокруг не было ничего кроме редких деревьев, высокой травы и надгробий. Но сердце чуяло неладное. Что-то изменилось. Я вдруг вспомнила, что пришла сюда лишь за ответом и уже получила его. Как теперь вернуться назад?

– Яга, – позвала я, оглядываясь по сторонам в надежде увидеть ее прихрамывающую фигуру.

Прохладный ветерок коснулся затылка. Я резко обернулась. Над самой макушкой раздался тихий хриплый смех.

– Яга! – крикнула я громче. – Это уже не смешно!

Запрокинула голову – никого, лишь тяжелое свинцово небо. В тот же миг что-то холодное и мокрое лизнуло ногу. Я пискнула и отскочила назад. По примятой траве скользила длинная черная змея. Она заползла прямо на камень с именем Лады, разинула клыкастую пасть и зашипела. Со всех сторон зашуршала осока. По коже пробежали мурашки: к моим ногам устремились десятки гадюк, а леденящий душу смех звучал уже совсем громко.

Со всех ног я бросилась к ближайшему дереву. Зеленый ковер травы шевелился, словно живой: змеи спешили отрезать мне путь к спасению. Я ухватилась за низкий сучок, уперлась ногами в ствол, пытаясь подтянуться и достать до ветки повыше… Раздался резкий треск. Его долгие отголоски звенели в ушах, пока я падала на землю. Затылок ударился обо что-то очень твердое, по черепу разлилась теплая боль. Мир подернулся густой дымкой и завертелся в быстром водовороте.

Первое, что я увидела, когда открыла глаза – это худое морщинистое лицо с густыми седыми бровями, горящими глазами и длинной бородой в окружении клубов густого пара. Воздух был липким и горячим. Я дернулась, едва не вскрикнув, но тяжелая рука пригвоздила меня к лавке.

– Не вставай! – рявкнула Яга. – Рано еще.

Банник больше не нависал надо мной.

– Что случилось? – спросила я, удивляясь, насколько бодро звучит мой голос.

По ногам лениво хлестнуло что-то теплое и мокрое. Я попыталась приподнять голову, но Яга прижала ладонь ко лбу.

– Вот бестолковая девка! – проворчала она. – Сказала же: рано.

Березовый веник мягко щелкал по коже, и только теперь я сообразила, что лежу совершенно обнаженная.

– Еле вытащила тебя из омута, – запричитала Яга.

Теперь она склонилась над моей головой, проверяя зрачки.

– Ты не сказала, что там будут змеи! – возмутилась я. – Знала бы – ни за что бы не сунулась в твой таз.

Мокрые листья защекотали пятки, и я невольно хихикнула, но тут же вернула лицу обиженно-надменное выражение. В следующий раз подумаю дважды, прежде чем довериться старухе: хитра – жуть. Выждала, пока я от скуки на стену лезть начну, и давай хвастаться своими колдовскими «штучками». Знала, что я клюну.

– Да кто же знал, что ты живую воду испаришь! – возмутилась она. – Признавайся, чем там занималась?

– По погосту гуляла, – язвительно отрезала я и скрестила руки на груди.

Пальцы нащупали цепочку. Я поднесла ее к глазам и узнала подаренный Кощеем оберег.

– Значит, ты все подстроила? – взвилась я, вскакивая. – Заставила снять оберег!

Пол накренился, перекошенное от гнева лицо Яги раздвоилось, но я не отвела взгляда.

– Тьфу на тебя, – сплюнула она. – Надоела. Пусть Кощей сам с тобой возится.

Пока я оглядывалась по сторонам в поисках банника, который уже успел спрятаться, ведьма выволокла меня за руку из мыльни и сунула ком тряпья: мой сарафан с рубахой. Одежда была мятой, сырой и в пятнах, ведь именно в ней я убегала от стаи гадюк и валялась в траве.

– Я это не надену, – скорчила я гримасу, разглядывая большое зеленое пятно на подоле.

– Тогда иди голая, – пожала плечами Яга.

Она резко толкнула дверь, а я отпрыгнула, будто ошпаренная, прикрываясь комком одежды. Высокомерное лицо старухи облачил тусклый дневной свет.

– Ладно, – осклабилась я. – Пойду к Кощею в тряпье. Пусть полюбуется на свою «красавицу».

– Пиявка, – сквозь зубы процедила ведьма. Она звонко щелкнула пальцами – и сарафан с рубахой, вспыхнув зеленым светом, в тот же миг стали чистыми, сухими и выглаженными.

Еще ни разу не доводилось заглядывать в ту часть дворца, куда Яга привела меня. Кощей надежно спрятался в высокой башне за дубовой дверью. Его зеленые глаза удивленно расширились, стоило нам с ведьмой появиться на пороге. Он явно не ждал гостей, а когда старуха захлопнула дверь, и под сводами прокатился гулкий удар, удивление сменилось настороженностью. Только теперь, краем глаза заметив широкую кровать под балдахином, я поняла, что мы находимся в личных царских покоях. К счастью, Кощей, будучи полностью одетым, сидел за письменным столом. Лишь три верхние пуговицы его рубахи были небрежно расстегнуты. С гусиного пера, зажатого в его пальцах, сорвалась густая черная капля и рухнула на пергамент.

– На вот, сам с ней нянчись, – Яга небрежно подтолкнула меня в спину, вынуждая сделать неловкий шаг вперед.

Кощей устало вздохнул, воткнул перо в чернильницу и тяжело посмотрел на ведьму.

– Что опять? – лениво осведомился он.

Под его подозрительным прищуром я обиженно сложила руки на груди. Сегодня виновата не я – Яга заставила окунуться в омут. Но старуха, словно не слышала царя, принялась ходить из угла в угол и ворчать.

– Мало я с тобой, несмышленышем, намучилась? Вот уж несносный был мальчишка… но дитя! Пока поперек лавки лежит, воспитывать легче. А эта, – она махнула рукой в мою сторону, – уж сама скоро нарожает.

Мое лицо вытянулось от изумления. Задумчивый взгляд Кощея скользнул по моему животу, и я поспешно опустила руки к пупку.

– К чему ты клонишь? – вздохнув, он разорвал испачканный лист.

– К тому, что невестушка тебе подобная.

Я ждала, что Кощей засмеется, упрекнет старуху в брехне, но он молчал. Зеленые глаза потемнели, от уголков рта к подбородку пролегли глубокие морщины.

– В каком это смысле? – голос предательски задрожал. – Я тоже буду… оборачиваться по ночам?

Руки сами потянулись к лицу, словно из страха нащупать там что-то чужое, лишнее.

– Да нет же, дурочка, – отмахнулась Яга. – Дар твой от Чернобога, как у Кощея, а не от Велеса, как у ведуний да лекарей.

– И… много нас таких?

– Ровно двое, – откликнулся царь.

Я не верила своим ушам. Кто бы мог подумать, что окажусь похожей на чародея, которого ненавидела с самого детства. Под тяжелым взглядом Кощея я осела на лавку. Яга что-то бормотала ему, но я не слышала, даже не пыталась вникнуть. Я устало потерла глаза, запрокинула подбородок и уставилась в потолок. Поначалу золотые завитки казались беспорядочными, но чем дольше я смотрела, тем отчетливее в орнаменте проступали глаза – всевидящие, зловещие. Глаза птицы Сирин, способной подчинить любого своим пением.

Лавка подо мной тихонько скрипнула. Я встрепенулась и заметила, что Яги уже нет в покоях, а рядом сидит Кощей. Лицо бесстрастное, словно высеченное из мрамора – но значит ли это, что слова ведьмы его не тронули? Несколько веков он держал в кулаке целые царства, опираясь на силу, недоступную смертным. Теперь же, если верить Яге, рядом сидело существо, способное с ним тягаться. Кощей молчал, и тяжелая тишина раздувала мои мысли до безобразных размеров. На мгновение мне показалось, что он, желая остаться единственным в своем величии, просто свернет мне шею. Однако когда наши взгляды встретились, я не почувствовала угрозы.

– Боишься? – его голос звучал тихо, почти задумчиво.

Я прислушалась к себе. Мое сердце не стучало в бешеном ритме, руки не дрожали, по коже не бегали мурашки. Ужаса не было – лишь глухая тревога, сжимающая грудь изнутри.

– Эта сила приносит тебе одни несчастья? – вместо ответа спросила я.

Он не стал тянуть:

– Да. Но тебе нечего опасаться.

– Почему?

Кощей едва заметно пожал плечами:

– Я родился чародеем, потому что мой отец – Чернобог, а мать – смертная. Для меня это скорее проклятие, чем дар. Но с тобой все иначе. Вот уже несколько сотен лет Велес одаривает каждую девочку, рожденную на Вороньей седмице, чтобы она могла защититься от тьмы: одни видят больше, чем остальные, а некоторые могут исцелять. Но тебе каким-то образом досталась сила от Чернобога. Разрушительная – да. Но для тебя все-таки дар.

Я задумалась. Всего одна маленькая серебряная яблонька сдерживала во мне то, чего не знала ни одна смертная. Тем не менее именно здесь, в Навьем царстве, я как никогда прежде чувствовала себя беззащитной. Но я отринула сомнения и подняла полный решимости взгляд на Кощея:

– Научишь, как совладать с этим даром?

Губы мужчины изогнулись в какой-то ехидной ухмылке:

– Только если ты умеешь прясть.

Глава 9 В золотом саду Жар-птицы

– Что-то я с трудом могу представить страшного и могучего чародея за прялкой, – пробормотала я, с недоверием наблюдая, как Кощей вращает колесо.

Тихий скрип дерева, к которому он прислушивался с особенным вниманием, словно подчеркивал нелепость этой картины.

– Видишь, – он указал пальцем на длинную зарубку. – Это я нацарапал от скуки, когда Яга заставила прясть всю ночь.

Я невольно хихикнула:

– Долго не мог научиться?

В Лукоморье каждая девица умеет прясть, к этому ремеслу приучают с раннего детства. Несмотря на то, что в нашем тереме было полно чернавок, меня, как и остальных, усадили за веретено – работа кропотливая, нудная, но не такая уж и мудреная, если сравнивать, скажем, с вышивкой.

– Научиться не трудно, – усмехнулся он. – Трудно вытянуть нить совершенную: гладкую, чтобы ни одна ворсинка не выбилась из плетения да прочную, чтобы выдержала три сундука земли и не лопнула.

– Но ведь это невозможно! – горячо возразила я.

– А у меня в свое время получилось.

Кощей произнес это без тени хвастовства, но я все равно почувствовала укол зависти: представить себе такую нить из простого льна почти невозможно.

– Есть одна хитрость, – подсказал он. – Когда разгадаешь ее – все получится.

Он вышел. Я крикнула ему вслед, скорее, для пущей важности:

– Вели пока сундуки землей наполнить!

Разумеется, в свой успех я не верила. Я перевела взгляд с прялки на окно – день стоял ясный, теплый. С тяжелым вздохом опустилась на лавку. Даже если в итоге ничего не выйдет, стыдно сдаться, даже не попытавшись. Я протянула кусочек кудели через прялку, привычным движением зацепила за первый крючок на рогаче и намотала на шпульку. С самого начала я чувствовала, что делаю что-то не так. Нога мягко опустилось на педаль – и колесо неторопливо закрутилось. Никогда прежде я так не волновалась, вытягивая волокна из кудели. Катушка постепенно наполнялась. Нить выглядела добротно, однако до чудесной кощеевой ей было далеко. Я пробовала снова и снова, пока пальцы не одеревенели, а спина не затекла. Я вложила в это все свое упрямство, но заветная цель ускользала.

Время утекало как песок сквозь пальцы. Когда дневного света стало совсем не хватать, ко мне вновь заглянул Кощей. Разумеется, его нисколько не удивили заурядные успехи моей кропотливой работы.

– Пойдем ужинать, – предложил он, помня, что с утра я съела всего две ложки каши.

– Не хочу.

Я отказалась вовсе не потому что была сыта. От голода сводило живот, в голове всплывали образы сочного жаркого, горы блинов, румяных пирожков с капустой – всего, что могла сотворить скатерть-самобранка. Но голод пробуждал злость, а вместе с ней – упрямое желание совладать с прялкой. Я опустила взгляд на колесо и больше не смотрела на Кощея. Он постоял еще немного, а затем тихо притворил дверь. Быстро же он сдался. Не царское это дело – нянчится с непокорной невестой, словно с малым дитем.

Чем дольше я пыталась, тем хуже у меня получалось: нить становилась шершавой, местами рвалась – сказывалась усталость. И все же я продолжала упрямо крутить колесо, перебирая пальцами кудель. Вскоре слух вновь уловил размеренный стук кощеевых сапог. Дверь распахнулась, и над головой вспыхнули шарики белого колдовского света.

– Мог бы зажечь их, не переступая порога, – хмыкнула я, не отрываясь от работы. – Как тогда, в моей светлице.

Давно ждала подходящего момента, чтобы упрекнуть его в этом.

– О чем ты? – Кощей и правда выглядел озадаченным. Он поставил на стол поднос с пирожками и повернулся ко мне, нахмурив брови.

– Возможно, ты и забыл, потому что подглядывать для тебя – дело привычное. А я прекрасно помню, как в первый день зажегся такой же свет, стоило мне только пожелать.

Я отвлеклась, колесо завертелось слишком быстро, и нить оборвалась. Если чародей и заметил это, то виду не подал.

– Я не настолько всеведущ, как тебе кажется, – спокойно ответил он.

– Почему же тогда тот свет так походил на твой? – я раздраженно обвела рукой потолок, где плавно покачивались сияющие шары.

Кощей усмехнулся уголком рта.

– Потому что источник силы у нас один, – перед тем, как выйти за дверь, он кивнул в сторону стола. – А пирожки сегодня отменные.

Я осталась одна, сбитая с толку. Кощей намекал, что это не он, а я сама зажгла свет. В первый день я и не подозревала о своем даре, а любое колдовство приписывала хозяину дворца. Если мне в самом деле удалось исполнить собственное желание, то на какие чудеса я еще способна? Взгляд зацепился за комок испорченной пряжи. Кощей строго-настрого наказал никогда не снимать оберег, сдерживающий силу в узде. Но вытянуть тончайшую нить без капли чар? Вряд ли. Пальцы сами нащупали застежку подвески. Я осторожно сняла оберег и положила на лавку – поближе, чтобы можно было схватить его в случае опасности. Сделала глубокий вдох, уняла непрошенную дрожь. Мне вовсе не хотелось ненароком сжечь оставшуюся кудель, пряжу, а заодно и саму прялку. Но по крайней мере, стены здесь каменные – переживут.

Какого же было мое удивление, когда лен заскользил между пальцев, словно нежные потоки воды. Колесо вращалось мягко, без усилий. Я потеряла счет времени, забыв о цели, пока в ящике не накопилась длинная, гладкая, мерцающая нить. Ахнула. Получилось! Поднесла пряжу к свету: ни единой выбившейся ворсинки. Слегка потянула – целая. Дернула изо всех сил – не порвалась. В груди вспыхнуло теплое торжество.

Я рывком подскочила с лавки, позабыв о ноющей пояснице. Схватила ящик и побежала. Где искать Кощея я толком не знала, дворец был огромен. Однако пока я пыхтела над прялкой, наступила глубокая ночь, а значит он был у себя. Лучшей идеи, чем явиться прямиком в царские покои, не нашлось. Дорога, которую показала мне Яга, запомнилась легко. Ступени сами ложились под ноги, словно я летела, не касаясь камня, окрыленная своей блестящей победой.

Тогда я не заметила, как красива дверь, ведущая в опочивальню Кощея, ведь старуха с завидным упорством тащила меня за собой. Но теперь я смогла взглянуть на темное полотно, которое оплетали тончайшие серебряные ветви с изумрудными листьями, и сердце подпрыгнуло от восторга. Я коротко постучала и, не дожидаясь ответа, вошла, почему-то уверенная, что чародей ждет меня у окна, подперев кулаком щеку.

Внутри царили полумрак и тишина. Лунный свет, лившийся из распахнутого настежь окна, вырисовывал очертания роскошной мебели. Я обернулась – и застыла. На широкой постели, в складках белоснежного белья, спал Кощей. Сердце ухнуло в пятки. Передо мной лежал тот самый повелитель Нави, которого я видела на пиру. Теперь я знала, что он никогда не желал мне зла, но сама память о чувстве страха жила глубоко внутри. Чародей спал бесшумно. Закрытые веки скрывали огонь его глаз, бледная кожа в лунном свете казалась почти фарфоровой, а руки с острыми когтями мирно покоились на животе.

Я сделала первый неуверенный шаг, затем второй, третий. Теперь я окончательно убедилась, что Кощей ничего не боялся. Он не запирал засов, когда ложился спать, не ставил вооруженную до зубов стражу у двери. С одной стороны, люди боялись его, называли чудовищем, а с другой – страх порой толкает на смелые и даже необдуманные поступки. Разве не найдется богатырь, желающий расправиться с темным чародеем?

Я хотела тихонько оставить ящик с пряжей и уйти, но подошла слишком близко, зачарованная холодной, смертоносной красотой. Стоило приглядеться, и черты казались больше человеческими, чем чудовищными: те же густые темные волосы, тот же волевой подбородок, легкая щетина и крепкие плечи. Мне вдруг стало неловко разглядывать мужчину без рубашки. Довольно. Я осторожно опустила ящик у кровати. Половица под ногой протяжно скрипнула – и все перевернулось. Не успела я и пикнуть, как оказалась прижатой спиной к матрасу. Запястья сжали когтистые пальцы, а над собой я увидела глаза, не раз мерцавшие в ночных кошмарах.

– Что ты здесь делаешь? – голос Кощея, искаженный хриплым тембром, едва узнавался.

Он не был зол, скорее удивлен, ведь я застала его врасплох и сама же испугалась.

– Нить, – выдохнула я. – У меня получилось.

Хватка ослабла. Он рывком отстранился. Я села на край кровати, кончиками пальцев подцепила пряжу и вложила в его ладони. Он пропустил нить между пальцев, потянул в разные стороны, провел когтем – тщетно, не порвалась. Уголки губ дрогнули, и взгляд соскользнул к моей груди, где больше не висел оберег.

– Первый шаг к принятию дара – это желание обладать им, подчинить себе скрытую силу и одержать верх. Ты справилась.

Радость, на миг подавленная смятением, вспыхнула ярче. Я обвила руками шею Кощея, крепко прижалась к нему и завизжала от счастья. Даже в облике чудовища от него приятно пахло ветром и еловыми иголками. Нежную кожу щеки слегка царапала его грубая щетина, но я не замечала этого. Очнулась лишь когда холодные руки осторожно легли на мою талию – движение мягкое, но опасное, словно скольжение змеи. Доводилось ли другим невестам чувствовать эти объятия перед тем, как их поглотила сырость могил? Время задать вопросы. Я чуть подалась назад – и Кощей, первым ощутив неловкость, отпустил меня.

– Ступай спать, – быстро проговорил он, обрывая любые возражения. – Я разбужу тебя на рассвете.

– Но ведь рассвет уже близко, – возмутилась я.

Я весь день просидела за прялкой: спину ломило, а пальцы до сих пор плохо слушались.

– Поэтому не теряй времени понапрасну, – отрезал он.

Кощей не поднял глаз, когда я встала с кровати, не пожелал спокойной ночи, когда вышла за порог. И мне не довелось увидеть, с какой печалью он смотрел на закрытую дверь, когда за ней стихли шаги и с какой нежностью коснулся оставленной мною нити. А меня не отпускали воспоминания о холодных, осторожных ладонях на талии. Мысли о прикосновениях Кощея затмевало лишь зловещее знание, полученное в омуте: немые надгробия – все, что осталось от прежних невест. Казалось, меня ждет та же участь. Почему он ни словом не обмолвился о свадьбе? Вероятно, знал, что ей не суждено состояться, потому что жизнь моя оборвется раньше.

С этими мыслями я легла в постель. До рассвета оставалось не больше трех часов, однако тянулись они, словно целая ночь. Сны рвали сознание на клочья. Я вырывалась из змеиных объятий, чтобы оказаться в уродливых лапах вурдалака, затем просыпалась и погружалась с макушкой в топкое болото, тонула под заливистый смех русалок. Но кровь стыла в жилах лишь от одного видения: я лежу в сырой от росы траве, глядя в тяжелое, серое небо, а тело медленно утопает в земле. Я не могу ни крикнуть, ни шелохнуться. Мгновение – и вместо неба над головой захлопывается крышка гроба. Лишь в тесной темноте ко мне возвращаются голос и движение. Я бью кулаками по доскам, рву кожу, кричу до хрипоты, пока дерево не окрашивается кровью… и крышка начинает дрожать.

Я проснулась. Первое, что увидела – лицо Кощея. Пламя в его глазах угасло, уступив место изумрудному сиянию, а значит, наступил рассвет. Простыня прилипла к спине, а наволочка вымокла от слез.

– Кошмары? – понимающе спросил он.

Я молча кивнула.

– Это случается, когда пробуждается сила. Что тебе снилось?

Могла ли я признаться, что видела во сне могилы его бывших невест? Конечно же нет. Но и врать не хотелось, а в подобных случаях всегда спасала полуправда.

– Змеи, – одно лишь слово заставило плечи содрогнуться.

Длинные черные хвосты гадюк еще долго будут мерещиться в тени деревьев, на берегу реки, а может и здесь, в собственной светлице. Я опустила взгляд – убедиться, что постель пустая, и сразу поняла, почему Кощей сидит так неподвижно. Одеяло валялось на полу, а тонкая сорочка, намокшая от пота, стала почти прозрачной: влажная ткань облегала кожу, подчеркивая каждую линию. Мои бледные щеки вмиг запылали. Я стыдливо съежилась, обняла колени, прикрывая грудь. Кощей поспешно отвернулся и поднялся с постели.

– Там, – он кивнул в угол комнаты, – теплая вода. Как соберешься, сразу спускайся вниз.

Он вышел за дверь, а я с облегчением выдохнула. Уже не в первый раз мы попадаем в подобную ситуацию. Еще немного – и я случайно соблазню самого Навьего царя. Даже мысли о змеях и заброшенных могилах испарились, что, пожалуй, к лучшему. Босыми ногами я наступила в какую-то лужицу. Видно, Кощей вправду сам притащил лохань, а когда услышал мои крики – спешно бросил у двери, расплескав воду.

Пока я приводила себя в порядок, он терпеливо ждал у подножья лестницы. Одет был как всегда по-простому, никакой короны или расшитого золотом кафтана. А в руках держал пряжу, сотканную мной прошлой ночью. Он старался не подавать вида, что чувствует неловкость в моем присутствии, однако, едва встретившись со мной взглядом, тут же отвел глаза.

– Чтобы полностью овладеть даром, тебе предстоит найти камень Чернобога, – заговорил он. – Путь к нему лежит через три подношения, и каждое ты должна добыть сама. А дорогу к дарам укажет клубок.

– Который я тоже должна скатать сама? – догадалась я.

– Именно.

Я взяла нить из рук Кощея. Сматывать оказалось куда легче, чем прясть, и я довольно быстро справилась. Стоило мне сделать последний оборот, как гладкая пряжа вспыхнула и из сияюще-золотой стала насыщенно-алой. Кощей удовлетворенно хмыкнул.

– А теперь попроси его показать путь к первому дару.

Если бы я собственными глазами не видела, как скатерть-самобранка творит любое угощение, какое только пожелаешь, то решила бы, что чародей насмехается надо мной. Но какие уж тут шутки, когда даже я научилась зажигать колдовской свет.

– Клубочек, – ласково обратилась я, – отведи меня к первому подношению для камня Чернобога.

Алый моток скользнул по ладони и прыгнул на пол. Добравшись до закрытой двери, он уперся в нее, откатился – и снова уперся. И так до тех пор, пока я не распахнула створку. Чародея смышленый комок нити совсем не удивлял, а вот я едва успевала закрывать рот, чтобы муха не залетела. Клубок кубарем скатился со ступенек и устремился по каменной дорожке. Сначала он мчался слишком резво, но, заметив, что я с трудом поспеваю, сбавил ход. Кощей же вовсе не торопился: чинно выхаживал, как истинный владыка этих земель, зная, что волшебный помощник далеко от своей хозяйки не укатится.

Дворец остался позади. Клубок, будто играючи то возвращался, огибая мои ноги, то вновь катился вперед. Мы вышли за ворота и свернули на узкую тропинку, которую я принимала за путь в небольшую рощицу и никак не могла понять, зачем искать дар именно здесь. Но когда мы оказались под густой тенью стройных берез, мир вдруг переменился. За белоствольными стражами раскинулся яблоневый сад: алые плоды горели на ветвях, а золотые листья сверкали, ослепляя взгляд. Рот наполнился слюной при одной мысли о сладком, медовом вкусе спелых яблок. Я позабыла о клубке и смотрела только на ветви, которые прогибались под тяжестью урожая. Стоило лишь протянуть руку – и яблоко оказалось бы в ладони. Как завороженная я шагнула к ближайшему дереву.

– Стой, – Кощей положил ладонь мне на плечо и мягко потянул назад.

Я недоуменно обернулась. Неужели ему жалко одного-единственного яблочка?

Он кивнул на клубок, застывший в двух саженях от нас в ожидании, что я очнусь и, наконец, продолжу путь.

– Эти плоды ядовиты для людей. Стоит откусить хоть маленький кусочек – тело вмиг покроется волдырями, будто от страшного ожога, и человек умрет. Нам нужно идти дальше.

Я отпрянула. Удивительно, как коварна бывает красота. А особенно красота Навьего царства. Все тут словно отражало суть самого Кощея: в его зеленых глазах можно утонуть, а в сильных руках – раствориться и забыть себя. Возможно, это и сгубило двенадцать лукоморских красавиц. Да и сама я всю жизнь люто ненавидела темного чародея, но познакомилась ближе, и теперь не понимаю собственных чувств. Я знала, какую опасность таит один взгляд его бездонных глаз, но все равно порой ловила себя на мысли, что наблюдаю за ним словно завороженная.

Клубок покатился дальше, едва я сделала шаг. Чем глубже мы заходили в сад, тем плотнее смыкались ветви яблонь. Золотые листья отливали таким ярким светом, что ноздри пощипывало. Алые плоды звенели соблазном – хотелось сорвать хотя бы один, услышать хруст сочной мякоти, почувствовать медовый сок на языке. Желание становилось непреодолимым.

Тропинка казалась бесконечной, будто мы петляли, ходили кругами и каждый раз возвращались к началу. Сад словно нарочно путал нас. Я пыталась найти какой-то ориентир, но это было невозможно – лишь одинаковые стволы, ветви и шелковистая трава. А клубок неустанно катился вперед, будто знал тайный выход из золотого лабиринта.

– Мы заблудились? – спросила я, и в голосе впервые прозвучало отчаяние.

Навье царство в очередной раз испытывало меня дорогой без конца и края.

– Нет, – уверенно ответил Кощей. – Сад гораздо больше, чем кажется. И здесь нам нужно отыскать одну особу.

Я невольно замедлила шаг, услышав, что мы здесь не одни. Лишь бы первым подношением не оказалась голова вурдалака или зубы кикиморы. Пусть хотя бы сегодня мне не придется ни с кем сражаться, проливая свою кровь.

Но та, кого мы встретили, когда клубок наконец остановился, оказалась намного краше всякой навьей нечисти. На гладком валуне восседала огромная птица, чьи перья полыхали чистым золотом, а горячий воздух дрожал вокруг ее сложенных крыльев.

– Кощей? – птица гордо вскинула клюв, будто ее положение было куда выше, чем у стоящего рядом царя. – Зачем ты привел ко мне гостей?

Черные глазки-бусинки скользнули по алому клубочку, и тот, будто смутившись, юркнул за подол моего сарафана. Затем ее взгляд вцепился в мое лицо.

– Жалкое подобие яблока из моего прекрасного сада и девица, – заключила она надменно.

Даже обидно, что клубок она одарила большим вниманием.

– Это моя невеста, – Кощей положил руку мне на поясницу и слегка подтолкнул вперед. – Она пришла за твоим пером – первым даром для камня Чернобога.

Птица наклонила ко мне голову, и волна жара опалила лицо. Я чувствовала, как на лбу собираются крошечные капельки пота.

– Стало быть, ты тоже чародейка? – голос ее звенел любопытством. – Как тебя зовут?

– Злата, – я ответила твердо, хотя до сих пор не понимала, зачем камню пылающее перо, и почему Кощей не предупредил заранее, куда мы пойдем.

Птица вдруг запрокинула голову и издала звук, похожий на карканье вороны, вперемешку с криком петуха. Так она смеялась.

– Хорошее имя, – изрекла она уже более мягким голосом, насколько это возможно, имея клюв вместо человеческих губ. – Так и быть. Отгадаешь три моих загадки – получишь перо.

– А если не отгадаю? – вопрос сорвался с языка раньше, чем я успела подумать.

– Тогда тебе придется искать другой дар для Чернобогова камня. Итак, первая загадка: она исчезает, как только произносишь ее имя. Что это?

Я попыталась повернуться к Кощею, но птица резко махнула крылом прямо перед моим носом.

– Без подсказок, – строго предупредила она.

Еще бы. Она не настолько глупа, чтобы позволить мне узнать ответы у чародея, который живет на земле не первую сотню лет и однажды прошел тот же путь до камня. Я лихорадочно перебирала в голове все возможные варианты: зверек, который, испугавшись человеческого голоса, удирает вглубь леса или вор, застигнутый криком? Но ни один из них не казался правильным. К тому же, в загадке звучало не «кто», а «что», значит этот предмет – неживой. Подвох был очевиден. Я мысленно произносила: камень, дерево, терем, звезда, скатерть… Все не то. И вдруг поняла: существует нечто незримое, лежащее между словами – стоит произнести хоть звук – и оно тает.

– Тишина, – озвучила я.

– Верно, – недовольно хмыкнула птица. – Вторая загадка: сестра к брату в гости идет, а он от сестры прячется.

Думать пришлось дольше. Явления, что не встречаются вместе… Огонь и вода? Нет. День и ночь? Если предположить, что день – это брат, а ночь – сестра, то картинка опять не складывается. Ночь просто наступает и никуда не идет. В отличие от солнышка, которое движется по небосводу к ясному месяцу.

– Солнце и месяц, – сказала я наконец.

– Снова правильно. Но посмотрим, как ты справишься с последней загадкой, – по голосу птицы я поняла, что третья загадка окажется куда сложнее предыдущих. – Не крылата, да перната. Как летит – свистит. А как сядет – молчит. Что это?

Птица поудобней устроилась на камне, уверенная, что мне придется ломать голову до темноты. Она, наверное, была права. В памяти всплывали силуэты всевозможных пернатых, но у каждой из них имелись крылья, а загадка гласила: «не крылата».

Затылком я ощущала на себе тяжелый взгляд Кощея. Он, судя по всему, не верил, что я не справлюсь. Мысли рассыпались, словно порвавшиеся бусы – ни одна из них не складывалась в ответ. Я уставилась в пустоту, чувствуя, как две разгаданные загадки готовы обернуться прахом, стоит мне ошибиться на последней. Обиднее всего проиграть в шаге от победы. Я отодвинула первую строчку загадки и засела на вторую: «Как летит – свистит». Свистит всякий предмет, если бросить его достаточно резво, даже простой камень, но тот лишен перьев.

– Учти, что времени у тебя до захода солнца, – высокомерно предупредила птица.

Я подняла голову, но тут же опустила взгляд: сквозь сплетённые кроны не было видно ни клочка неба, и понять, близок ли закат, не представлялось возможным. Я упрямо прокручивала в голове свист из загадки, и вдруг память осветило детское воспоминание.

Мы с подружками часто ходили в ближайший лес за грибами да ягодами. Няньки неизменно тянулись следом, и глупое бунтарство подталкивало нас ускользнуть от их докучливых взоров. Однажды, когда взрослые, отыскав полянку, сплошь усыпанную лисичками, потеряли бдительность, мы с Чернавой и Жданой юркнули в чащу. Голоса нянек таяли за спиной, а мы смеялись и играли в салки. Я вырвалась вперед на несколько шагов, когда позади прозвучало отчаянное «Берегись!». Встала как вкопанная – и прямо у правого уха пронзительно свистнул воздух. Выбившиеся из-под платка волоски задрожали от порыва. В тонкий ствол березки позади меня вонзилась стрела с тремя маленькими перышками.

– Это стрела, – уверенно ответила я.

Птица разочарованно щелкнула крючковатым клювом:

– Тебе удалось разгадать все три загадки.

Она взмахнула крылом, и одно из ее пылающих перьев вырвалось из опахала. Оно медленно закружилось и, дрожа в светлом мареве, уплыло по ветру куда-то вглубь сада.

– Найдете его на одной из веток, – коварно усмехнулась она. – Только поторопитесь. Ты ведь помнишь, как опасен мой сад после заката?

