Czytaj książkę: «Лифия»

Опальный принц.

Храм Великой богини в Лифии был огромен, холоден и пропитан запахом вековой пыли и чужого страха. Когда-то здесь пели хоры, а воздух был густым от благовоний. Теперь высокие, уходящие в непроглядную тьму своды давили на душу. Массивные каменные колонны, покрытые резьбой в виде переплетенных лоз, стояли как безмолвные стражи. Единственный свет пробивался через узкие витражные окна-бойницы, окрашивая пыльный пол в болезненные цвета: багровый, грязно-желтый, тускло-синий. На главном алтаре, где когда-то возвышалась статуя Богини с весами в руках, теперь лежали грязные карты и ржавые подсвечники.В глубине храма, в тенях, сидели и лежали семь сотен солдат. Они не шумели, были слишком голодны, чтобы тратить силы на разговоры.Принц Брон ва Фарт сидел на единственном уцелевшем бархатном кресле, которое его слуги притащили из глубин храма. Он был неестественно, почти кукольно красив. Его лицо с идеальными, точеными чертами было бледным, а густые, иссиня-черные волосы падали на лоб, обрамляя широкие, яркие фиолетовые глаза. Но эта красота казалась чужеродной в этом грязном месте, потому что выражение лица принца было искажено животным ужасом и мелочной злобой.Брон был одет в когда-то роскошный камзол из темно-зеленого бархата, расшитый серебряными нитями. Теперь бархат был порван на плече, покрыт бурыми пятнами засохшей грязи и вина, а тяжелая золотая пряжка на поясе тускло поблескивала, цепляясь за грязь. На его тонких, ухоженных пальцах красовались массивные кольца, которые он нервно крутил, стуча друг о друга с глухим звоном.Перед ним, сложив руки в рукавах простого серого кафтана, стоял главный советник Лу Кри. Лицо Лу было обычным, невыразительным, но узкие серые глаза смотрели на принца спокойно и внимательно, словно он оценивал не своего государя, а сломанный механизм.

— Я сказал нет, Лу, — голос Брона сорвался на высокий, визгливый фальцет. Он дернулся в кресле, его фиолетовые глаза расширились. — Никаких вылазок. Двери храма заперты на засовы. Никто не выйдет наружу.

— Мой принц, — тихо начал советник, не меняя позы. — В бочках нет ни крошки муки. Мясо кончилось вчера. Солдаты варят кожаные ремни и жуют кору

.— Это их проблемы! — взвизгнул Брон, вскакивая. Кресло со скрипом откатилось назад. — Они присягнули мне и обязаны меня защищать! Если они голодны, пусть жрут свои языки, но они не выйдут из храма. Там, снаружи, враги. Если я открою ворота, их перебьют. А кто тогда будет защищать меня, а? Ты?

— Я советник, мой принц, а не щитоносец, — ровным тоном ответил Лу. — Но если солдаты не будут есть, они не смогут держать мечи. Голодный человек слаб. Слабый человек мертв.

— Пусть умрут за меня! Но не рискуют собой из-за ерунды— Брон в ярости пнул ногой каменный плинтус, тут же скорчившись от боли и схватившись за ногу. — Пусть сдохнут на полу этого проклятого храма! Мне плевать на их судьбу, как и плевать на судьбу этой дыры. Я должен вернуть свой трон. А его мне не вернуть, если я сгнию здесь вместе с ними. Я не буду рисковать своей гвардией. Понял?

Лу Кри медленно моргнул. Он не стал говорить о чести, о долге перед королевством или о страдающем народе. Он знал, что Брон ва Фарт не поймет этих слов. Советник сделал шаг вперед.

— Вы не рискуете ими, принц, а убиваете, — сказал Лу просто. — Прямо здесь.

— Я их прячу! — огрызнулся Брон, его красивое лицо покрылось красными пятнами. — Я сохраняю их для решающего удара!

— Вы сохраняете их для того, чтобы они стояли у дверей и не давали врагу войти, пока вы спите, — поправил его советник. — Но голод сильнее страха, принц. Через два дня они начнут буянить. Через три дня они решат, что вы прячете еду где-то в крипте. Возможно будет восстание. Вы этого хотите?

Брон побледнел. Его глаза метнулись по темным углам храма, словно он уже видел, как его голодные солдаты точат ножи.

— Они не посмеют! — прошипел он, но в голосе уже не было уверенности, только истерика. — Я казню их и прикажу капитану повесить каждого десятого!

— Вы не сможете повесить человека, который просто просит от вас пищи, да и трон вернуть вам помогут лишь они, — холодно парировал Лу Кри. — К тому же, крики повешенных привлекут патруль. Они найдут нас.

Брон закусил губу до крови. Он тяжело дышал, его грудь часто вздымалась под грязным бархатом. Он ненавидел Лу Кри за то, что тот всегда был прав, но еще больше он ненавидел мысль о том, что его собственные люди могут причинить ему боль.

— Что ты предлагаешь? — буркнул принц, снова падая в кресло и начиная нервно крутить кольца. — Вывести их всех в поле? Пусть враг перережет их, как овец, пока они ищут репу?

— Я предлагаю не рисковать всеми, а использовать часть, — сказал Лу. — Нам нужно всего три дня, чтобы подошли подкрепления из Пепельной границы.

— И чем мы их прокормим три дня? — Брон ткнул пальцем в грудь советника. — Камнями?

— В трех милях отсюда, у старой мельницы, стоит обоз противника. Пять повозок с сухарями и соленым мясом. Охрана — десять человек, они спят ночью, сменяясь по двое, — Лу Кри говорил так, словно читал список покупок. — Мы отправим пятнадцать лучших лазутчиков. Они вырежут часовых, заберут еду и вернутся до рассвета.

Брон прищурил свои неестественно яркие глаза. Жестокость, присущая ему, на мгновение вытеснила страх.

— Пятнадцать человек, — переспросил он. — А если их поймают? Если они заговорят и расскажут, где я прячусь?

— Они не заговорят, — спокойно ответил Лу. — С ними пойдет Золок. Если лазутчики дрогнут или решат сбежать, генерал с ними разберется.

Брон посмотрел на советника. В его взгляде не было ни капли сострадания к тем пятнадцати, которых отправляли в темноту, ни к генералу, который должен был убить своих же бойцов. Его волновал только собственный желудок и собственная безопасность.

— А если на обозе больше охраны? — упрямо спросил принц, цепляясь за любую возможность ничего не делать.

— Тогда наши люди убьют их лошадей, перевернут повозки и отступят. Но еда нам нужна, Брон.

Лу Кри впервые за весь разговор позволил себе не назвать его «мой принц». Это прозвучало тихо, но в пустом храме как удар хлыста. Брон вздрогнул и злобно оскалился, обнажив ровные белые зубы.

— Хорошо, — сплюнул принц, вытирая рот рукавом своего дорогого, но грязного камзола. — Пусть Золок берет своих пятнадцать собак. Скажи им, что если они не принесут мясо, я сожгу их жен и детей на костре.

— Я передам им ваши слова, мой принц,— Лу Кри слегка склонил голову, скрывая усмешку.Советник развернулся и бесшумно направился к выходу, его серая фигура быстро растворилась в полумраке между каменными колоннами.

Брон ва Фарт остался сидеть один. Он снова начал стучать кольцами, его фиолетовые глаза смотрели в пустоту. Ему было все равно, что пятнадцать человек сейчас пойдут на верную смерть в холодной грязи. Ему было все равно, что где-то за стенами храма горят деревни. Он просто знал, что сегодня вечером ему дадут кусок соленой свинины, и он сможет уснуть, зная, что его двери по-прежнему заперты.