Последний вопрос она адресовала Кощею. Тот тяжелым взглядом провожал довольную своей хитростью птицу, пока ветви яблони не заслонили ее от посторонних глаз, сомкнувшись в плотный кокон. По лодыжке пробежал легкий щекотливый толчок: клубочек напомнил о себе, успокоившись без пристального внимания жар-птицы.

– Мы так не договаривались! – возмутилась я.

Я потянула ближайшую ветку, но та не поддалась.

– Не трать сил, – устало сказал Кощей, будто и сам уже сотню раз пробовал достать птицу из ее укрытия. – Нам и вправду нужно спешить, ночью здесь небезопасно.

Я окинула взглядом сад, который буквально светился изнутри.

– Мы вышли из дворца на рассвете, – припомнила я. – Значит до заката еще полно времени.

– В золотом саду время течет иначе, – Кощей покосился на небо, которого не было видно. – Оглянуться не успеешь, как стемнеет.

И снова подвох – куда же без него. Странно, Кощей выглядел напряженным, а ведь обычно он никогда не выдавал тревоги. Я присела на корточки и погладила клубочек, будто маленького котенка.

– Клубочек, проводи нас, пожалуйста, к перу Жар-птицы, – попросила я.

Он радостно подпрыгнул, словно только и ждал нового приказа, и покатился по траве. Мы с Кощеем отправились следом. Я очень надеялась, что перо улетело не слишком далеко. Пока жар-птица была рядом, я совсем позабыла о яблоках, но теперь жажда заполучить хотя бы один алый плод вернулась с удвоенной силой. Взгляд невольно задерживался на самых наливных, и Кощей все чаще подгонял меня.

Клубок катился все дальше и дальше. Иногда казалось, что вот-вот он остановится, но всякий раз меня настигало разочарование. Голод терзал живот, губы пересохли. Но ведь мой спутник позаботился о припасах?

– У тебя есть вода? – спросила я, не сомневаясь, что он протянет мне флягу.

Кощей мотнул головой, и тень сожаления скользнула по его лицу:

– Нет. Здесь любая вода и пища обращаются в яд.

Я едва не взвыла от отчаяния. С удовольствием отдала бы все перья этой сварливой птицы за одно маленькое яблочко. Прикрыв глаза на мгновение, я представила, как протягиваю руку к плоду, черенок с тихим щелчком сходит с ветки, под пальцами холодная гладь кожуры, а на языке – медовая сладость.

– Вот оно! – голос Кощея разорвал мечту.

Высоко над головами, меж искрящихся листьев пылало огненное перо. Оставалось лишь снять его и поскорее выбраться из коварного сада. А там я была готова напиться воды из первой попавшейся лужи, как самый настоящий козленок. Но царь не торопился карабкаться на дерево.

– Лезь скорее, я умираю от жажды, – поторопила я.

Выразительным взглядом Кощей явно намекал мне на что-то.

– А-а, – догадалась я, – ты выманишь его оттуда чарами?

– Здесь нельзя колдовать. И к тому же коснуться пера может только тот, кому оно предназначено. Любого другого оно сожжет дотла.

– Ты же бессмертный, – напомнила я.

– Бессмертие не спасает от боли, – сухо парировал он.

Мне совершенно не нравился этот прозрачный намек.

– Ты хочешь, чтобы я залезла на дерево? – с губ все же сорвался нервный смешок.

– Иного пути нет.

Я задрала голову: перо покачивалось высоко, чуть дрожа на ветру.

– Я подскажу тебя на первую ветку, – Кощей уже протянул ко мне руки, но я отпрянула назад.

– Ни за что! Я боюсь высоты.

– А как же ты добралась до моего царства? – хмыкнул он.

– Что значит как? – переспросила я. – В повозке, разумеется.

– В повозке, которая летела по небу.

Я округлила глаза настолько, что казалось, будто они сейчас вывалятся. Вспомнился тот миг, когда за окном виднелась лишь бездонная тьма. А ведь я допускала шальную мысль о побеге. Хорошо, что не хватило безумия.

– Это придется сделать, – мягко, но упрямо повторял Кощей. – По-другому мы не выйдем из сада.

– Клубочек выведет нас и без этого! – вспылила я.

Его настойчивость начинала раздражать.

– Перо жар-птицы – это знак, что она добровольно отпускает нас. Без него яблони закроют путь.

С досадой я подошла к стволу. Шелест золотых листочков так злил, что хотелось их оборвать. Пока гнев в моей крови не позволял отвести взгляда от огненного пера, Кощей шагнул ближе, обхватил меня за талию и легко поднял.

– Хватайся за ветку.

И я вцепилась, хотя совсем того не желала. Просто боялась упасть. К тому же нижняя ветка отказалась достаточно широкой, чтобы удобно сидеть на ней. А вот карабкаться выше, да еще и в сарафане будет сложно. До земли было все еще недалеко, чтобы разбиться, но перо висело недосягаемо высоко.

– Теперь за ту ветку, – указал пальцем Кощей, – и вставай на ноги.

– Настоящий царь, только и горазд приказы раздавать, – проворчала я про себя. – Я что, похожа на белку? Может мне еще и попрыгать здесь?

Однако выбора у меня не было. Я последовала его совету и, вцепившись пальцами в толстый сук, выпрямилась. Тут-то и подстерегало новое искушение: прямо перед самым носом висело наливное, рубиновое яблоко. Я облизала пересохшие губы, усилием воли схватилась за следующую ветку и подтянулась выше. Яблок здесь было еще больше. А аромат стоял такой, что скулы сводило от желания насладиться медовым вкусом. Лишь золотые листья напоминали о смертельной опасности этих плодов. Их неестественный блеск даже моему изголодавшемуся рассудку казался тревожным.

Неожиданный азарт подстегнул меня. Я карабкалась все выше, пока не добралась до заветного перышка. От него исходил пылающий жар, словно от хорошо протопленной печи. Кончиками пальцев с опаской коснулась очина, но не обожглась. Лишь теплая дрожь, как от прикосновения к колдовскому пламени Кощея, скользнула по коже. Восторг затуманил голову. Я посмотрела вниз, желая похвастаться добычей, и только тогда поняла, на какой безумной высоте нахожусь. Ветка качнулась, я едва не сорвалась и вцепилась в сучок до побелевших костяшек.

– Не бойся, – призывал Кощей. – Представь, что ты спускаешься по обычной лестнице.

Ага, легко ему говорить, стоя на твердой земле. Сверху он казался таким маленьким, не больше зайца. Между нами – какие-то две сажени, но каждая из них пылает бездной. Даже чарующий яблочный аромат больше не манил меня. Хлипкая ветка предательски дрожала под ногами. Сердце ухало в груди, колени дрожали, а мысль о первом шаге казалась пыткой. Дурацкая жар-птица закинула перо почти на самую верхушку! Руки чесались повыдергать ей все оставшиеся перья.

– Не шевелись, – вдруг крикнул Кощей. – Сейчас поднимусь и сниму тебя.

– Нет! – возразила я дрожащим голосом. – Только не тряси дерево.

Ладони вспотели, пальцы еле-еле цеплялись за скользкую кору, а ветка под ногами ходила ходуном. Кажется, несколько яблок, не выдержав тряски, сорвались и глухо шлепнулись о землю. И я знала, что скоро полечу вслед за ними. Золотой сад бешено крутился перед глазами.

Судорожно переставив ногу ближе к стволу, я оступилась. Ступня соскользнула, и я повисла на одной руке, а в другой упрямо сжимала драгоценное перо. В голове и мысли выпустить его не проскочило, будто ладонь приросла к очину. В ушах звенело. Если Кощей и кричал, я не расслышала ни слова. Только один звук прорвался сквозь гул: сухой хруст надломленной ветки.

Я сорвалась. Воздух полоснул лицо, острые края золотых листьев царапали кожу. Сердце ушло в пятки. Я зажмурилась, приготовившись к удару, но вместо боли ощутила крепкие объятия – Кощей поймал меня. Я прижалась к нему, дрожа как осиновый лист на ветру.

– Убери-ка это перо подальше, – хрипло попросил он.

Я распахнула глаза. Мы сидели на траве вплотную, мои ноги обвивали его пояс, а горячее перо опасно мерцало рядом с его волосами.

– Прости, – выпалила я, поспешно отстраняясь.

Кощей будто бы нехотя ослабил хватку. Упершись ладонями в землю, я поднялась на ноги. Он выпрямился во весь рост, и внимательно, почти с сочувствием посмотрел мне в лицо.

– У тебя кровь на щеке, – тихо произнес он.

Чародей сунул руку за пазуху и достал безупречно белый платок. Я хотела взять его, но не успела вытянуть пальцы: он сам шагнул ближе и с трепетной нежностью приложил мягкую ткань к моей царапине.

– Болит?

– Нет, – еле слышно призналась я.

На самом деле я не чувствовала ничего, кроме теплой дрожи в груди, волнения… и жгучего желания прикоснуться к его губам. Внезапно он поднял взгляд с пореза к моим глазам. Мне стало неловко, как будто чародей прочел в них все потаенные мысли. Мгновение – и непонимание в его взгляде сменилось удивлением, а затем…

Затем резко стемнело. Кощей нащупал мою ладонь и переплел наши пальцы. Единственным источником света стало перо Жар-птицы, в полном мраке его огонь был путеводным. Мы воспользовались им, чтобы отыскать клубок, когда глаза привыкли к темноте. К счастью, тьма никак не повлияла на его силу: стоило произнести просьбу, как клубок бодро покатился по мягкой траве. Кощей не выпускал мою руку и настороженно оглядывался.

– Кто приходит в сад с наступлением ночи? – решилась спросить я.

Казалось, стоит только произнести имя существа – и оно тут же явится, но неизвестность пугала не меньше.

– Тени, – ответил Кощей. – Они появляются из кромешной тьмы и принимают любые обличья, пугая заплутавших путников. Но если те окажутся смелыми – напускают морок, ловят в свои сети и удерживают во мраке до самого рассвета. А одна ночь здесь длится как целых три.

По спине пробежали мурашки.

– За что эта птица так с нами? Ей настолько жалко одного перышка?

Кощей остановился, прислушался к шорохам в саду, а затем снова повел меня вперед.

– Это ее месть мне, – неожиданно признался он. – Много лет назад я и сам был на твоем месте. Первые две загадки оказались настолько простыми, что не пришлось даже думать над ними. В ту пору я был молод, резок и нетерпелив. Жар-птица чувствовала мое тщеславие, а потому польстила легкими вопросами. А когда я услышал третью, по-настоящему сложную загадку, достойную испытания, размышлять уже не хотелось. Ответил, не подумав, и проиграл. Но поражение меня не остановило.

Мы одновременно замерли, услышав шелест листвы над головами. Я подняла перо повыше, но поблизости не оказалось ни одной тени. Мы пошли дальше, держась за руки и прислушиваясь к шепоту ночного сада.

– Я обманул жар-птицу, – продолжил Кощей негромко. – Сделал вид, что покидаю сад, а сам притаился за яблоней. А когда она задремала, подкрался и выдернул самое длинное перо из хвоста. Ладонь обожгло нестерпимым жаром, но, к счастью, я догадался произнести вслух верный ответ на загадку. Это было нечестно, но сработало: перо меня приняло. Жар-птица взбесилась и бросилась следом. Пришлось забиться в укромный угол и не высовываться, пока ей не наскучила погоня. Так незаметно наступила ночь.

Внезапно я ощутила на себе чей-то взгляд. Кощей, кажется, почувствовал то же самое – он замолчал и крепче сжал мою руку. Мы не останавливались, неотступно следовали за клубком, потому что только это могло спасти нас от ночных обитателей сада.

По траве прокатился очередной шорох. Я обернулась и увидела, как тень, отбрасываемая яблоней, сгущается, тяжелеет и обретает чуждую форму. К ней стекались другие тени, сливаясь в безликую громаду. Я сама не заметила, как замедлила шаг и невольно потянула Кощея назад. Танец теней завораживал.

– Не смотри на них, – предупредил Кощей, который тоже замечал хаотичное мельтешение сбоку, но упрямо не сводил глаз с клубка.

Я не могла отвести взгляд и, кажется, даже не моргала. Тень вытянулась, у нее выросли руки, ноги, голова – и я, к собственному изумлению, узнала ее.

– Матушка?

Не веря свои глазам, я застыла на месте. Плавным движением руки она поманила меня к себе. Она пришла сюда, чтобы освободить любимую дочь из плена. Я сделала шаг в сторону, но Кощей крепче сжал мою руку.

– Очнись, Злата, ее здесь нет, – убеждал он, почти волоком утаскивая меня вперед.

Но ведь я видела ее, видела!

– Матушка… – глупо повторяла я, протягивая ей руку в ответ.

Тень приблизилась. Наши пальцы почти соприкоснулись, когда ее ладонь задела перо Жар-птицы. Лицо матери исказилось от гнева и вдруг поплыло, словно было соткано из теплого меда. Темная масса растеклась по траве и исчезла в земле. Я вздрогнула от жуткого зрелища. Коварная пелена слетела с глаз.

– Что это было?

– Тени наводят морок, – не отрывая взгляда от тропинки, ответил Кощей. – Постарайся не замечать их.

Я заставила себя идти быстрее, хотя чувствовала, что тени все еще шуршат у самых ног. Обратный путь казался еще более долгим, каждое мгновение в золотом саду без дневного света длилось целую вечность. Мы почти бежали, и клубочек упорно катился впереди – до тех пор, пока внезапно не остановился.

– Мы ведь еще не вышли из сада, – насторожилась я, подсвечивая пером свисающую ветку яблони.

Клубок странно покачнулся, словно кто-то дернул его из темноты, и вдруг погас.

– Они поглотили его, – обреченный голос чародея заставил сердце замереть от страха.

Из земли выросла стена теней, вздыбилась над нашими головами и обрела облик самого Навьего царя. Иллюзорный Кощей плел чары, окутывал ими целые толпы людей, высекал огонь и сжигал леса, сталкивал тучи в небе, порождая ураганы. Кощей из плоти и крови следил за представлением остекленевшим взглядом. Теперь не он, а я крепко держала его за руку, потому что пальцы его обмякли, словно из них утекла жизнь.

– Кощей! – позвала я, но он не откликнулся.

Я встряхнула его за плечо, коснулась холодной щеки – никакой реакции. А тень тем временем росла, клубилась над нами. Я вспомнила, как она отпрянула от пламени пера, но разве справится одно перышко с такой бездной?

Выбора не было. Я выпустила руку Кощея и шагнула вперед, прямо в сгустившуюся черноту. Поначалу плотная дымка расступалась передо мной, но чем дальше я шла, тем плотнее становилась тьма. Круг света сжимался, сжимался – и вскоре исчез вовсе. Меня охватила паника: казалось, воздуха здесь меньше, чем в воде.

– Кощей! – закричала я, вдохнув поглубже.

В ответ – лишь вязкая тишина. Я развернулась, вытянула руки, сделала шаг, другой, третий, а потом, забыв об осторожности, бросилась бежать. Но что-то было не так, я бы не успела отойти от Кощея так далеко. Пришлось остановиться. Мне словно глаза выкололи.

– Кощей! – снова позвала я. – Я здесь!

Он, вероятнее всего, тоже оказался во власти мрака. Зря я ушла. Тьма не рассеялась, зато теперь мы потеряли друг друга. А ведь он предупреждал, чтобы я не отходила ни на шаг. Я осела на землю, обхватила колени руками. Перо я все еще держала в руке, но толка от него не было. Горло высохло до боли, мне не пережить здесь три ночи.

И тут меня осенило: клубок! Пусть я не вижу его, зато он всегда меня слышит.

– Клубочек, катись ко мне!

Я прислушалась, но тьма словно поглощала все звуки. Сердце кольнуло горькое опасение, что верный помощник не услышит моего зова. Я начала считать: раз, два, три, четыре… В ладонь ткнулось что-то мягкое.

– Милый мой, – с облегчением улыбнулась я, – отведи меня к Кощею.

Пришлось ползти на четвереньках, вслепую держась за клубок. Перо я воткнула в волосы. Со стороны это наверняка выглядело смешно и точно позабавило бы Кощея, не будь он окутан мороком. Еще один сарафан был безвозвратно испорчен – теперь понятно, почему их в сундуках целые горы.

Я переставляла руки, стирая дорогую ткань о землю, пока не уперлась лбом в чьи-то сапоги.

– Кто здесь? – в его вопросе было столько неприкрытой угрозы, что я на всякий случай отстранилась.

– Это я, Злата.

Ползти до рощи чародей, разумеется не собирался. Вместо этого он взял в свои большие раскрытые ладони клубок, а я ухватилась за складку его рубахи. Так было гораздо удобнее, однако из моих рук клубочек все равно бы сразу скатился, поэтому о грязном сарафане я не жалела.

Постепенно тени рассеивались, а свет от моего пера нарастал и обретал силу. Вскоре в нескольких шагах от нас выстроились стройные березки. Все это время тени не выпускали нас из своих объятий, провождали нас до самого края сада. И когда нам наконец удалось вырваться из их сетей, а над головой засияла луна, по земле между золотыми яблонями поползли прочь изворотливые чернила.

Глава 10 Река Смородина

Повозка неслась так стремительно, что за окном мелькала лишь размытая зеленая полоса. Колеса подпрыгивали на кочках, потряхивая нас, а я могла лишь догадываться, куда мы мчимся. Кощей уверял, будто второе испытание куда сложнее первого, но подробностями не делился. Часть меня отчаянно хотела сорвать надоедливую вуаль тайны, однако другая – была готова на любые трудности, лишь бы избавиться от ночных кошмаров. Теперь во снах меня терзали не только змеи, но и огромные, всепоглощающие тени. По указке мстительной Жар-птицы они норовили поймать меня в капкан морока, запутать, отрезать пути домой. Стоило только опустить голову на мягкую, пуховую подушку и сомкнуть веки, как мучительные сновидения обретали силу.

Чем дольше мы ехали, тем сложнее становилось дышать в душной повозке. По спине и груди катились капли пота, коса прилипала к шее. Я пыталась хоть как-то охладиться: ухватилась за занавеску, принялась обмахиваться ею, но слабое дуновение не приносило ни малейшего облегчения. Кощею тоже приходилось несладко. К его покрытому испариной лбу прилипали темные прядки, а белая рубашка взмокла.

– Почему так душно? – раздраженно процедила я, отбросив занавеску.

– Скоро узнаешь, – ответил Кощей, и тяжесть его голоса не оставляла надежды на легкое испытание.

Я рассчитывала выудить из него хотя бы крошечную подсказку, но кони как раз сбавили бег, и это позволило мне разглядеть мрачную, удушливую картину за окном: скрюченные, обугленные стволы, выжженная земля без единой травинки.

– Что ж, не так уж и страшно, – хмыкнула я, вспомнив прекрасный с виду, но смертельно опасный золотой сад.

– Ты еще не видела самого главного.

Кощей надавил на металлическую ручку, и дверца отворилась. В лицо ударил раскаленный поток воздуха – словно я склонилась к самому очагу печки. Чародей спрыгнул первым и протянул руку, помогая мне сойти на землю.

Снаружи стоял густой дым: сперва я приняла его за туман, но тяжелый запах гари выдал правду. Мы остановились у самого края обрыва, внизу бушевало пламя невероятных масштабов. Оранжевое небо совсем не походило на роскошный закат – оно внушало первобытный ужас. Никогда прежде я не видела более жуткого места. Лишь наши кони стояли смирно, будто их совсем не заботили жар и едкий смог.

Пока я, задрав голову, разглядывала раскрасневшийся небосвод, Кощей уже приблизился к пропасти. Он стоял, заложив руки на спину, и хмуро глядел вниз. Я подошла ближе – и встала как вкопанная. Это был не просто обрыв: внизу бурлило кипящее нечто, похожее на раскалённое железо. Жар от него исходил такой, что казалось, воздух дрожит.

– Это река Смородина, – пояснил Кощей.

– Река? – настороженно переспросила я. – Только не говори, что мне придется в ней искупаться.

Кощей молчал. Он смотрел на меня слишком серьезно для глупой шутки.

– На дне этой реки растет цветок – огневик. Он и станет вторым подношением.

Огненная река, обжатая темными скалами, грозила зажарить любого, кто сунется слишком близко. Мысль о том, что я должна нырнуть туда, казалась безумной – еще безумнее ночной прогулки по золотому саду. Если Кощей всерьез предлагал мне сделать это, значит он сильно переоценивал силы обычной девицы.

– Кажется, ты забыл, что смертные в огне сгорают, – пробурчала я, и отступила, собираясь повернуть назад к повозке.

Чародей раскрыл ладонь – на коже вспыхнул крошечный язычок пламени.

– Коснись.

Я уже знала, что его колдовской огонь не обожжет меня, а потому смело протянула пальцы.

– Но это совсем другое. Жар реки я чувствую даже отсюда. А что будет, когда моя нога окажется в воде?

– Смородина – творение Чернобога. Она не может сжечь тебя, потому что несет в себе схожую силу. Ты чувствуешь жар не от самой реки, а от камней, которые она нагрела.

Кощей вдруг переплел наши пальцы и потянул меня за собой:

– Идем, я кое-что покажу тебе.

Взмахом руки Кощей вычертил в скалистом склоне широкие ступени, и мы начали спуск. С каждым шагом воздух становился плотнее и горячее. Несколько ступенек уходили прямо под огненную воду. Оказавшись вблизи, я увидела, что на самом деле река прозрачная, лишь окрашена рыжими бликами, словно жидкое пламя плещется в русле – опасное, но завораживающее.

Кощей присел на корточки и опустил ладонь в поток. Я поморщилась, ожидая, что он с болезненным криком отпрянет назад, но этого не случилось. Поразительно, ведь, с его слов, бессмертие никоим образом не спасает от боли.

– Попробуй, – предложил он.

Безмятежность на его лице вселяла доверие. Я осторожно присела рядом и протянула руку к пылающей воде. Кожу тут же опалило жаром. Я отдернула руку и отпрянула назад.

– Не могу! – запротестовала я. – Я точно обожгусь.

Горячие слезы брызнули из глаз. Мне стало досадно и за собственную слабость, и за ловушку, в которую угодила. Я отвернулась от берега, украдкой вытирая рукавом мокрые дорожки на щеках.

Позади тихо зашуршала ткань.

– Я тоже проходил это испытание, – произнес Кощей, стоя у меня за спиной. Его рука зависла в воздухе, не решаясь лечь мне на плечо. – Поверь, бояться тут нечего.

Я сложила руки на груди, желая спрятаться и от чародея, и от жара реки.

– Не сравнивай нас! – вспылила я. – Ты не мог умереть.

– Мог, – возразил он, – тогда я еще был смертным.

Я удивилась. Кощей упоминал, что родился смертным, но не говорил, что проходил испытания, будучи таким же, как я.

– Поверь, – добавил он, когда я обернулась, – будет очень жарко, но ты не сгоришь.

Я перевела взгляд с его серьезного лица на пылающую реку. Голова гудела от зноя, а едкий дым резал горло. Настала пора принять решение. Я вновь подошла к самому краю, наклонилась и резко окунула ладонь. Боли не последовало: казалось, рука зависла совсем рядом с огнем, но не коснулась его языков. Однако радость от маленькой победы быстро сменилась смятением.

– В чем же тогда сложность?

Кощей немного приободрился: понял, что я почти согласилась.

– Пользоваться путеводным клубком нельзя, иначе…

– Он сгорит, – закончила я за него. – Сколько времени ушло у тебя?

– Несколько часов. Мне повезло, огневик рос не слишком далеко.

– И это ты называешь «повезло»? – возмутилась я. – А в худшем случае как долго я буду здесь жариться? Седмицу, месяц?

– Возможно, нам придется вернуться сюда еще не один раз. Ты не сгоришь в реке, однако оставаться здесь слишком долго – опасно.

Я не стала спрашивать, почему. Даже деревья не выживали в этой печке, что уж говорить обо мне. Жажда уже сковала горло, а через несколько часов я точно рухну без чувств. Оставалось только поскорее найти цветок, чтобы уехать из этого пекла.

Я занесла ногу, собираясь ступить в пламя, но Кощей остановил меня:

– Постой!

Я замерла.

– Тебе нужно раздеться. Огонь не тронет кожу, а одежду поглотит за мгновение.

Я вцепилась в ткань сарафана, будто Кощей собственными руками собирался сорвать его с меня.

– П-полностью? – заикаясь, выдавила я.

Он молча кивнул и тут же отвернулся:

– Я не буду смотреть.

Я огляделась и, убедившись, что вокруг лишь дым да обугленные скалы, стянула с себя сарафан. Следом на горячие камни упала влажная от пота рубаха.

– Не забудь про ленту, – напомнил чародей, все еще стоя спиной.

Я застыла. Либо он подглядывал украдкой, либо уже успел узнать, какая я торопыга: про ленту в волосах и впрямь забыла. Сбросив последнюю одежду, я ожидала ощутить на коже прикосновение легкого ветерка, но прохлады не прибавилось. Наоборот, теперь, когда волосы не сдерживала коса, они липли к спине, и стало еще жарче.

– Рассказывай обо всем, что делаешь, – напутствовал Кощей перед тем, как я приступила к испытанию.

Я присела на корточки и вновь коснулась огненной воды, убедившись, что она не сожжет мое тело дотла.

– Спускаюсь.

Сначала в кипящее нечто погрузились пальцы ног, затем ступни целиком. Дно, к счастью, было на виду. Понадеявшись, что это не очередной морок, я оттолкнулась от камней. Огненная вода коснулась колен, и ступни уперлись в твердую, очень горячую поверхность.

– Все хорошо? – донесся с берега голос Кощея.

С губ сорвался нервный смешок:

– Кроме того, что я стою в пламенной купели? Чудесно.

Я сделала первый шаг. Как и в обычной реке, здесь наверняка было бы легче плыть, чем идти. К тому же, раскаленное дно жгло пятки. Однако полностью довериться огненной воде пока не могла. В растерянности я огляделась по сторонам.

– Куда мне идти?

– Подальше от берега, – огорошил меня Кощей. – Огневик растет там, где его труднее всего достать.

Чем ближе я подбиралась к середине, тем выше поднималось пламя. Благо, под ногами не было песка, а потому дно хорошо просматривалось на протяжении всего пути. Только вот цветка нигде не было видно. Русло Смородины казалось узким, однако я шла, а противоположный берег не приближался. Огонь уже достиг груди.

– Где ты? – голос Кощея звучал далеким эхом, будто он поднялся наверх и кричал мне с обрыва. На самом деле он оставался на прежнем месте.

– Еще не дошла до середины! – крикнула я в ответ.

Еще шаг – и шею окутал палящий жар.

– Здесь можно плавать?

Мысль казалась отчаянной, но разумной. Если под водой дно просматривается лучше, то возможно и здесь действует это правило.

– Можно, – обнадежил Кощей. – Но не вздумай открывать глаза в огне, не то ослепнешь.

– Мог бы и раньше предупредить, – упрек я пробубнила себе под нос.

Если бы он рассказал об этом заранее, я бы ни за что не вошла в огненную реку: потерять зрение означало бы провалить и третье испытание, а вместе с ним – обречь себя на бесконечные ночные кошмары. Двойное невезение.

Я оттолкнулась ногами от каменного дна и поплыла, силясь удерживать голову над водой и уклоняясь от искрящихся брызг. Вскоре попыталась встать и поняла, что роста не хватает. Взглянула сначала на один берег, оценила расстояние и посмотрела на второй. Наконец-то удалось достигнуть середины. Измотанная жарой, я поплыла дальше. Дно все еще просматривалось, однако для того, чтобы заметить цветок, приходилось напрягать шею, часто останавливаться и всматриваться вглубь.

– Если заметишь огневик – кричи! – доносился издалека голос Кощея.

Я оглянулась. Казалось, он стоял от меня не дальше, чем в пяти саженях.

– Вряд ли это случится скоро, – ответила я, едва ловя воздух.

Я отплывала все дальше и дальше от места, где вошла в огненную воду. И хотя со стороны расстояние казалось незначительным, тело не обманешь. Усталость быстро сковала руки и ноги, голова разболелась от жара. Эх, будь здесь клубочек – дело пошло бы быстрее. Подо мной лежало ровное, гладкое и безжизненное дно: ни единой водоросли.

– Пора выходить, – едва слышно позвал Кощей. – Ты выдохнешься.

– Рано!

Я не знала, сколько сил осталось в запасе, но была уверена в одном: ни за что не вернусь сюда во второй раз. Я упрямо разгребала пламя руками, работала ногами, не слыша ничего, кроме потрескивающего рева Смородины. Поначалу настойчивый голос Кощея пробивался ко мне, однако спустя время он утонул в шипении пылающей воды. Он наверняка обернулся и следил за мной, ведь я больше не выдавила из себя ни слова. Однако меня это не заботило. Имел значение лишь цветок – я должна отыскать его немедленно.

Время стало таким же тягучим, как этот огонь. О проведённых здесь минутах напоминали лишь ноющие мышцы и шея. Каждый новый вдох втягивал раскаленный воздух, и казалось, жар прожигает меня изнутри. Больше всего в эти минуты я желала с разбега нырнуть в холодную реку – даже вредные русалки не остановили бы меня.

Когда я уже отчаялась и решила все же вернуться назад, под ногами вдруг засияло что-то очень яркое. Я остановилась и присмотрелась: из тонкой трещины в камне тянулся к поверхности дивный цветок. Белоснежные, острые лепестки обрамляли сердцевину, а узкие алые листья будто пылали собственным огнем. Настоящее чудо.

– Нашла! – возвестила я, и мой крик раскатился над Смородиной, словно звон.

Не дожидаясь ответа Кощея, я сделала глубокий вдох, зажмурилась и нырнула. Под водой треск и бурление гремели громче, будто я очутилась в котле, кипящем над костром. Я протягивала руки вниз, нащупывая добычу, но пальцы упирались лишь в горячую, вязкую пустоту. Наперекор страху, я погружалась все глубже, пока, наконец, не наткнулась на длинный, скользкий стебель. Я обхватила его и потянула на себя.

Оставалось лишь всплыть на поверхность и бросить последние силы на путь до берега. Оттолкнувшись ногами от каменного дна, я рванулась вверх. Легкие уже горели от нехватки воздуха, но победа казалась такой близкой… И тут стебель заскользил в пальцах. В стремлении поскорее выбраться я потеряла осторожность, слишком бодро гребла руками, а цветок прижимала к ладони одним лишь большим пальцем – с кулаками ведь далеко не уплывешь. По запястью заскользили тонкие, длинные корешки: еще миг – и огневик уплывет.

Я распахнула глаза. Ослепительно белая вспышка, опаленная оранжевым кольцом, послужила жестоким напоминанием о завете Кощея. Сердце бешено заколотилось в груди. Я тут же сомкнула веки, покрепче перехватила стебель и вынырнула на поверхность. Глотая раскаленный воздух и удерживаясь на плаву одной рукой, подняла над головой добытый огневик.

Но радость улетучилась, едва я снова раскрыла глаза: мир расплылся, превратившись в дрожащие пятна. Все вокруг заливал оранжевый туман, а силуэт Кощея исчез.

– Кощей! – закричала я. – Где ты?

В ответ ни звука. Значит, я все еще на самой середине реки. По бокам от меня смутно темнели два серых пятна – берега, но какой из них мой? Я вспомнила, что уходила по течению, оставив чародея справа. Под водой я уже развернулась в нужную сторону – теперь нужно держаться левой скалы. Я не видела цветок в собственной руке, лишь чувствовала его. Это вынуждало отдавать последние силы реке, чтобы поскорее покинуть ее владения. Сердце дрогнуло от радости, а душу окутало облегчение, когда сквозь треск пламени прорвался крик:

– Плыви на мой голос!

Верно, каким-то образом он догадался, что я ослепла. А ведь на самом деле это произошло по его вине. Гнев захлестнул меня. Я напрочь забыла об усталости и гребла руками как одержимая. Плевать, что он смотрит. Именно из-за него повозка увезла меня в Навье царство, именно он заставил меня пройти тот же путь, на котором сам едва не сложил голову. Я не видела его лица, но отчетливо представляла зеленые глаза, лишенные даже тени страха, и уже мечтала, как, выбравшись на берег, влеплю ему такую звонкую пощечину, что вся местная нечисть вздрогнет.

Кощей все время говорил что-то, задавал вопросы, но я упорно молчала. Он не настаивал на ответах, решив, что так я сохраняю остатки сил.

– Здесь уже мелко, можешь идти, – наконец прозвучало впереди. – Не бойся, я отвернулся.

Бояться стоило ему. Дно оказалось ближе, чем я думала: огненная вода теперь обжигала лишь до пояса. По ощущениям, тело осталось совершенно сухим – ни капли влаги как снаружи, так и внутри. Горло раздирало от жажды, и я поклялась утопить Кощея, если он не прихватил с собой ведерко колодезной воды.