Храм Великой богини был вырублен прямо в теле древней скалы, нависающей над долиной Лифии. Издали, с равнины, было видно лишь его величественное лицо — широкий портал, обрамленный высеченными в камне арками, и три огромных окна-розетки, вырезанные в форме переплетенных лунных серпов. Стены храма сливались с природным камнем утеса, создавая иллюзию, что само горное чрево породило это святилище.Внутри храм представлял собой единый зал длиной в триста шагов и шириной в восемьдесят. Потолок, высеченный в форме опрокинутой чаши, уходил ввысь на добрых тридцать метров, теряясь в сумраке. Воздух здесь был неподвижен и прохладен, пах старым камнем, пылью веков и чем-то неуловимо священным — то ли остатками благовоний, сожженных столетия назад, то ли самой сущностью богини, что, по преданию, вдохнула жизнь в эту страну.Но главными хранителями храма были его колонны.Их было двенадцать — по шесть с каждой стороны центрального нефа. Каждая колонна представляла собой монолит, вырубленный из цельной скалы вместе с полом и потолком. Они не были приставлены или возведены — они были частью самого храма.Колонны возвышались на добрых пятнадцать метров, их диаметр у основания достигал трех метров, кверху они плавно сужались, словно стволы древних деревьев-исполинов. Поверхность камня не была гладкой — мастера, трудившиеся здесь столетия назад, оставили на ней сложную резьбу. Спиральные узоры, напоминающие переплетенные корни и ветви мирового древа, обвивали каждую колонну снизу доверху. Между спиралями были высечены лики богини — то юной и светлой, то суровой и темной, то старой и мудрой. Каждое лицо было разным, и если долго смотреть на них при мерцающем свете факелов, казалось, что каменные черты медленно меняются.У основания каждой колонны камень был отполирован до зеркального блеска тысячами ног паломников, что приходили сюда молиться. Выше, на уровне человеческого роста, резьба становилась глубже и сложнее — там были изображены сцены из древних мифов: богиня, дарующая огонь людям; богиня, карающая клятвопреступников; богиня, оплакивающая своих детей.Камень колонн был особого сорта — серо-голубой гранит с вкраплениями белого кварца. Днем, когда редкие лучи солнца пробивались через высокие окна-бойницы, эти вкрапления вспыхивали тысячами крошечных искр, и колонны казались живыми, дышащими существами, в чьих жилах течет не кровь, а звездная пыль.В ночное время, когда в храме зажигали факелы, тени от резьбы плясали на стенах и потолке, создавая иллюзию движения. Казалось, что узоры ползут вверх по колоннам, что лики богини поворачиваются, следя за каждым, кто осмелился нарушить покой святилища.Между колоннами и стеной оставалось пространство — достаточно широкое, чтобы там могли укрыться люди. Именно эти ниши сейчас служили убежищем для солдат Брона. Они развели в специальных каменных очагах, вырубленных у подножия колонн, небольшие костры, но дым поднимался вверх и рассеивался под потолком, не оставляя следов на древнем камне.Колонны хранили тепло этих костров, и камень медленно отдавал его обратно, создавая в храме особый микроклимат — не слишком холодный и не слишком жаркий. Это было последнее милосердие богини к тем, кто ранил ее.В самом конце зала, за последней парой колонн, находился алтарь — массивная каменная плита, на которой когда-то приносили дары. Теперь на ней лежали оружие и остатки скудной еды. Но даже сейчас, в этом запустении, храм не потерял своей сакральной силы. Он был оплотом богини, и пока стояли эти колонны, вырубленные из живой скалы, пока узоры на них ловили свет и отбрасывали тени, храм оставался местом силы — равнодушным к людским войнам, но вечным в своем немом величии.Тяжелые дубовые двери, обитые истлевшим железом, захлопнулись за спиной принца, отрезая его от гулкого зала и взглядов голодных солдат. Брон ва Фарт даже не оглянулся. Он быстрым, нервным шагом направился вглубь храма, к узкой винтовой лестнице, вырубленной в толще скалы.Его личные покои находились в самом чреве горы, под алтарем Великой богини. Когда-то это была келья верховного жреца, но теперь она служила спальней для изгнанного наследника.Брон толкнул низкую дверь и вошел внутрь. Воздух здесь был спертым, пахло сырой землей, затхлым бархатом и его собственным кислым страхом. Комната была тесной и давящей. В углу стояла широкая, но низкая кровать с пологом из выцветшего, когда-то малинового, а теперь грязно-бурого шелка. Матрас был набит старой соломой, которая давно слежалась и превратилась в жесткий ком. У противоположной стены, там, где камень стены был наиболее сухим, громоздился массивный письменный стол из темного дуба, покрытый глубокими царапинами и темными пятнами.Но больше всего в этой комнате Брон любил и ненавидел одно место — трельяж у стены.Принц подошел к зеркалу. Оно было старым, серебряным, с потускневшей амальгамой по краям, из-за чего его отражение казалось немного призрачным, затянутым дымкой. Брон провел бледным пальцем по стеклу, стирая пыль. В зеркале на него смотрело лицо, которое он считал божественным. Идеальный овал, высокие скулы, словно нарисованные губы. Иссиня-черные, тяжелые волосы красиво обрамляли это лицо, падая на лоб. Но главными были глаза — огромные, неестественно яркие фиолетовые глаза, в которых сейчас плясали лихорадочные, безумные огоньки.

— Я прекрасен, — прошептал он своему отражению, и его голос дрогнул. — Я кровь первых королей. Как они посмели?

Он отвел взгляд от зеркала и посмотрел на стол.Там, на потрескавшейся древесине, лежала она. Корона Лифии.Она не была похожа на те легкие, изящные обручи, что носили южные короли. Корона Лифии была выкована из черного, вороненого железа и выглядела как переплетение острых, жестоких шипов. Внутри шипов, словно капли застывшей крови, были закреплены крупные, темные рубины. Корона была тяжелой, холодной и неудобной — она всегда оставляла синяки на лбу, напоминая, что власть требует боли. Сейчас, в тусклом свете единственной сальной свечи, она казалась мертвой. Один из железных шипов на затылке был слегка погнут — Брон уронил ее в грязь, когда в панике бежал из дворца в ночь переворота. Он ненавидел этот погнутый шип. Каждый раз, глядя на него, он чувствовал, как по спине ползет липкий холод унижения.Брон тяжело опустился на жесткий деревянный стул перед столом. Его пальцы снова начали нервно перебирать кольца. В его голове, как стая испуганных летучих мыей, закружились мысли.Желудок предательски урчал, сводя спазмом кишки. Брон зло поморщился. Он ненавидел голод. Голод делал его слабым, делал его похожим на тех простолюдинов, которых он презирал.«Они обязаны вернуть мне трон. А если не вернут, я сожгу их жен. Нет, сначала я сожгу их самих. Пусть знают, что со мной шутки плохи».Он сглотнул, чувствуя во рту вкус меди и сам не верил в то, что сделает это. У него не было палачей, не было времени на костры. Но сама мысль о том, как он приказывает казнить семьи солдат, давала ему иллюзию контроля. Иллюзию того, что он все еще король.Его взгляд скользнул на погнутый шип короны, и мысли перескочили на Лу Кри.«Советник — Брон скрипнул зубами. — Он смотрит на меня так, словно я — сломанная повозка, которую он чинит из вежливости. Мой принц, — передразнил он про себя ровный голос советника. — Он слишком умен. Слишком спокоен».Брон вцепился пальцами в края стола, так что костяшки побелели.Холодный пот выступил на лбу принца. Глаза расширились от внезапной, иррациональной паранойи.«Лу может сдать меня врагу. Через своего человека. В обмен на свою жизнь и место в новом совете. Лу Кри расчетлив. Ему все равно, кто сидит на троне, лишь бы выжить. Он отправит моих пятнадцать лазутчиков на смерть, а сам тем временем договорится с врагом».Брон тяжело задышал. Ему вдруг показалось, что за тонкой каменной стеной кто-то стоит и подслушивает. Он резко обернулся. В тени угла, у старой кровати, было пусто. Только плясали длинные, уродливые тени от свечи.«Нет. Нет, он не посмеет. Я ему нужен. Пока я жив, я — законный претендент».Он судорожно выдохнул и снова посмотрел на корону. Протянул дрожащую руку и коснулся холодного железа. Острый шип царапнул палец. На черном металле выступила крошечная, ярко-алая капля крови.Брон посмотрел на свою кровь, и истерика внутри него вдруг сменилась холодной, жестокой решимостью.«Я верну себе трон, — подумал он, и на его красивом лице появилась уродливая, кривая усмешка. — Я верну его, и тогда я устрою пир на костях. Я сожгу эту долину дотла и заставлю их всех, каждого мужика и каждую бабу, ползать передо мной на коленях. И Лу Кри будет ползать первым. А пока пока мне нужна безопасность».Он убрал руку от короны, облизнул капельку крови с пальца.Брон ва Фарт поправил волосы, выпрямил спину, словно на нем уже была горностаевая мантия, и остался сидеть в темной каменной келье, слушая, как где-то наверху, в храме, капает вода.

Голод.

Вечер в храме Великой не наступал — он просто сгущался, заполняя высокие своды густыми, холодными сумерками.В главном зале, у подножия одной из двенадцати гигантских колонн, был сколочен грубый деревянный стол. За ним сидел главный советник.При тусклом свете жировой лампы его лицо казалось еще более острым и хищным. Советник был невысок и сухощав, но в его жилистой фигуре не было никакой хрупкости — скорее, он напоминал натянутую тетиву или стальную пружину. Его волосы, когда-то темные, теперь были почти полностью седыми и коротко острижены. Кожа на лице была смуглой, покрытой мелкой сеткой морщин вокруг глаз и тонких, плотно сжатых губ. Глаза — серые, холодные и неподвижные, как галька на дне горной реки. Они никогда не моргали чаще, чем было нужно, и всегда смотрели так, словно взвешивали каждого человека на невидимых весах, прикидывая его полезность и цену. На указательном пальце правой руки мозолисто блестел нарост от вечного держания пера.Лу не смотрел в свои пергаменты. Его взгляд был обращен в зал.У редких костров, разведенных в каменных чашах у стен, сидели и лежали солдаты. Они были голодны. Этот голод был не просто отсутствием еды — он был живым, злым существом, которое грызло их изнутри. Солдаты точили ножи, чинили сбрую и молча смотрели на тяжелые дубовые двери, за которыми в подземной келье прятался их принц.Они ненавидели Брона и видели, как он трусил, когда Ферия захватывала столицу, слышали его истеричные крики и видели, как он бил слуг за криво поданное вино, пока вокруг горели их дома. Но страх перед принцем был сильнее ненависти. Брон был вспыльчив, жесток и совершенно непредсказуем. В его безумном, взгляде читалась готовность в любой момент приказать повесить половину гвардии просто потому, что ему не понравилось, как они смотрят. И солдаты покорно выполняли все поручения Его высочества. Советник перевел взгляд на стол. Перед ним лежал раскрытый тубус. Небольшой, запечатанный черным воском сверток. Послание из столицы. Лу Кри пробежал глазами короткие, торопливые строки. Его лицо не изменилось ни на йоту, но он медленно, свернул пергамент и спрятал его в рукав своего кафтана. Новости были не из тех, что можно обсуждать при ушах голодных солдат.Тяжелые, гулкие шаги по каменному полу заставили его поднять голову.К столу приближались четверо. Это были генералы — то, что осталось от высшего командования королевской армии Лифии.Первыми шли братья Ирен и Марен Несс тридцати трех лет. Кровные близнецы, они были похожи как две капли воды, и обе эти капли были ядовитыми. Широкоплечие, медлительные в движениях, с лицами, покрытыми глубокими шрамами. Ирен, старший на три минуты, был громче и грубее; его левый глаз был затянут белесым бельмом. Марен был молчалив, но именно он считался более опасным, потому что никогда не думал о других во время боя. Оба носили одинаковые черные плащи, застегнутые на тяжелые серебряные фибулы в виде волчьих голов.За ними, опираясь на простую деревянную посохину, шел Маркус. Старейший генерал Лифии. Ему было за шестьдесят, его седая борода была нестрижена, а левая нога чуть прихрамывала — память о копье врага, полученном сорок лет назад. Но спина его была прямая, а тяжелый, опытный взгляд видел то, что другие не замечали.Замыкал шествие Арен. Ему было всего двадцать восемь, и он был самым молодым из генералов. Худощавый, жилистый, с горячими, темными глазами и вечно нахмуренными бровями. Он держал руку на рукояти меча не из привычки, а из внутреннего напряжения. Маркус относился к нему не как к подчиненному, а как к сыну, которого у него никогда не было, и часто одергивал парня, когда тот был слишком горяч.Генералы остановились у стола. Ирен Несс тяжело выдохнул, пахнув кислым перегаром и потом.

— Ну что, советник? — бас Ирена был хриплым. — Золок вернулся?

— Золок ушел всего два часа назад, генерал, — ровным, спокойным тоном ответил Лу Кри, складывая руки на столе. — Мельница в трех милях. Ему нужно время, чтобы снять часовых, погрузить мешки и вернуться обратно в темноте. Если наши разведчики будут неподалеку и помогут отряду, генерал вернется быстрее.

— Мои люди не дождутся, — буркнул Марен своим тихим, скрипучим голосом. — В третьем отряде двое уже дрались из-за дохлой крысы. Если Золок не принесет мясо к рассвету, будет бунт.

— Нет, не будет, — сказал Лу.

Арен фыркнул, не выдержав.

— Дайте угадаю, принц приказал повесить семьи солдат? Советник, ты сам слышишь, что говоришь? Наш принц сейчас сидит в подвале, дрожит от каждого шороха и обнимает свою кривую корону. Солдаты это видят. Они знают, что он прячется за нашими спинами.

— Арен, — тихо, но твердо сказал Маркус. Старик даже не повысил голос, но молодой генерал сразу замолк, опустив глаза. — Следи за языком. Он — наше знамя.

— Знамя, которое боится ветра, старик, — огрызнулся Арен, но уже тише. — Я просто говорю то, что думают все. Они его не любят.

Ирен Несс хмыкнул, поправляя перевязь меча.

— Парень прав, Маркус. Хоть и молод еще. Солдаты терпят Брона, потому что боятся его истерик. Если мы не накормим их, они убьют его сами. И правильно сделают.—Лу Кри медленно обвел взглядом четверых мужчин. Он не стал их одергивать и читать лекции о божественном праве королей. Он был практиком.

— Вы правы, генералы, — сказал советник. — Принц невыносим. Но он — закон. Если Брон умрет, Ферия объявит нас просто бандой разбойников. И тогда наемники, которых мы ждем с севера, не помогут нам. Они уйдут к тому, кто платит. Нам нужен Брон ва Фарт живым.

— А что со столицей? — спросил Маркус, опираясь обеими руками на посох. — Ты ждал вестей из Аэлории.

Лу Кри на мгновение задержал взгляд на старике. Маркус был единственным, кто умел читать его мысли.

— Вести есть, — сказал Лу Кри. — Лорд Вейн из Аэлории согласился открыть северные ворота для шпионов, в столице будет больше наших людей.—Арен радостно вскинул голову, но Лу Кри тут же остудил его.— Но, — продолжил советник, — Вейн запросил за это три тысячи золотых. Иначе он оставит ворота запертыми, а тех шпионов, которые уже там велит разогнать.В зале повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как трещит сухая смола в одном из дальних костров.

— Три тысячи, — тихо повторил Марен Несс. — У нас в казне осталось триста. И те — серебряная монета.

— Я знаю, — кивнул советник. — Поэтому у нас есть проблема. Нам нужно не просто выжить, а найти три тысячи золотых за десять дней.

Ирен Несс сплюнул на каменный пол.

— Где мы возьмем золото в этой дыре? Обобрать храмовые чаши? Они из олова.

— Найдем, — сказал Лу. Его серые глаза сузились. — Но сначала нам нужно дожить до завтра. Золок должен принести еду. Это успокоит солдат. —Советник посмотрел на тяжелые дубовые двери, за которыми скрывался принц.— Потом нам придется решить, чем именно принц Брон будет платить за свою корону. У его отца, покойного короля, были личные тайники. Брон о них не знает, он был слишком молод, когда король их создавал.—Маркус внимательно посмотрел на советника.

— Ты хочешь обокрасть собственного короля, Лу?

— Я хочу спасти королевство, Маркус, — мягко ответил советник. — А для этого мне нужно, чтобы мой король был сыт, одет и, по возможности, не лез на рожон.—Арен усмехнулся, в его улыбке не было злости.

— Ты хитрый. Впрочем этого от тебя и следовало ожидать.

— Я просто думаю, генерал Арен, — Лу Кри снова взял в руки перо. — А теперь идите к своим людям. Скажите, что еда будет, и мы готовим контрудар. Дайте им надежду. Надежда, подкрепленная обещанием мяса, держит людей в строю лучше, чем страх.

Генералы кивнули. Братья Несс развернулись и тяжелыми шагами пошли обратно в зал, к своим кострам. Маркус задержался на секунду, посмотрел на Лу Кри и тихо сказал:

— Если ты ошибаешься насчет тайников, Лу нам конец.

— Я не ошибаюсь, старик, — не поднимая глаз от пергамента, ответил советник. — Идите.

Когда генералы разошлись, Лу Кри снова остался один в полумраке гигантского зала. Он достал из рукава письмо из Аэлории и снова пробежал его глазами.На самом деле, лорд Вейн просил не три тысячи. Он просил пять. И это было только начало. Лу Кри аккуратно положил пергамент на стол, посмотрел на спящих у стен солдат, а затем перевел взгляд на потолок храма, теряющийся в темноте.Десять дней, — подумал он. — У меня есть десять дней чтобы найти золото, накормить армию и не дать этому красивому, гнилому принцу испортить всё своими капризами.Советник вздохнул, обмакнул перо в чернильницу и продолжил писать.

Прошли часы. Советник сидел в полумраке храма, но его разум был далеко отсюда. В его руках лежал очередной сверток от шпиона, и, глядя на грубые каракули донесения, советник мысленно переносился туда, где сейчас горели костры Ферии.В столицу Лифии. В Аэлорию.