Вдруг колени уткнулись в камень. Не выпуская цветок из пальцев, я вскарабкалась на берег. Тут же на плечи легла тонкая ткань. Рубаха явно принадлежала не мне, она была слишком длинной и, к счастью, прикрыла все необходимые места. Я просунула в рукав одну руку, затем другую, зажала в зубах цветок и на ощупь застегнула несколько пуговиц.

– Подойди, – потребовала я, едва освободив рот.

Он остановился слишком далеко. Я шагнула вперед, вытянула ладонь, нащупала его грудь и ударила со всего размаха. Потом еще, и еще, пока Кощей не перехватил мои запястья и не прижал меня к себе, обездвижив руки. Его ладонь легла на мои волосы, а из моих глаз безудержно лились слезы.

– Почему ты не послушалась? Я же велел выходить из воды!

Слова застряли в горле: слезы душили, а с губ срывались лишь всхлипы.

– Глупая! Ты чуть не погибла. Река пускает в свои воды лишь одного – я не мог пробиться к тебе, не мог помочь, понимаешь?

– Будто ты этого желал, – вспыхнула я и резким движением стряхнула его руки.

Тишина звенела, как натянутая струна. Вдруг грубые пальцы схватили мой подбородок, потянули вверх, и горячие губы накрыли мои. Кощей прижал меня за талию, а я и сама не заметила, как обвила его шею, с наслаждением зарывшись пальцами в мягкие волосы. Щетина болезненно терлась о нежную кожу щек, но прекращать не хотелось. Я была готова растянуть эту сладостную пытку на вечность, если бы он не отстранился первым. Вдохнула глубоко, жадно, будто снова вынырнула из огненной реки. А когда открыла глаза – зрение вернулось. На меня внимательно смотрели лучистые зеленые глаза.

Только я открыла рот, чтобы спросить, как это возможно… И тут вспомнила: на мне лишь его рубаха. Догадка подтвердилась – Кощей стоял передо мной с голым торсом. Я с трудом оторвала взгляд от рельефа его стальных мышц.

– Мне… э-э… нужно одеться, – пролепетала я, съежившись под его изучающим взором.

Он бросил разочарованный взгляд на горку одежды, оставленную на горячем камне.

– Поторопись, – сказал он, снова отворачиваясь.

Я тут же насторожилась:

– Здесь тоже ночью выползают тени?

Слишком большая рубаха легко соскользнула с плеч, и по коже, несмотря на испепеляющий жар реки Смородины, пробежали мурашки. Воспоминания о пережитом в Золотом саду ужасе все еще холодили душу.

– Нет, – ответил он. – Но ты сильно перегрелась, нужно скорее уезжать.

Я застегнула пуговицы уже на собственной рубахе, приложила ладонь ко лбу – жар совсем не ощущался, лишь усталость и глухая боль в висках. Сил на косу не хватило. Натянув сарафан, я подошла к Кощею, мягко коснулась его обнаженного плеча, а когда он обернулся, протянула рубаху, изо всех сил стараясь не смотреть на губы, которые совсем недавно так сладко целовали мои.

– Я смущаю тебя своим видом? – он и сам не понимал, что этим вопросом вгоняет меня в краску еще сильнее.

А тем временем крепкое тело медленно скрывалось под белой тканью.

– Не больше, чем я тебя, когда вышла из реки, – ляпнула я и тут же прикусила язык. За сотни лет он наверняка видел столько обнаженных девиц, что любому смертному и не снилось.

– Я должен был убедиться, что ты плывешь в верном направлении, – вдруг начал оправдываться он. – Не думай, что мне хотелось смотреть… то есть, я не нарочно разглядывал… Не разглядывал, а следил. Следил, как ты плывешь к берегу.

Мои губы расплылись в улыбке. Могучий чародей, чья тень наводит ужас на все Лукоморское царство, путается в словах и робеет передо мной, словно застенчивый мальчишка. Невероятно, но он смущался не меньше меня. Внезапный порыв заставил меня подняться на цыпочки и коснуться губами его шершавой щеки. Невесомый поцелуй длился всего мгновение, но оставил в душе отпечаток, похожий на прекрасный, едва распустившийся бутон.

Я отступила раньше, чем он успел заключить меня в объятия, и первой шагнула к лестнице. Преодолела около пяти ступенек – и земля уплыла из под ног. Все завертелось перед глазами, и я ощутила такую слабость, будто провела без сна не меньше трех ночей.

– Злата, что с тобой? – Кощей подхватил меня, осторожно откинул прядь со лба, заглядывая в глаза с удивительной нежностью и… беспокойством.

– Огневик… – только и смогла прошептать я, переживая, что цветок выскользнет из пальцев.

В сон клонило нещадно. Подняться по лестнице сама я бы уже не смогла, но этого и не требовалось: Кощей решительно подхватил меня на руки, вынес из оврага и уложил на мягкое сидение повозки. Поначалу я только дремала – слышала скрип колес, и ровный голос чародея, словно колыбельную, чувствовала, как теплая ладонь гладит мои волосы. Затем свежий ветерок коснулся раскаленной кожи, и я окончательно провалилась в сон. Но в этот раз я видела лишь самые приятные грезы.

Глава 11 К худу или к добру?

«Поцелуй меня» – никогда бы не произнесла тех слов, зная, кто стоит рядом, хищным взором, ловя малейшее вздрагивание моих ресниц.

– С радостью, – шепнул смутно знакомый голос, и по моей спине пробежали мурашки.

– Назад, – приказал Кощей, и в его голосе прозвучала такая угроза, что я впервые за долгое время почувствовала себя под защитой.

Я распахнула глаза. Все еще лежала в повозке, а значит, мы совсем недавно вернулись со второго испытания.

– Очнулась, – снова хмыкнул чужак. – Стало быть, жива еще.

Я приподнялась, чтобы увидеть говорившего и подтвердить уму непостижимую догадку. Передо мной стоял Радим, сын главного царского советника. Он как всегда был одет с иголочки – рубаха с золотой вышивкой, сапоги, начищенные до зеркального блеска. На его фоне мы с Кощеем выглядели как грязные, усталые от постоянных скитаний оборванцы.

От наглой ухмылки гостя, с которой он разглядывал мои растрепанные волосы, я вдруг почувствовала себя уязвимой. Хотя, казалось бы, общество земляка, человека знакомого с детства должно принести облегчение. Но настроение Кощея казалось мне ближе: он хранил ледяное спокойствие, но в изумрудных глазах тлела жгучая неприязнь.

– Разве так приветствуют дорогого гостя, Злата? – с наигранной обидой пристыдил Радим, когда я взглянула на Кощея в немой просьбе объяснить происходящее.

– Как ты здесь оказался? – начала я без лишних любезностей.

– Разве это важно? – увильнул он. – Куда интереснее, почему ты спишь в повозке средь бела дня. Неужто в таком огромном дворце для тебя не нашлось приличной светлицы?

От его показной заботы тошнило.

– Устала в пути, вот и задремала, – отрезала я.

Рассказывать о своем даре и испытаниях я не собиралась – друзьями мы никогда не были. Он уже открыл рот для новой порции вопросов, но вмешался Кощей.

– Гость, должно быть, тоже измотан: дорога неблизкая, – сказал он без тени любезности. – Любава проводит тебя в покои.

Губы Радима скривились в кислой усмешке:

– Это верно, но сперва хотелось бы осмотреться. По традиции жена или, на худой конец, невеста государя лично знакомит гостя с окрестностями. Таковы уж основы гостеприимства.

Кощей сцепил руки за спиной. Держался безупречно ровно, но по напряженным плечам я видела, какой ценой ему дается спокойствие.

– Моя невеста вольна делать все, что пожелает в пределах Навьего царства, – произнес он твердо. – Злата проводит тебя, только если сама этого захочет.

– Все, что пожелает? – приподнял бровь Радим. – Даже покинуть царство?

Я всегда думала, что любой лукоморец, столкнувшись с Кощеем, если не грохнется в обморок, то хотя бы побледнеет от ужаса. Боярский сын же держался вызывающе уверенно: либо он глотнул храброй водицы, либо знал, что чародей по какой-то причине не причинит ему вреда. Лед в зеленых глазах Кощея пробирал до костей. И хотя оставаться с Радимом наедине мне совсем не хотелось, пора было положить конец их противостоянию:

– Я провожу тебя. Но сперва поднимусь к себе переодеться. К тому же и тебе стоит увидеть свои покои.

Любава, которая уже давно не показывалась во дворце, приблизилась к повозке, лукаво подмигнула мне и увела незваного гостя. Хорошо все-таки, что она вернулась, а то я уже успела надумать всякого. Радим оглядывался до тех пор, пока не скрылся в сенях, вслед за своей провожатой.

Жаль, Яги нет: она бы показала наглецу его место. Кощей, конечно, сумеет осадить его и сам, однако это будет совсем не так весело, как, скажем, невесть откуда взявшаяся лягушка в плошке с супом или разбухший до размеров огурца мизинец. Примерно так, по рассказам чародея, старуха наказывала его за проделки много лет назад.

– Мне казалось, в твое царство из Лукоморья можно попасть только через отбор, – заметила я.

От собственных слов стало не по себе. Поцелуй на берегу Смородины казался чудом, пока воспоминания о прошлых невестах не вонзили острые когти в душу.

– Это не так, – возразил он. – Дорога давно известна Ярогневичам, но каждый царь хранит ее в тайне от народа, чтобы…

– Чтобы никто не пытался спасти несчастных девиц? – закончила я за него.

По суровому выражению его лица я поняла – догадка оказалась верной.

– Получается, царь рассказал Радиму, как попасть в твой дворец. Но зачем?

Кощей протянул руку, заметив, что я собираюсь выбраться из повозки. Хотелось выдернуть ладонь, показать свою обиду, но я заглушила эту вспышку. Не время разводить склоки, когда за нами могут наблюдать любопытные глаза.

– Он – гонец, – бросил чародей.

Ответ прозвучал сдержанно, почти неохотно, будто за словами таилось нечто большее. Однако я продолжила допытываться, когда сошла на землю:

– И часто царь посылает к тебе гонцов?

– Впервые, – отрезал Кощей. В каждом слоге сквозило недоверие к царю Ратибору.

Вместе мы вошли в просторную залу. Я уже была уверена, что разговор окончен, но перед лестницей он задержал меня, взяв за локоть:

– Что ты знаешь об этом юнце?

Я прислушалась к собственным ощущениям. Кощея совсем не пугало присутствие незваного гостя – он ревновал. Властный голос звенел напряжением, а зеленые глаза метали искры. Мне вдруг отчаянно захотелось уцепиться за эту возможность и пощекотать ему нервы.

– Радим – сын царского советника. С детства тянется к отцовскому делу, – проговорила я нарочито скучающим тоном и добавила невзначай: – О нем мечтают почти все лукоморские девицы.

Желаемого я не добилась: Кощей будто пропустил последние слова мимо ушей, лишь коротко кивнул. А когда неловкое молчание затянулось, и настала пора расстаться, он все-таки предупредил:

– Будь с ним осторожнее.

Радим был далеко не тем человеком, с которым я мечтала провести день. Однако в повозке я знатно выспалась и к тому же, не хотелось прятаться в четырех стенах, пока вокруг плетутся интриги. Все, чего мне не хватало перед тем, как с головой окунуться в новый водоворот событий – это выглаженный сарафан и собранные волосы. Да, я была уверена, что после заплыва по Смородине проваляюсь в постели несколько суток. Но стоило огневику лечь рядом с пером жар-птицы, как во мне словно открылся невидимый источник силы. Два испытания позади. Осталось одно, и победа уже маячила на горизонте.

Я выбрала один из самых нарядных сарафанов, заплела тугую косу, не забыла даже про венец и бусы. Уже собиралась выйти, как вдруг путеводный клубочек скатился со стола и очутился прямо у моих ног.

– Хочешь отправиться со мной?

Клубочек радостно описал пару кругов, будто соскучился за целый день порознь. А мне другого ответа и не требовалось: аккуратно уложила его в суму и вышла из горницы.

Спускаясь по лестнице, пыталась сохранить приветливое выражение лица – правда, получалось у меня это неважно, и Радим сразу уловил оттенок раздражения. Прогадал лишь с его причиной.

– Что, тяжела ноша царской невесты? – протянул он с привычной слащавой усмешкой.

Я метнула на него взгляд, острый, как клинок, и, похоже, только тогда до него дошло:

– Неужто все еще держишь обиду?

Он произнес это таким тоном, будто пытался пристыдить меня. Другой бы на моем месте давно забыл. Но я считаю, что один отвратительный поступок способен рассказать о человеке больше, чем годы благопристойности, даже если тот совершил его в детстве.

– Не боишься, что я пожалуюсь Кощею? – холодно спросила я. – Он может стереть тебя в пыль одним лишь взглядом.

Уголок его губ дрогнул: маска невозмутимости, которую он так старательно сохранял, едва не треснула. Однако Радим всегда умел приспосабливаться – уже спустя мгновение он улыбался мне так широко, словно услышал забавную шутку, а не угрозу.

– Кощей не так всемогущ, как тебе кажется. И на него найдется управа.

– В самом деле? – я недоверчиво сложила руки на груди. – Раз ты знаешь верный способ одолеть чародея, зачем же мы до сих пор проводим отборы?

– Этот может стать последним, – усмехнулся Радим.

Он вдруг замолк, воровато огляделся по сторонам и протянул мне локоть:

– Пойдем, прогуляемся. Расскажу лукоморские новости, а заодно поведаю, как матушка твоя поживает.

В памяти всколыхнулся момент нашего прощания, и сердце кольнуло. Я не приняла предложенной руки, но, гордо вскинув подбородок, направилась к выходу. Радим обиженно фыркнул и последовал за мной.

На крыльце нас встретил закат: тихий, томительный – такое затишье нередко предвещает бурю. У ворот, откуда открывался вид на огромный, величественный дворец, Радим остановился. Придирчиво окинув владения чародея, он скривился:

– Мрачно.

Я узнала этот взгляд. Боярский сын старался изобразить на лице презрение, однако на самом деле скрывал черную зависть. Так же он смотрел на меня много лет назад, когда понимал, что честно выиграть не сможет.

– Дворец Кощея великолепен, – возразила я. – Лишь глупец станет отрицать очевидное.

Словно получив пощечину, Радим передернул плечами, но быстро взял себя в руки и растянул губы в холодной, надменной улыбке:

– У странных людей – странные вкусы.

Я изо всех сил подавляла желание испепелить его колдовским огнем. Он как всегда стремился задеть меня, вывести из равновесия, напомнив о давней ссоре, после которой добрая половина Лукоморья считала, будто я – девчонка с дурным, буйным нравом. Женихи обходили наш двор стороной, несмотря на мою красоту, знатный род и богатство, ведь именно я на глазах у изумленной толпы дала Радиму оплеуху да еще и разбила нос. Да что там толпа – сам царь стал свидетелем этого безобразия.

Я заставила себя успокоиться и, повернувшись спиной к дворцу, первой вышла за ворота.

– Как матушка? – бросила я, не встречаясь с ним взглядом, лишь бы сменить тему.

К счастью, и ему не хотелось разворачивать прежний разговор.

– Верея жива-здорова, – охотно ответил Радим. – Тоскует, правда. Она ведь теперь одна осталась. Говорят, часами у окна сидит и глаз не смыкает. Все ждет, что ты вернешься.

В горле разрастался удушающий ком.

– А в Лукоморье все по-старому, весна в самом разгаре… – продолжал Радим, но я слушала краем уха. Кивала машинально, а сама думала о родном доме. Сердце разрывалось от жалости к моей несчастной матушке, но я ничем не могла ей помочь. Разве что написать письмо о том, что со мной все в порядке, что Кощей оказался не таким уж страшным, как о нем говорят и никто меня не обижает. Я бы попросила ее не горевать, а лучше приютить какую-нибудь сироту и заботиться о ней, словно о родной дочке. А когда Радим будет возвращаться, он передаст мое послание.

– Сколько ни смотрю, а лес как лес…

Я настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как он закончил рассказывать и теперь внимательно озирался по сторонам, пытаясь отыскать хоть что-то необычное.

– Сходу и не поймешь, что здесь темный чародей властвует.

Мне до смерти надоели его придирки. В голове проносились всевозможные способы проучить избалованного боярского сына: столкнуть в реку к русалкам, заманить в лесную чащу, где сидят в болоте голодные кикиморы, а неподалеку бродят огромные, кровожадные вурдалаки. Но тогда он если и останется в живых, то уж точно не согласится передать письмо. Поэтому я выбрала иной путь: свернула на узкую тропку к неприметной березовой роще.

– Куда мы идем? – голос Радима звенел настороженными нотками – не так уж уверенно он себя чувствовал в стане врага.

– Покажу тебе одно из чудес Навьего царства, – усмехнулась я. – Негоже, чтобы дорогой гость скучал.

Воспоминания о тенях в золотом лесу до сих пор заставляли меня вздрагивать, но желание переубедить Радима было сильнее страха. Странно, ведь я провела здесь совсем немного времени, но этого хватило, чтобы понять, сколь удивительно и прекрасно Навье царство. Да, его реки и чащи таят опасность, а коварная нечисть подстерегает путников, но только здесь живут настоящие чудеса. Я и сама не заметила, как полюбила эти места. Казалось, даже воздух здесь не просто чист, он пьянит. Лес пах молодой листвой и терпкой хвоей, а вдоль дороги тянулись россыпи цветов с невероятно сладким, ни на что не похожим ароматом.

Весна в Навьем царстве была незабываема – за это я восхищалась Кощеем и одновременно проклинала его, ведь в Лукоморье даже с его чародейской помощью природа никогда так не цвела. Наши цветы рядом со здешними выглядели маленькими и невзрачными, а плодов созревало ровно столько, чтобы хватило сделать запасы и пережить зиму. Так Кощей удерживал слабовольного царя Ратибора на крючке.

Перед тем, как раздвинуть березовые ветви и шагнуть в рощу, я обернулась. Лицо Радима выражало скуку и недоверие. Что ж, всегда проще удивить того, кто не ждет ничего особенного. Яркое золотое свечение ослепило глаза. Я остановилась у самой границы сада, не смея ступить дальше – тени уже приготовились к ночной вылазке. Мой спутник щурился от блеска, но все-таки шагнул вперед, и мне пришлось удержать его за рукав.

– Дальше нельзя, – предупредила я, – там опасно.

В голубых глазах Радима плавилось золото яблоневого сада. Он разве что рот от изумления не открыл, стоял как вкопанный и не мог даже слова вымолвить.

– Я только сорву одно яблоко… – он пожирал взглядом сочные плоды на ветке, свесившейся совсем близко. Стоило лишь протянуть руку и сорвать спелый фрукт.

У меня же после первого испытания яблоки жар-птицы вызывали отвращение, ведь подкормкой для них служили заблудшие путники и смельчаки, решившие попытать удачу в загадках.

– Помнишь, однажды ты прыгал через костер, но споткнулся и сильно обжег ногу? – напомнила я.

Тогда мне совсем не было жаль Радима, однако запах горелой плоти засел в памяти по сей день.

Он слабо кивнул, опомнившись от наваждения.

– Точно так же у тебя вздуется кожа, если съешь яблоко, а потом ты умрешь мучительной смертью.

Я заметила, как дернулся его кадык, а в глазах мелькнула искра неподдельного страха. Радим отступил на шаг, но тут же спохватился и изобразил скуку.

– Признаться, я ожидал большего, – зевнул он нарочито. – Смертоносные яблоки в царстве душегуба – банальщина.

Испугался, а это я еще не рассказала о жар-птице и тенях. Но справедливости ради стоило показать ему и лучшие стороны Кощеевых владений.

Я вновь вывела его на дорогу, ведущую к моей любимой полянке.

– Что теперь покажешь? Отравленные подберезовики или может землянику, что разбухает в горле и душит изнутри?

Я удивленно изогнула брови:

– Хорошо, что ты – не чародей. С такими задумками принес бы столько бед, что Кощею и не снилось.

Радиму, однако, мои слова пришлись по вкусу. Он наверняка уже вообразил себя великим колдуном и властителем целого царства.

– Чародеем мне никогда не стать, а вот царем я был бы куда лучшим, чем твой жених, – он выплюнул последнее слово, будто оно жгло язык.

Я смерила Радима снисходительным взглядом и пренебрежительно заключила:

– Сомневаюсь.

Он поморщился, будто я сказала нечто непристойное, но на самом деле просто подбирал слова, которые уколют меня побольнее. И нашел их:

– Боюсь спорить. Второго удара мой нос может не выдержать.

Пузырь моего терпения лопнул. Я остановилась и резко развернулась к нему.

– Не строй из себя жертву. Сейчас нас никто не слышит, а пытаться обвести меня вокруг пальца – бесполезно. Я знаю, какой ты на самом деле и помню, как ты нарочно помешал мне, потому что видел во мне соперницу.

– Златонька, – губы его растянулись в обольстительной улыбке. – Все это в прошлом. Я был вздорным мальчишкой и, признаю, временами поступал глупо. Но с тех пор много воды утекло. Я повзрослел и теперь вижу то, чего раньше упорно не замечал.

Он смотрел на меня так жадно, словно видел перед собой сундук с самоцветами. Инстинкт подсказывал отступить, однако я заставила себя твердо стоять на ногах, ибо сейчас меня к этому обязывала не только гордость, но и положение царской невесты.

– О чем это ты? – настороженно спросила я.

Но он либо не услышал ледяных ноток в моем голосе, либо не обратил внимания. Подошел ближе и бесцеремонно приобнял меня за плечи. Я тут же скинула его руку:

– Ближе к делу.

– Как угодно, – кивнул Радим и больше не пытался сократить дистанцию. -Царь Ратибор предлагает Кощею сделку: три девицы вместо тебя.

– Что? – я не верила собственным ушам. С какой легкостью царь распоряжается чужими жизнями! – Зачем ему это? Матушка попросила?

Он пожал плечами.

– Может и так, только это неважно. Кощей все равно откажет, даже если девицы будут куда краше. Тебя выбрала сама ведьма… Зато у меня есть другой способ помочь тебе.

Я едва не расхохоталась: он не пытался обмануть меня, а всерьез верил собственным речам.

– Что же это за способ, неподвластный прежним двенадцати невестам? – спросила я скорее из любопытства, чем для серьезных размышлений.

– Побег, – выпалил Радим, и прежде, чем я успела возразить, продолжил. – Знаю, другие пытались, но у них не было помощников. За все время существования отбора царь впервые предложил чародею сделку. Мне, как гонцу, открыт путь из Навьего царства. Этой ночью мы сможем покинуть его вместе.

– Безумие, – прошептала я.

Еще несколько дней назад я бы отдала все за такую возможность. Однако теперь, когда сердце открылось Кощею, мне искренне захотелось остаться здесь, в его царстве.

– Не отвечай сразу, подумай до заката, – предложил Радим, словно боялся услышать мгновенный отказ.

Я кивнула из вежливости, хотя решение уже давно приняла.

В кустах справа хрустнула ветка. На самом деле лесовики ступали тише тени, ежели того желали. Это был намек для меня, напоминание о том, что они рядом. Но Радим расценивал любой подозрительный звук как угрозу. Он замер, ладонь скользнула к рукоятке меча.

Все-таки не стоило знакомить его с Навьем царством в Золотом лесу. Он даже не догадывался, что за нами внимательно наблюдают из укрытия милые лесные помощники, и что они боятся его куда сильнее.

– Мы здесь не одни? – догадался он, взглянув на мое загадочное лицо.

Он выглядел таким напряженным, словно намеревался вступить в схватку с врагом, его рука вот-вот была готова выхватить меч из ножен.

Я присела на любимый пенек, сложила руки на коленях и по обыкновению начала рассказывать:

– Жили-были дед да баба. И все-то у них было хорошо, вот только порой скука одолевала стариков…

Радим смотрел на меня как на умалишённую, пока из кустов не высунулась пушистая голова первого лесовичка. Малыши долго раздумывали, подходить ли ближе, ведь рядом стоял чужак, да еще и вооруженный. Но сказка звучала заманчиво, и мне они доверяли.

Радим не перебивал. Он заметил, как с каждым моим словом зверьки теряют остатки сомнения. Вскоре вся стайка обступила меня слушая и лишь изредка посматривая на ошеломленного боярского сына. Он разглядывал их, будто невиданную диковинку, и даже протянул руку, пытаясь коснуться одного. Но тот юркнул за мою юбку и, дрожа, прижался ближе.

– Кто они? – спросил Радим, как только я закончила сказку.

– Помощники Лешего, – объяснила я и ласково потрепала за ушком лесовичка, сидевшего совсем рядом. – Правда, они прелестные?

Радим брезгливо поджал губы.

– В Лукоморье такие тоже водятся?

Вопрос застал меня врасплох, ведь раньше я об этом не задумывалась.

– Думаю, нет, – пожала плечами я. – А иначе их бы уже кто-нибудь заметил. У нас много нет из того, чем богато Навье царство.

Он совершенно не разделял моего восторга.

– Это и к лучшему, – произнес он сухо и задумчиво глянул на дорогу, уходящую к Лукоморью.

Терпеть его угрюмую мину и бесконечное ворчание у меня больше не было сил. Радим не желал взглянуть на чудеса вокруг под другим углом, забыть хоть на мгновение, что во главе Навьего царства стоит чародей. Сославшись на усталость, я предложила вернуться во дворец, а он не стал возражать.

До русалочьего плеса мы так и не добрались, а жаль. Возможно, речные девицы сумели бы зачаровать нашего мрачного гостя. Хотя, даже если лесовички оказались беспомощны, значит переубедить Радима просто невозможно. Я ведь и сама растаяла именно после знакомства с ними.

Пушистые малыши провожали нас почти до самых ворот, бесшумно перебегая от куста к кусту, но Радим, погруженный в мрачные раздумья, не заметил их присутствия и за весь путь не проронил ни слова. Но я не жаловалась – тишина, признаться, пришлась мне по душе.

У самых кованых прутьев он вдруг остановился.

– Ты иди, а я хочу еще немного пройтись, – заявил он, глядя в сторону. – Тошно даже смотреть на этот дворец, а находится в нем – и подавно.

Я едва не закатила глаза, но сумерки сгущались, а мне как раз вспомнилось, чем обернулась одна глупая ночная прогулка.

– Вернись до наступления темноты, – нехотя предостерегла я, – ночью в лесу опасно.

– Я и не сомневался, – хмыкнул он, и напоследок все-таки плеснул ложку дегтя. – Подумай как следует о моих словах. И о матушке вспомни – это поможет принять верное решение.

Он ушел, а тяжелый осадок на душе остался. Если я нарушу уговор, зачахнет ли лукоморская земля? Придет ли голод? А с другой стороны, несправедливо, что именно я должна расплатиться жизнью за беспечную жизнь народа. И стоят ли того слезы моей безутешной матушки? Люди поговорят о последней Вороньей ночи и забудут, станут жить благополучно, не выразив ей и капли сочувствия или благодарности. Те, кому не приходилось сталкиваться с отбором, и вовсе считали его настоящим даром небес – они отправляли бы Кощею новых красавиц каждый год взамен на хороший урожай.

Я могла бесконечно метаться между долгом и желанием утешить матушку, но в конце концов решила слушать сердце. А оно глупо и самоотверженно звало Кощея. Я хотела остаться, и в то же время понимала, что другого шанса вернуться домой уже не представится. Стоило как можно скорее проверить искренность его чувств и чистоту намерений. А сделать это можно лишь одним путем: разгадав тайну прежних невест.

Вдруг клубочек зашевелился, раскачивая суму из стороны в сторону. Всю прогулку ему пришлось сидеть тихо, чтобы Радим ничего не заподозрил, и вот теперь верный помощник словно почувствовал, что я нуждаюсь в нем как никогда.

Я присела на корточки и зашептала, чтобы никто случайно не услышал:

– Отведи меня к той невесте Кощея, которую выбрали тридцать три года назад.

Я не была до конца уверена в том, что увиденное в омуте – правда. Но клубочек чуть помедлил, словно обдумывая приказ, и решительно покатился… прямиком к дворцу. Я последовала за ним, но все же заподозрила, что на сей раз мой маленький друг ошибается. Каковы шансы, что прежняя царская невеста вернулась во дворец? Вероятно, клубочек указывает верную дорогу лишь на испытаниях.

– Будь осторожен, – тихонько напутствовала я, когда мы прошли мимо главного входа и завернули за угол.

Задний двор занимали баня, небольшая лужайка, усыпанная цветами и сад с яблонями да ягодными кустами. Дальше тянулся высокий забор, отделяющий царские угодья от густого леса.

Клубок, послушавшись моего наказа, катился неспешно, и точно успел бы юркнуть в траву, попадись нам на пути Кощей. Я шагала за ним, то и дело оглядываясь. Радим стремился сунуть свой длинный нос в мои дела и вполне мог устроить слежку. Но куда сильнее беспокоил Навий царь. Чем бы я оправдала свою прогулку с путеводным клубочком? Ни одного разумного объяснения не приходило в голову. Я не боялась рассердить Кощея, однако стыдилась показать свое недоверие. Не хотела разрушить едва зарождающееся чувство.

Клубок выкатился прямо к порогу бани, и я нахмурилась, не сразу понимая, зачем мы пришли сюда. Но затем вдруг рассмеялась: воды-то я действительно жаждала с самого утра. Подняла с земли помощника, поблагодарила от души и спрятала в суму. Едва только я успела это сделать, как дверь распахнулась, и на пороге появилась рыжеволосая девица.

– Ты вовремя, – приветливо улыбнулась она, я как раз баньку истопила. Идешь мыться?

У меня все похолодело внутри. Любава – именно так звали девицу, отправленную в Навье царство тридцать три года назад. Клубок не ошибся: он привел меня к прошлой невесте Кощея. Даже по возрасту она подходила.

– Что с тобой? Будто вурдалака увидела, – удивилась Любава.

Хуже. Она помогала мне, той, что пришла ей на смену, и, казалось, вовсе не тяготилась собственной долей, не обмолвилась и словом о своей судьбе. Любава безропотно выполняла жестокий кощеев приказ – и это ужасало меня.

– Я… забыла полотенце в светлице, – выдавила я и резко повернула к тропинке.

Я-то думала, стоит найти выжившую невесту – и мрак рассеется. Но вопросов стало только больше. Женился ли Кощей на Любаве или держит ее в полюбовницах? От этих мыслей я чувствовала себя униженной и обманутой. Неужели на тот поцелуй его подвигла одна лишь похоть?

Пелена слез застилала мне глаза. Я почти бегом неслась к воротам, не думая о том, что могу оступиться. Красота Навьего царства теперь резала сердце, как острый нож: я не желала ее видеть. Будто разом лишилась всех светлых чувств, и возникшая в душе пустота разъедала изнутри, причиняя нестерпимую боль. Зря я доверилась чародею, решила забыть все его ужасные поступки. И напрасно позволила ему коснуться своих губ. Кощей мастерски играл людьми. Неудивительно, что Любава до сих пор остается при нем по доброй воле, злая любовь затуманила ее разум. Но для меня еще не поздно вырваться.

Радима я отыскала быстро, он бродил неподалеку от березовой рощи. Услышав мои шаги, он поспешно спрятал что-то за пазуху и обернулся с приторно-любезной улыбкой. Я смахнула слезы, взяла себя в руки и, не позволяя ему спросить о покрасневших глазах, твердо произнесла:

– Я согласна на побег.

Глава 12 Погоня

Предрассветная тишина заставляла меня вздрагивать от каждого неосторожного шороха. Я понимала, что в такую рань Кощей едва ли слоняется по дворцу, но удача редко благоволила мне. Накануне вечером он ответил на предложение царя Ратибора твердым «нет» и, не славясь гостеприимством, велел гонцу передать весть как можно скорее. Радим, не будучи глупым человеком, объявил, что отбудет в полдень – на случай, если чародей пожелает проводить гостя до ворот.

Спускаясь по лестнице, я кралась, словно воровка и даже дышать старалась тише. Хотя на самом деле дурно поступала не я, а Кощей. Он заставил меня сюда приехать, отказаться от прежней жизни, забыть родных и друзей и стать очередной его пленницей. Любаву, может, и прельщала эта золотая клетка, но я – птица вольная. Никому больше не позволю одурманить себя лживой добротой и сладкими речами.

Я переступила порог в полной решимости. Утренняя прохлада кусала лодыжки и гнала обратно в тепло, но я упрямо шла по дорожке между берез. Шагала неторопливо, чтобы Кощей не заподозрил бегства, если вдруг заметит меня. Только оказавшись рядом с Радимом, я позволила себе обернуться. Сердце пронзила боль предстоящего расставания. Когда-то я также смотрела из кареты на Багрян, пытаясь унести взглядом каждую мелочь, чтобы потом долгие годы тешить себя воспоминаниями о спокойной, мирной жизни. Теперь же я глядела на дворец чародея и не могла заставить себя порадоваться хоть немного.