Аэлория не была просто городом. Она была воплощением того, ради чего вообще стоило жить. Это был прекраснейший город мира, жемчужина, не имевшая аналогов ни на севере, ни на юге. По легенде, которую шептали паломники у стен этого самого горного храма, Аэлорию не строили каменщики и зодчие. Саму Великую, спустившуюся с небес в пору юности мира, так восхитила долина между трех рек, что она вырезала город из цельного куска лунного камня и выдохнула в его улицы дыхание вечности.И это не казалось выдумкой, когда ты видел Аэлорию.Город был соткан из белоснежного мрамора и золота. Его храмы, устремленные в небо острыми, изящными шпилями, ловили первый и последний свет каждого дня. Улицы были вымощены полированным камнем, который в дождь превращался в зеркало, отражающее своды небес. Но главным богатством Аэлории были не дворцы. Это было место духовного средоточия мира. В ее недрах хранилась Великая Библиотека — лабиринт из сотен залов, где на полках из красного дерева дремали знания тысячелетий. Там лежали трактаты первых магов, карты звездного неба, начерченные слепыми астрономами, и стихи, способные заставить плакать камни. В Аэлории царила тишина, пропитанная мудростью, а воздух пах ладаном, старым пергаментом и цветущим жасмином.Город, который учил, вдохновлял и исцелял. Самый почитаемый, самый священный центр Лифии.А теперь там сидела Ферия.Лу Кри медленно перечитывал строки донесения. Ферийцы — тяжелая, жестокая империя железа и крови — захватили Аэлорию шесть месяцев назад. Они не поняли ценности того, что взяли. Для варваров с севера мрамор был просто камнем, а древние свитки — дровами.Шпион писал, что ферийские конюхи теперь поят своих тяжелых, потных жеребцов из священных купелей в нижнем храме. В залах Великой Библиотеки ферийские легионеры разжигали костры, чтобы согреться, и жарили на древних, инкрустированных рунами столах куски конины. Дым копоти въелся в белоснежные своды, оставив на них уродливые, жирные черные подтеки. Статуи первых королей и святых были изуродованы: ферийцы сбивали мраморные лица молотами, а на пьедесталы вешали свои грязные, пропитанные кровью знамена.Священный город, колыбель духа и разума, теперь задыхался в смраде пота, железа и гниющей плоти. Ферийский король, грубый и тупой сидел на Тронном столе, вырезанном из единой оливковой ветви, и рубил на нем мясо своим кривым кинжалом, оставляя глубокие царапины на священном дереве.Лу закрыл глаза.Его раздражало это. Раздражало до тошноты, до холодной, звенящей боли в висках. Но это было не просто патриотическое возмущение или религиозный трепет. Лу Кри был прагматиком, и его бесило не столько кощунство, сколько хаос. Аэлория была идеальным механизмом, выверенной гармонией. А ферийцы были ржавчиной, которая пожирала шестерни. Они ломали то, чего не понимали и превращали совершенную шахматную доску в щепки. Это оскорбляло его разум, чувство порядка и красоты, которое он тщательно прятал за маской циника.Но если бы кто-то сейчас посмотрел на лицо советника, он бы не увидел ничего.Лицо Лу Кри оставалось неподвижным, словно высеченным из того же холодного гранита, что и колонны храма вокруг него. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна тень не прошла по его серым, как речная галька, глазам. Он не сжал кулаков, не стиснул зубы, не позволил себе даже тяжелого вздоха. Эмоции были роскошью, которую он не мог себе позволить. Гнев делал руки дрожащими, а дрожащие руки не могли точно наносить удары.Он аккуратно сложил пергамент со шпионским донесением, запечатал его в сургуч и положил на край стола.Они оскверняют город, — бесстрастно подумал Лу Кри, убирая руки в рукава серого кафтана. — Они думают, что захватили сердце Лифии. Глупцы. Лу взял новое, чистое перо, обмакнул его в чернильницу и притянул к себе лист пергамента. Ему нужно было написать лорду Вейну и найти деньги. Ему нужно было превратить эту горстку голодных, напуганных людей в острие, которое войдет в мягкое, сытое брюхо ферийского зверя прямо в его священной берлоге.Советник начал писать. Его почерк был ровным, острым и безупречным. Ни одной кляксы. Ни одной ошибки. Как и на его лице.

Тяжелый, липкий сон сомкнулся вокруг принца, как только его голова коснулась жесткой, набитой старой соломой подушки.Сначала пришел запах.Горячий, живой, почти осязаемый аромат свежеиспеченного хлеба. Он был таким реальным, что у Брона во сне потекли слюнки, а желудок свело сладким спазмом. Он открыл глаза — и увидел нижние кухни Элейма.Дворец Элейм в Аэлории был прекрасен даже в своих недрах. Кухни, скрытые глубоко под землей, были выложены белым мрамором, чтобы сохранять прохладу. Высокие своды, украшенные резьбой в виде виноградных лоз, уходили в полумрак. Воздух здесь был густым от жара огромных печей, в которых пеклись сотни буханок для королевского двора. Повара в белых фартуках сновали между столами, месили тесто, вынимали из печей золотистые, дымящиеся караваи.И по центру этого хлебного рая, босиком, в грязной, засаленной рубахе, шел маленький мальчик.Ему было лет семь. Его лицо было перепачкано мукой и сажей, темные волосы слиплись от пота. В руках он сжимал деревянную лопату для хлеба, которая была почти выше его самого. Это был поваренок. Он шел, прижимая к груди горячую буханку, которую, видимо, взял, чтобы утолить свой голод. Его глаза были широко раскрыты от страха, он оглядывался, ожидая, что вот-вот кто-то схватит его и отшлепает.Брон смотрел на него сверху вниз — он был выше, он был чист, он был принцем.И тут из-за мраморной колонны вышел другой мальчик.Тоже семи лет. Но этот был одет в шелковый камзол цвета темного изумруда, расшитый серебряной нитью. Его иссиня-черные волосы были аккуратно уложены, а фиолетовые глаза горели холодным, жестоким огнем. Это был маленький Брон.Маленький принц остановился посреди кухни. Повара замерли, опустили руки. Они знали, что будет дальше. Они отводили глаза.Маленький принц медленно подошел к поваренку. Он был на голову выше грязного мальчика. Он посмотрел на буханку хлеба, которую тот прижимал к груди, и усмехнулся.

— Ты думаешь, что можешь есть это? — голос маленького Брона был тихим и звонким, как хрустальный колокольчик. — Ты думаешь, что можешь воровать мою еду?—Поваренок замотал головой, его глаза наполнились слезами. Он попытался отступить, но уперся спиной в горячую печь.

— Я, мне разрешили, правда, мой принц, — прошептал он, и его голос дрогнул.Маленький Брон наклонился ближе. Его глаза были огромными, бездонными и пустыми.

— Ты голоден? Голод — это для собак, — сказал он. — А ты кто? Ты даже не собака. Ты — грязь. Ты — ничто.—И маленький принц выхватил буханку из рук поваренка. Хлеб был горячим, от него шел пар. Маленький Брон посмотрел на него, а затем, с холодной жестокостью, которая не вязалась с его ангельским лицом, швырнул буханку на каменный пол.Хлеб упал в лужу грязной воды, которая скопилась у ног поваренка. Золотистая корочка мгновенно покрылась серой слизью.Поваренок всхлипнул. Он посмотрел на хлеб, а затем на маленького принца, и в его взгляде было столько боли и отчаяния, что это было невыносимо.

— Плачь, — сказал маленький Брон. — Плачь, грязь. Это все, что ты умеешь.—И он ударил поваренка. Не кулаком — он был слишком брезглив для этого. Он ударил его тяжелой, серебряной пряжкой своего пояса, прямо по лицу. Маленький поваренок упал на колени, из его носа хлынула кровь, капая на грязный хлеб у его ног.Маленький Брон посмотрел на него сверху вниз, и на его красивом лице не было ни капли жалости. Только холодное, презрительное удовлетворение.

— Запомни, — сказал он. — Ты — ничто. И всегда будешь ничем.

Поваренок поднял глаза. И в этот момент Брон увидел его лицо.Это было не лицо ребенка. Это было его собственное лицо. Лицо Брона ва Фарта. Но искаженное болью, унижением и ненавистью. И в этих глазах, полных слез и крови, было столько обещания мести, что Брон закричал.Он закричал во сне, но звук не вырвался из его горла. Он захлебнулся этим криком, запахом хлеба и крови, захлебнулся видом собственного маленького лица, смотрящего на него с пола кухни Элейма.И проснулся.Наследник рывком сел на кровати, его грудь ходила ходуном, словно он бежал через весь храм. Его руки тряслись так сильно, что он не мог сжать их в кулаки. Холодный, липкий пот промочил его рубашку, и теперь он мерз — мерз так, что зубы стучали друг о друга.Он сидел в темноте своей каменной кельи, под храмом, и дрожал.

— Нет, — прошептал он в пустоту. — Нет, нет, нет.

Но образ не уходил. Маленький поваренок с его собственным лицом. Буханка хлеба в грязной воде. Кровь на мраморном полу.Брон обхватил голову руками и закачался из стороны в сторону. Ему было страшно. Не от кошмара и не от Ферийцев.Ему было страшно от самого себя.Он помнил тот день, как ударил того мальчика, а тот плакал. И он помнил, как ему понравилось чувствовать власть над кем-то, кто был слабее. Понравилось видеть, как чужая боль делает его сильнее.

— Я был ребенком, — прошептал Брон, и его голос сорвался на визг. Брон медленно опустил руки и посмотрел в темноту. Где-то на столе, в тусклом свете догорающей свечи, лежала его корона. Тяжелая, холодная, с погнутым шипом.Он встал с кровати. Его ноги дрожали, но он заставил себя идти. Он подошел к столу и протянул руку к короне. Его пальцы коснулись холодного железа.

— Я верну трон, — прошептал он. — Я верну его, и тогда никто не посмеет смотреть на меня так, как тот мальчик.

Он сжал корону в руках, и острый шип снова царапнул его ладонь. На этот раз Брон не облизал кровь. Он просто смотрел на нее, на свою собственную кровь, стекающую по черному железу.Он вернет себе трон. Не ради Лифии и народа. А ради того, чтобы никто, никогда больше не мог бросить его самого в грязь.Брон ва Фарт медленно вернулся к кровати и лег, не раздеваясь. Он не спал до рассвета. Он лежал в темноте, слушая, как капает вода где-то в глубине скалы, и ждал, когда придет Лу Кри с новостями о еде.Гнев Брона ва Фарта после кошмара был тихим и холодным. Он не кричал и не бил посуду. Он просто сидел в своей каменной келье, стиснув зубы так, что скулы ходили ходуном, и его глаза горели лихорадочным, безумным огнем. Он ненавидел этот сон и маленького поваренка. Ненавидел себя. И эта ненависть требовала выхода.

Но пока принц варился в своей ярости под храмом, в главном зале произошло событие, которое заставило даже Лу оторваться от своих пергаментов.Тяжелые дубовые двери храма со скрипом отворились, и в проеме появилась фигура, заслонившая собой тусклый вечерний свет.Генерал Золок Орос вернулся.Он был пятым генералом Лифии, и самым страшным из них. Золоку было тридцать два года, но выглядел он старше — война и горе оставили на нем свой отпечаток. Он потерял жену при штурме Аэлории. Ферийцы не пощадили ее, когда ворвались в город. С тех пор в его глазах поселилась пустота, которая пугала даже его собственных солдат.Золок был неимоверно огромен. Он возвышался над обычными людьми, как башня над хижиной. Его плечи были так широки, что ему приходилось наклоняться, чтобы пройти в дверные проемы. Грудь его была похожа на бочку, а руки, толстые, как стволы молодых деревьев, заканчивались огромными ладонями, покрытыми шрамами и мозолями. На левой щеке, от виска до подбородка, тянулась черная татуировка в виде разорванной цепи. За спиной у него висел боевой топор с широким, почерневшим от крови лезвием, а на поясе болтались два тяжелых мешка с провиантом.За Золоком в храм ввалились его люди — те, кто выжил. Они несли мешки с мукой и вяленым мясом. Но их было меньше, чем ушло. Шестеро не вернулись.Генералы, словно почуяв добычу, окружили Золока у центральной колонны.Золок сбросил мешки на каменный пол с глухим ударом. Пыль взметнулась вверх.

— Еда, — прорычал он. Его голос был низким и хриплым, словно камни, перекатывающиеся в бочке. — Хватит дня на четыре, если экономить.—Ирен первым шагнул вперед, его бельмо на глазу казалось еще белее в тусклом свете.

— Где остальные? — спросил он, кивая на пустые места в строю. — Ушло пятнадцать. Вернулось девять.

Золок медленно повернул голову. Его маленькие, глубоко посаженные глаза блеснули в полумраке.

— Мертвы, — отрезал он.

— Как мертвы? — не отставал Марен, его тихий голос был опаснее крика. — Врагов было не много.

Золок тяжело вздохнул, и его широкая грудь вздымилась. Он провел огромной ладонью по лицу, стирая грязь и пот.

— Часовых было больше, чем мы думали, — сказал он медленно. — И они не спали, а ждали нас.—Вокруг повисла тишина. Даже солдаты у костров перестали шевелиться.

— Засада? — спросил Маркус, опираясь на свой посох. Старый генерал смотрел на Золока с пониманием.Золок кивнул.

— Ферийцы знали о мельнице и специально оставили там патруль. Когда мы подошли, они выскочили из-за угла. Мои ребята не растерялись. Торн первым врезался в них.

— Кто погиб? — спросил Марен Несс, доставая из-за пояса небольшой нож и начиная методично чистить им ногти.Золок перечислил имена, и с каждым именем лица генералов становились все мрачнее.

— Кайл, — кивнул Ирен. — Хороший был лучник. Жаль.

— А Томас? — спросил Маркус. — Он ведь был женат. Осталась дочь.—Золок сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— Томас погиб последним, — сказал он, и в его голосе прозвучала эмоция — глухая, сдерживаемая ярость. — Он прикрывал отход. Ферийцы окружили его. Он дрался одним ножом, после того как сломал меч. Убил троих, прежде чем они его прикончили. Умирал стоя, прислонившись спиной к стене мельницы.

Арен отвернулся, сглотнув ком в горле. Маркус закрыл глаза и тихо прошептал молитву.

— Думается мне, что они давно знают, где мы. Но чего они ждут? — задумчиво спросил Арен.Все повернулись к советнику. Он стоял в стороне, все такой же неподвижный и спокойный, но его серые глаза внимательно изучали лицо Золока.

— Храм огромен и не удивительно, что нас нашли. — сказал Лу Кри ровным тоном. — Ты Арен, задаешь правильные вопросы, чего они ждут? Патруль сменяется через два часа? Нужно расспросить у ребят как часто по тем путям ходят люди.

— Вы точно не привели врагов? Может быть они знают, в каком районе мы прячемся, но где именно нет? Поэтому и выставили обоз, чтобы проследить ? — прошептал Ирен, и в его голосе прозвучал азарт от предстоящей битвы.Золок покачал головой.

— Нет. Мы уходили по камням, через ручей. Стерли следы. За нами никто не шел точно, а Храм заброшен, о нем помнят только паломники.—Принц, который незаметно спустился из своей кельи и стоял в тени колонны, вдруг вышел на свет. Его лицо было бледным, но глаза горели безумным огнем.

— Этот черт на моем троне нашел нас?! — спросил он, и его голос эхом отразился от каменных сводов. — Пусть приходит! У нас есть люди! Мы перебьем их всех!—Генералы посмотрели на него. В их взглядах было лишь усталость, злость и раздражение.

— Мы не можем драться, мой принц, — спокойно сказал Маркус. — Пока нас слишком мало и чудо, что на нас еще не напали.

— Вы должны выжить, — сказал принцу Лу Кри, и в его голосе прозвучала сталь. — Это единственное, что вы должны делать прямо сейчас. Остальное сделаем мы.

Брон открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на лица генералов. На огромного Золока, сжимающего рукоять топора. На братьев Несс, чьи лица были непроницаемы. На старого Маркуса, в глазах которого читалась бесконечная усталость. На молодого Арена, который смотрел куда-то в сторону, избегая его взгляда.И на Лу Кри. Советник смотрел на него своими серыми, холодными глазами, и в этом взгляде Брон прочитал то, что боялся увидеть больше всего.Безразличие.Лу Кри не боялся его и не уважал. Он просто использовал его как инструмент. Как фигуру на шахматной доске.Брон задрожал. Гнев, который кипел в нем после кошмара, вдруг сменился леденящим ужасом.

— Делайте, что хотите, — прошептал он и отступил назад, в тень колонны. — Только не дайте им убить меня.

Он развернулся и почти побежал к лестнице, ведущей в его подземную келью.Генералы смотрели ему вслед. Никто ничего не сказал.

— Распределите еду, — наконец сказал советник, отводя взгляд от темного проема лестницы. — По ровному пайку. И удвойте караул у ворот. Ферийцы действительно могут знать где мы.

Золок кивнул и начал отдавать приказания своим людям. Генералы разошлись по залу, каждый к своему отряду.А Лу Кри остался стоять у центральной колонны, глядя на три круглых окна-розетки в форме лунных серпов.Они знают, что мы здесь, — подумал он. — Вопрос только во времени.Советник сжал руки в рукавах своего серого кафтана.Времени, которого у нас нет.Солдаты поели, и вяленое мясо с сухари, они вернуло им силы. До самого вечера в главном зале храма стоял глухой, ритмичный стук тренировочных деревянных мечей и лязг затачиваемой стали. Люди ждали приказов, вестей, ждали того момента, когда им наконец позволят перестать прятаться.

На следующее утро, когда принц все еще спал в своей сырой подземной келье, генералы Маркус и Арен покинули храм. Они вышли на разведку, оставив братьев Несс и Золока командовать утренними смотрами.Мир за пределами скалы был мертв.Перед ними расстилалась бесплодная, выжженная пустыня. Когда-то здесь протекали полноводные реки, питавшие долину, но теперь их русла представляли собой лишь глубокие, потрескавшиеся каньоны из серой глины. Лишь на самом дне, в тени огромных валунов, сохранились мелкие, мутные ручьи, которые лениво сочились из-под земли, словно последние капли крови умирающего зверя. Вокруг лежали острые камни и мелкий, колючий песок. Редкие, скрюченные кустарники давно сбросили листву, превратившись в сухие, ломкие скелеты. Природа здесь медленно, но неотвратимо умирала, высасываемая ветрами и палящим солнцем.Но ни Маркус, ни Арен не смотрели на эту пустошь с отчаянием. Они оба были людьми суровыми, закаленными в боях, и их вера была крепче камня, из которого был вырублен их храм. Они знали, что пока стоит святилище Великой , пока ее дух хранит эти скалы, сама богиня укроет их от врага и даст им шанс.Они шли молча, привычно сканируя горизонт. Арен держался чуть впереди, его рука покоилась на рукояти меча, взгляд был холодным и сосредоточенным. Маркус следовал за ним, опираясь на свой посох, его лицо было неподвижным, как маска, высеченная из гранита.