Конь с белым как снег окрасом и такой же белоснежной, длинной гривой нетерпеливо рыл копытом землю. Царь выдал своему высокопоставленному гонцу лучшего скакуна – он с легкостью тащил на себе тяжелый груз долгие версты. И Радим не преминул испытать лошадиные возможности: привязал к седлу увесистый мешок.

– Что там? – настороженно кивнула я на странный груз.

Одно дело – спасать собственную жизнь бегством, но совсем другое – красть.

– Да так, – небрежно махнул рукой он, – гостинцы от Кощея.

Я недоверчиво нахмурилась. Рассвет уже рдел на горизонте, и нам бы стоило поскорее умчаться отсюда. Однако лучше опоздать и попасться Кощею, чем опозориться.

Радим устало вздохнул и вытянул из сумы свиток, скрепленный Кощеевой печатью:

– Послание и подарки царю Ратибору. Что я, дурак, по-твоему, красть у чародея?

Сердце чувствовало неладное, но логика брала верх. У Радима не хватило бы смелости набить целый мешок сокровищ и гордо вынести его через главный вход. Другое дело – сманить меня на побег. Он знал, что в случае провала я скажу, будто сама все задумала. Такой уж у меня нрав.

– Ну что? – поторопил он. – Едем али как?

Я взглянула на бледнеющее небо и кивнула:

– Едем.

Облака, снизу тронутые нежной розовой акварелью, напоминали о том, как мало времени осталось. Я в последний раз оглянулась на высокие башни дворца. Там я сумела почувствовать себя по-настоящему счастливой, но это счастье оказалось обманчивым. Глаза защипало от невыплаканных слез. Чтобы скрыть это, я первая вскочила в седло, оставив Радима, успевшего лишь протянуть руку, в легком замешательстве. Он уже позабыл, каково это, когда девица не ловит каждый его взгляд с жадностью голодной кошки. Он тоже взобрался на коня, и я тут же пожалела, что не позаботилась заранее о какой-нибудь повозке: сидеть с ним так близко было омерзительно. А еще меня обуревал стыд. Но стыдилась я не бегства, а своего пособника – будто объединение с ним делало меня такой же подлой.

Радим нетерпеливо пришпорил коня. Тот встал на дыбы и заржал так громко, что разогнал спящих на ветках птиц. Галки хлопали крыльями и пронзительно скрипели, поднимая в лесу тревогу. Я едва удержалась в седле, а моему спутнику, сидевшему позади, повезло меньше – он соскользнул на землю. В животе родилось дурное предчувствие и холодком проползло под ребра. Радима потирал ушибленную спину, а его бледное лицо выражало все страдания мира. И я бы всерьез испугалась, не знай его так хорошо. Стоит избалованному боярскому сынку простудиться, как все лекари сбегутся в его терем. А однажды он сломал палец и орал так, будто у него треснули все кости разом – даже бабы в родах вели себя тише.

– Нежнее надо с животным, – я погладила коня по шее, удивляясь, как тот не скинул раньше такого неумелого всадника.

Радим поднялся на ноги, тихонько кряхтя и морщась якобы от нестерпимой боли.

– Может, уступишь мне седло, раз такая умная?

Только он мог потребовать у девицы более удобное место для себя. Зря рассчитывал на жалость.

– Поторапливайся, иначе седло вовсе не понадобится, – отрезала я.

Он не внял моему совету: подволакивал ногу, будто серьезно ранен, и карабкался на коня так медленно, что небосвод уже полыхнул зарей. Нервы мои не выдержали. Я спрыгнула, уступая ему седло. Стоило мне это сделать, как движения Радима вдруг стали удивительно прыткими. Так и знала, что он притворяется! Жаль, времени на пререкания не осталось. Я устроилась позади, и тут за спиной послышался гулкий цокот копыт – Кощей мчался за нами. Сердце забилось в три раза быстрее.

– Вперед! – на сей раз я сама хлопнула коня по боку.

По моей команде он рванул с места. Пришлось крепко обхватить Радима за пояс, чтобы не свалиться. Все кони из царской конюшни были резвыми, но этот – особенно. Ветер свистел в ушах, даруя надежду на успех нашей затеи. Я старалась не оборачиваться, но кожей чувствовала приближение Кощея. Оглянулась лишь, когда его твердый голос прозвучал совсем рядом.

– Стой! – приказывал он.

Кощей мчался на вороном коне – одном из тех, что когда-то привезли меня в Навье царство и доставили к скалистым берегам Смородины. Я знала, какой вихрь силы скрыт в этих удивительных животных. Если верить Кощею, они способны бежать не только по земле – с его слов, путь между двумя царствами частично пролегает по самому небу. Меня словно ледяной водой окатило. Неужто нам предстоит взмыть так высоко? Мысль о грядущем полете обожгла меня ужасом. Я всегда боялась высоты, но в условиях погони страх ощущался во сто крат острее. Спина покрылась липким потом, пальцы задрожали. Я вновь оглянулась на Кощея. Наши взгляды встретились – его твердый, решительный и мой, затуманенный ужасом. Меня не пугал чародей и не тревожило, что он может сделать со мной, если все же поймает – сердце замирало от одной мысли о падении.

Пока наши кони мчались по дороге, стесненной с обеих сторон густым, непроходимым лесом, Радим подгонял белогривого жеребца. Никогда прежде я не ездила так быстро: деревья мелькали, словно вспышки молнии. Я молилась всем богам о благополучном исходе, и именно тогда произошло то, чего боялась больше всего: впереди возник тупик.

Дорога обрывалась, и это означало лишь одно. Конь внезапно оттолкнулся задними ногами от земли и взмыл в воздух. Я хотела закричать, но вопль застыл в горле ледяным комком ужаса. Теперь стало ясно, зачем Радим, казалось бы, зря теряя драгоценные минуты, клянчил седло: в этом, как всегда, скрывался хитрый расчет. Я едва не соскользнула с коня и непременно упала бы, останься он хоть миг дольше в отвесном прыжке.

Копыта вороного скакуна тоже оторвались от земли, и что-то подсказывало мне: если внизу у нас еще теплился призрачный шанс, то в небе он таял без остатка. Кощей очень уверенно нагонял нас, и я не понимала, почему он не использует чары. Одним взмахом руки он мог бы скинуть меня с коня, стремительно набирающего высоту и тем самым отомстить за побег. Он знал мою самую страшную слабость и наверняка кипел яростью, но не колдовал – будто не желал по-настоящему навредить.

Я посмотрела вниз и сразу пожалела об этом. Деревья казались крошечными, падение с такой высоты не оставляло надежды. Из головы вылетели все мысли о Кощее. Ладони вспотели, норовя соскользнуть, а ноги одеревенели. Я перестала чувствовать собственное тело.

Кощей почти поравнялся с нами. Я видела, как развивается черная грива его коня – в рассветном небе он казался настоящим воплощением ночи. Но я уже очнулась ото сна, больше не позволю чародею обманывать себя. Собрав волю, я обернулась и вложила в свой взгляд всю ненависть, на какую была способна. Это его не остановило – наоборот, за считанные мгновения он оказался рядом. Я едва не отшатнулась, но вовремя вспомнила о бездне под копытами. Кощей протянул руку, предлагая мне прыгнуть по доброй воле. Я не сделала бы этого даже в мире, где всей душой желала бы остаться в Навьем царстве. Он придвинулся еще ближе.

Радим, заметив приближение врага, снова больно ткнул жеребца острогами. А дальше все произошло так быстро, что я не успела ничего осознать. Конь встрепенулся, мои пальцы соскользнули с гладкого кафтана, и я сорвалась в пустоту. Сквозь хлеставший в лицо ветер я видела, как уносится вдаль Радим на белом коне, и как стремительно приближается Кощей. Он перехватил меня за запястье в то самое мгновение, когда верхушки елей уже рванулись навстречу, и пересадил на коня, лицом к себе. Его ладонь, горячая, как раскаленная сталь, обожгла мою озябшую спину, и этот жар мгновенно разошелся по жилам.

В глаза ему я больше не смотрела, но не от стыда, а от гнева – ему вновь удалось добиться своего! Еще я злилась на себя. Не уступи я Радиму, сейчас именно он летел бы в пропасть, и Кощей вряд ли бросился бы спасать соперника. А самое ужасное – это то, что теперь, зная правду о предыдущих невестах, я все равно питала прежние чувства к чародею.

Вороной конь приземлился плавно, будто нес очень хрупкий груз. Кощей спешился первым, однако не протянул руки, чтобы помочь мне. Он приложил ладонь ко лбу, защищая глаза от яркого солнца, и уставился в небо.

– Удрал, – хмыкнул он с ленивым презрением. – Не потрудился даже убедиться, что возлюбленная цела осталась.

Хрупкая перегородка, удерживающая мою ярость, треснула.

– «Возлюбленную»? – переспросила я тихо, словно боялась, что если повышу голос, то уже не смогу остановиться.

Но Кощей этого не знал. Продолжая играть на струнах моего терпения, он даже не подозревал, какую бурю пробуждает.

– Не просто же так ты с ним бежать решилась.

Я не помню, как соскочила с коня и как приблизилась к Кощею. Помню лишь, как дрожали пальцы, жаждущие сомкнуться на его горле.

– Обвиняешь меня в измене? Да даже если бы я ненавидела тебя всем сердцем, презирала каждой частичкой своего тела, то не стала бы искать любви на стороне!

Позади заскрипели ветки: лесовички сбежались на крик, и теперь подслушивали, не смея показаться.

– Забыла, как вздыхала по нему, когда мы вернулись с испытания? – в зеленых глазах Кощея пылало пламя, яркое и беспощадное.

Попытки вызвать ревность у чародея вышли мне боком. Он воспринял ту глупую шутку слишком серьезно.

– Прежде, чем упрекать меня, взгляни на себя, – оказавшись загнанной в угол, я вдруг вспомнила, что лучшая защита – это нападение.

Но то ли он не понял о чем речь, то ли мастерски притворялся.

– Я знаю, кто такая Любава на самом деле – двенадцатая невеста, – слова оставили горечь на языке. – Понятно теперь, где она пропадала сутки напролет – в твоих покоях.

Таким мрачным я Кощея еще не видела. Лицо его обратилось в камень. Он шагнул, и я поневоле отступила, уже готовая к худшему. Но вместо этого он обхватил меня за талию своими сильными руками и подсадил в седло. Неужто выгоняет?

– Куда мы едем? – насторожилась я, когда он взобрался на коня.

Кощей склонился к моему уху, и горячее дыхание обожгло кожу.

– Увидишь, – проникновенный, властный голос рассыпал по шее острые искры, смешав страх с предчувствием.

Мне всерьез захотелось соскочить с седла на полном скаку, когда мы снова выехали на уже знакомую тропу. Уж лучше сломать руку или ногу, чем разбиться, падая с высоты. Я уже знала, что дорога упирается в глухую стену леса, и единственный доступный путь – вверх. Однако Кощей немного натянул поводья, заставляя вороного замедлиться.

– Не тревожься, лететь не придется.

Его спокойный голос будто вытянул страх из груди.

– Как ты понял, что я думаю об этом? – удивилась я.

– Ты все время ерзаешь, – в ответе прозвенела легкая смешинка.

Мне захотелось обернуться и убедиться, не насмехается ли он, но возможно, это была лишь игра моего воображения. К тому же, больше Кощей не произнес ни слова, а я оставалась в полном неведении относительно того, куда мы держим путь. Тем временем тупик приближался. Именно здесь в прошлый раз конь рванул в небеса. Однако наш скакун остановился. Я растерянно огляделась по сторонам: повернуть было некуда, кругом сплошная чаща.

– Навьи тропы, – неожиданно провозгласил Кощей.

Стволы справа послушно разошлись, открывая узкую, светлую дорогу.

Конь, не мешкая, пустился в путь, а я только и успевала глазеть по сторонам. Лес здесь будто сменил кожу: залитые солнцем грибные поляны, кусты спелой малины, зайцы, суетливые белки. Звери не шарахались от топота копыт, а, напротив, с любопытством разглядывали нас. Конь шел неторопливо, словно умеренно давая мне время налюбоваться, а когда впечатления переполнили душу, перешел на легкую рысь.

Не успела я устать, как вдали промелькнул просвет. С каждым шагом сердце билось все громче: там скрывалось нечто удивительное – я чувствовала это кожей. И вот, деревья расступились, и восторженный вздох сорвался с губ. С высокого холма открывался чудесный вид на город у широкой реки. Люди гуляли по дорожкам между стройных рядов изб, а самый центр пестрил яркими красками ярмарочного раздолья. Оттуда доносились и задорные звуки свирели, смех и гомон.

– Держись крепче, – шепнул на ухо Кощей, и только тогда я заметила, что пологого спуска с холма нет.

Под нами зиял крутой обрыв. Конские копыта оторвались от земли, и мы вновь полетели, только на этот раз медленно, мягко, словно по воздуху скользила лодка. Страх перехватил дыхание, но чем ниже мы опускались, тем спокойнее становилось на душе. Все это время Кощей крепко прижимал меня к себе свободной рукой. Он не спешил отстраняться, даже когда мы приземлились, поэтому к широким расписным воротам мы подъехали, тесно прижавшись друг к другу. Как и в его дворце, стражи здесь не было.

Народ оборачивался не столько на своего владыку, сколько на меня. В их взглядах читалось любопытство и… надежда. Я вспомнила оборотней на пиру в первую ночь и невольно содрогнулась: вдруг все эти люди тоже облачаются в вороньи перья после полуночи?

– Это – твой стольный град? – догадалась я, глядя на высокие терема и нарядных людей.

– Я решил, что пришло время показать тебе Златоград, – ответил Кощей. – К тому же сегодня ярмарка – лучшее время для знакомства.

Я едва не поперхнулась собственной слюной – таким невероятным показалось совпадение. Хорошо еще, что Кощей не видел моего лица, ведь скрыть изумление было бы невозможно. Мне почти удалось сбежать в Лукоморье, а он, вместо темницы, везет меня на праздник. Вероятно, чародей рассчитывает, что разглядев великолепие его столицы, я растаю и забуду о двенадцатой невесте. Но с той самой минуты, как клубок привел меня к бане, мысли о Любаве не покидали голову. Я размышляла о том, стала ли она женой Кощея, родила ли ему детей. Если все лукоморские девицы тихо доживали здесь до старости, то бессмертный хозяин просто раз за разом подыскивал себе новую замену. Это делало Кощея самым отвратительным человеком в мире. Лучше бы он убивал нас сразу, чем позволял любить, стариться и увядать, глядя на вечно юного мужа и его новую избранницу.

Улицы, шатры, яркие платки – все расплывалось перед глазами. Веселье и беззаботность горожан больше не удивляли меня, я попросту их не замечала. Одно-единственное лицо, промелькнувшее в толпе, заставило свирели умолкнуть, а гомон празднующих стихнуть в одно мгновение. На скамье под невысоким забором сидела нарядная Любава. Она широко улыбалась, наблюдая, как дети играют в салки: двое мальчишек и девочка, удивительно похожая на свою мать.

Мы остановились напротив. Кощей легко спрыгнул на землю и протянул мне руку, а я не могла поверить своим глазам. Он привез меня знакомиться с детьми от другой женщины, матери которых нашел замену в моем лице. Девочка первой заметила чародея, окликнула братьев, и вся троица вприпрыжку помчалась к нам, забыв про игру.

Внутри поднялась буря – гнев, досада, отчаяние захлестнули меня. Я изо всех сил давила чувства, чтобы не испугать невинных малышей. Слезла с коня, но так и не сделала и шага навстречу радушной хозяйке, которая почему-то встречала меня искренней, теплой улыбкой.

– Какие гости к нам пожаловали! – воскликнула Любава, обращаясь к Кощею, который уже подхватил на руки рыжеволосую дочку – Вот так чудо, впервые опоздал. Тебя ждали к самому началу.

Я не смогла вымолвить и слова – все казалось нелепым сном.

– Ну чего вы застыли? – весело продолжала она. – Сначала накормлю вас, а уж потом на ярмарку. Раз опоздали, то спешить незачем.

Любава взяла меня под руку и повела вперед, а я, ошеломленная, послушно последовала за ней, словно теленок на веревочке.

Изба, в которой Любава жила с детьми, была просторной, светлой и чистой, но не шла ни в какое сравнение с дворцом. Кощей был никудышным отцом, раз держал наследников и их мать в отдалении. А ведь где-то в Златограде стоят еще одиннадцать таких же изб, где живут другие его потомки. Теперь, когда побег провалился, то же самое ждет и меня. От этой мысли я ненавидела чародея еще сильнее.

Мы сели за стол, покрытый яркой, расписной скатертью. Любава поставила перед нами пироги с ягодами и грибами, горшочек меда и кувшин свежесваренного морса. Все выглядело бы аппетитно, не будь эта еда заботливо приготовлена ее руками – руками двенадцатой невесты Кощея, который все еще нянчился с их маленькой дочкой.

– Лабуня, сядь на лавку, – приказала Любава девочке. – Не мешай мне гостей потчевать.

Лабуня надула губы и уселась рядом со старшим братом. Мальчики поглядывали на отца с почтением и гордостью. Самая обычная семья – если не считать того, что их отец меняет семейство раз в тридцать три года.

– Это хорошо, что ты, царь-батюшка, тайну раскрыл, – похвалила Любава, присаживаясь на лавку напротив. – Уж как мне молчать надоело, ты бы знал!

Я вытаращила глаза, слыша эту любезность. Она не сетовала на судьбу, не гневалась, не ревновала, а всего лишь радовалась, что ей больше не придется хранить секрет.

– Время пришло, – спокойно отозвался Кощей, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о ведре яблок.

Ненависть, отвращение и стыд переполнили мое сердце. Я вскочила, решив покинуть если не Навье царство, то хотя избу Любавы. И в этот миг входная дверь распахнулась.

На пороге стоял высокий светловолосый мужчина в красной подпоясанной рубахе.

– Вот те на! – сокрушенно воскликнул он. – Меня за царем посылают, а он пироги в моей избе уплетает.

Любава строго на него зыркнула и дернула головой, мол, не одни мы здесь. Мужчина, не сразу заметивший меня за широкими плечами Кощея, осекся и уже приветливо произнес:

– Милости просим, гости дорогие.

Вдруг Лабуня с радостным визгом выскочила из-за стола:

– Тятя! Тятя пришел!

– Это Злата, – представила меня Любава. – А это – муж мой, Есеня.

Я осела обратно на лавку под торжествующим взглядом Кощея. Он прекрасно понимал, какие мысли вертятся в моей голове, и ничего не объяснил. Решил проучить меня, подлец. И хорошо еще, я не успела закатить истерику: Есеня вошел вовремя.

– Так сколько у вас детей? – только и смогла вымолвить я.

Любава, похоже, не замечала моего смятения, а может, просто не понимала, чем оно вызвано. Узнай она правду – обиделась бы.

– Пятеро, – беззастенчиво ответила она, разливая морс из глиняного кувшина. – У двух старших уж свои детки подрастают.

Есеня устроился за столом рядом с женой, а Лабуня тут же перебралась к нему на колени и обняла за шею. Теперь, разглядывая его лицо вблизи, я без труда узнала в нем отца мальчишек: те же глубоко посаженные глаза, курносый нос и лукавый прищур, даже легкая сутулость объединяла этих троих.

Я и сама не заметила, как расслабилась, а стыд за недавние подозрения бесследно растаял. Пироги оказались очень вкусными. Есеня балагурил без умолку, и Кощей поддерживал разговор так непринужденно, будто они выросли на одной улице. А когда дети сыто зевнули, взяли яблок и выбежали во двор, я решилась задать вопрос, который не давал мне покоя:

– Почему ты сразу не сказала, что тоже приехала из Лукоморья?

Любава метнула укоризненный взгляд на Кощея.

– Так он мне запретил, – объяснила она без обиняков. – Видать, боялся, что совсем слушаться его перестанешь, коли узнаешь, как на самом деле мы тут живем. Отпускать тебя не хотел – влюбился.

Кощей поперхнулся морсом и закашлялся. Есеня тут же подскочил, перегнулся через стол и хлопнул царя по спине тяжелой ладонью.

– Эх, жена, – проворчал он, – нечего за столом такие речи заводить. Царя-батюшку чуть не уморила.

– Бессмертный он, – фыркнула Любава и встала, поманив меня за собой. Очень уж ей хотелось своей историей поделиться.

Мы вышли во двор и уселись на ту самую лавочку, где недавно встретились. Дети кормили привязанного к забору царского коня яблоками, и им совсем не было дела до скучных, взрослых бесед. Мимо проходили бабы в цветастых юбках, девицы в ярких сарафанах и молодцы в подпоясанных рубахах да сапогах, начищенных до блеска. Некоторые задерживали на мне взгляд, но быстро отворачивались, поглощенные веселым гуляньем.

– Тридцать три года назад, – начала вспоминать Любава, погладив ладонь о ладонь, будто стряхивая пыль воспоминаний, – меня, как и тебя, выбрали на отборе. – А я, дуреха, не из робкого десятка: как только приехала, сразу вызвала чародея на поединок. Думала, лучше смерть принять, чем жить с ним под одной крышей.

– И кто же победил? – спросила я, хотя исход был очевиден.

– Он, конечно. Только не убил меня, как видишь. Отвез в город, познакомил с Ладой – она была одиннадцатой. Тоже вышла замуж за здешнего паренька. Я осталась жить в Златограде. Кощей выделил мне избу, всем обеспечил, но домой не отпустил.

– Почему? – недоумение мое становилось все острее.

– Нельзя нам обратно. И тебе дороги в Лукоморье больше нет, – сказала Любава и замолчала, явно не желая вдаваться в подробности.

– Но зачем тогда весь этот отбор, если Кощей в итоге ни на ком не женится? не выдержала я.

Любава посмотрела туда, где резвились ее дети, и почему-то вдруг погрустнела.

– Об этом лучше спроси его самого, – вздохнула она. – А я могу сказать только одно: на сей раз все иначе. Кощей не отпускает тебя, потому что ты – именно та, кого он так долго ждал. Кого мы все ждали.

– Мама, смотри – птичка! – закричала Лабуня, указывая пальчиком на забор.

Мы обернулись и увидели сизого голубя, к лапке которого была привязана свернутая в трубочку береста. Любава хотела забрать послание, но птичка упорхнула, пролетела над нашими головами, уселась на подоконник и принялась настойчиво стучать клювом в окно. Из избы вышли Кощей и Есеня. Кощей выставил локоть, и голубь мягко приземлился на него, точно прирученный сокол. Кто бы не послал записку, он приказал доставить ее лично в руки царю. У меня же под ложечкой заныло дурное предчувствие, и не зря. Стоило Кощею разгладить бересту, как на лицо его пала тень затаенного гнева.

– Нам пора возвращаться, – бросил он на ходу, устремляясь к забору, где дожидался вороной конь.

Глава 13 Вернуться нельзя остаться

На подъездной алее нас встретил Леший. Старик нервно вышагивал между двух берез, точно вымерял собственное беспокойство. Мне не нужно было видеть лицо Кощея, чтобы понять, как он рассержен. Напряжение витало в воздухе, и причина этого оставалась неизвестной до тех пор, пока мы не спешились.

– Как это случилось? – вопрос настиг Лешего еще до того, как царские сапоги стукнули о землю.

Он спрыгнул с коня почти на ходу. Тревога оказалась заразительной, и я едва не последовала его примеру, однако вовремя опомнилась.

– Рано утром, еще до зари, – глухо начал Лешил.

С остекленевшим взглядом Кощей машинально помог мне спуститься, но тут же отвернулся, возвращая сосредоточенное внимание к собеседнику.

– Разошлись, как водится, на утренний обход. А когда собрались – одного не досчитались. Сами обшарили чащу, у птиц да зверей справлялись – тишь. Только тогда ко мне пришли. Тут-то я и почуял, что в лесу его больше нет.

– Сам уйти не мог? – в голосе чародея не было и капли надежды. Он лишь хотел окончательно убедиться.

– Нет… – пауза растянулась до боли, и в ней ворочались самые мрачные догадки. Оба они: и Леший, и Кощей думали об одном и том же, но не произносили вслух.

– Я должен вернуться в лес, – устало произнес старик. – А ты уж постарайся отыскать лесовика.

Холод пробежал по спине. До сих пор я не понимала, о ком идет речь, а теперь сердце рухнуло в пятки. Кощей коротко кивнул и, не проронив ни слова, направился в сторону дворца, будто удерживал в голове хрупкую нить догадки и боялся порвать ее лишним взмахом ресниц. Я оглянулась вслед Лешему, который медленно, сгорбив спину, отдалялся от нас, и поспешила за чародеем.

– Как ты будешь его искать? – этот вопрос не давал мне покоя, ведь даже Леший с целой ратью лесовиков, птиц и зверей не справились.

Но Кощей растерянным не выглядел.

– Есть у меня одно средство, – бросил он, как всегда, не вдаваясь в подробности.

Я едва поспевала, делая за один широкий шаг чародея два своих. Мы углублялись в ту часть дворца, куда я еще ни разу не заглядывала, хотя после нападения вурдалака, казалось, исходила коридоры вдоль и поперек. Окон здесь не было вовсе, и Кощей вызвал ослепительный шар колдовского света; тот плыл над нашими головами, растекаясь по каменным сводам холодным сиянием. Голые стены давили, эхо наших торопливых шагов уползало в глубину коридора. Казалось, мы брели по какому-то подземелью. Молчание становилось напряженным. Я хранила любопытство взаперти и старалась не отставать. Когда силы почти иссякли, Кощей остановился у ничем неприметной дубовой двери. Петли протяжно скрипнули, и из приоткрытой щели вылилась густая темнота. Одного светила стало мало. Я вспомнила уроки Кощея, сосредоточилась – и над раскрытыми ладонями вспыхнул второй шар, оранжевый. Он вспорхнул к потолку. Учитель одобрительно хмыкнул и шагнул за порог.

Горница оказалась до краев заставлена сундуками и мешками. Кощей уверенно перешагивал через препятствия, попутно отодвигая то, что мешалось. Теплое сияние скользнуло по стене и осветило картину без рамы. Царь по какой-то причине обрек ее на вечное заточение в темную, пыльную кладовую. Возможно, ему пришелся не по нраву сюжет. Полотно изображало рождение младенца: женщина во взмокшей от пота сорочке тянет руки к повитухе, уже укрывающей дитя. Сначала я решила, что живописец в красках запечатлел появление на свет самого Кощея, но, приглядевшись, узнала разноцветные башенки дворца Ярогневичей. Я видела их каждое утро в Багряне, когда просыпалась и раздвигала занавески.

– Что это? – кивнула я на картину.

– Подарок одного провидца, – ответил Кощей, стирая ладонью вековую пыль. – Надо же, полотну лет двести, а краски не потускнели.

– Этого не может быть, – возразила я, указывая на самую высокую башню. – Она всегда была красной, но двадцать лет назад царь Ратибор, желая впечатлить одну девицу, сам влез на вершину и выкрасил башню в синий – под цвет ее глаз. Так мне рассказывала матушка.

– Выходит, провидец и впрямь видел будущее.

Кощей нагнулся к громоздкому бронзовому сундуку, покрытому толстым слоем пыли, вскрыл его и вынул ларец поменьше. Серебро на узорчатой крышечке поблескивало так, будто его натерли утром, а внутри лежали белая тарелка с узором в виде волнистой линии и точек на кромке, и крохотное золотое яблочко.

– Оно тоже пролежало тут двести лет? – я пыталась разглядеть темные следы гниения, но их не было.

– Яблоки из сада жар-птицы не портятся, – сказал Кощей. – Потому что это яд в чистом виде.

Он опустил плод на тарелку. Яблоко покатилось по кромке, очертив полный круг, и белое дно вспыхнуло россыпью искр.

– Покажи, куда исчез лесовик, – приказал чародей.

Я сама не заметила, как оказалась вплотную к нему, завороженно глядя на тарелку. Казалось, я стою на лесной опушке, а не в темной кладовой без единого окна. Волшебная вещица передавала малейшие подробности: шорох травы под легкими шагами лесовичка, его прерывистое дыхание, когда он, исполняя поручение Лешего, бегло осматривал округу. Я буквально повисла на плече Кощея и даже перестала дышать, когда малыш вдруг остановился и прислушался. Сердце затарабанило, будто опасность грозила мне, а не ему. Хотелось закричать: «Беги! Спасайся!», но тарелка показывала уже случившееся.

Все было предрешено, и эта неизбежность легла на плечи тяжелым мешком, когда пушистые лапки вновь засеменили по земле, усыпанной сосновыми шишками. И тут я услышала голос, от которого по телу побежали мурашки. Мой собственный голос. Мягкий, приветливый, он манил чарующей сказкой, и все же в нем сквозила незримая угроза. Лесовик, падкий на любое предание, устремился навстречу, словно мотылек на огонь. Голос приближался. Сказка о прекрасной царевне уносила в далекие дали, и даже я, понимая, что кто-то, использует злой морок, невольно заслушалась. Как тут было устоять лесному помощнику…

Я вздрогнула, когда ручки-веточки уверенно раздвинули высокие заросли травы. Грубая мужская ладонь тут же схватила за шкирку бедного малыша и приподняла, будто бездушный трофей. Лесовичок весь съежился от вида зловещей улыбки. Этот оскал был хорошо знаком мне, он принадлежал Радиму. Пока бедняга растерянно болтался в воздухе, боярский сын раскрыл свободную ладонь и сдул с нее какой-то порошок. Лесовичок вдохнул – и сразу обмяк. Пленитель безжалостно швырнул добычу в мешок.

Глаза Кощея потемнели. Он резко остановил золотое яблочко, и видение погасло: смотреть дальше не было смысла. Мне стало так зябко, словно в весенний день внезапно вторглись запоздалые морозы. Я не знала, считает ли чародей меня виновной, но угрызения совести жгли сильнее любого обвинения. По собственной глупости я вложила Радиму в руки ключ к похищению своего маленького друга.

Чародей подозрительно долго прожигал меня взглядом, будто пытался прочесть мысли.

– Не думал, что ты способна на такое, – ледяной голос сквозил едким презрением, он даже не пытался скрыть свое разочарование.

И отчего мне казалось, будто Кощей сразу распознает подвох и поймет, что голос принадлежит не мне? Обидные подозрения звучали вполне разумно, однако внутри что-то оборвалось от его колючего взгляда. Да, я никогда и не клялась в верности Навьему царству, но кто сказал, что у меня рука поднимется на его жителей? Тем более на таких беззащитных, как лесовички. Он достаточно узнал меня, чтобы понять это.

– Меня там не было, – мой голос звучал немногим дружелюбнее, чем кощеев, ведь я не пыталась оправдаться. Как загнанный в угол зверь, я приготовилась отбиваться.

Кощей усмехнулся с такой горечью, будто мои слова причинили ему физическую боль.

– Этот олух сам бы ни за что не догадался прочитать сказку.

Я опустила глаза. Внутри все сжалось от правдивости его слов. Радим ушел бы с пустыми руками, не открой я ему слабость лесных помощников. На глаза навернулись слезы. Моя маска неприступности треснула.

– Я лишь хотела показать ему Навье царство, – выдавила я дрожащим голосом. – Мне бы и в голову не пришло, что он посмеет украсть…

– Довольно. Ты достаточно умна для того, чтобы понимать последствия своих поступков… – перебил он.

Мы смотрели друг другу в глаза, казалось, целую вечность, пока Кощей не произнес то, что ранило меня больнее любого меча:

– Не стоило тебя останавливать.

Дыхание перехватило. Он мне не верил – презирал. Кощей считал нашу встречу ошибкой. Он корил себя за чувства, что испытывал ко мне. Я видела это в его глазах. В его взгляде не осталось и искорки прежней теплоты, лишь острая боль предательства. Мой оранжевый шар погас, и темнота в кладовой удвоилась. Тем лучше, теперь чародей не видел мокрых дорожек на моих щеках и не знал, как сердце рвется от боли и стыда.

Я резко развернулась, чуть не споткнувшись о сундуки, и выбежала. Кощей не позвал, не попытался удержать – этим он убедил меня окончательно, что между нами все кончено.

Я поднялась в светлицу и села на кровать в ожидании, что вот-вот за мной явятся с приказом о ссылке. Но прошло пять минут, десять, целый час пролетел, а я оставалась в одиночестве. Я сама не заметила, как уснула, а проснувшись, увидела стены, окрашенные теплым закатным светом.

У окна с вышивкой в руках сидела Любава. Она хмурила брови, водила иглой так неуверенно, словно держала ее впервые, а почувствовав на себе любопытный взгляд, смущенно отложила пяльцы.

– Сколько не бьюсь над вышивкой – ничего не выходит. Не по мне эта тонкая работа, – сказала она, будто оправдываясь, а на деле подыскивая начало неприятного разговора.

Любава поднялась с неудобной лавки, сидя на которой у нее уже наверняка затекла спина, и уселась рядом со мной на край кровати.