— Они смотрят на него, — наконец произнес Арен. Его голос был низким, ровным, без капли юношеского задора. — Когда Лу Кри раздает пайки и отдает приказы. Когда Брон спускается к ним, они отводят глаза.

Маркус медленно кивнул, не сбавляя шага.

— Я вижу это, Арен.

— Армия идет за советником, — продолжил молодой генерал, и в его словах не было ни возмущения, ни бунта, лишь констатация факта. — Лу Кри кормит их и думает за них. Он хитер, расчетлив и не боится пачкать руки. Солдаты чувствуют это. Они готовы идти за ним в огонь.

— Потому что советник дает им единственное, что нужно армии в нашем положении, — спокойно ответил Маркус. — Уверенность. Брон дает им корону, но корона не греет в холодную ночь и не наполняет желудок. Лу Кри дает им план.

— Но он не король, — тихо сказал Арен, глядя на пересохшее русло реки у их ног. — И если мы позволим этому зайти слишком далеко, разве мы не предадим клятву?

Маркус остановился и повернулся к молодому генералу. В его старых, мудрых глазах не было осуждения.

— Мы не предаем клятву, мальчик. Мы служим Лифии. Брон — это знамя. Без знамени мы просто мятежники, и наемники с севера не пойдут за нами. Но знамя не ведет армию. Армию ведет разум. Лу Кри это понимает. Брон — нет. Поэтому мы тащим принца на своих плечах, пока он нужен, а за советником идем мы сами. Это война.

Арен кивнул, принимая эти слова. Он уважал Лу. Советник был холодным инструментом, но именно таким инструментом сейчас нужно было бить врага.Ветер стих, и в тишине стало слышно лишь тихое журчание маленького ручья где-то в расщелине камней. Маркус посмотрел на Арена, и в его суровом взгляде мелькнуло тепло.

— Ты хорошо рассуждаешь, Арен, — сказал старик. — Год назад ты бы уже кричал о чести и бросился бы с мечом на ферийцев, лишь бы доказать свою правоту.

Арен слабо, почти незаметно улыбнулся уголками губ.

— Ты выбил из меня эту дурь, Маркус. Помнишь?

— Как не помнить, — фыркнул старый генерал, и в его голосе прозвучали отцовские нотки. — Я заставил тебя стоять в строю под палящим солнцем с полном вооружении. Ты простоял четыре часа, пока не упал в обморок.

— А когда я очнулся, ты сказал мне, что горячий клинок ломается от первого же удара, — тихо произнес Арен. — Ты заставил меня ковать свой характер, как кузнец кует сталь.

— Ты был слишком резким, — кивнул Маркус, снова трогаясь с места. — У тебя был талант воина, но не было терпения стратега.

— Ты научил меня держать удар, — серьезно сказал Арен, глядя прямо перед собой. — И научил не путать ярость с силой. Сейчас, когда я смотрю на Брона, я не злюсь. Я просто вижу слабое звено, которое нужно защищать, чтобы не рухнула вся цепь.

Маркус положил тяжелую руку на плечо молодого генерала.

— Ты вырос. И стал настоящим командиром.—Серьезным, холодным и верным. Именно таким, каким должен быть генерал Лифии в эти темные времена.

Они постояли еще немного, вглядываясь в серую, мертвую даль. Пустыня молчала, храня свои тайны. Но где-то в глубине их сердец, под слоем пыли и усталости, теплилась вера. Великая богиня создала этот мир, и она не бросит своих детей.

— Пойдем, — сказал Маркус, разворачиваясь к храму. — Нужно проверить караулы. И посмотреть, соизволил ли проснуться наш король.

Арен кивнул, и они зашагали обратно к величественному порталу, вырубленному в скале. Два генерала, связанные узами, крепче крови, идущие по умирающей земле, чтобы защитить искру жизни, которая еще теплилась в их королевстве.

В начале не было ничего, лишь холодная пустота и хаос. Но Она ступила в эту пустоту, и там, где касались ее босые ноги, расцветали сады. Она выдохнула жизнь в мертвую пыль, и мир ожил. Но ей хотелось создать место, которое стало бы ее сердцем, вечным домом. И она выбрала долину между трех рек, благословила ее своим именем и создала Лифию.Лифия не была просто страной. Это была священная земля, сотканная из божественного замысла. Здесь воздух был чище, воды — слаще, а камни хранили тепло ее рук.Но Великая не творила в одиночестве. Она была так прекрасна и так полна любви, что создала детей. Они были рождены из ее дыхания и звездной пыли, наделены силой двигать горы и повелевать ветрами. И они безмерно любили свою Мать, как и любили людей — хрупких, смертных существ, которых Она создала по своему подобию.Звезды смотрели с небес, как маги помогают Великой обустраивать Лифию. Они видели, как сыновья и дочери Богини пели песни, от которых из земли поднимались величественные горные хребты, защищающие долину, видели, как маги танцевали на берегах рек, заставляя воды течь в идеальных, извилистых руслах, питая плодородные земли. Они направляли рост древних лесов и усмиряли диких зверей, чтобы те не трогали людей.А затем настал черед венца этого творения — Аэлории.Звезды до сих пор хранят в своем свете воспоминание о том дне, когда была заложена столица. Аэлория должна была стать центром божественного и прекрасного, местом, где небо встречается с землей. Маги, вкладывая в работу всю свою любовь, вырывали из недр земли белоснежный мрамор, который светился изнутри. Они вытягивали из лунного света золото для куполов и шпилей. Они создали Великую Библиотеку, вложив в ее стены эхо своих голосов, чтобы знания никогда не умерли, построили храмы с окнами-розетками в форме лунных серпов, чтобы свет Великой всегда проникал в самые темные уголки города.Аэлория была идеальна. Это был город, где не было места боли и люди жили в гармонии с магией и природой.Звезды радовались не только великолепию мраморных башен или магии, ткущей узоры в воздухе. Они радовались людям. Они смотрели, как смертные, столь недолговечные и слабые, смеются, любят, создают искусство и молятся в храмах. Звезды любили человечество той же всеобъемлющей, тихой любовью, какой любила их Мать. Ведь каждый человек, ребенок, рождающийся под их светом, нес в себе искру Великой Богини. Каждый вдох, удар сердца был эхом ее первого творения. Для звезд люди были самым драгоценным творением их Матери. Хрупким, несовершенным, но бесконечно прекрасным в своем стремлении к свету.И даже сейчас, спустя тысячелетия, глядя на то, как люди режут друг друга в окровавленных руинах, звезды не гаснут. Они продолжают посылать свой серебристый свет на израненную землю, помнят Аэлорию в ее золотом сиянии и помнят магов, поющих над реками. Они помнят Великую.И в своем вечном молчании они шепчут миру одну истину: вы созданы из света и любви. И даже если вы забыли это, даже если вы покрыли священные земли кровью, мы будем светить для вас. Потому что вы — дети нашей Матери. И мы будем ждать, пока вы снова не вспомните, как любить.

Шпион.

Прошло два дня с тех пор, как Золок принес в храм провиант. За это время солдаты, думающие, что еды хватит на четыре дня съели всё до последней крошки. Осталась горсть сухарей. Голод, который на время отступил, снова начал точить их животы и нервы. Принц Брон ва Фарт не изменяя себе заперся в своей сырой норе под алтарем, предпочитая не видеть, как его «верная гвардия» смотрит на него волчьим взглядом.В зале, у узкого прохода, ведущего к выходу из храма выстроились десять человек. На них были надеты грязные, пахнущие потом и навозом крестьянские рубахи, штаны, подвязанные веревками, и старые соломенные шляпы. Лица их были нарочно перепачканы грязью.Перед ними расхаживал Ирен. Его лицо с белесым бельмом было искажено злой гримасой.

— Слушайте сюда! — рявкнул генерал, и его хриплый бас эхом отразился от каменных колонн. Солдаты вздрогнули, но не посмели шелохнуться. — Сегодня вы не воины Лифии. Сегодня вы — вонючие, тупые мужики, которые боятся Ферии. Если вас остановит патруль, вы не тянетесь к ножу и не играете в героев! Вы падаете на колени, ссыте в штаны и умоляете их пощадить ваши жизни! Поняли?!

Он ткнул пальцем в грудь ближайшему разведчику.

— Ваша задача — зерно, соль и сушеное мясо. Не лезьте к самым бедным, они сами жрут кору. Ищите амбары старосты или тех, кто уже начал лизать задницы Ферийцам. Грузите мешки и ползите обратно. Если вас поймают — повесят. И не ждите, что мы придем вас спасать. Мы даже не узнаем, где это произойдет. Так что если не хотите сдохнуть с петлей на шее, будьте тише мышей и хитрее лис. А теперь — вперед!

Разведчики быстро и бесшумно исчезли. Ирен сплюнул на каменный пол и вытер рот тыльной стороной ладони.В это же время, в самом дальнем углу храма, где тени от колонн сливались в сплошную черную стену, стоял советник Лу. Напротив него, в тяжелом черном плаще с капюшоном, надвинутым на глаза, стоял незнакомец. От него пахло мокрой шерстью и конским потом.Говорили они тихо и слов было не разобрать. Когда их беседа подошла к концу и гость удалился из тени вышел Арен и направился к Ирену, который как раз заканчивал инструктаж.

— Ирен, — тихо сказал Арен, подходя к старшему генералу. — Я слышал подмога задерживается. Неделя, не меньше.

Ирен замер. Его широкое лицо на мгновение стало каменным. Он медленно перевел взгляд на Лу Кри, который уже сидел за своим столом и что-то писал.

— Дело дрянь.

Ближе к вечеру, когда в храме зажгли факелы и тени от двенадцати колонн вытянулись до самого алтаря, Арен и Маркус стояли у входа в конюшни, вырубленные в скале и спорили.

— Завтра утром мой отряд идет на тренировку— спокойно, но твердо сказал Маркус, опираясь на свой посох. — Им нужно отработать строй щитов.

— Нет, старик, завтра моя очередь, — возразил Арен, скрестив руки на груди. — Мои ребята должны поработать с копьями. Иначе к приходу Черной сотни они забудут, как держать древко.

— Твои и так держат копья лучше, чем я в их годы, — усмехнулся Маркус. — А вот защита у них хромает. Отдай их мне на утро.

— Ни за что, — фыркнул Арен с лучезарной улыбкой на губах. — Ты их замучаешь до полудня, и они не смогут стоять ровно до вечера.

В этот момент мимо них, неся охапку сена, проходил высокий, широкоплечий солдат в простой тунике.Арен, не раздумывая, в шутку схватил его за руку.

— Если ты не согласишься он будет чистить конюшни! — громко сказал Арен, кивая на солдата и тыча пальцем на синею повязку на запястье, означавший причастие к воинам Маркуса. Старец рассмеялся, его старые глаза заблестели.

— Хорошо, — кивнул старик. — Он не из моего отряда, так что мне все равно. С кем из бойцов ты поменялся повязкой? — спросил старый генерал смотря на воина и улыбаясь.

Юноша молча продолжал стоять. Арен тем делом улыбнулся, но тут же нахмурился, выпуская руку солдата.

— И не из моего, — медленно произнес он. — Я знаю всех своих бойцов в лицо.

Улыбка сошла с лица Маркуса. Он медленно повернул голову к мужчине. Тот стоял неподвижно, сжимая охапку сена так, что пальцы побелели. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнула тень.

— Как тебя зовут, боец? — тихо спросил Маркус. Голос его больше не был теплым.

— Таарен, генерал, — ответил солдат. Его голос был ровным, но слишком низким для обычного пехотинца.

Арен и Маркус переглянулись. Без слов они поняли друг друга.

— Иди за нами, Таарен, — сказал Арен, и его рука легла на рукоять меча.

Через десять минут в главном зале, у алтаря, собрались все командиры: Ирен, Марен, Золок, Арен и Маркус. Лу остался за своим столом, наблюдая за происходящим немигающим взглядом.Перед генералами стоял Таарен. Двое солдат держали его за руки. На каменном полу перед Маркусом лежали раскрытые списки личного состава.

— Я проверил три раза, — сказал Маркус, его голос звучал как скрежет камня. — Таарена нет ни в одном отряде. Нет в списках прибывших из столицы и в списках новобранцев.

Ирен Несс шагнул вперед, его единственный здоровый глаз сузился. Он подошел к солдату вплотную и грубо схватил его за подбородок, заставляя поднять голову.

— А руки у тебя не крестьянские, — прорычал Ирен. — И мозоли не от плуга. И взгляд взгляд у тебя слишком спокойный для человека, которого только что поймали.

Когда маска покорного, испуганного новобранца спала с его лица, оно оказалось грубым и волевым. Кожа была бледной, но на скулах и носу лежал жесткий, красноватый загар. Его волосы были коротко острижены, но у висков и на затылке заплетены в тугие, тонкие косички, перевязанные черной кожей. Его руки, которые так внимательно изучал Ирен, были огромными. Мозоли на ладонях и пальцах жесткими, как старая кора. Указательный и средний пальцы правой руки были стерты до гладкости и покрыты глубокими, застарелыми шрамами от постоянного, многолетнего трения о рукоять тяжелого меча. Левая рука была покрыта мелкими, белыми шрамчиками — следами от ожогов и порезов, которые получают те, кто часто чинит доспехи и оружие в полевых условиях.Даже сейчас, когда двое крепких солдат держали его за руки, Таарен стоял идеально ровно. Его ноги были расставлены на ширине плеч, центр тяжести низко опущен. Он не дергался и не пытался вырваться, не опускал голову. Дыхание было ровным, глубоким и абсолютно бесшумным.На шее, чуть ниже линии ворота грязной туники, если присмотреться, можно было заметить тонкий, аккуратный шрам в виде полумесяца. Это было клеймо ферийских разведчиков, «Теней Севера» — элитных шпионов, которых с детства учили лгать, убивать и умирать без звука.Чужак молчал и не пытался вырваться.

— Он шпион, — тихо сказал Золок, сжимая рукоять своего огромного топора. — возможно разведчик.

— Он не просто разведчик, — добавил советник, не отрываясь от пергамента. — Разведчики ходят парами. Если он здесь один и так глубоко проник, значит, передавал сигнал.

Арен посмотрел на тяжелые дубовые двери храма, за которыми начиналась мертвая пустыня.

— Значит, Ферия нашла нас, — сказал он. — Они знают, где храм.

— И идут, — кивнул Маркус, опираясь на посох обеими руками. — Вопрос только во времени.

Ирен отпустил подбородок Таарена и сплюнул ему под ноги.

— Тогда нам нечего ждать, — рыкнул он. — Разбудите всех. Пусть точат мечи. Если Ферийцы прийдут, мы устроим им такую бойню, что они будут вспоминать Лифию в своих кошмарах.

В храме повисла тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Война, от которой они прятались, наконец-то нашла их сама.

Подземелье храма Великой находилось всего в нескольких десятках шагов от комнаты принца Брона. Здесь, в сыром, промозглом чреве скалы, пахло плесенью, ржавым железом и застарелой кровью. Факел, вбитый в расщелину стены, отбрасывал дергающиеся, уродливые тени.Таарен был привязан к тяжелому деревянному столбу. Его руки скручены за спиной грубой пеньковой веревкой, вбитой в камень. Шпион тяжело дышал, его светлые глаза следили за дверью.Дверь со скрипом отворилась. Вошел Арен.В полумраке подземелья от того милого, почти мальчишеского лица, которое он показывал Маркусу и солдатам, не осталось и следа. В народе его называли Дикий Волк, и сейчас, глядя на него, становилось понятно, почему. Его темные глаза потемнели еще больше, став почти черными, лишенными всякого человеческого тепла. Губы были сжаты в тонкую, жестокую линию.Маркус воспитал его настоящим генералом. Он научил Арена тому, что доброта — это роскошь для мирного времени, а на войне выживает тот, кто умеет причинять боль. И если кто-то угрожал его друзьям, его армии или, не дай бог, советнику Лу, в Арене просыпалось нечто первобытное и беспощадное. Таарен поставил под угрозу их укрытие. Генерал медленно вытащил из ножен свой тонкий, узкий стилет. Лезвие было длинным, гибким и острым, как игла. Он не взял тяжелый меч. Для допроса нужен был хирург, а не мясник.

— Ну что, тварь, — тихо произнес Арен. Его голос был пугающе спокойным. — Поговорим. Сколько ты здесь?

Таарен поднял голову и сплюнул на каменный пол.

— Иди к черту, лифийская собака, — прохрипел шпион.

Арен даже не вздохнул. Он сделал шаг вперед и молниеносным, точным движением вонзил стилет в мягкую ткань внутренней стороны левого предплечья Таарена. Он не стал резать глубоко, а просто нащупал кончиком лезвия плотный жгут нерва и с силой надавил, слегка проворачивая металл.Таарен взвыл. Его спина выгнулась дугой, веревки впились в плоть, а лицо исказилось от такой боли, что на лбу мгновенно проступили капли пота.

— Я не спрашивал, куда мне идти, — Арен наклонился к его уху, и в его голосе прорезалась хриплая, грязная ругань. — Я спросил, сколько ты, здесь находишься?!

— Пошел ты — прошипел шпион, его голос дрожал.

Арен усмехнулся. Он знал анатомию человека лучше, чем придворные лекари. Знал, где проходят артерии, чтобы не задеть их, а так же, где находятся болевые точки, чтобы заставить человека молить о смерти.Волк перехватил стилет и, не давая Таарену опомниться, нанес еще удар. Лезвие вошло в пространство между третьим и четвертым ребром, аккуратно рассекая межреберную мышцу и задевая нервный узел. Кровь хлынула темной, густой струей, стекая по грязной тунике.