– Не знаю, что там у вас случилось, но я Кощея впервые таким видела. Злой, как Леший в день Овсень. Куда он умчался?

– Умчался? – повторила я, спросонья вспоминая наш последний разговор.

– Ну да, вскочил на вороного и был таков. А мне чуть ли не приказал поезжать во дворец да за тобой приглядывать. Бережет как зеницу ока, – она многозначительно толкнула меня локтем.

Я опустила голову:

– Не в этом дело. Боится, что сбегу.

Со стыдом я выложила Любаве все, что до последнего хотелось утаить: как по глупости разболтала Радиму о лесовиках, как тот воспользовался моими словами. Пусть возненавидит меня так же, как Кощей, зато это будет честно.

– Хм… – задумчиво протянула Любава, когда я замолчала. – Плохо дело. Ежели Кощей себе что в голову вбил – все, пиши пропало…Ой! – Любава прикрыла рот ладонью, а в голубых глазах вспыхнул страх. – Ежели он в Лукоморье отправился, то несдобровать всякому, кто подвернется под горячую руку.

Я резко встала с кровати, и пружины матраса разжались, покачивая изумленную Любаву.

– Я должна остановить его, – неожиданно для самой себя заявила я.

Я сорвалась с места и побежала. Чародей уехал давно, и догнать его было почти невозможно, но в конюшне оставались два вороных жеребца. На одном из них я могла добраться до Лукоморья и остановить Кощея, если он еще не успел натворить бед. Его гнев, несомненно, был справедлив, и Радим сполна заслуживал кары, однако из-за одного глупца могли пострадать ни в чем не повинные люди.

– Стой! – Любава старалась не отставать, но я оказалась намного шустрее и оторвалась от нее на целый лестничный пролет.

Но останавливаться я не собиралась. Дорожа каждым мгновением, выбежала на крыльцо и направилась по тропинке к конюшне, думая только о том, успел ли Кощей добраться до Лукоморья.

– Не трожь, дуреха! – прогорланила Любава так громко, что кони заржали от испуга.

Но ладони уже обожгла ледяная сталь ручек. Они морозили кожу так, словно вовсе не жара стояла на дворе, а зимняя стужа. Я потянула их на себя, отворяя широкие ворота. В лицо тут же ударил запах сена, а взгляд упал на пустое стойло: такое просторное, что я не сразу заметила двух оставшихся вороных, с любопытством разглядывающих неожиданную гостью.

– Как… ты это сделала? – проговорила Любава, задыхаясь то ли от бега, то ли от изумления.

Похоже, в ее глазах я выглядела слишком хилой, чтобы справиться с воротами.

– Здесь было не заперто.

– Неужто так торопился, что забыл наложить заклятие… – пробормотала богатырша, скосив задумчивый взгляд на мои ладони.

– Хоть в чем-то мне повезло, – я пожала плечами и шагнула вперед, выбирая скакуна.

Они были так похожи, что решить, какой быстрее и выносливее, оказалось невозможно.

– Только не говори, что ты всерьез собираешься вдогонку за Кощеем? – Любава преградила дорогу, отрезав путь к стойлу слева, и необходимость выбора отпала сама собой.

– Именно за этим я сюда и пришла.

Я направилась вороному, который неотрывно смотрел на меня темными, почти человеческими глазами. Он нетерпеливо переминался на месте, готовый сорваться в любое мгновение, пока я тянулась к засову. Но в этот момент Любава подскочила и звонко шлепнула меня по руке. Вороной возмущенно фыркнул и щелкнул зубами от досады.

– Тебе нельзя в Лукоморье, – слова Любавы опустились тяжело, будто удар стального молота.

– Не волнуйся, я скажу Кощею, что оглушила тебя заклятьем.

Но упрямица не двинулась с места.

– Не пущу, – повторила она.

В кончиках пальцев защекотало – чародейская сила просилась наружу. Навредить Любаве я не хотела, но что, если обездвижить ее? Я отступила назад, раскинула руки и представила, как из ладоней вьются невидимые веревки, да оплетают богатыршу по рукам и ногам. Лицо Любавы исказилось недоумением, а на моих губах заиграла улыбка победительницы.

– Что ты наделала? – всполошилась она, попыталась шагнуть, но покачнулась и наверняка рухнула бы, не подхвати я ее.

В действительности она оказалась еще тяжелее, чем выглядела. Я с трудом усадила ее на невысокую копну сена и перевела дух.

– Сниму чары, как только выйду из конюшни, – пообещала я, отворяя калитку.

Вороной радостно заржал и даже позволил потрепать себя по шее. Я одобрительно хмыкнула, оглядев добротную сбрую на стене, и сняла с полки подстилку под седло.

– Одумайся, – призывала Любава, но я не обращала внимания.

Напевая себе под нос незамысловатую песенку, я положила на мягкую подстилку седло, закрепила подпругу, надела на голову скакуна уздечку. Конь все это время стоял смирно и выражал нетерпение лишь редкими взмахами хвоста. Его сосед по стойлу фыркал то мне, то Любаве, возмущенный тем, что остается в стороне. Под эту возню и угрозы помощницы я пристегнула поводья. Как же хорошо, что в свое время освоила и этот, совсем не девичий навык.

Когда и стремена заняли свое место, я вывела жеребца из стойла и вскочила в седло. Он только и ждал возможности пуститься рысью, но послушно и чинно вышагивал к воротам. А на пороге я, как и обещала, придержала его и обернулась.

– Ты погибнешь, если вернешься в Лукоморье, – произнесла Любава уже без угрозы, но с какой-то мрачной неотвратимостью.

Я замялась, прежде чем развеять ее путы. Лукавит?

– Не знаю, каким Лукоморье было тридцать три года назад, но сейчас там спокойно. Никаких тебе русалок и кикимор, как здесь, – ответила я.

Она будто боролась с внутренними сомнениями: рассказать или пустить все на самотек? Я уже была готова тронуться в путь, когда она произнесла:

– Тебя там не примут. Будут сторониться, шептаться за спиной… А кто-то и в открытую.

Сначала слова Любавы показались смешными, нелепыми, но осознание вдруг обрушилось, словно снежный ком. Я покинула дом невестой Кощея, но женой его так и не стала. Если подобное происходило в Лукоморье, девица до конца своих дней не могла отмыться от позора и чаще всего уезжала в другой город, где никто не знал о ее прошлом. Люди будут судачить без устали, пустят в ход ядовитые языки – им плевать, что в Навье царство я попала не по своей воле и что именно благодаря мне они не умрут с голода еще тридцать три года… И все же, в Багряне жили мои родные, близкие люди.

– Пусть так, – решила я. – Но я все равно должна поговорить с Кощеем, даже ради него самого.

Щелчок пальцев – и незримые путы исчезли. Любава неуверенно повертела запястьями. Остановить меня на вороном коне у нее уже не было ни единого шанса.

– Удачи, – пожелала она на прощание, ведь ничего другого не оставалось.

Вороной, не теряя ни мгновения, сорвался с места и молнией устремился к воротам, торжествующе стуча копытами по гладким камням. Сердце трепетало в груди от пьянящего чувства свободы. Я была вольна устремиться куда угодно, но тянуло лишь в Лукоморье. А от мысли, что скоро вновь обниму матушку и увижу подруг, и вовсе кружилась голова.

Червь сомнения прогрыз брешь всепоглощающего счастья и абсолютной уверенности лишь на лесной тропе. Только тогда я вспомнила о чудовищной высоте, на которую за считанные мгновения поднимется скакун. Еще утром я едва не разбилась, а теперь сама с разбега прыгаю в объятия опасности. Ладони предательски вспотели, и поводья заскользили в руках. Чуткий конь, словно почувствовав мой страх, перешел на шаг. А когда впереди показался тот самый тупик, он остановился и мотнул головой, мол, решайся. Я всегда знала, что лошади – умные животные, но настолько мудрых еще никогда не встречала. Непоколебимая уверенность вороного внушала доверие даже такой неотвратимой трусихе, как я, и в конце концов мне удалось собраться с духом.

– Поехали.

Страх не исчез, но внутри зародилось чувство, что все пройдет хорошо. Мы двинулись с места. Тупик неумолимо приближался, и настал тот миг, когда копыта вороного оторвались от земли. Я зажмурилась. Полет оказался ровным и плавным, и меня не шатало из стороны в сторону, как в прошлый раз. Распахнув глаза, я увидела, что мы уже парим над лесом. Верхушки деревьев тянулись к нам снизу, а пушистые облака по-прежнему висели над головой.

Справа как на ладони лежал пестрый, шумный Златоград, в котором еще не утихло ярмарочное гуляние. Синей лентой вилась река, где притаились русалки и их водяной хозяин. Красота бескрайних просторов завораживала. Страх растаял, освобождая место более насущным мыслям.

Теперь меня терзали вопросы о том, правильно ли я поступаю, и что скажу Кощею, когда увижу его. Радим ловко провернул свое подлое дело, подставил меня без малейшего угрызения совести. В глазах Кощея я выглядела коварной злодейкой, которая, выведав все тайны Навьего царства, раскрыла их своему подельнику и попыталась сбежать, прихватив лесовика. И ведь действительно уехала бы с Радимом, не останови меня чародей.

Поначалу вороной шел неторопливо, позволяя мне привыкнуть к полету, но едва я окончательно расслабилась, как он прибавил ходу. Лишь теперь я воочию убедилась, сколь быстры Кощеевы кони. Если на такой высоте скорость казалась запредельной, то страшно представить, как они мчатся по земле. Деревни Навьего царства остались далеко позади, и теперь подо мной простирались необъятные, дремучие леса, где не ступала нога человека. Ветер ревел в ушах, слезы жгли глаза, но я упрямо искала взглядом признаки жизни.

Спустя время я, наконец, нашла их. Поначалу решила, будто кольцо частокола и стрельчатые башенки царского терема мерещатся от неимоверного желания оказаться внизу, но с каждым мгновением становилось все более очевидно, что мы добрались до Лукоморья. С высоты птичьего полета город выглядел игрушечным. Мой дом казался не больше наперстка, а люди – словно крошечные муравьишки. К счастью, они не толпились на площади. Значит, Кощей не объявил о своем присутствии каким-нибудь страшным наказанием вроде внезапной вьюги.

Вороной пошел на снижение. Он предпочел спуститься на окраину, подальше от любопытных глаз. И пусть высота больше не пугала меня до дрожи в коленях, однако вновь оказаться на твердой земле было приятно. Осталось преодолеть небольшую рощицу, куда местные ходят по грибы да ягоды – и мы на месте. Только вот роща встретила нас непривычной тишиной. Ни стрекотания, ни птичьего свиста – только гул моих собственных мыслей да стук копыт. Что-то недоброе поджидало нас.

– Стой, – тихо велела я, прижимая бедра к седлу.

Конь послушно сбавил шаг, но выразил свое недовольство тихим фырканьем. Ему наверняка хотелось поскорее испить воды да полакомиться свежескошенной травой. Я тоже рвалась вперед, однако не могла отделаться от мысли, что прямо сейчас кто-то наблюдает за нами. Мы медленно продвигались вперед, и вот тропа вильнула, открывая взору толпу царских стражников. Человек девять на лошадях, вооруженных до зубов, стояли прямо на дороге и не спускали тяжелых взглядов с моего скакуна. Булатные мечи в ножнах, луки за спинами, колчаны набиты стрелами. Вороной напрягся. Я потрепала его по шее, успокаивая, хотя сама нервничала. Не припомню, чтобы стража когда-либо перекрывала лесную дорогу. Похоже, они ждали именно меня.

Мы медленно приближались к недружелюбным стражникам, когда старший из них вывел коня вперед и, сдвинув густые брови, окликнул меня:

– Куда путь держим?

– В Багрян, – я старалась не выдать раздражения в голосе, хотя сам вопрос казался нелепым. Не по грибы же еду.

– Зачем? – а вот стражник и не думал любезничать, в сердитом голосе звенела неприкрытая угроза.

Его товарищи выглядели так напряженно, словно готовились вытащить мечи из ножен и пустить их в ход. Будто перед ними стояла не девица, а богатырь – косая сажень в плечах. Возможно, опасения вызывал мой конь, ибо таких жеребцов Лукоморье видело лишь раз в тридцать три года, в Воронью ночь.

– Везу послание государю, – сочинила я на ходу. – Из Навьего царства.

Старший криво ухмыльнулся, отчего черные с проседью усы над его губами подпрыгнули.

– Раз к самому царю-батюшке, – протянул он, – то мы, пожалуй, тебя проводим.

Он взмахнул рукой, и всадники развернули коней. Двое выехали вперед, будто прокладывая путь, командир поравнялся со мной, а остальные сомкнули ряд позади.

– Вы всех гостей так встречаете? – усмехнулось я, будто происходящее меня забавляло.

– Только тех, кто пожаловал из Навьего царства, – не растерялся усач.

Да уж, совсем не так я представляла возвращение домой. Въехала в город под конвоем, словно какая-то воровка или душегубица, на виду у сотни жителей. Спину держала прямо, подбородок – высоко, хотя липкое чувство стыда и обволакивало с головы до ног. Даже самых отъявленных лиходеев не сопровождали девять стражников. А хуже всего, что многие из них знали меня в лицо, особенно после вороньей ночи. Я не опускала взгляда, чтобы не видеть их лиц, но уши заткнуть не могла: люди шептались, принимая мое возвращение за дурное предзнаменование. Горестно охали и вздыхали куда громче, чем в день моего отъезда. Такова, значит, народная «благодарность».

Я терпела эти долгие, мучительные мгновения до самых ворот царского терема. Но и там покоя не нашлось: дворовые работники разом оторвались от дел, провожая нас пристальными взглядами. Особенно их впечатлило то, как взбрыкнул вороной, стоило местному конюху ухватиться за уздцы. Мне пришлось поскорее успокоить коня – не хватало еще, чтобы кто-нибудь пострадал, а нас и без того встречали не слишком любезно.

– Напои и накорми его, – велела я парнишке. – Мы проделали долгий путь. – Не знаю, насколько в моем положении разумно раздавать приказы, но конюх, благодарный за помощь, кивнул.

В терем со мной вошел лишь главный стражник. Другие остались на улице, похоже, сторожить вороного. Уже на пороге я ощутила, как давит здесь тишина. Она казалась оглушающей, словно все обитатели величавых хором вдруг вымерли. Ни бояр, которые вечно слонялись без дела, ни чернавок, до блеска натирающих полы. Такое затишье не сулило добра. Расспрашивать стражника я не стала, чтобы не вызвать еще больше подозрений, хотя тревога съедала изнутри. Закрадывались пугающие мысли, будто меня ведут не к царю на беседу, а прямиком на казнь. Может, зря я упомянула Кощея? Лучше бы сказала, что еду навестить подругу, а коня вороного и вовсе батюшка из заморских земель привез.

Лишь когда мы остановились у двери в палаты, где царь принимает челобитные, на сердце немного улеглось. Однако напряжение вернулось, стоило суровым на вид стражникам расступиться без единого вопроса. Подозрительно. Мой провожатый трижды постучал и жестом велел войти. Тяжелая створка захлопнулась за моей спиной.

Каждый год я приходила сюда с матушкой поздравить царя с именинами. В детстве эти палаты казались мне поистине огромными, необъятными. Тогда чудилось, будто спрячешься под лавкой или за выступом стены – и никто никогда не найдет. Длинные скамьи тянулись вдоль стен для людей, чей черед еще не настал. На помосте слева стоял высокий трон, а рядом – стол писаря. Возле стола громоздился деревянный сундук, забитый пергаментом с просьбами от народа: важными и не очень. Кто-то сетовал о засоренном колодце, а кто-то жаловался на соседа, укравшего яблоки.

Знала я и секрет этих палат. Прямо за троном темный навес скрывал потайную дверь, ведущую в малую горницу. Иногда, утомившись от гула людских голосов, царь велел очистить зал, а сам уходил туда вздремнуть. Он сам мне об этом рассказал, когда будучи маленькой, непоседливой девочкой, я наткнулась на потайной ход. В те годы царь казался мне самым добрым и чутким человеком на свете.

И только повзрослев, я поняла, что за напускным благодушием государя прячется ледяное безразличие к своему народу. Даже сейчас он не спешил выйти. Нетрудно было догадаться, почему стража так легко впустила постороннюю в палаты. Царя, должно быть, уже предупредили обо мне, и теперь он подыскивал нужные слова, чтобы уговорить сбежавшую невесту вернуться к жениху.

Я опустилась на лавку, покачала ногой от нетерпения, потом поднялась и зашагала взад-вперед. Ожидание – худшая из пыток. Подойдя к окну, взглянула на двор. Люди до сих пор сплетничали, бросали косые взгляды на конюшню, где стоял вороной. Этот вид быстро наскучил мне. Вот бы подняться в башню, откуда видно город и родной терем – тогда я бы не бранила царскую медлительность.

Послышался тихий скрип. Я обернулась и заметила, что навес за троном топорщится. Тут же подошла ближе, готовая приветствовать государя, но он почему-то медлил.

– Царь-батюшка? – окликнула я.

Ответа не последовало. Тогда я взошла на помост, откинула ткань и обнаружила, что дверь в малую горницу распахнута. Я прокашлялась, оповещая о своем присутствии, постучала по косяку и вошла. Но то, что предстало взору, ледяной ладонью сжало сердце.

Царь Ратибор неподвижно лежал на кровати, глаза его были широко распахнуты от ужаса, а на губах застыл немой крик. Кожа покраснела и покрылась волдырями, словно ее ошпарили кипятком. Я застыла, а в следующее мгновение почувствовала, как чьи-то холодные пальцы ложатся на плечи и отодвигают в сторону.

Обернувшись, я увидела невозмутимое лицо Радима. Поразительно, с какой спокойной любознательностью он взирал на мертвого царя.

– Стража! – вдруг закричал он, и кровь застыла у меня в жилах.

Откуда ни возьмись, набежали стражники и бояре. Одни таращились на тело, другие – на меня. Их возбужденный шепот быстро перерос в гул.

– Убийца… отравительница! – голоса становились громче, наглее, и от их напора кружилась голова.

– Она прибыла по приказу своего жениха, темного чародея, и убила нашего государя! – отчеканил Радим.

Бородатые мужи наперебой поддакивали, бросали в мою сторону обидные, лживые слова.

– Все было не так! – в отчаянии крикнула я, но меня будто не слышали.

– В темницу ее, – распорядился Радим. На краткий миг уголок его губ дрогнул в мстительной ухмылке.

Глава 14 Царская тайна

Мне сжимали руки так сильно, что больно было даже шелохнуться, словно стражники вложили в хватку всю ненависть к «цареубийце». Несмотря на это я все равно кричала, брыкалась и пыталась вырваться. Один здоровяк удерживал меня, а второй шел впереди, освещая путь чадящей лучиной: в темнице стоял кромешный мрак, и без света здесь было не различить ни стен, ни пола. На крутой лестнице я несколько раз споткнулась. Стражник будто нарочно подталкивал меня, тянул вниз слишком быстро. Внутри нарастала злость.

– Шевелись, – рявкнул он, когда я остановилась, болезненно подвернув лодыжку.

В этот момент злость затмила страх. Я подняла ногу и со всей дури всадила каблук в носок сапога обидчика. Мужчина взвыл от боли, и даже в полумраке я увидела, как закипает в его глазах ярость. А дальше все произошло так быстро, что я не успела опомниться. В гневе он грубо встряхнул меня за руку. Я оступилась, ноги оторвались от опоры на мгновение, и тут в оглушительной тишине прозвучал щелчок. От боли мир окрасился алым.

– Дрянь, – прошипел стражник, с жестоким упоением наблюдая, как мои глаза заблестели от невыплаканных слез.

Каждое движение отзывалось дикой, невыносимой болью. Словно мою руку пытались вырвать из тела.

– Давай быстрее, – обернулся тот, что освещал путь, – лучина догорает.

В его взгляде не было ни капли жалости. Боль породила во мне желание переломать им обоим кости – приказ приказом, но жестокость они выбрали сами.

Стиснув зубы, я терпела, пока меня волокли к решетке. Лучина высветила лишь голый каменный пол. Стены тонули во мраке, но, может, там пряталась хотя бы узкая лавка. Звон тяжелой связки ключей – ода безысходности, напоминал, что отсюда обратной дороги нет. Меня безжалостно втолкнули внутрь, дверь лязгнула, и замок защелкнули.

– Молись, чтобы тебя вздернули на рассвете, – сплюнув на пол, бросил верзила на прощание.

Они ушли, прихватив с собой единственный источник света. Грузные шаги стихли, и тьма сомкнулась плотной пеленой. Я прислонилась спиной к холодной каменной стене – единственной опоре, которую смогла здесь нащупать, и медленно сползла вниз. Лекаря, ясное дело, никто не пришлет. В отличие от тех несчастных, которых убивают сразу, я обречена тлеть в боли и ожидании собственной кончины.

Совсем рядом послышался тихий шорох. Я резко вскочила на ноги, и сразу пожалела – плечо вспыхнуло огнем.

– Кто здесь? – прошептала я в темноту.

Ответом послужило лишь монотонное капанье воды. В этой сырой яме наверняка кишели крысы. Но вдруг по спине пробежал холодок – во мраке раздались осторожные, почти неслышные шаги. Кто-то осторожно подбирался ближе.

Свет вспыхнул на ладони раньше, чем я успела вспомнить о собственной магии. Яркий шар поднялся над головой и раздвинул мрак, высветив худую человеческую фигуру. Пожилая женщина в ужасе отпрянула и зажмурилась, ослепленная неожиданным сиянием.

– Кто ты такая? – спросила я, шагнув вперед, словно обладала преимуществом, хотя сама едва сдерживала дрожь.

В колдовском свете ее бледная, почти прозрачная кожа казалась русалочьей, будь она не такой дряблой и морщинистой. Седые волосы свалялись в колтуны, а длинные, неопрятные ногти обломались от сырости и недоедания.

– Убери свет, – прошипела она, заслоняя лицо ладонями.

Но я не спешила выполнять просьбу:

– Сначала назовись.

Старуха фыркнула – то ли от рези в глазах, то ли от безысходности.

– Ирица я, повитуха, – выдавила она хриплым, болезненным голосом.

Я знала, за какие злодеяния повитух бросают в темницу.

– Младенца удавила, али роженицу сгубила?

– Ничего я не сделала! – ее голосе я услышала ту же отчаянную злость, что кипела в моей собственной душе. Я погасила шар.

– Спасибо, – буркнула старуха из мрака.

– Давно ты здесь? – спросила я уже мягче.

– Не так давно, как тебе кажется.

А мне действительно казалось, будто она провела в темнице по меньшей мере половину жизни. Судя по острым скулам и впалым щекам, она долго голодала.

– Мне еще повезло, – неожиданно произнесла она. – Давно могла бы сгнить на дне реки. Ума хватило вовремя схорониться – до старости на свободе прожила. Думала, уж все обо мне позабыли. Вернулась в Багрян на денек всего, хотелось на отбор хоть одним глазком посмотреть. Тут-то советник обо мне и прознал.

– Советник тебя здесь запер? За что?

Старуха коротко усмехнулась:

– Секрет я знаю один. Такой, что может власти его лишить.

– Какой же? – я подалась вперед от любопытства, и плечо пронзила новая стрела боли.

В темноте медленно зашаркали шаги. Протяжно хрустнула старая древесина – вероятно, лавка, которую я не успела разглядеть. Усевшись, старуха заговорила, приглушенно, но отчетливо:

– Девятнадцать лет назад прислали ко мне гонца от царя, чтобы я помогла разродиться одной боярыне. Он мне тогда слишком уж болтливым показался, все уши прожужжал, мол муж ее уехал по царскому приказу в далекие земли да там и погиб, а государю теперь совесть покоя не дает, вот заботится о вдове. Только больно уж рьяно заботился. Когда девочка родилась, сам лично за стенкой ждал. Он и имя малышке дал, Златой нарек. Тогда я и смекнула, что не боярская это дочь, а царева. Меня, конечно, после этого из стольного града выслали, избу купили в глуши, золота всучили да велели язык за зубами держать.

У меня подогнулись колени. Сырой воздух темницы вдруг стал таким густым, что с трудом проникал в грудь.

– Все эти годы я берегла тайну, – бормотала повитуха, будто разговаривала сама с собой. – А теперь, коли выговорилась, и помирать не страшно…

Всю жизнь матушка лгала мне. Уверяла, что отец погиб, пока она носила меня под сердцем. А прах его, дескать, развеяли над заморскими землями. Но как было на самом деле? Может, государь попросту избавился от соперника? Матушка тоже хороша. Вот почему она всегда выгораживала царя, и совсем не печалилась о «почившем» муже. Из сироты доброго боярина я в одночасье превратилась в царскую байстрючку. Под тяжестью боли и отчаяния я опустилась на холодный камень. Трудно было понять, что болит сильнее: вывихнутое плечо или опустошенная душа.

А старуха радовалась напрасно. Она еще не знала, что из этой темницы живыми нам не выбраться, и ее секрет умрет вместе с нами. Для Радима я была соперницей. Он никогда не выпустит на волю претендентку на трон.

Словно в опровержение моих мыслей, наверху громыхнула дверь, и по лестнице застучали тяжелые сапоги. Уже тогда я поняла, кто так спешит сюда. В подземелье ворвался ослепительный свет; даже я зажмурилась, а старуха и вовсе с тихим стоном забилась в угол. Сердце подскочило в груди, когда я увидела лицо Кощея.

Наши взгляды встретились. В его глазах бушевал ураган чувств, но среди них не было и тени прежней обиды. Он больше не сердился на меня. Мир вновь наполнился воздухом, и я впервые за долгие часы смогла вдохнуть полной грудью. Одним движением Кощей сорвал массивный замок, и металл бухнул о пол. Откинув решетку, он в два шага оказался рядом, перехватил мои руки и осторожно притянул к себе. Я всхлипнула от резкой боли – нежность в его взгляде сменилась хищной яростью.

– Где болит? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

Мои губы задрожали. Стена самообладания, которую я так тщательно выстраивала, рухнула от одного звука его голоса. Взглядом я указала на свое правое плечо. Кощей аккуратно расстегнул несколько пуговиц на моей рубахе, оголил место, где косточка выпирала слишком сильно. Я всхлипнула.

– Идем, – произнес он глухо. – Сейчас вытащу тебя отсюда.

Он перекинул мою здоровую руку себе на шею и помог подняться. У решетки уже столпилось около дюжины стражников. Они хмуро и настороженно следили за нами, но никто не решался преградить путь. Боялись, что в пылу гнева Кощей свернет шею любому, кто посмеет мешать и, возможно, были правы. Глазами чародей обещал прикончить на месте всех и каждого. Его движения, походка и даже взгляд сочились абсолютной силой. Имея при себе острые мечи, стражники расступались в стороны как завороженные.

Поднимаясь по лестнице, я кусала губы, стараясь не стонать, чтобы не добавлять ему тревоги, но Кощей все видел.

– Потерпи чуть-чуть, – шепнул он, – скоро я вылечу тебя. А потом сверну шею тому, кто это сделал.

– Я… я не запомнила его лица, – я солгала, но не ради стражника. Не хотелось, чтобы Кощей стал убийцей из-за меня.

Дверь в темницу висела всего на одной петле – хороший удар достался ей, когда мой спаситель ворвался внутрь. Ну и пусть. В коридоре на нас уже глазела толпа бояр, стражников и чернавок. Никто из них не смел издать и звука. Исчезли громкие обвинения, испарилась злоба. Теперь их лица застыли в трепетном ужасе перед чародеем, и это зрелище вызывало лишь отвращение. За спиной эти люди поливали Кощея последними словами, а оказавшись перед ним, прикусили свои злые языки. Гнилая суть.

По воле судьбы, он выбрал для лекарства те самые палаты, откуда меня с позором поволокли в темницу. Стоило распахнуть створки – и в лицо дохнул холод, пронизывающий до костей. Царское тело наверняка уже унесли, готовя к погребению, но смерть оставила здесь тяжелый, вязкий след. На пороге я с опаской покосилась на незадернутый дверной проем. Больше незачем прятать этот тайный кусочек жизни царя, ведь он уже обрел вечный покой.

Мы поднялись на помост к трону, и взору открылась вся крошечная горница. К моему глубочайшему облегчению, пустая. Но одного взгляда на кровать хватило, чтобы воображение нарисовало обезображенное тело.

Кощей подошел к писарскому столу, варварским движением смахнул чернильницу и свитки на пол.

– Ложись на спину, – велел он.

– Прямо сюда? – удивилась я. – Зачем?

– Вправлю твое плечо.

Сказано это было так буднично, будто он проделывал это каждое утро. Но я знала, что Кощей не примет отказа. К тому же, чем быстрее я встану на ноги, тем скорее мы уедем. С его помощью я забралась на стол, стискивая зубы от боли, и свесила поврежденную руку.

– Ты нашел его? – рискнула спросить я, хоть тема была и болезненной.

Он задержал взгляд на моем лице, и только потом понял, о ком идет речь.

– Нет.

Живот скрутило от нехорошего предчувствия. Я надеялась, что за то время, пока мой вороной спешил в Лукоморье, чародей успел отыскать лесовика.

– Он прогрыз дыру в мешке и ушел в лес, – продолжил он. – Теперь сидит в лисьей норе, но где именно – пока не нашел.

Так вот как Кощей узнал, что со мной случилась беда: следил за лесовиком через тарелочку, а потом велел показать и меня.

– Расслабься, – приказал он, внимательно изучая мое плечо.

Мне было жутко даже находиться здесь, но, послушавшись, я постаралась хоть на мгновение выкинуть из головы образ покойного царя.

– Будет немного больно, – предупредил он.

Слова, от которых хочется сжаться в клубок. Но я стиснула зубы и приготовилась. Кощей зашептал неразборчиво, будто на забытом, древнем наречии. Звуки проникали в уши, заставляя тело обмякнуть. Разум окутал легкий туман, и боль отступила. Пока я балансировала между сном и явью, он согнул морю руку в локте и провернул. Щелчок вкупе с яркой, но короткой вспышкой боли, быстро пробудил меня. Кощей убрал ладони, позволяя мне коснуться собственного плеча.

– Как новенькое, – хмыкнула я, не переставая удивляться всем его умениям.

Сдержанная улыбка едва коснулась его губ, но тут же исчезла, уступив место строгости, когда я, ободренная внезапным облегчением, выпалила:

– А теперь идем искать лесовичка.

Чародей нахмурился.

– Нет, – отрезал он. – Ты возвращаешься домой.

– Но…

– Никаких но, – в зеленых глазах вспыхнул огонь, способный обратить в бегство любого. – Зачем ты последовала за мной? Почему ослушалась Любаву?

Его упрямство лишь раззадорило меня. Каждый раз, когда Кощей пытался убедить меня в своей правоте, в моей мятежной душе неизменно зарождалась желание спорить.

– Ты даже не пожелал меня выслушать, поверил в то, что я способна на предательство, а теперь смеешь отчитывать? Я всего лишь пыталась очистить свое имя от грязи, в которую меня втоптал Радим. Ты так легко поддался его мороку, словно искал повод избавиться от меня!

Кощей приблизился так стремительно, что я невольно отшатнулась. Он навис надо мной, глядя прямо в глаза, и я не смела отвести свои. Сердце забилось бешено, как пойманная в ладони лесная птица, а по коже пробежали мурашки от этой опасной близости.

– Я до сих пор не сжег дотла этот дворец и весь город, только лишь потому, что тебя это огорчит, – голос мужчины был по-кошачьи тихим, гладким бархатом скользил по воздуху, но в этой приглушенной мягкости гудели стянутые кольцом молнии ярости и силы, будто каждое слово могло вспыхнуть пламенем и обратить дворец в пепел.

Кощей коснулся моего лица – подушечкой большого пальца скользнул по щеке, и в его глазах вспыхнуло глухое, почти болезненное раскаяние за каждое слово, которым он ранил меня. Я стиснула край дубового стола, пальцы до боли впились в резьбу.

– Прости, – произнес он едва слышно, будто это слово никогда прежде не касалось его уст.

Он наклонился ближе, и зелень его глаз потемнела. Голова кружилась, словно от густого полынного дыма. Он провел ладонью к моему затылку, и крошечное расстояние между нами исчезло. Воздух сделался плотным, медовым. Его губы осторожно коснулись моих, словно спрашивая разрешения. Я ответила, и поцелуй разгорелся, как костер из сухостоя. Лед между нами треснул с оглушительным звуком.

Казалось, в тот миг не существовало никого, кроме нас двоих, но тягучий скрип дверных петель мгновенно разрядил горячее напряжение. Кощей оторвался от моих губ с глухим рыком. На пороге стоял Радим. Ядовитая усмешка играла на его губах, цепкий взгляд скользнул по нашим переплетенным пальцам. Он поднялся на помост неторопливо, почти лениво, и замер перед троном, глядя на нас исподлобья, точно коварный змей.

– Милуешься с душегубицей, Кощей? – произнес он тягуче. – Поторопись, до казни осталось недолго. Она ведь, в отличие от тебя, смертна.

Каждое слово Радима сочилось ядом. Я, предчувствуя беду, крепче сжала ладонь чародея. При желании он мог раздавить врага, стереть его в порошок. И я бы ни мгновения не жалела о подлеце, но последствия того не стоили. Я понимала, что народ пуще прежнего ополчится против Кощея и всего Навьего царства, если тот убьет сына советника.

Кощей посмотрел на меня с немым вопросом, и Радим уцепился за этот взгляд как уличный пройдоха за кошелек.

– Разве не ты отдал ей этот приказ? – осклабился он.

Глупец и не догадывался, что Кощей видел все своими глазами. Его удивляло лишь то, что я не желаю скорейшей расправы.

– Смеешь клеветать на мою невесту, щенок? – тихий голос Кощея, насквозь пропитанный ледяной яростью, вогнал залитые теплым закатным солнцем палаты в лютый мороз.

Плечи Радима вздрогнули, пробуждая презрительную усмешку моего защитника.

– Сейчас ты созовешь сюда весь сброд, который вы зовете боярами, – продолжил он, – и расскажешь им правду о том, как выкрал золотое яблоко из моего сада, отравил царя и оболгал Злату.

Лицо Радима перекосило. Он с шумом втянул воздух, как бы от скопившегося раздражения, но на самом деле в попытке успокоиться и выровнять ритм своего каменного сердца.

– А иначе что? – с вызовом поинтересовался он.

– Иначе ты будешь умирать долго и мучительно, но обретёшь покой, лишь после того, как сделаешь то, что должен. Я добьюсь своего в любом случае, – Кощей произнес это так естественно, словно ему ничего не стоило сломать сопернику пару костей.

Скорее всего, так оно и было, но вот Радим вел себя неожиданно смело, даже нагло.

– Пугай кого хочешь, но мне известна суть твоего колдовства, – процедил он с широкой, плотоядной улыбкой. – Какой толк в чарах, если ты не можешь использовать их во вред?

Я не могла поверить своим ушам. На сей раз Радим не лгал, и если его слова не имели ничего общего с правдой, то сам он искренне верил в их достоверность. И, готова спорить, он хорошо проверил это, прежде чем дразнить волка куском мяса. На моих глазах Кощей ни разу не использовал свои чары, чтобы навредить кому-либо. Даже с вурдалаком он разделался с помощью меча. Но ведь тогда получается, что и холода в Лукоморье – не его рук дело.

С губ Радима сорвался громкий свист. Двери распахнулись, и на пороге появились царские стражники. Дерзость в их глазах выдавала: они уже знали о «слабости» Кощея. Мне стало противно от этой кучки крыс, облаченных в крепкую броню. Когда-то они удостоились чести защищать самого царя, а теперь нападали толпой на одного.

Радим упивался мнимым триумфом. Самонадеянный глупец не учел одного: чары – лишь одно из оружий Навьего царя. За столетия Кощей довел до совершенства десятки ремесел, и искусство боя – среди первых. Даже всех стражей этого терема было мало, чтобы одолеть его.

Лезвия бердышей заскрежетали по дубовым доскам. Радим попятился к дверям, спрятавшись за широкие спины своих защитников. Я же шагнула вперед, намереваясь остановить его, искоренить эту чудовищную несправедливость, но чародей задержал меня движением ладони – не грубым, но настойчивым, как ветер, ставшим на миг осязаемым.

– Жди меня здесь, – в его уверенном лице не было и тени сомнения. Я доверилась ему.

За резными окнами полыхал закат, разливая по палатам багряный свет и обещая пролиться крови. Кощей, желая увести опасность как можно дальше от меня, спрыгнул с помоста. Стражников обуревала решимость. Один из них первым занес бердыш. Кощей нырнул под руку противника, схватился обеими ладонями за древко и круто развернул его в воздухе. Острие описало дугу, и смертоносное орудие вырвалось из пальцев воина. Точным ударом Кощей сбил его с ног, обухом ударил второго стражника в висок, а лезвием зацепил третьего по наручу. Тот отвлекся и получил удар в живот такой силы, что повалился на пол. Я не могла скрыть восхищенного вздоха. Он не только за считанные мгновения отразил атаки троих противников, но при этом умудрился никого из них не ранить. Уверенность остальных вояк таяла на глазах.

– Ну?! Что окаменели?! – взвизгнул Радим, глаза его блеснули животным страхом. – Убейте его!

Они послушались приказа и кинулись на Кощея с какой-то неистовой яростью. Ими двигала уже не столько жажда победы, сколько страх. Радим убедил их в беспомощности Кощея, внушил безоговорочную веру в успех, однако Навий царь показал, на что он способен без своих чар. Он двигался с невероятной легкостью, сохранял холодный рассудок и не допускал ошибок. Его соперники все больше распалялись, у них сбивалось дыхание от усталости. Радим кричал, отдавал приказы, пытаясь собрать их силы воедино, но его слова оставались неуслышанными.

Когда последний стражник пал к ногам чародея, Радим весь побелел. Он даже не пытался вступить в бой, потому что знал: его не ждет такая же великодушная пощада. Кощей подошел ближе и схватил его за горло. Радим захрипел, болтаясь, как беспомощная тряпка, но ждать спасения было неоткуда. Его защитники даже оружие в руках держать не могли. Никогда прежде я не видела лощеного боярского сыночка таким жалким. Многие заплатили бы немалую цену, чтобы насладиться этим зрелищем, и еще большую – чтобы поглядеть, как в его глазах тлеет огонек жизни. Однако Кощей не желал его убить. Он разжал пальцы, и Радим грузным мешком повалился на пол. Он кашлял, держался за горло, но чародей встряхнул его за шкирку и поставил обратно на ноги.

– Сейчас ты позовешь бояр и расскажешь им, что Злата ни в чем не виновата. Но прежде ты сам попросишь у нее прощения.

Я едва, не содрогнулась, когда налитые кровью глаза метнулись ко мне. В палатах воцарилась гнетущая тишина. Те стражники, что пребывали в сознании и прежде стонали от боли, внимательно следили за нами.

– П-прости, – выдавил он сквозь зубы.

Фальшь звенела так громко, что захотелось зажать уши, но я коротко кивнула, желая поскорее покончить с этим. Радим походил на побитую, но злую собаку, которая при любой удобной возможности набросится на обидчика.

– Созывай совет, – лениво приказал Кощей. – И пусть приведут тех псов, что бросили мою невесту в темницу. Пора преподать им урок.

Глава 15 Проклятие Кощея

– Надеюсь, твоя матушка не велит дворовым всадить мне кол в сердце, – с усмешкой произнес Кощей, провожая взглядом недоверчивые лица редких прохожих.

– Ты ведь бессмертный, чего тебе бояться? – небрежно бросила я, словно отмахиваясь.

– Верно, – кивнул он, слегка улыбнувшись. – Но это не значит, что я равнодушен к щепкам в груди.

Наш похищенный пушистик все еще скрывался в лесу, но Кощей был уверен, что совсем скоро он выберется из норы, чтобы добыть пищу. И раз я прекрасно знала каждое деревце и кочку в округе, Кощей позволил мне остаться с ним. Надо сказать, он сильно смягчился, когда я призналась, как сильно скучаю по матушке. А раз уж мы приехали в Лукоморье и без лесовика уезжать не собирались, то чародей согласился взглянуть на мой родимый дом.

– Матушку я беру на себя, а вот за Радима не ручаюсь. Вдруг он подошлет своих людей?

Кощей не обернулся, но его плечи слегка вздрогнули от усмешки. Сильные руки уверенно держали поводья, словно хмурые взгляды совсем не тревожили его сердца.

– После того, как заявил боярам, что тебя напрасно посадили в темницу? Не посмеет.

Тишину сумеречного стольного града нарушало лишь лошадиное дыхание и стук копыт. Мы ехали медленно, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания, и это раздражало вороного, который уже успел заскучать в царской конюшне.

– А если все же решится… – Он слегка повернул голову, и я уловила в его голосе сталь – Пусть заранее выроет себе могилу. Я сам прослежу, чтобы она не осталась пустой.

Радиму пришлось послушаться Кощея и рассказать боярам, что я не убивала царя. Однако даже под страхом смерти он умудрился огорошить нас. Этот скользкий тип подстелил соломку, там, где боялся упасть: заранее нашел человека, который возьмет на себя вину, в случае, если все же не получится подставить меня. Когда в окружении бояр Радим начал свою речь, в палаты ворвался мужик из дворовых холопов и сознался в содеянном. Видно, немалую цену ему предложили за такую жертву. Его, разумеется, сразу увели в темницу, а вот повитуху мы забрали с собой. Я рассказала Кощею все, что узнала от нее, и он помог старушке скрыться от советника и его соратников. Оказывается, даже здесь, в Лукоморье у Навьего царя были свои надежные люди.

Я поежилась то ли от прохладного вечернего ветерка, то ли от смутной тревоги, что поселилась в груди. Громкий стук в ворота откликнулся ударами сердца. Мы не рассчитывали, что дворовые быстро откроют, ведь большинство уже разошлись по домам, но некоторые: например, помощница матушки Беляна и дед Горяй жили прямо в тереме. Я прижалась лбом к шершавому дереву, заглянула в щель между досок забора и увидела, как в окошках плывет огонек лучины. Кто-то спешил выйти во двор и увидеть, что за незваные гости пожаловали на ночь глядя. Когда дверь терема скрипнула, я постучала снова – громче, с нажимом.

– Да иду я, иду, нечисть вас побери, – проворчал дед Горяй, тяжело шаркая и вздыхая от притворной боли в ноге.

Он вообще любил жаловаться на здоровье, хотя на самом деле никогда не хворал. Не то чтобы таким образом Горяй отлынивал от работы, просто нравом он был наделен самым что ни на есть стариковским: ругал малышню, вечно прибеднялся и любил поговорить о своей скорой смерти. Он долго возился с засовом. Под скупое стрекотание сверчков и тяжелое сопение коня, мгновения тянулись, словно смола. И когда ворота отворились, я вдруг поняла, как сильно скучала по его недовольному брюзжанию.

– Во как… – буркнул Горяй, уставившись на меня, будто увидел русалку на пороге. – Злата? Живая? А я уж думал…

Он не договорил. Взгляд его, тусклый, но цепкий, метнулся к фигуре, возникшей за моим плечом.

– Чародей? – выдохнул он с изумлением и опаской, будто от одного этого слова мог провалиться на месте. – Ты зачем привела его, дитя?

Кощей молчал – спокойно, терпеливо. Лишь в глазах его что-то едва заметно дрогнуло, как рябь на темной воде.

– Пропустишь? – тихо спросила я едва ли не шепотом, будто слово громче могло еще больше напугать старика.

На мгновение показалось, что он захлопнет ворота обратно. Но Горяй, вздохнув так, словно сгибался под собственным возрастом, подался вбок и нехотя открыл проход.

– Чего только не бывает на свете… – бубнил он себе под нос, ковыляя по тропинке и исподтишка оглядываясь на чародея.

А я не могла насмотреться на терем. Он стоял передо мной – знакомый до последней резьбы в ставнях, до тонкого изгиба крыши, и в то же время чужой: отчужденный и молчаливый. Словно каждое бревно пропиталось печалью в день, когда тройка вороных унесла меня в Навье царство. Когда-то веселый, теплый, наполненный голосами, теперь он застыл в тишине – как выдох без вдоха, как сердце, что все еще бьется, но уже не верит, что дождется. Радим говорил, что матушка убита горем. И теперь, глядя на мрачный терем, я знала – не лгал. Все здесь хранило след ее скорби.

Не успела я поставить ногу на первую ступеньку, как дверь с резким скрипом распахнулась и на пороге появилась она. У меня перехватило дыхание. При свете лучины матушка казалась старше и тоньше. Лицо заострилось, от носа к уголкам губ пролегли глубокие морщины. Седина, редкая когда-то, теперь тяжело расплескалась по косе. Раньше она бы ни за что не позволила себе выйти на крыльцо простоволосой. Из статной женщины, вдовы богатого боярина она превратилась в опечаленную, уставшую женщину.

– Златушка… – ее голос, сплетенный из тревоги, неуверенности, надежды, не успевшей еще окрепнуть, и безмерного всепоглощающего облегчения, вдруг сорвался. – Живая, вернулась!

Я не успела ничего сказать – в один миг она преодолела разделявшие нас ступеньки, будто боялась, что я исчезну, растаю, если замешкается и обняла меня так крепко, как обнимают только тех, кого успели оплакать.

– Дай хоть поглядеть на тебя, – прошептала она, отстраняясь. Ее теплые ладони обхватили мое лицо. – Кровиночка моя, красавица. Как же ты сумела вернуться?

Позади смачно шмыгнул носом дед Горяй, расчувствовавшись не меньше нас.

– Это долгая история, – улыбнулась я одними уголками губ. – Идем скорее в дом, там мы тебе все расскажем.

– Мы? – матушка словно только теперь осознала, что мы были не одни.

Взгляд ее синих глаз, устремленный на чародея, наполнился сотнями острых льдинок.

– Ты… – сдавленно выдохнула она одними губами, – ты забрал мою дочь.

Она подалась вперед, готовая вцепиться когтями в его лицо.

– Погоди… погоди, матушка, – я с трудом удерживала ее за плечи.

В ней, такой хрупкой и худенькой, горело что-то яростное и древнее. Как настоящая мать-медведица она бросилась на защиту своего дитя.

– Как ты посмел явиться сюда? Больше я не отдам ее тебе, и не мечтай! – кричала она так громко, что соседи наверняка навострили уши. – Хоть убей, не отдам!

По моим щекам покатились слезы от того, как сильно она страдала. Она испытала такую боль, что готова была умереть, лишь бы не позволить мне снова покинуть родной дом.

– Матушка, – прошептала я с мольбой. – Ты не знаешь, он совсем не таков, как о нем говорят.

Она не ответила. Смотрела лишь на него – долго, будто искала хоть крупицу враждебности в глазах.

– Будь он чудовищем, разве отпустил бы к тебе? Он ни разу меня не обидел, не сделал ничего дурного.

Матушка резко перевела взгляд на меня. Ее губы дрожали, дыхание было прерывистым, а потом резко все чувства будто осели. Тяжесть, обида и злость сдвинулись вглубь, осталось лишь исступленное материнское изнеможение.

– Идем в дом, – наконец сдалась она.

Мы вошли в терем, и за нашими спинами мягко, но непреклонно захлопнулась дверь. Скрип ее напоминал мне о радостных и беззаботных днях, когда матушкина нежность еще не пряталась за горечью утраты. Но несмотря на это, вернуться оказалось приятно. Тепло окутало нас сразу. В сенях пахло сухими травами, сквозь щель между дверьми в главную горницу пробивался золотистый свет.

– Раздевайтесь, – тихо сказала матушка, не глядя на Кощея.

Он молча снял свой черный плащ с тяжелой серебряной застежкой и протянул Горяю, который принял одеяние с опаской. Я развязала узел длинного платка, прикрывавшего мои плечи и спину, и тоже отдала старику. Он глянул на меня с укором, мол, погляди, с кем заставляешь нас знаться, но вслух упрека не выразил. Матушка уже прошла в горницу. Ее походка была неспешной, но в ней чувствовалась упрямая сила – та самая, что не дает женщине упасть, даже когда у нее разбито сердце и душа вывернута наизнанку.

– Горяй, – обратилась она к старику, который уже повесил плащ с платком на крючки и едва заметно отряхнул руки о свой кафтан, – вели Беляне накрыть на стол.

– Так… – замялся он, – задремала она уже.

– Значит разбуди, – сталь в голосе матушки подсказывала, что спорить с ней не стоит. – Не соседку привечаем, дочь родная воротилась.

Горяй поохал да повздыхал, бурча что-то напоследок, и, скрипнув коленями, вышел, оставив нас втроем. Дверь за ним тихо затворилась, и воздух в тереме будто стал гуще, тяжелее. Я бы закрыла уши, чтобы отгородиться от звенящей тишины, но не смела и шелохнуться. Матушка проводила старика тяжелым взглядом, а потом повернулась к нам и кивком велела следовать за ней. Я искоса глянула на Кощея. Он казался невозмутимым, но, честно говоря, мне вообще было сложно представить ситуацию, которая могла бы его смутить. Он прекрасно понимал, что ему здесь не рады, и в любой момент был волен покинуть матушкин терем, да еще и меня с собой прихватить, но вместо этого шел рядом. Ради меня.

Пока мы шли в трапезную, матушка не проронила ни слова. Лишь тихий скрип половиц разбавлял гнетущую тишину. В присутствии Кощея она пыталась казаться сдержанной, даже равнодушной, но я знала, как сильно она переживает. Она бы не пустила Кощея на порог, не попроси я ее об этом. Матушка всем сердцем ненавидела того, кто забрал ее дочь, проклинала чародея, но открыла перед ним двери своего дома. Она настолько отчаялась увидеть меня еще хоть раз, что готова была выполнить любую просьбу, лишь бы я осталась. От этой мысли сердце сжалось в груди.

– Садитесь, – тихо произнесла матушка, когда мы, наконец, переступили порог трапезной.

В ее спокойном, почти будничном голосе таилась невыразимая душевная усталость. Она прошла к столу с той степенной гордостью, что и прежде. Даже в простом сарафане, с растрепанной косой она держала подбородок чуть приподнятым. С идеально ровной спиной она заняла место во главе стола. Я села по правую руку от нее, где всегда обедала раньше. А Кощей опустился на лавку напротив меня – совершенно бесшумно, как тень, словно он был не человеком вовсе, а ветром, заглянувшим в окошко лишь на мгновение. Он не стал садиться рядом со мной, чтобы не смущать этим хозяйку дома еще больше.

Дверь на кухню приоткрылась, и в узкий проем осторожно, робко заглянула Беляна. Кощей тут же отвел взгляд, понимая, что именно он является причиной, по которой матушкина помощница не ворвалась в трапезную с громкими суетливыми причитаниями и не кинулась ко мне в объятия. Я неуверенно улыбнулась ей, подбадривая, а уголки ее губ дрогнули в ответ. Прежде, чем она успела сделать шаг, матушка приглушенно, но выразительно прокашлялась, намекая, что стоит поторопиться. Беляна вспыхнула цветом рябины и, прикусив губу, толкнула дверь плечом. В одной руке она несла плетеную корзинку с мягким хлебом, а в другой – кувшин холодного кваса. Она обошла стол и поставила угощение с моей стороны, не поднимая глаз на мрачного гостя.

Матушка, скрывая неловкость, разгладила ладонью складку белой скатерти. Кощей хранил полное безмолвие, словно был выточен из камня. А я пальцами перебирала ткань юбки под столом не в силах подобрать нужных слов. Горло пересохло, мысли спутались. С чего лучше начать свой рассказ, и как объяснить матери, что я полюбила того, кого она ненавидела больше жизни, презирала и проклинала долгими, бессонными ночами?

Вскоре Беляна вновь вернулась, принесла пироги с малиной – те самые, что матушка сама пекла, и горшочек, из которого поднимался горячий пар свежесваренной каши. Быстро поставив все на стол, она развернулась и, как зайчиха, попавшая под зоркий взгляд совы, прошмыгнула на кухню и плотно затворила за собой дверь. Матушка прищурилась ей вслед, хмыкнула, догадываясь, что и помощница, и дед Горяй хоть и боятся Кощея как огня, а все равно подслушивают.

– Ты уж прости, дочка, – пробормотала она, хрипловато прочищая горло. – И мечтать не смела, что вернешься. Следовало настоящий стол накрыть: щей наваристых, гуся с яблоками…

Ее придирчивый взгляд обвел скромные блюда, скользнул по пустым плошкам и задержался на мне, наполнившись виной.

– Так даже лучше. Очень уж скучала по твоим пирогам, – я несмело улыбнулась, перегнулась через стол, один пирожок положила перед Кощеем, а второй оставила себе.

– Пятый десяток живу, а ни разу не слышала, чтобы чародей свою невесту домой отпустил. Сколько жен сменилось в твоем дворце? Пятнадцать? – матушка с вызовом посмотрела в глаза Кощея, одним лишь взором упрекнув его в слезах матерей, что подобно ей потеряли своих детей.

Чародей поднял на нее спокойный, твердый взгляд.

– Ни одной, – ответил он ровным голосом.

– Как же так? Разве ни одна из них не стала твоей женой? – последний вопрос был адресован скорее мне, чем ему.

Я покачала головой. Матушка с шумом втянула воздух, отхлебнула кваса из кружки. А я гадала, что она чувствует: облегчение от того, что я не связана клятвами с Кощеем или возмущение.

– На самом деле все девицы, избранные на отборе до меня не были настоящими невестами… – призналась я, а затем принялась рассказывать о своей жизни в Навьем царстве.

Матушка слушала не перебивая. Иногда в ее глазах сгущался туман, будто она представляла странных существ, населяющих непроходимые леса Навьего царства, величественный каменный дворец и шумный Златоград. Порой взгляд ее ожесточался, между бровей углублялась морщинка – так она сдерживала чувство, похожее на тревогу или гнев. Но изредка уголки губ едва заметно тянулись вверх. Я поведала о днях, проведенных во владениях Кощея, опуская жуткие моменты вроде встречи вурдалака и прогулки к болоту.

– Не сомневаюсь, что все это – правда, – промолвила матушка после того, как я закончила говорить.

В ее ровном, холодном голосе звучало отчетливое возражение, которого я так ждала услышать. Когда мы ехали сюда, Кощей пообещал, что в присутствии моей матушки откроет тайну своего проклятия, расскажет все как есть, без утайки. Я готовилась узнать то, о чем ведали лишь боги, Кощей и разве что Яга.

Матушка отвела от меня взгляд и вперила тяжелый, испытующий взор в моего спутника.

– Только вот скажи, – продолжила она, – зачем вообще тебе понадобилась моя дочь? Зачем было забирать ее и остальных девиц, если ты не собирался жениться ни на одной из них?

В ее голосе звучал не просто упрек, а горечь, скованная гордостью и внешним спокойствием. Кощей ответил не сразу. Я затаила дыхание, когда он опустил руку к груди, и, скользнув ладонью под темный кафтан, достал небольшой предмет. Блеснуло золото в свете лучины. Он бережно положил на стол уже знакомое мне блюдечко с яблоком из сада жар-птицы.

– Я покажу, – уверенно, но некой обреченностью в голосе произнес он, подвигая блюдце к середине стола.

Я подалась вперед, затаив дыхание, вслушиваясь в каждый шорох. Скрип дерева под столом казался слишком громким. Истина уже была где-то рядом – витала в воздухе, таилась в зыбком отражении, которое начало медленно проявляться в глубине блюдца. Из молочной пелены, из безликой серости вырисовывалось первые образы. По узкой тропинке шла, чуть пошатываясь от тяжести ведер молодая девушка. У нее были удивительные, глубокие глаза – зеленые, как весенняя чаща после дождя, такие же, как у Кощея. Коромысло безжалостно давило на ее худенькие, точеные плечи, заставляя сгибаться. Тонкие струйки холодной воды стекали по ведрам на землю. Мимо проходили широкоплечие молодцы с ухмылками на загорелых лицах. Они бросали взгляды на стройную фигуру красавицы, но ни один из них не протянул руку, ни один не откликнулся на безмолвную просьбу.

И вдруг топот копыт прервал дремоту полуденного зноя. Из-за поворота появился всадник и резко осадил коня рядом с девицей. Черные волосы вились над его высоким лбом, кожа сияла белизной, а темные, почти черные глаза затягивали своей бескрайней глубиной. Необычайная красота его казалась неземной.

– Помочь, красавица?

Не дожидаясь ответа, он спрыгнул с седла, одним движением перехватил коромысло и закинул его себе на плечи, словно оно было невесомым. Она слегка покраснела, улыбнулась смущенно, но с благодарностью. Молодец первым завел разговор, он расспрашивал ее о деревне, интересовался, каково ей живется здесь. Она с интересом поглядывала на него, когда он отворачивался, но тут же отводила глаза, если их взгляды встречались. Молодец проводил ее до самой калитки, а потом стоял возле ее дома, наблюдая, как она скрывается за дощатой дверью. Только потом он сел на коня и медленно поехал прочь.

На следующий день он пришел снова. На другой – тоже. Вскоре его появление стало неотъемлемой частью ее утра, подобно капелькам росы на траве или пению птиц. Он сопровождал ее в лесу, пока она собирала ягоды, ждал на дороге, когда возвращалась с поля, а однажды отвез на ярмарку в город, где они вместе смеялись и пробовали мед с деревянных ложек. С каждым днем их тихая, осторожная близость становилось чем-то большим.

Но внезапно видение, словно сорвавшись с оси, изменилось. Яблоко по-прежнему неспешно вращалось в блюдце, но отражение в нем потемнело – свет исчез, как будто над миром нависла туча. Каринка, которая еще мгновение назад излучала тепло и нежность первой любви, стала тревожной и гнетущей. Та же девица, но теперь с округлым животом сидела, съежившись у печи. Ее лицо осунулось, взгляд потух. По щекам катились беззвучные слезы, а из соседней горницы доносились крики – низкий гневный мужской голос и высокий, срывающийся на всхлипы.

– Позор всему роду! Бесстыдница! – кричал отец.

– Беда на наши головы, – подавленно вторила мать. – Что же нам делать?

Они водили ее к знахарке, к старой бабке, чей дом стоял в самом конце деревни. Она давно славилась своими снадобьями, в особенности теми, что помогали скинуть плод. Родители уговаривали дочь, сулили спасение от позора, угрожали, но несчастная, несмотря на слезы, боль и страх, только качала головой.

– Он вернется, – только и шептала она, сидя у окна долгими вечерами.

Но любимый не возвращался, а дни безжалостно улетали, словно пожелтевшие листья на ветру. Роды начались в разгар весенней грозы. Небольшая баня наполнилась криками и плачем. Роженица стонала, корчилась в муках, словно ломались ее кости. Она страдала весь день и ночь, потеряла счет времени. Лишь к утренним сумеркам, когда небо начало бледнеть, ребенок наконец появился на свет. Слабая улыбка всего на мгновение тронула ее обескровленные губы. Взгляд зеленых глаз вдруг померк, сделался совершенно пустым. Лицо ее посерело, грудь, покрытая холодной испариной, перестала вздыматься.

Странно, но совершенно здоровый на вид малыш не кричал, когда его грубо завернули в пеленку. Бабушка взяла его на руки брезгливо, с отвращением. Ее покрасневшие от слез лаза были налиты такой злобой, будто она едва сдерживалась, чтобы не удавить ребенка собственными руками. Меня до глубины души поразило, что она не смягчилась, заглянув в ярко-зеленые глаза – такие же, как у дочери. Горе затуманило ей разум, а боль вытеснила все остальные чувства. Новорожденный младенец смотрел вокруг так, словно осознавал безвыходность своего положения и смирился с этим.

– Видать, совсем хворый, раз молчит, – равнодушно подметила старая повитуха, отмывая руки от засохшей крови. – И седмицы не протянет.

– Тем лучше.

Они отнесли малыша в лес на съедение волкам. В одной лишь тонкой, перепачканной алой кровью пеленке оставили его на опушке среди корней и мха, и ушли, не оборачиваясь. Но прежде воззвали к богам, чтобы они покарали того, кто сотворил это с их дочерью. А судьба младенца, родной кровиночки их вовсе не тревожила.

К горлу подкатил комок от того, как легко они обрекли на смерть невинное дитя. И как же я была счастлива, когда видение сменилось. Яга брела по лесу, пока внимание ее не привлекло тихое хныканье. Она устремилась на звук, клюкой раздвигая колючие ветви кустарников и высокую траву. Всхлипы становились все громче и громче, будто малыш звал на помощь старую ведьму. На краю опушки она остановилась как вкопанная. Совсем крошечное дитя лежало прямо на земле, а над ним в быстром вихре кружились зеленые листочки, шишки и сухие веточки. Губы Яги раскрылись в немом удивлении. Она подошла так близко, что ветер подхватил седые прядки ее волос у лба.

– Чародей, – завороженно выдохнула она.

Морщинистые руки подняли пищащий сверток, бережно прижали к груди. Яга нарекла мальчика Кощеем, и с той поры он стал ее приемышем, единственным учеником. Она растила его в своей избушке, окруженной густыми елями. С малолетства учила его искусству колдовства. Поначалу оберег с рубиновыми камнями висел на его груди, помогая сдерживать собственные силы, но мальчуган оказался смышленым и быстро научился обходиться без него. Кощей рос шаловливым ребенком. Частенько, с помощью своих чар ему удавалось обмануть даже Ягу. Морок, в точностью похожий на своего хозяина, прилежно слушал старухины научения, пока настоящий Кощей болтался по лесу и пугал деревенских ревом медведя или хрустом веток в кустах.

Но чем старше становился чародей, тем больше в нем просыпалось неуемное, бурное и непокорное. И когда пришел день узнать ему правду о своем рождении, взыграла мятежная кровь. Сердце Кощея переполнилось гневом и жаждой мести. Он отправился в Навье царство – туда, где долгие годы царствовал его отец, Чернобог, однако после исчезновения истинного правителя на престол взошел новый владыка. Кощей дал новому царю три дня, чтобы уйти по доброй воле, но тот лишь посмеялся.

Через три дня чародей проложил себе кровавую дорогу к трону. Он избавился ото всех бояр, которые противились его воле. Однако простой люд тепло принял нового владыку. При прежнем царе они жили бедно, страдали от непомерного оброка и поэтому сына Чернобога считали благословением небес. Кощей не желал править в царстве разрухи, голода и болезней. Он отменил оброк, позволил людям встать на ноги. Правление его стало неожиданно спокойным и мирным, Навье царство расцвело и обогатилось.

Однако вскоре власть сделалась для Кощея слишком тесной. Больше всего на свете он хотел проучить богов, которые бросили его, позабыли. Темные чары породили на свет существ, чтобы наводить ужас и карать непокорных – так появились русалки, кикиморы, банники и прочая нечисть. Несметные полчища наводняли соседние царства. Каждый правитель, в чьи владения ступала нога чародея, сдавался. Если в мир богов дорога была закрыта, то Кощей желал царствовать по всему белому свету. Однажды, ослепленный собственным могуществом, он сотворил великое зло – вурдалаков, чудовищ без разума, движимых одной лишь жаждой человеческом плоти. Люди гибли один за другим от их острых клыков. Кощей осознал свою ошибку, но было поздно. Он день за днем истреблял чудищ, но каждый раз твари объявлялись снова в какой-нибудь деревне или лесу. Боги не стерпели такого оскорбления.

– Ты возомнил себя равным нам! – прогремел Перун. – Прими же расплату, сын Чернобога!

Перун обрушил свой гнев на Кощея. Всех существ, порожденных чародеем, он запер в Навьем царстве, а чары, питающие его могущество, сковал своей волей. Отныне Кощей не мог причинять вред своим колдовством. Но этого Перуну показалось мало: бессмертие стало участью Кощея – вечная жизнь и память о содеянном, без надежды на избавление. Люди, полюбившие своего царя, попытались заступиться за него, молили о прощении, но этим лишь придали сил Перуну, и его гнев стал страшнее прежнего. Он проклял все Навье царство: отныне ночью Кощей становился чудовищем, а его верный народ превращался в воронов.

Навье царство, которое и раньше порождало много споров да пересуд, теперь окончательно попало в немилость своих соседей. Будучи проклятыми, эти земли обрели дурную славу, и теперь даже купцы не осмеливались пересечь границу. Люди помнили ужасы, принесенные Кощеем, а потому сторонились его земель, да и жителей Навьего царства у себя не привечали. Шли годы. Кощей неустанно заботился о своих подданных в благодарность за их доброту. Люди не знали голода и холода, жили в достатке. Но страшное проклятие напоминало о себе каждую ночь. Чародей пытался найти от него избавление, но не мог. В конце концов он отчаялся, смирил свою гордыню и воззвал к богам с мольбой о пощаде своего народа. И только Лада, богиня любви, услышала его голос. Она сошла к нему, словно сотканная из прекрасного лунного сияния.

– Не в моей власти отменить проклятие Перуна, но я знаю путь, который поможет тебе обрести спасение, – сказала она. – Отыщи девицу, равную себе, чтобы полюбить ее больше жизни. Зажги в ее сердце любовь, которая одолеет твою бессмертную тоску.

Когда бледное лицо Кощея озарилось светом, Лада вдруг обрушила на него главные условия:

– Но учти: ты можешь искать невесту лишь раз в тридцать три года в Воронью ночь, когда власть Чернобога достигает своего предела. И хитрить не вздумай, покажись ей во власти ночи, прежде чем она увидит твой истинный облик. Она должна полюбить и принять тебя со всеми тяготами и невзгодами.

Надежда ускользала сквозь пальцы. Стоило Кощею моргнуть, и богиня исчезла, словно ее не было вовсе. Однако слова ее накрепко засели в голове. Он передал Яге все, что услышал. Старая ведьма подумала немного и пришла к выводу, что ему стоит искать невесту в Лукоморье, ведь именно там отец Кощея повстречал его мать. Но оба они понимали, что добровольно ни одна девица не согласится стать женой чудища. Тогда хитрый ум старухи породил новую хитрость.

Лукоморское царство в последние годы страдало от холодной, долгой зимы и неурожая. Кощей воспользовался этим и предложил царю Ярогневу сделку: теплая, плодородная весна взамен на одну невесту раз в тридцать три года. Долго думал Ярогнев, переживал за свой народ, за свою землю, за каждого голодного ребенка. И рассудил царь сурово – жизнь одной девицы, даже самой прекрасной, не стоит жизней тысяч его подданных. Так под гулкий вой ветра за окном заключили они страшный уговор.

В воронью ночь, когда на главной площади стольного града впервые вспыхнул высокий костер, его дым поднимался к небесам подобно жертвенной молитве. Жители собрались в молчании, склонив головы под гнетом страха. Тогда-то и была избрана первая девица – Светла. Ее отправили в Навье царство, в каменный дворец Кощея. В первую же ночь, как того требовала Лада, Светла увидела страшный образ Кощея. Его пылающие алым огнем глаза, длинные когти лишили нежную девицу чувств. Утром Светла узрела истинный облик Кощея, но страх не покидал ее. За днями пролетали седмицы, а она не желала даже дружбы с царем, не говоря уже о любви. Да и раненное сердце Кощея не откликалось.

Вернуть ее в Лукуморье было уже нельзя. Кощей знал, что люди не примут ее обратно, а потому, желая хоть чем-то искупить свою вину, поселил Светлу в Златограде. Там со временем она освоилась, встретила достойного человека, полюбила его, родила детей и забыла былые страхи. А узнав правду о проклятии Кощея, она простила его.

Прошло тридцать три года. Вновь над костром закружились яркие искры, указавшие путь ко второй невесте. Однако и с ней сердце Кощея осталось глухо, ее страх оказался слишком силен, и любовь не родилась. С тех пор провели еще десять отборов, с самого первого минуло четыреста двадцать девять лет.

– Хватит, – наконец решил он, – не буду больше ломать чужие жизни ради несбыточной надежды. Народ мой свыкся с проклятием, а я – с одиночеством. Сил нет больше видеть чужие слезы.

– В последний раз, – продолжала настаивать Яга. – Перстень уже обрел свою хозяйку. Ежели и с ней не получится, то больше и пытаться не стоит.

Кощей согласился, и в следующий Воронец была избрала тринадцатая невеста.

Золотое яблочко остановило свой бег. Яркие картинки вновь подернулись серой дымкой.

– Теперь ты знаешь все, – произнес Кощей, и с его плеч словно свалился тяжкий груз старой тайны.

Глава 16 Лицом к лицу

Я отложила наш с матушкой разговор о самом главном до утра. Слишком многое произошло за вчерашний день, к тому же нам обеим следовало переварить услышанное от Кощея, остыть от тревог. К новым потрясениям нужно подходить с ясной головой, а для этого требовался покой и хороший сон.

Ночь я провела в своей светлице. Здесь совсем ничего не изменилось, с тех пор, как я уехала. Все оставалось на своих местах, будто время прошло мимо нашего терема. На подоконнике лежали серебряные булавки, в углу – ларец с узорчатой крышкой, чуть приоткрытый. Даже гребень, небрежно брошенный мной на стол второпях, покоился там же, словно ждал моего возвращения. И все же удивительно: в светлице не было ни пылинки. Но несмотря на знакомый уют, спалось плохо. Возвращение в Лукоморье далось тяжело – слишком много чувств навалилось сразу.

Утром меня никто не тревожил. Я проснулась сама – разбитая, с тяжестью в груди и голове. Привычная тишина наполняла светлицу, но в ней теперь звучала другая нота – нота ожидания. Матушка осторожно приоткрыла дверь и, заметив, что я бодрствую, вошла внутрь. На ее лице расцвела знакомая, теплая улыбка.

– Уже проснулась? – тихо спросила она.

Она была безупречно причесана, платье сидело с той самой идеальной строгостью, с которой она, как мне казалось когда-то, родилась. Я почувствовала, как колет совесть: сижу в ночной сорочке растрепанная, босая, с неприбранными волосами. Раньше она бы упрекнула меня, ведь обычно мне не дозволялось долго спать. Но сегодня она была настолько счастлива от моего возвращения, что не обращала на это никакого внимания.

– Долго я спала? – спросила я все еще сонным голосом.

– Не волнуйся об этом, – сказала она с такой нежностью, что сердце мое затрепетало.

Матушка подошла к окну и отдернула тяжелые занавески. Внутрь ворвался яркий солнечный свет, золотистыми волнами разлился по полу и стенам.

– Кощей проснулся? – вдруг встрепенулась я, вспомнив, как вчера его встретили.

Матушка приблизилась ко мне с гребнем в руке, села на край кровати и принялась расчесывать мои волосы – мягко, заботливо, прямо как в далеком детстве.

– Да, он уже встал, – ответила она. – Ждет тебя в главной горнице. Сказал, что ты должна выспаться. Такой учтивый… Будто и правда любит тебя. Кто бы мог подумать…

Губы сами собой растянулись в счастливой улыбке. Вчера, после того, как мы своими глазами увидели события давно минувших лет, Кощей попросил у матушки моей руки. И пусть, она еще не дала ответа, но ведь и отказа не прозвучало. Она все еще сильно сомневалась, но уже явно смягчилась по отношению к Навьему царю и больше не смотрела на него так, будто хочет убить.

– Как ты узнала Кощея вчера? – спросила я негромко. – И дед Горяй… Вы ведь никогда его не видели прежде.

Она на миг замерла. Гребень коснулся кончика пряди, и только тогда она заговорила вновь:

– Слухи ходили, будто ты с Навьим царем в стольный град приехала. Но я не верила. Думала, издеваются надо мной. А когда вас своими глазами увидела, сразу поняла, что люди не врали.

Повисла неловкая, почти вязкая тишина. С первого же мгновения, как только я распахнула глаза этим утром, первая мысль, вспыхнувшая в сознании, была о нем… о моем отце. И все же сейчас, под ласковым взглядом матушки, под ее теплыми руками, осторожно заплетающими мне косу, решимость моя куда-то утекала. Эта светлица, наполненная тишиной и родным запахом дома, не желала впускать боль. Мне страшно не хотелось рушить эту хрупкую гармонию. И все же промолчать – значило потянуть за собой цепь слепоты и дальше. Другой возможности могло не представиться.

– Я знаю, кто мой настоящий отец – сказала я почти шепотом, слишком быстро, будто боялась, что помедлив, потеряю храбрость вовсе.

Молчание стало гулким, как в заброшенном доме. Я уже сомневалась, расслышала ли она меня, но в следующий миг ее руки замерли, гребень выскользнул из пальцев, а собранная коса рассыпалась по спине на своенравные пряди.

– Откуда? – произнесла она хрипло, словно чужим, простуженным голосом.

Я повернулась и встретилась с ней взглядом.

– Вчера в темнице я встретила повитуху – ту самую, что помогла тебе родить. Перед смертью она решила облегчить душу, и рассказала тайну, которую хранила долгие годы… Она и не догадывалась, что речь идет обо мне.

Матушка опустила голову. Ее плечи дрогнули едва заметно, как стебель под порывом ветра.

– Вот уж верно говорят, – прошептала она, – от судьбы не уйдешь…

Я ждала. И, наконец, она заговорила. Сперва с трудом, словно каждое воспоминание было осколком, вонзающимся в живое сердце.

– Мой муж Руслан, которого ты считала своим отцом… он уехал за море. Мы тогда надеялись спасти союз с предельным царством, он выполнял одно важное поручение. Руслан задержался надолго, а письма присылал все реже – короткие и сухие. Я прожила в ожидании два года. Разлука мучила меня, душила. Сердце не находило покоя, и я решила поехать к нему сама. А когда прибыла туда…

Она снова замолчала, набирая воздух в грудь. Слова давались ей с трудом, будто она заново переживала то, что когда-то разбило ее сердце.

– Я увидела его с другой женщиной и с маленьким ребенком на руках. Он больше не ждал нашей встречи, выбрал другую. А я осталась чужой и лишней.

Я сидела не шелохнувшись. В груди нарастал ком, тугой и горький.

– Я тогда вернулась назад, но совсем другой, опустошенной. Первым, кто подал мне руку, стал он… Ратибор. Мы с детства были дружны. А после того, как я поделилась с ним своей болью, мы сблизились еще больше. Мы оба были одиноки. Он хотел жениться на мне, сделать все по чести, но я была связана клятвой, данной перед богами. Я чувствовала себя обузой, едва нашла в себе силы прекратить наши встречи, но вскоре узнала о своей беременности.

Мир на мгновение словно замер. Матушка продолжала говорить, и ее голос становился все ровнее, увереннее.

– Ратибор пустил слух, будто Руслан приехал на пару дней в Багрян, но попросил бояр не ходить к нам, чтобы дать ему время побыть с семьей. Никто и не думал ставить слово царя под сомнение, поэтому через несколько месяцев, когда живот стал заметен, все были уверены, что я понесла от мужа. А как только ты родилась, он сообщил Совету о смерти Руслана.

На мгновение в ее голосе прозвенела сталь – тонкая, но несгибаемая.

– Вскоре Ратибору пришлось жениться, потому что так велел долг. Царство требовало наследников.

Я взяла матушкину ладонь в свою. В горле у меня стоял клубок, душа отзывалась эхом на ее боль. Мне было стыдно за те догадки, что я вынашивала в сердце. Стыдно за то, что я поставила под сомнение ее преданность.

Неожиданно матушка поднялась с постели, подошла к малахитовому ларцу, что стоял на столе, и достала из него свиток с алой царской печатью.

– Подарок от Ратибора. Передал его еще до праздника, да вручить так и не удалось…

По телу пробежали мурашки, стоило коснуться теплого пергамента.

– Откроешь? – тихо спросила матушка.

Даже помня о том, что я могу никогда не вернуться домой, она не сорвала печать. Но быть может, она уже знала, какие слова передал мне царь.

– Потом… – прошептала я.

Событий последних дней хватило бы на целую жизнь, и прежде чем тревожить сердце неизвестностью, стоило разобраться хотя бы с насущными делами. К тому же, мне не хотелось терять и мгновения от теплой беседы с матушкой.

Мы еще долго сидели рядом, чувствуя облегчение на душе. Она спрашивала о том, чего не могла разузнать вчера в присутствии Кощея, но с неохотой рассказывала, как жила сама все это время. Мы могли бы просидеть так весь день, но все хорошее неизбежно заканчивается. Настал момент, когда тепло этой светлицы и ее бархатная тишина начали отступать перед совсем не лучезарной явью. Матушка и сама это понимала, а потому первой поднялась с постели, чтобы отыскать лучший сарафан среди моих нарядов.

Она постаралась на славу, и это было видно с первого взгляда. Ткань струилась, словно вода с серебристым отливом, а вышивка на подоле мерцала в солнечных лучах. Когда я появилась на лестнице, Кощей как завороженный поднялся с лавки и уставился на меня взглядом, полным восхищения. Он не сказал ни слова о том, что я долго спала или нерасторопно собиралась. Как будто впереди нас ждала целая вечность, и мы вовсе никуда не торопились.

И все же что-то было не так. Меня насторожило отсутствие обычного гула голосов, горница казалась непривычно тихой. Болтливые, задорные чернавки вечно суетились где-то рядом, а сегодня – ни звука. Работая, они всегда находили повод пошептаться, умудрялись совмещать дело с пересудами. Лишь в присутствии хозяйки замолкали – и то не сразу. Я заглянула в окно и тут же различила, как они, сбившись в плотный кружок у колодца во дворе, шепчутся между собой, то и дело поглядывая в сторону терема. В любой другой день матушка выбежала бы с сердитым криком, да велела разойтись по делам. Но сегодня они скопились во дворе не от безделья. Их до ужаса пугал наш таинственный, мрачный гость. Но только ли Кощей стал причиной странной тишины в тереме?

Боковым зрением я уловила блик, и, остановившись на середине лестницы, перевела взгляд в дальний угол горницы. Оттуда струился теплый, почти оранжевый свет – мягкий, волшебный. Я пригляделась и вдруг замерла. На столе, на серебряном подносе лежали перо жар-птицы, огненный цветок, добытый со дна реки Смородины и мой клубочек. Там же покоилось блюдце с золотым яблоком.

– Как они здесь оказались? – удивление захлестнуло меня с такой силой, что я даже поприветствовать Кощея забыла.

Кощей пожал плечами, будто речь шла о ведре воды из ближайшего колодца.

– Слетал домой, пока ты спала, – коротко ответил он и, заметив мое удивление, пояснил с едва заметной улыбкой. – Сегодня тебе они пригодятся.

Я спустилась с лестницы, и медленно, с небольшой опаской зашагала к столу.

– Зачем? – осторожно спросила я и приблизила ладонь к перу, почувствовав его тепло.

И перо жар птицы, и огненный цветок могли бы показаться ослепительно красивыми любому, кто не знает, какой ценой они достались мне.

– Камень Чернобога находится здесь, в Багряне, – тихо, с какой-то интригой произнес он.

Я перевела взгляд на него, недоверчиво нахмурившись.

– Но я еще не добыла третье подношение.

Кощей усмехнулся, но мягко, без иронии. Его зеленые глаза прищурились от яркого полуденного света.

– Третье подношение – не вещь, – объяснил он. – Это жертва. Ты принесла ее, когда вопреки собственному страху взобралась на вороного коня и на нем взмыла в воздух.

Я не выдержала – шагнула вперед и в тот же миг бросилась Кощею на шею. Он молча поймал меня в сильные руки, прижал к себе так крепко, будто хотел сквозь это объятие передать все, что не умел выразить словами. Оба мы помнили, как несладко пришлось в саду жар-птицы, и как нас сблизил берег Смородины реки. Я отстранилась ненадолго, нетерпеливо протянула руку за клубком, и вдруг мою голову озарила невероятная мысль.

– Может клубочек укажет нам дорогу к лесовику? – спросила я с надеждой, которая тут же растаяла от разочарованного взгляда Кощея.

Он мотнул головой, а потом замер, явно взвешивая то, что собирался сказать.

– Он приведет в любое место, – сказал он, задумчиво проводя рукой по краю стола. – К скрытым тропам, потерянным вещам, Но не к живым созданиям, сотворенным чародейством.

– Лесовиков тоже создал ты?

Грусть, только что затенявшая его лицо, растаяла, словно утренний туман под лучами солнца. Уголки его губ дрогнули, глаза потеплели. Ему, без сомнения, нравилось удивлять меня. Нравилось, когда на моем лице играло изумление, а в голосе звучал оттенок детской растерянности. И теперь, заметив, как я приподняла брови, едва успев осмыслить его слова, он медленно подошел ближе.

– Совсем скоро мы найдем его, – сказал он, глядя пристально. Его голос стал мягким, но уверенным, как рябь теплого озера, скрывающего глубину. – Потом ты принесешь дары к камню Чернобога, и мы немедля поедем домой. Готовиться к свадьбе.

Слово «свадьба» повисло в воздухе, как неуловимая пыльца, и я на миг застыла, сомневаясь, ослышалась ли.

– К свадьбе? – переспросила я недоуменно, уже чувствуя, как проступает смущение.

Он усмехнулся, и в уголке губ обозначилась ямочка, о существовании которой я почему-то раньше не догадывалась. Его рука легко легла мне на талию – уверенно, но нежно. И прежде, чем я успела опомниться, он уже притянул меня ближе.

– Разумеется, – произнес он с оттенком насмешливого самодовольства, – только сперва прикажу сжечь все скалки в царстве.

Я растерянно моргнула:

– Зачем?

Он тихо рассмеялся, наклонившись так близко, что его теплое дыхание скользнуло по моей щеке:

– Вспомни первую сказку лесовикам.

Щеки вспыхнули легким румянцем. Точно, я ведь грезила однажды огреть Навьего царя кухонной скалкой, и представляла, как он, визжа, удирает в темный лес…

– А если я не дам своего согласия? – спросила я с легким вызовом, что скользит меж слов, как блеск по лезвию и сделала шаг в сторону – для приличия, но не слишком далеко.

В его глазах вспыхнуло что-то хищное, притягательное, и голос стал ниже.

– Можешь отказать сейчас. Но в следующий раз, когда ты ворвешься в мои покои посреди ночи, выйдешь оттуда уже с кольцом на пальце и венком в волосах.

Я вскинула бровь, улыбнувшись краешком губ, но внутри все сжалось от огня в его голосе.

– Если мне снова понадобится разбудить тебя, то я выйду на улицу и буду кидать камушки в твое окно.

Я отвернулась к столу в шутливой обиде, наигранно надув губы, как девочка, которой не купили ленточку на ярмарке. Но игривое настроение улетучилось, когда золотое яблочко вдруг дрогнуло и само покатилось по краю блюдца. Неожиданно взору открылось окошко на окраину стольного града.

– Смотри скорей, – выдохнула я, и лицо мое озарилось волнением.

Там, вдоль дороги бежал, озираясь по сторонам, напуганный лесовичок. Он то и дело прятался за кочками, нырял в высокую траву, чтобы скрыться от посторонних глаз и, кажется, сам не знал, куда держит путь.

– Это недалеко от кузницы, – выпалила я, узнав угол улицы. – Идем скорее за ним.

– Нет, – возразил он таким спокойным голосом, что и мой собственный пыл вдруг поутих. – Лучше тебе не появляться в городе лишний раз рядом со мной. Если он выбрался из леса и направился сюда, значит чувствует мое присутствие. Когда я окажусь совсем близко, найти его будет проще.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что не стану сидеть и ждать, пока тому, кто мне дорог грозит опасность. Но слова замерли на языке, когда его горячие губы невесомо коснулись моего виска. А потом – холод. Кощей шагнул прочь, не желая слушать возражений.

Через окно я увидела, как он пересекает двор, не оборачиваясь. Он даже не взял вороного из конюшни. Словно тень в своем черном плаще стремительно скрылся за воротами. Но даже так он бросался в глаза, и это замечала не я одна. Уголки моих губ непроизвольно опустились, когда я заметила, с каким презрением и затаенной ненавистью смотрят ему вслед чернавки и дворовые. Их взгляды, хоть и безмолвные, были громче любых обвинений – острые, как лезвие ножа.

Все эти отборы невест волочили за ним самую дурную славу. О, если бы они только знали то, что нам с матушкой довелось увидеть вчера… Как бы я хотела открыть правду всему свету, рассказать, почему он был вынужден раз за разом проводить эти отборы. Конечно, люди все равно не простят его всецело. Но обязательно кто-то хотя бы попытается понять его, усмирит свою злобу и обиду, проявит милосердие. Быть может, зная всю историю Кощея, люди перестанут бояться его. Однако как бы мне ни хотелось помочь, это его прошлое. И только ему следует решать, что им стоит знать, а чего – нет.

Я взяла в руки блюдце, чтобы посмотреть, как Кощей ищет лесовичка, но вдруг меня пронзила другая, дерзкая мысль. Я воровато огляделась по сторонам. Кощей ушел, а значит чернавки вернутся в терем в любой момент. Однако я была одна в горнице. Я наклонилась к блюдцу и с замиранием сердца прошептала:

– Покажи мне камень Чернобога.

Я мысленно оправдывалась перед собой, мол, просто взгляну одним глазком. Всего один раз… Но любопытство, этот теплый змей, наполнило душу сладким ядом, когда на дне блюдца появилась картинка. Я узнала это место. Раньше мы часто с подружками ходили туда по ягоды. Блуждали под щебетание птиц и шелест листвы. Неподалеку от густых, ароматных кустов малины стояли стройным рядом высокие ели – мрачные, как стражи леса. Своими колючими ветвями они словно загораживали что-то. Всякий раз, когда я оказывалась рядом, меня необъяснимо тянуло туда. Я кожей, всем сердцем чувствовала, что за этими серебристо-зелеными ветками скрывается нечто поистине невероятное. Стоит только подойти ближе, раздвинуть колючие лапы… Однако подруг пугало это место. Они тихо косились на тень под елями и торопливо заканчивали сбор. А как только наши лукошки доверху наполнялись спелыми ягодами, уводили меня подальше.

Я больше не колебалась Уголок сомнений внутри меня, который еще теплел слабым огоньком, окончательно угас. Взяла мешок, сложила туда подношения, клубочек и вышла из терема. На крыльце у меня едва не подкосились ноги от неожиданности. У ворот стояли в нерешительности Чернава и Ждана. Прошло не так уж много времени, пока мы были в разлуке, однако они изменились. Я всматривалась и поражалась перемене. Обе словно стали старше, благороднее. Особенно Чернава. Ее по-девичьи мягкое прежде лицо отточилось до резьбы: скулы заострились, нос стал строже, губы – тоньше. Тугие косы стягивали кожу лица, лишая его всяких эмоций. В серых глазах, где раньше плясали искорки озорства, отныне дремал холод, граничащий с безразличием.

У Жданы глаза оставались прежними – васильково-теплыми, но в них я увидела странную трещину: сожаление, перемешанное с детским страхом. Именно она, как некогда, первой кинулась ко мне навстречу, раскинула руки. Я тоже сорвалась с места, и мы столкнулись на середине двора совсем как девчонки. Чернава осталась на месте – статуя из морозного тумана. Она наблюдала как бы со стороны, позволив себе лишь намек на улыбку, тонкую, как лезвие серпа.

– С возвращением, – произнесла она так глухо, будто приветствовала не подругу, а дальнюю, чуть-чуть досадную родственницу. При этом взгляд ее зацепился за мешок в моей руке. Даже через плотную ткань пробивалось сияние пера жар-птицы.

Ждана, с трудом разжав объятия, выдохнула:

– Ты… ты вернулась насовсем?

Я видела, как подрагивают ее губы, и как устремляется мимолетный взгляд, наполненный страхом, в сторону Чернавы. Она будто просила у той разрешения надеяться.

– Нет, – ответила я мягко, осторожно, опасаясь напугать ее. – Вскоре мы уедем обратно.

Раньше мы трое болтали без умолку: перебивали, кричали, спорили до хрипоты, но не знали, что такое неловкость. Никогда прежде мне не приходилось подбирать слов и опасаться, что меня могут неправильно понять. А теперь каждое слово – как острый камешек во рту, и я с опаской катаю его языком, чтобы не пораниться. Сердце погрязло в липкую, как смолу грусть.

– М-мы? – с опаской переспросила Ждана, косясь на подругу.

– Он еще здесь? – Чернава выплюнула слово «он», будто оно имело кислый привкус.

– Да, – ответила я неожиданно жестко, с нажимом, – Кощей еще здесь.

Ждана удивленно округлила глаза, а Чернава, наоборот, сузила до щелочек, словно ждала такого признания. Она ухмыльнулась, и глаза ее сверкнули как-то недобро.

– Вот уж от кого, а от тебя точно не ждала, что купишься на лживые речи чародея, – Ждана схватила подругу за руку, призывая успокоиться, но та лишь выше вздернула подбородок и продолжила с тем же пылом, – Как ты могла предать нас, предать Лукоморье?

В груди моей поднялся ураган, ярость била в висках. Не Чернава, не Ждана, а я отправилась в Навье царство в полном неведенье о дальнейшей судьбе. Не они попрощались со своими родными, покинули свои теплые дома. А потому никто из них не смеет корить меня.

– Скажи, чем я провинилась? Тем, что не погибла, как многие того ожидали? Или тем, что посмела вернуться?

– Ты полюбила нашего врага, – бросила Чернава, чеканя каждую букву. – Стала его служанкой. Приехала сюда, и как послушная собачонка отравила нашего царя.

Слова жалили не хуже пчел. Неужели они всерьез думали, будто я способна на это? Я повернулась к Ждане в тщетной попытке отыскать в ее словах хоть искорку сомнений. Но подруга потупилась, будто у нее отняли голос. Лишь руки ее нервно сжимались до белых костяшек. Очи Чернавы пылали гневным огнем.

– Ты поверила словам Радима? – обреченно прошептала я.

– Словам своего жениха, – вонзила она еще яростнее, чем прежде.

Внутри все рухнуло. Моя подруга детства, та, которая хранила мои тайны и делила горести, стала невестой человека, безо всякого сожаления бросившего меня в темницу, готового идти по головам ради власти, запачкать руки в крови невинных.

Я шагнула к воротам. Воздух вокруг сделался густым, как деготь. Мне понадобилась вся сила, чтобы не расплакаться тут же.

– Куда ты? – робко позвала Ждана, когда мои пальцы легли на резной засов.

– В лес, – ответила я, не оборачиваясь и ушла.

За спиной раздался торопливый шорох, будто Ждана хотела кинуться за мной, но Чернава удержала ее.

Глава 17 Клинок в спину

Я миновала центральные улицы, однако это не помогло мне скрыться от настороженных взглядов. Настоящее спокойствие нашло меня лишь на самой окраине города. По знакомой лесной тропинке я шла с легким сердцем, вдыхая смолистую свежесть. Яркое солнце насквозь просвечивало зеленые березовые листочки. Они сияли, словно драгоценные изумруды – точь-в-точь как глаза Кощея, когда в их отражении играл золотой луч.

Он наверняка обрадуется, узнав, что я сама разыскала камень Чернобога, и принесла подношения. Мне и без волшебного клубочка был известен путь к темным еловым зарослям, куда столько раз обращался взгляд. Но я все же вынула его из мешка и опустила на мшистую землю, позволяя катиться рядом.

Я заходила все дальше в лес. Ласковое солнце пригревало землю, и его лучи скользили меж плотной листвы, будто золотая пыль. Казалось бы, здешние леса не таили особой угрозы, в отличие от навьих. Здесь в болотах не прятались кикиморы, а кровожадные вурдалаки не выжидали в тени. Но беспокойство упорно нарастало во мне. Стоило услышать хруст ветки или странный шорох, как я оглядывалась, всматриваясь в стройные стволы, и всякий раз убеждалась, что рядом никого нет. В Навьем царстве я знала, что в любой момент могу позвать лесовичков, и они с удовольствием проводят меня, но сейчас, в лесу, где я бывала так часто, мне то и дело хотелось сорваться с места и бежать без оглядки.

Когда в очередной раз померещились шаги за спиной, я стиснула в пальцах грубую ткань мешка, из которого исходило теплое свечение. Чтобы оказаться у камня Чернобога, мне пришлось пройти большой путь. Я не могу так просто сдаться.

У зарослей дикой малины я задержалась: зеленые ягоды лишь набирали сок. Нахлынула странная печаль. Совсем недавно мы с подругами делились здесь тайнами, а теперь Чернава отвернулась от меня. Я сглотнула тяжелый ком и подняла глаза на одинокие ели. С каждым шагом моя уверенность крепла, а тоска таяла. Сердце трепетало в груди, кончики пальцев покалывало, словно магия, переполнявшая меня, рвалась на свободу. Я чувствовала в себе силу и легкость, невиданную доселе. Мир вокруг стих: осталась только я и мерное биение земли под ногами.

Наконец, вдохнув смолистый воздух до головокружения, я раздвинула колючие лапы елей. Передо мной открылся небольшой пятачок земли, залитый солнечными бликами, на котором высился древний валун – камень Чернобога. Он утопал в высокой траве. Было видно, что здесь давно не ступала нога человека, и от этого место казалось еще более сокровенным.

Еловые ветви послушно разошлись, и я тихо скользнула в укрытый круг. Несмотря на плотное кольцо высоченных стволов, внутри было удивительно светло, будто само солнце протянуло сюда ладонь. Я провела пальцами по странным рунам, высеченным в шероховатой коре камня: холод от них отдавался стальными искрами под кожей. Затем опустилась на корточки и бережно примяла траву у подножия – казалось, стоит наступить ногой, и я оскорблю самого Чернобога.

Меня не покидало ощущение, будто он прямо сейчас наблюдает за мной, взвешивает каждое движение. Сердце резанул внезапный страх: вдруг одних даров мало? Может, требуется еще что-то, о чем не успел рассказать Кощей. Он ведь и подумать не мог, что я приду сюда одна. Но возвращаться было поздно.

Я подавила дрожь в пальцах и медленно вынула из мешка огневик, бережно опустила его на прохладную траву. Вены от запястий до самых плеч разгорелись мягких свечением, будто кровь обратилась россыпью искр. Завороженно глядя на собственные руки я едва вспомнила о деле: достала со дна мешка перо жар-птицы и положила рядом с камнем.

Сила, что тлела во мне по дороге сюда, теперь казалась ничтожной: в груди разверзлось чувство безграничного могущества. Я протянула ладонь – и одного желания оказалось довольно, чтобы высокая трава улеглась волной, стебли сплелись и соткали изумрудный ковер, расшитый затейливыми узорами. В этот миг я еще лучше поняла Кощея, которому по праву рождения досталось куда больше чар. Искушение было восхитительно сладко и опасно велико.

Вдруг внезапная боль прожгла меня огненной стрелой. Расплата за неосмотрительные чары? Во рту заструился металлический привкус крови, и перед глазами все поплыло тусклыми кругами. Боль пропадала, уступая место тяжкому туману усталости. Издалека доносились голоса. Я попыталась оглянуться, но силы оставили меня, и я рухнула лицом в траву. Чья-то нога резко толкнула меня, переворачивая на спину. В тот же миг холодное осознание пронзило сердце.

– Не стоило возвращаться, – произнесла Чернава ровным, безразличным голосом.

Ее серые глаза, хищно поблескивая, тонули в беспросветной тьме.

____________________________________

Ждана не верила своим глазам. Спиной она уперлась в колючие ветви, но ее это не тревожило. Как можно чувствовать боль от еловых иголок, когда из спины Златы торчала рукоятка кинжала? А вогнала ее Чернава, их подруга, которая без тени сожаления вытерла лезвие о чистый кусок Златиного сарафана, на который еще не успело доползти багровое пятно.

Глаза Чернавы загорелись алчным блеском, стоило ей заметить перо и удивительно прекрасный цветок, которые Злата зачем-то положила у старого камня. Чернава наклонилась, но лишь коснувшись цветка, вскрикнула: тонкая алая полоска прорезала палец. Зашипев, она сунула палец в рот, глаза налились злостью. Замахнулась, чтобы пнуть подношения, однако вовремя сообразила, что может обжечь и ногу.

Тем временем Ждана на негнущихся ногах приблизилась к Злате, упала возле нее на колени, прижала ладонь к ее едва вздымающейся груди.

– Что ты творишь? – прошипела Чернава, пряча кинжал в ножны. – Ждешь, пока чародей явится? Идем отсюда.

Она рванула Ждану за руку так, что кольнуло плечо, но та не двинулась с места. По щекам ее струились слезы.

– Как ты могла? Это же Злата… наша Злата, – всхлипывала она.

– Дура! – рявкнула Чернава. – Видела, что она сделала одним взмахом руки? Представь, что было бы с нами, попались мы ей на глаза.

– Она бы никогда… – Ждана затрясла головой, отгоняя тяжелые мысли, словно назойливых мух.

– Убила царя – убила бы и нас. Радим предупреждал: Кощей отравил ее своими чарами. Я оказала ей услугу, не позволила превратиться в еще большее чудовище.

В стороне тихо хрустнула ветка, будто кто-то наступил на сухой прут. Чернава нервно сглотнула, огляделась вокруг, но ели надежно скрывали чащу.

– Ну и оставайся здесь, дура, – бросила она, и, шипя проклятия, юркнула сквозь еловые лапы.

Ждана в суетливой спешке схватила брошенный на траву мешок, очень осторожно, боясь сделать еще хуже, повернула Злату на бок и прижала грубую ткань к ране. Кровь неумолимо сочилась сквозь волокна, поэтому и мешковина, и ладони вскоре покрылись алой липкостью. Она не знала, что делать. Бросится за помощью – Злата истечет кровью, а останется – она все равно умрет, только чуть медленнее. Одно лишь чудо держало сердце подруги в слабом, едва уловимом ритме.

Краем глаза Ждана уловила движение. Вздрогнув, она обернулась и встретилась взглядом с диковинным существом. Странный маленький зверек, который будто извалялся в сухих листьях, стоял на задних лапках и смотрел на Злату так осмысленно, словно сознавал беду. Он подошел ближе, ткнулся маленьким носиком в пропитанную кровью мешковину и молнией исчез между еловыми ветвями.

Ждана оцепенела. В Лукоморье таких зверей отродясь не водилось. Наверняка их привез чародей, и теперь этот пушистый малыш помчался к хозяину докладывать о случившемся. Но когда Кощей явится, не сочтет ли он ее убийцей своей невесты? Он не станет разбираться, просто убьет – быстрее, чем она успеет вымолвить слово. Трусиха, сидящая внутри, требовала бежать, но Ждана не могла бросить Злату умирать. Отчасти она была повинна в этом предательстве. Она должна была остановить Чернаву, предугадать, на что способна подруга. А теперь уже слишком поздно.

Еловые лапы вновь дрогнули, и сквозь иголки ловко вывернулся тот же зверек. Теперь он тащил в тоненьких лапках целую охапку трав, которые весили куда больше, чем он сам. Добравшись до изумрудного ковра, зверек уронил ношу, порылся в ней и выдернул длинный стебель с россыпью маленьких желтых цветочков на конце. Подпрыгнув к Ждане, он посыпал пыльцой сырую мешковину, которую прижимали к ране. Ждана не смела шелохнуться, надеясь, что странное лекарство поможет. Зверек тем временем нашел другой цветок, шустро отщипнул сочный лепесток и вложил его между бледных губ Златы. Ждана склонилась, прижала ухо к груди подруги: сердце билось – слабо, но ровнее, чем прежде. Она облегченно выдохнула.

Когда она подняла голову, зверек уже стоял перед ней. В лапках он держал ярко-красный клубок и настойчиво протягивал его. Ждана вспомнила, как обожглась Чернава, и отдернула руки. Но прикасаться к нему не пришлось. Зверек издал какой-то странный звук, похожий на журчание ручейка, а клубок вдруг упал на траву и покатился. Зверек махнул ей своей лапкой-веточкой, и Ждана поняла: нужно следовать за ним.

_________________________________________________

Меня окутывал такой плотный туман, что я не видела собственных ног. Кажется, они были босыми. Ступни утопали в чем-то мягком, словно я стояла на песке. Холодном песке. На мне была одна лишь сорочка – длинная, но очень тонкая. Здесь не было ветра, но меня окутывал странный холод. Я ступала наугад, раздвигая млечную дымку руками – бесполезно.

– Эй, – крикнула я, – есть здесь кто-нибудь?

Ответом послужила глубокая тишина. Я отшвырнула осторожность и побежала вперед. Бежала, пока сердце не забилось так, будто собралось выскочить из груди. Странно. Я устала, но согреться не удалось.

– Где я? – тихо сорвалось с губ.

Память хлестнула: подлый удар в спину, жгучая боль, слабость и чернота. Я потянулась рукой к лопатке: пальцы заскользили по гладкой коже и не наткнулись на рану. Будто ее и не было.

– Я умерла… – выдохнула я, и сердце словно рухнуло в пятки.

Жизнь утекла сквозь пальцы, безжалостно вырванная рукой близкой подруги. Глаза защипало, слезы хлынули сами собой.

– Еще нет, – пророкотал из тумана низкий, густой голос.

Я повернулась вокруг себя, но наткнулась лишь на предательскую серость.

– Кто здесь? – спросила я, стараясь держать голос ровным, хотя сердце металось, как птица в силке.

Дымка рассеялась, но совсем немного. Передо мной возник высокий, сухопарый мужчина с бледной кожей, короткой темной бородой, припорошенной сединой, угольными волосами и такими же черными глазами.

– Имя мне Чернобог, – произнес он.

Я застыла в замешательстве. Что теперь делать? Поклониться? Поблагодарить за дар? А что, если Чернава вовсе не ранила меня, и я погибла, потому что принесла не те подношения? Но вдруг он заговорил, прервав этот вихрь мыслей:

– Ты еще жива, благодаря той силе, которой я наделил тебя. Но одной ее недостаточно, чтобы вернуться к жизни.

– Как же мне очнуться? – спросила я, скрывая дрожь в голосе.

– Это, увы, не в твоей власти. Теперь только мой сын способен вернуть тебя к жизни.

В его голосе звучала вековая усталость. Я понимала: для него я не больше, чем букашка. А кого волнует, переживет ли букашка бурю? Он совсем не походил на молодца, увиденного мной в Кощеевом блюдце. Столетия обожгли его лицо суровыми линиями. И все-таки желая того или нет, но он бросил мне спасительную нить надежды.

___________________________________________________

Стук каблуков гулким эхом летел по коридорам дворца. С самой смерти царя Ратибора Радим плотно обосновался здесь, хоть его пока и не выбрали новым правителем. Однако весь боярский Совет уже стоял за ним. Каким-то чудом главному из них – Пискуну удалось убедить двенадцать властолюбивых мужей, что его сын достоин престола как никто другой. Но, в конце концов, никто не знал, как на самом деле умер Ратибор, и сколько дружинников успел переманить на свою сторону Пискун. Так что оставалось лишь избавиться от Златы, чтобы та ненароком не спутала карты. Тогда уж можно переходить к решительным действиям.

Чернава шла к главным палатам с гордо поднятой головой, несмотря на то, что белый рукав ее рубахи был запачкан кровью подруги. Не тревожили ее и пятна на сердце. Червоточина поселилась там в тот самый день, когда Радим, вернувшись из Навьего царства, пригласил ее прогуляться по своему саду. Тогда она ждала вестей о Злате и даже не подозревала, насколько страшной окажется правда.

Сначала Чернава не верила, что подруга поддалась темным чарам и

стала настоящей приспешницей чародея. Но чем чаще Радим осыпал ее вниманием, дарил безделушки и шептал на ухо сладкие речи, тем крепче становилась уверенность в его искренности. Он был столь нежен, столь обходителен, что сама мысль о лжи казалась невозможной. Она буквально таяла от одного взгляда его голубых глаз. А когда Радим посватался к ней, и настал час выбрать сторону, всякие сомнения окончательно исчезли. Все же отец этого молодца – боярин Пискун, главный советник, которому безоговорочно доверял сам царь Ратибор. Мог ли отыскаться в Лукоморье жених достойнее, чем единственный сын царского советника?

Поэтому, когда Радим заявил, будто именно Злата погубила царя, она легко поверила в это. Все-таки Кощей был способен отравить все, к чему прикасался, даже такое чистое сердце, как у Златы.

Стражники с готовностью распахнули двери перед невестой будущего царя. Радим стоял у окна, заложив руки за спину. Под его глазами пролегли тени бессонной ночи. Он трудился не покладая рук на благо царства. О лучшем правителе Лукоморье не могло и мечтать. Ни один из Ярогневичей не решился сбросить кощеев гнет, а он, такой молодой и смелый поклялся Чернаве разорвать цепь несчастий. Отборов больше не будет. Никогда. Отныне все девицы смогут спать спокойно.

Он ждал ее. Услышав шаги, он выпрямился и словно стал выше ростом. Взгляд Радима скользнул сверху вниз в поиске ответа на немой вопрос. Уголок тонких губ дрогнул, когда он заметил багровые пятна на рукавах.

– Это… – начал он.

– Кровь Златы, – спокойно ответила Чернава. – Она мертва.

Теперь Радим, не боясь спугнуть удачу, улыбнулся шире, оголив безупречный ряд зубов. Когда Чернава подошла достаточно близко, он притянул ее за талию и впился в губы жадным поцелуем, празднуя свою победу. Последняя из рода Ярогневичей мертва. Теперь никто не посмеет встать между ним и троном.

Кощей может перебить хоть всю дружину, но народ его не примет. Рано или поздно люди либо свергнут чародея, либо вынудят его самого покинуть эти земли. И если Навий царь не дурак, то он сам вернется в свои дремучие леса.

– Умница, – горячим шепотом похвалил Радим, оторвавшись от губ невесты.

Дверь вновь отворилась, впуская главного советника. Чернава смутилась, отступила на полшага от любимого и потупила взгляд. Румянец вспыхнул на бледных щеках, делая ее похожей на невинное дитя. Радим хищно усмехнулся, представляя, как эта кроткая пташка твердой рукой вонзает кинжал в сердце подруги.

– Ступай домой, отдохни, – произнес он нарочито мягко.

Советник едва дождался, пока дверь тихо сомкнется за будущей невесткой, и тут же шагнул к сыну. Глаза его горели недобрым, алчным огнем.

– Все разрешилось? – от его зоркого глаза не утаились запачканные рукава Чернавы.

Радим самодовольно кивнул, будто и не допускал иной развязки. Отец положил ладонь ему на плечо и крепко сжал.

– Молодец. Не зря мы шли к этому столько лет.

– Да уж, было бы весьма досадно избавиться от четырех царских отпрысков, убрать самого царя и в самом конце споткнуться о какую-то байстрючку, – он поежился, на миг представив Злату на троне, к которому он шел так упорно, и улыбка на его лице стала еще острее.

Чтобы без лишнего шума извести царевичей, Пискуну понадобилось немало изощренного коварства. Всем троим наследникам он понемногу подсыпал в пищу редкий яд, разрушающий кости. Здоровые молодцы на глазах превращались в немощных калек.

Старший царевич Озар рос крепышом и прослыл первым богатырем Лукоморья, пока однажды на воинских учениях внезапно не ослаб: дыхание перехватывало, руки дрожали, а ноги подкашивались. С того дня ему с трудом давались даже самые простые движения, а под конец он только лежал, опоенный обезболивающими отварами – до самой смерти. Внезапная «хворь» смутила бояр, и шепот подозрений пополз по дворцу.

Когда родился второй царевич, Пискун принялся травить его с самого детства, тщательно рассчитывая дозы, поэтому мальчик сразу рос чахлым. А уж после появления на свет третьего хилого ребенка ни у кого не осталось сомнений, что во всем виновата царица, неспособная родить здоровое дитя. Советник сам усердно подпитывал эти слухи.

Осознав, что и третьего сына ждет участь братьев, глупая баба, отчаявшись, понесла в четвертый раз. Но Пискун устал возиться с ее отпрысками, вновь и вновь устраняя помехи на пути Радима к трону. Он подкупил хитрую чернавку, чтобы та изо дня в день нашептывала государыне, будто проклята сама ее утроба и именно она погубила собственных детей. Женщина сломалась под тяжестью вины, и четвертый младенец так и не появился на свет. Царица слегла с горячкой и умерла на вторую ночь болезни.

Отец расхохотался:

– Вот потеха! Девка – да правит Лукоморьем? Не видать ей венца, даже если бы родилась от царицы.

– Но, заручись она поддержкой дружины, любой из бояр мог бы взять ее под крыло да прибрать к рукам власть, – заметил Радим. – Это ты верно сделал, что убедил Ратибора меня к Кощею послать. Попади та проклятая грамота ему на глаза – может, уже сидела бы Злата на троне.

Пискун задумчиво пригладил седую бороду.

– К слову о боярах… – протянул он, – тянуть дальше нельзя. Надо скорее объявить тебя царем перед народом. Чем дольше медлим, тем гуще сомнения.

Радим приподнял светлую бровь:

– Предлагаешь все провернуть, пока не нашли Злату? Умно.

– Я не даю плохих советов, – самодовольно хмыкнул старый боярин. – Созову бояр. А чернавкам велю начистить венец, пусть всех слепит его блеск, – он поднял палец вверх, будто утверждая волю богов.

Уже шагнув к дверям, старик обернулся:

– Эта девица ведь догадалась спрятать тело как следует? Найдут раньше срока – придется хлопотать.

Радим ухмыльнулся:

– На это ее жалкого ума должно хватить. Но если оступилась, то сама и расплатится: казним «душегубицу», и доверие людское вырастет вдвое.

Старый лис расплылся в ядовитой улыбке, гордый своим приемником, и, насвистывая старую похабную песенку, вышел за порог.

__________________________________________________

Кощей впервые по-настоящему пожалел, что не прихватил вороного. Каждая минута промедления могла стоить Злате жизни. Эта ее подруга ничего не объяснила толком. Еле выдавила из себя, что Злата ранена и лежит в лесу, а помогает ей какой-то странный зверек.

Если лесовик пришел на помощь – это очень хорошо. Помощникам Лешего частенько приходится латать раны диких животных, угодивших в беду. Иногда те делят территорию слишком рьяно и в буквальном смысле грызутся между собой. Но такова природа, что уж тут поделать. Другое дело, когда человек ранит человека.

Что творилось в голове у того, кто напал на беззащитную девицу? Злата ведь и мухи не обидит. Кощей почти не сомневался, что здесь не обошлось без Радима. В прошлый раз гаденышу удалось ускользнуть от наказания, но теперь он заплатит сполна и горько пожалеет о последнем дне своей жизни. Только расплата подождет. Сейчас важнее всего Злата.

Сердце чародея наверняка остановилось бы, будь он простым смертным. Тяжелый, металлический запах крови висел в воздухе. Не чуя под собой земли, чародей ворвался на полянку, тесно обжатую темными елями, и, рухнув на колени, навис над невестой, готовый защитить ее от всех напастей. Однако защищать ее было уже поздно. Спину Златы разрывала багровая полоса, рубаха потемнела и прилипла к телу. Крови утекло бы намного больше, не подоспей лесовик на помощь. Взгляд Кощея скользнул к подножию валуна, где лежали длинное перо и цветок-огневик. Значит, лесовик услышал зов силы, чары Златы привели его сюда.

Раздался сухой треск ткани: резким движением Кощей разорвал рубаху Златы. Дыхание перехватило – рана зияла очень глубоко. Слишком глубоко, чтобы выжить. Ее пронзили кинжалом. Просто чудо, что она еще дышала. Чародей сомкнул веки. Его губы беззвучно шевелились, сплетая прочные нити заклятия. Они притягивали друг к другу края разорванной плоти, запечатывая кровь до последней капли. Когда он закончил, на спине Златы не осталось и рубца – лишь размазанные по лопаткам бурые разводы и почерневшая от ткань. Но заштопать рану мало. Она потеряла слишком много жизненных сил.

Позади шевельнулась хвоя, и за спиной раздался испуганный вздох. Кощей едва не пустился в пляс, когда сквозь густые еловые ветви прорезалась голова Яги. Словно разведчик, выскользнула ее клюка, затем шагнула единственная здоровая нога. Лесовичок суетливо поддерживал старуху, но что толку от тоненьких лапок. Ждана отшатнулась, будто ведьма пришла по ее душу.

– Ты вовремя, – выдохнул Кощей, подхватывая Ягу и мягко опуская костяную ногу на травяной ковер. – Злате совсем худо. Только ты ей сможешь помочь.

– Старуха обвела полянку цепким взглядом, задержав его на побледневшем лице Жданы. Девица нервно сглотнула, заподозрив, что Яга знает все. Ведьма подобралась ближе к Злате. Сгорбилась над ее бледным лицом, насколько позволяла спина, и громко цыкнула языком.

– Здесь я бессильна, – сказала она Кощею, выпрямившись.

Внутри у него все похолодело. Последняя надежда таяла, словно комок снега под палящим солнцем. Пока старуха молчала, он успел проклясть себя сотню раз за тот роковой отбор.

– Лишь то, что она успела укрепить свои чары, удержало ее от смерти, – вновь заговорила Яга. – Чернобог щедро одарил ее: я почувствовала силу еще будучи на другом конце леса. Однако…

– Не томи! – Кощей готов был пойти на что угодно, лишь бы вырвать Злату из лап смерти.

– Есть только один способ помочь ей очнуться. Она должна соединиться со своим родом и стать той, кем предначертано судьбой.

В глазах Кощея вспыхнуло понимание.

– Царицей… – выдохнул он.

Яга кивнула.

– Царский венец – это не просто знак власти. Он хранит в себе вековую память, мудрость и силу ее предков. Рождение дочери у Ратибора – не случайность. Она избрана.

Глава 18 Царский венец

Толпа гудела, кипела подобно вареву в котле старой ведьмы. Люди толкались, плечами теснили друг друга к помосту. В последний раз площадь видела подобное столпотворение в Воронью ночь, когда Злату избрали новой невестой Кощея. Только теперь, как казалось народу, повод был куда радостнее: на престол вступал новый царь. Весть свалилась нежданно. Еще утром все было спокойно, а под вечер дружинники уже ставили загородки от помоста к царскому двору. Спешка смущала людей, но обсуждали ее шепотом.

Род Ярогневичей прервался, и нового царя совету пришлось выбирать из «достойнейших». Старый боярин Пискун отличался недюжинным умом, и был бы принят единодушно, кабы не преклонные годы. Зато его сын Радим – молод, хитер и, по слухам, жаждет возложить на себя державный венец. Большая часть народа отнеслась к решению совета с любопытством, но нашлись и недовольные – главным образом те, кому довелось говорить с Радимом лично. Он глядел на простых людей сверху вниз, сморщив нос так, будто вдыхал смрад тухлой рыбы. В лучшем случае сравнивал их с домашним скотом, а в худшем – с грязью.

Возразить против будущего царя пытались немногие. Их голоса быстро стихли: слуги Пискуна умели заставить молчать тех, кто знал слишком много правды и не стеснялся делиться ею с другими.

Чернава сияла от счастья, не сводя глаз с жениха, который, казалось, и не замечал ее. Он стоял горделивый и спокойный, будто вовсе не прикладывал никаких усилий, чтобы приблизить этот миг, словно трон изначально был его законным наследием.

Если бы Злата могла видеть происходящее, ее бы стошнило. Но сейчас она лежала на руках Кощея – безвольная, хрупкая, словно тряпичная кукла, – а он почти бегом мчался к дворцу. Гомон толпы слышался с самой окраины города, но улицы были подозрительно пусты. Только у самой площади путь им преградило бурлящее море людей. Путь во дворец был отрезан. Яга дернула за рукав широкоплечего паренька:

– Скажи-ка, милок, чего ради собрались?

Молодец, не отрывая взгляда от помоста, рассеянно бросил:

– Сейчас нового царя объявят.

Забрать венец, который еще никому не принадлежит намного проще, чем отнять его у царя. Тогда уж не столько стража, но и народ бросится на защиту Радима. Раньше Кощей не боялся ничего, но теперь леденящий страх точил сердце – не за себя, а за Злату. Что, если он опоздает? Он охотно отдал бы собственную жизнь, но разве у бессмертного есть такая роскошь?

Шум вокруг стремительно нарастал.

– Глядите, глядите! – доносились восторженные шепотки со всех сторон.

Кощей вытянул шею и увидел, как на помост поднимается Радим в парчовом кафтане, усыпанном драгоценными каменьями, ярко сверкающими на солнце. Кощей оглядел толпу в поисках Вереи, но так и не увидел ее. Он щелкнул пальцами, и прямо из воздуха выросла широкая лавка. Аккуратно уложив Злату, он приказал Яге:

– Оставайся здесь и жди Верею. Да смотри, чтобы никто не смел и мизинцем коснуться Златы.

Не дождавшись ответа, он скользнул в толпу и растворился.

– Лишь бы успел, – пробормотала она, проводив его хмурым взглядом.

Когда они посылали Ждану за Вереей, никто и не догадывался, что Радим намерен ухватить бразды правления своими загребущими руками уже сегодня.

– Братцы! – советник взошел на помост следом за сыном и вскинул руку, требуя тишины.

Кощей локтями расталкивал людей, а пару раз и сам едва не огреб кулаком в нос.

– Радостная весть! – провозгласил Пискун. – Сегодня мы чествуем нового царя!

По площади прокатился одобрительный гул. Радим стоял с прямой как древко копья спиной, гордо вздернув подбородок. Бояре взирали на него с ленивыми полуулыбками: по большому счету им было безразлично, на чью голову опустится царский венец, ежели собственная жизнь останется сытой и сладкой. А Пискун продолжал:

– Сегодня боярский совет принял решение возвести на трон моего сына Радима!

Кощей выругался про себя: чем ближе становился помост, с которого советник изливался похвалой о своем сыне, тем плотнее сжималась толпа. Каждый шаг давался с боем.

– Он всегда был верен царю Ратибору, с малолетства усердно работал на благо Лукоморья, – раскатисто вещал советник. – Радим – единственный, кто не побоялся отправиться в Навье царство и передать послание темному чародею. И именно он раскрыл, кто столь бесчеловечно оборвал жизнь государя.

Толпа загудела сильнее. Советник владел словом, как опытный кузнец молотом: каждый удар-аргумент ложился без промаха, выковывая нужную форму людской воли. В самом начале выступления толпа еще шепталась, не понимая, радоваться ли новому царю, но стоило ему рассыпать горсть незамысловатых фраз, как сомнения растаяли. Теперь головы кивали в такт его словам, будто целое поле спелого овса под внезапным порывом ветра. А Кощей продолжал пробираться сквозь людской вал, чувствуя, как время тает у него в руках.

Радим ступил вперед, ослепительно улыбаясь толпе:

– Прежде чем принять царский венец, спрошу вас, люди добрые: готовы ли вы доверить мне судьбу Лукоморья и признать во мне нового государя?

Локон за локоном его волосы вспыхивали золотом в мягком свете заката, и толпа попалась на эту приманку: красота, усиленная иллюзией выбора, казалась неотразимой. Площадь взревела, лица расплывались в восторженных улыбках. Чернава, стоявшая у самого помоста, хлопала громче всех, не щадя ладоней.

Но все смолкли как зачарованные, когда на бархатной подушке вынесли золотой венец, усыпанный рубинами. Кощея заволокло людским валом, и он почти ничего не видел, однако понял, что роковой миг близок. Один из бояр выступил вперед, и замер рядом с Пискуном, держа подушку на вытянутых руках. В смятении, охватившем площадь, Кощей сумел протолкнуться вперед значительно быстрее.

Советник бережно снял венец с подушки. Радим – весь сияние и самодовольство – опустился на одно колено, склоняя голову под грядущую тяжесть власти.

– Стой! – голос чародея разрезал гул площади, когда он оказался у самого возвышения.

Один из стражников преградил ему путь, но Кощей рубанул ребром ладони, и тот осел на землю. Одним прыжком, опираясь на грубые доски, Кощей взмыл на помост и уже стоял рядом с Радимом. Кулаки зудели, так хотелось пустить их в ход. Однако здесь, на глазах у народа, он не мог позволить себе кровавой сцены. Жениха будущей царицы сочли бы головорезом, а Злату людям еще предстояло принять как правительницу. И все это, не говоря об уже сложившейся дурной славе Кощея.

На сей раз Кощей вскинул руку, и шум толпы иссяк. Даже Радим замер, позабыв о своей страже.

– Я пришел уберечь вас от ошибки! – обратился чародей к людям, чьи лица открыто выражали враждебность.

Послышался глухой ропот, но он не дал ему окрепнуть:

– Тот, кого вы хотите посадить на трон, нагло лжет вам. Он и есть убийца царя Ратибора!

По толпе прокатился вздох, затем – сотни шепотков. Люди недоверчиво переглядывались.

– Да ты вообще кто такой? Лжец! – наконец выкрикнул какой-то плечистый, краснощекий молодец, набравшись смелости.

– Убирайся! – поддержали его с другого конца площади.

Волна негодования стремительно росла, и уже со всех сторон сыпались крики брани, обрушиваясь на Кощея.

– Я – Кощей Бессмертный, – произнес он, криво усмехнувшись прозвищу, подаренному Лукоморьем. – Навий царь.

Все застыли в изумлении. Имя, что веками переходило из уст в уста, впервые обрело плоть. Губы горожан невольно приоткрылись, в глазах читалось смятение: вместо иссохшего старика, каким его рисовали байки, перед ними стоял широкоплечий, черноволосый, зеленоглазый красавец в темном плаще.

Уловив, как раздражение толпы сменяется любопытством, Радим поспешил напомнить людям, кто на самом деле заговорил с ними. Он шагнул вперед и воззвал:

– Не слушайте его ядовитые речи! Темный чародей – настоящее чудовище. Веками он вынуждал нас проводить отборы невест ему в угоду. – Воспоминания вспыхнули, словно костер на ветру, и лица снова подернулись гневом. – Прознав, что Лукоморье ослабло без покровительства Ярогневичей, он решил приумножить свою власть и вырвать из наших рук венец.

Ярость бурлила в венах Кощея, но ради той, кого любил пуще самой жизни, он заставил кровь остыть.

– Я и вправду пришел за венцом, – произнес он громко.

Пискун, будто ужаленный, отступил с бархатной подушкой, словно чародей вот-вот схватит венец.

– Но он нужен не мне, а истинной наследнице рода Ярогневичей.

Площадь вновь забурлила громким шепотом.

Радим расхохотался, и смех этот был фальшивым, подобно его черной душе.

– Давно ли темный чародей стал шутом? Всем ведомо, что у Ярогневичей рождались только сыновья, – напомнил он.

– Так было, пока на свет не появилась Злата, – раздался из толпы звонкий, женский голос.

Толпа сама раздвинулась перед Вереей, безуспешно пытавшейся пробиться к помосту. За ней семенила полуслепая старуха. В гробовой тишине их шаги отдавались эхом по каменным плитам. Обе поднялись по ступеням.

– Я признаюсь перед всеми, что моя дочь Злата рождена от царя Ратибора, – сказала Верея, вздернув подбородок. – А это – она указала на спутницу, – повитуха, которая принимала роды.

Повитуха положила руку на сердце.

– Царь сам дожидался за дверью, дрожа, будто простой смертный отец. А после сам нарек дочку Златой. Клянусь последним дыханием – говорю чистую правду.

Люди, что стояли ближе прочих, всматривались в лицо старухи и будто слышали биение ее дряхлого сердца, подтверждавшее каждое слово. Первым очнулся от потрясения советник. Венец он прижимал к груди, словно редчайшую и, что важнее, хрупкую реликвию, ведь каждое слово, брошенное сейчас с помоста, отдаляло его сына от трона.

– Допустим, это правда, – протянул он своим скрипучим голосом, – но где доказательства, что Злата – царская дочь? Кто знает, от кого ты могла нагулять дитя? Ведь, если память мне не изменяет, ты была тогда замужем. И не стыдно ли тебе, женщина, перед всем честным народом признаваться в измене?

Верея не успела ответить: Радим, почуяв, что пахнет жареным, тут же подхватил отцовские слова:

– Верея ослабла умом после того, как ее единственная дочь попала в лапы чародея. Слова этой женщины и старухи, которую она притащила с собой, и гроша ломанного не стоят.

– У меня есть и другое свидетельство, – спокойно перебила Верея.

Она взмахнула свитком, алевшим царской печатью и громко объявила:

– В этом письме царь Ратибор называет Злату своей дочерью.

Свиток перекочевал в руки одного из бояр, и тот склонился над поблескивающими чернилами. От прочитанного у него глаза на лоб полезли.

– Я, Ратибор, владыка Лукоморья, – громогласно объявил он, – сим подтверждаю, что Злата, рожденная от Вереи Гориславовны – моя родная дочь. В отсутствии других претендентов, назначаю ее главной наследницей, которая после моей кончины займет трон рода Ярогневичей.

Дочитав последнюю строчку, боярин передал пергамент своему соратнику.

– Это правда, – прорычал тот, поднимая пергамент. – Печать царская неподдельна, а подпись – рука самого Ратибора.

Верея подошла к самому краю помоста и вложила свиток в протянутую руку, чтобы каждый мог убедиться в истине. Пергамент переходил из рук в руки. Люди едва не разорвали его в азарте, но теперь уже вся площадь знала: слова Вереи – правда.

Пискун, наконец опомнившись, громко, чтобы слышали все, обратился к женщине:

– И где же твоя дочь? Отчего ты сама пришла просить за нее?

Они с сыном заметно расслабились. На лице Радима появилась самодовольная, почти кровожадная улыбка.

– Она здесь, – раздался вдруг издалека хриплый голос Яги.

Толпа расступилась, и с помоста стало видно Злату, спящую на низкой лавочке. Прежде чем Пискун или Радим успели сморозить очередную грубую шутку, Кощей пояснил:

– Сегодня Злату пытались убить. Она была тяжело ранена, но выжила. Силы вернутся к ней, когда она обретет силу рода и примет венец, принадлежащий ей по праву.

Чернава едва не раскрыла рот от изумления. Ее полные стыда глаза скользнули по жениху, словно извиняясь за собственную неудачу. Но советник не растерялся.

– Вот кого вы прочите на царство? – невозмутимо хмыкнул он. – Полудохлую девку?

Однако народ не смущало, что будущая царица спит почти мёртвым сном. Напротив, сердца людей наполнились жалостью и неожиданной нежностью к раненной девице.

– Злата – настоящая наследница!

– Злату – на царство! – разносилось волной.

Радим грубо оттолкнул Верею, которой только что вернули грамоту, и сам встал на самый край помоста.

– Хотите посадить на трон душегубицу? – выкрикнул он, перекрывая шум. – Уже забыли, чья рука убила Ратибора? Да ее от темницы спас Кощей своими чарами.

Толпа зашумела, мнения раскололись.

– Да разве ж могла дочь родного отца погубить? – сомневались одни.

– Отомстила за то, что наследницей ее не сделал, – отвечали другие.

Но вдруг людской гул стих: ряды зрителей сами собой раздвинулись, пропуская хромую старуху. Добравшись до помоста, она протянула Кощею небольшое блюдце. Кощей шепнул несколько слов, и посудина разрослась, превратившись в сияющий, как полированная сталь, круг. Теперь каждый мог заглянуть внутрь.

– Покажи, как умер царь Ратибор – тихо повелел Кощей.

На гладкой поверхности вспыхнуло видение. Люди ахнули.

– Точно живой! – воскликнула баба, ухватившись за полные щеки.

На дне блюдца возник образ почившего царя. Он сидел на краю кровати в маленькой горнице, когда в дверь постучали. Вошел Радим, почтительно кланяясь.

– Царь батюшка, ты сегодня не обедал еще. Марфа тебе яблочко передала, очень уж тревожится за тебя. Ты бы скушал, не расстраивал ее…

Яблоко было необычным, золотым. Как то, которое сейчас бежало по краю блюдца. Но царя это не смутило. Он тепло улыбнулся и протянул руку.

– Благодарствую…

Словно завороженный он потянулся к плоду, поднес его к губам и надкусил. В тот же миг на лице выступили бурые волдыри, будто кожу опалило раскаленным железом. Царь захрипел, схватился за горло и рухнул на постель без дыхания. Радим лениво ткнул мертвого носком сапога, в глазах его не дрогнуло и искры жалости. Вместо того чтобы позвать стражу, он бесшумно юркнул за бархатный полог тайной горницы.

Видение померкло. Площадь взорвалась гневом. Люди осыпали Радима проклятиями, стража насилу сдерживала толпу, готовую разорвать изменника голыми руками. Озлобленный, Радим выхватил из-за пояса кинжал – тот самый, что некогда ранил Злату, и метнулся к Кощею. Чародей даже не пытался уклониться: привык к собственному бессмертию. Но лезвие все-таки вспороло кожу плеча, и из разреза хлынула теплая кровь. Слишком много крови. Кощей невольно зашипел – раньше такого не случалось… Немыслимо.

Он рывком отшвырнул нападавшего, и Радим растянулся на спине. Чернава бросилась к жениху, а стражники тут же заломили ему руки.

– Проклятие пало… – удивленно пробормотал Кощей, глядя на алые пальцы.

Внезапная тревога обожгла сердце.

– Злата!

Он спрыгнул с помоста. Толпа, словно подчиняясь невидимому велению, расступалась, образуя коридор. Злата осталась одна. Без защиты она мирно спала на лавке. Над ней, занеся острый меч, уже стоял советник. Одним прыжком чародей оказался рядом, вырвал меч и обратил его острием к врагу. Сталь вошла под ребра, багровая струйка стекла по седой бороде старого боярина. Он покачнулся и рухнул навзничь.

Взгляд Кощея упал на бархатную подушку. Золото маняще сверкнуло на солнце. Он взял венец и осторожно опустил его на голову спящей. Все затаили дыхание. Глаза Златы распахнулись, сияя чистым янтарем.

Эпилог

Когда истина всплыла наружу, Лукоморье единодушно решило: Радиму не быть царем. Пара особо ретивых бояр попыталась вытянуть его из подземной темницы, где он коротал свои дни, да безуспешно. Чернава, моя давняя, вернее – заклятая подруга, после всей этой бури словно сквозь землю провалилась. Ждана же долго просила прощения за содеянное, и, честно говоря, мое сердце не таило обиды.

Кощей лишился бессмертия, а вместе с ним и облика чудища в свете луны, да и навий народ больше не оборачивался по ночам воронами. Но путь нам выпал трудный: придется еще доказать людям, что Кощей – совсем не чудовище, рассеять их страх и ненависть. С отборами было покончено навсегда, чему матушка не нарадуется. Она все же приняла Кощея как своего зятя. Как никак, я теперь царица Лукоморья, значит и муж должен быть под стать. Матушка не упускает случая, чтобы поторопить нас со свадьбой.

Но до свадьбы ли сейчас? Меня хоть и называют царицей, а все ж Лукоморьем пока правит Совет. Бояр я недолюбливаю, зато они лучше меня знают, как ведутся дела в царстве. Учиться – вот моя главная забота, и в этом мне очень помогает Кощей. Мне предстоит многое узнать, прежде чем взять бразды правления в собственные руки. Ведь как говорит Любава: «царством править – это тебе не косы плести».