— Ты думаешь, ты герой? — Арен вонзил пальцы свободной руки прямо в свежую, пульсирующую рану на ребрах и сжал мышцы. — Да я тебя по кускам разберу, ублюдок! Я найду каждый твой нерв и вытяну его наружу! Говори, тварь, или я доберусь до твоих глаз!

Таарен захлебнулся криком. Его тело билось в конвульсиях, но веревки держали намертво. Боль была невыносимой, она затмевала разум, стирая границы между явью и кошмаром.Арен отстранился, вытирая окровавленную руку о штаны шпиона.

— Молчишь? Хорошо. У нас впереди вся ночь.

Пытка продолжалась долго. Часы тянулись, как годы. Арен работал методично, с холодной, расчетливой жестокостью. Он подрезал сухожилия на пальцах, вбивал раскаленную иглу под ногтевые пластины, вспарывал кожу на внутренней стороне бедер, избегая крупных вен, но причиняя адскую, жгучую боль. Кровь капала с лезвия на каменный пол, смешиваясь с лужей, которую уже натекло из ран шпиона. Воздух в подземелье стал тяжелым, пахнущим медью и человеческим страхом.Генерал был в ярости, но его ярость была холодной. Он ругался, его голос хрип от мата и крика, он бил Таарена рукоятью стилета по лицу, разбивая ему губы и нос, но каждый удар был выверен. Он знал, сколько крови может потерять человек, не умерев. Таарен потерял ровно столько, сколько нужно, чтобы сломать его волю.Но воля шпиона не ломалась.К рассвету Таарен превратился в окровавленное, измученное мясо. Его голова безвольно свисала на грудь, дыхание было поверхностным и хриплым, глаза запали и покрылись мутной пленкой. Он был на грани смерти, но когда Арен снова приставил окровавленное лезвие к его горлу и прорычал: «Сколько ты здесь, сколько вас?!», Таарен медленно, с нечеловеческим усилием поднял голову.Его глаза, полные крови и боли, посмотрели на Арена. И в них не было ни страха, ни капитуляции. Только холодная, мертвая насмешка.Таарен приоткрыл разбитые, окровавленные губы и тихо, почти беззвучно выдохнул:

— Ничего ты не узнаешь щенок.

Арен замер. Его рука, сжимающая стилет, дрожала от напряжения и усталости. Он смотрел на это изуродованное тело и несломленную волю, и понял, что проиграл этот раунд. Ферийские «Тени» были выучены слишком хорошо.Арен медленно опустил руку, достал из кармана грязную тряпицу и вытер клинок.

— Солдаты! — хрипло крикнул он в коридор, его голос сорвался. — Лекарь! Срочно! Штопайте эту мразь. Ему нужно жить.

Когда в подземелье вбежали санитары, Арен уже поднимался по лестнице. Он шел медленно, его руки были по локоть в чужой крови. Где-то наверху, в своей каменной келье, принц Брон вздрогнул во сне, услышав приглушенный лязг железа. Он испуганно натянул на голову одеяло и задрожал, прячась от звуков войны.Арен вышел в главный зал. Его лицо снова стало бесстрастным, но в темных глазах горел тяжелый, мрачный огонь. Он не получил ответа. Его руки и рукава туники были бурыми от запекшейся крови.Генералы и Лу ждали его у центрального алтаря, где на грубо сколоченном столе была разложена карта окрестностей.

— Он молчит, — коротко бросил Арен, подходя к столу.— Я вырезал из него все, что мог, не задев жизненно важных органов, а он только плевался кровью.

Ирен с силой ударил кулаком по каменному парапету алтаря.

— Проклятье! — прорычал он.

— Мы и так знаем, с какой стороны они ударят, — спокойно сказал Маркус, не отрывая взгляда от карты. Его старый палец очертил дугу вокруг горы. — С севера. Там единственный пологий склон, по которому может пройти их тяжелая пехота и конница.

— Это лишь вопрос времени, — добавил Золок, его низкий голос гремел как камни в бочке.

И он был прав. Храм Великой был шедевром маскировки, но только на расстоянии. Если смотреть на него с равнины, из мертвой долины, он идеально сливался с окружающим ландшафтом. Серый, выветренный гранит, отсутствие какой-либо растительности, острые, рваные края утеса — издалеки это выглядело как обычная, ничем не примечательная скала, нависающая над бесплодной пустыней.Но стоило подойти ближе, как иллюзия рушилась. Природа не создает идеальных геометрических арок. Ветер не высекает в камне ровные, симметричные окна в форме лунных серпов. Вблизи становилось очевидно, что это рукотворное сооружение, и любой ферийский разведчик, забредший сюда, сразу понял бы, что в этом каменном чреве прячутся беглецы. А шпион наверняка уже передал им координаты.

— Я отправлю разведчиков, — тихо сказал Арен, вытирая руки грязной тряпкой, которую тут же бросил на пол.

Солдаты, сидевшие у костров, украдкой поглядывали на генералов. Они чувствовали напряжение и понимали, что конец их укрытию близок. Страх, который до этого сдерживался голодом и дисциплиной, начинал просачиваться в их ряды.Советник медленно поднял голову от своих пергаментов. Его серые глаза обвели лица генералов, а затем скользнули по залу, оценивая состояние измученных людей.

— Страх, — тихо произнес советник, и его голос, хоть и негромкий, заставил всех замолчать. — Страх сейчас опаснее ферийских мечей. Нам нужно скрепить их волю.

— Чем? — фыркнул Ирен. — У нас нет еды, нет наемников.

— Им нужно услышать голос своего короля, — ровным тоном ответил Лу.

Ирен замер, а затем громко, с издевкой рассмеялся.

— Брона? Ты хочешь, чтобы этот трусливый щенок вышел к ним и что-то сказал? Он же описается от страха, как только увидит их копья!

— Солдатам не нужен умный или храбрый король прямо сейчас, — продолжил Лу, аккуратно складывая руки на столе. — Им нужен символ. Им нужно знать, что кровь Лифии течет в жилах того, кто ведет их. Они должны увидеть, что их принц не прячется в норе, а стоит перед ними и он готов умереть вместе.

— А если он откажется? — тихо спросил Арен. — Или если он начнет нести свой обычный бред о том, как он всех казнит?

Лу едва заметно улыбнулся. Улыбка была тонкой, почти незлой, но от нее по спине Арена пробежал легкий холодок.Лу Кри развернулся и подошел к своему столу. Он взял чистый, нетронутый лист плотного пергамента и обмакнул перо в чернильницу.

— Я напишу ему речь, — сказал он, не поднимая глаз. — О величии Лифии. О гневе Великой. Я напишу ему слова, от которых у этих голодных, напуганных людей закипит кровь. А Брон просто заучит их и произнесет.

Он начал писать. Его почерк был острым, четким и уверенным. Буквы ложились на пергамент одна за другой, складываясь в ложь, которая должна была спасти их жизни.

— Пусть принц готовится, — добавил советник, макая перо в чернила. — Через час я спущусь к нему. У нас есть ровно одна попытка сделать из него короля, генералы. И я не позволю ему ее испортить.

Ночь в храме выдалась долгой и мучительной. Ни Лу, ни генералы не сомкнули глаз. Советник сидел за своим столом, пытаясь сосредоточиться на пергаменте, но ему постоянно мешали. То один капитан прибегал с докладом о расстановке караулов, то другой требовал уточнить маршруты патрулей, то третий спрашивал, как распределить последние крохи сухарей. Лу Кри отвечал ровно, четко, без единой ошибки, но каждая минута отнимала у него силы. Лишь к середине утра, когда в окна-бойницы пробился яркий, слепящий свет, он наконец поставил точку. Речь для принца Брона была готова.

Но пока Лу дописывал последние строки, в самом низу храма, в сырых катакомбах, уже произошла беда.Рано утром, едва небо начало светлеть, Маркус спустился в подземелье. Он хотел сам убедиться, что лекарь сделал свое дело и шпион доживет до допроса. Старый генерал отворил тяжелую дубовую дверь и шагнул внутрь, ожидая увидеть хрипящее, измученное тело Таарена.Но в камере было тихо. Маркус подошел к столбу. Таарен висел на веревках, его голова безвольно свисала на грудь. Генерал приподнял его подбородок. Глаза шпиона были остекленевшими, кожа приобрела синюшный оттенок. Он был мертв.Маркус нахмурился. Он внимательно осмотрел тело. Раны, нанесенные Ареном, были перевязаны, лекарь действительно пытался остановить кровь. Но когда Маркус откинул назад спутанные, окровавленные волосы ферийца, его сердце пропустил удар.У основания черепа, прямо там, где позвоночник соединялся с черепом, виднелась крошечная, аккуратная точка. Тонкий, как волос, прокол.Маркус медленно опустил голову шпиона. Таарена не убили раны и не сломали пытки. Его кто-то убил. Старый генерал вышел из камеры, плотно закрыв за собой дверь. Его лицо было каменным, но в глубине глаз бушевала темная ярость. Он направился в боковой коридор, где в нише, скрытой от глаз обычных солдат, ждали трое.Это были его личные солдаты. Люди, которых не было в общих списках, которые подчинялись только ему.Первым стоял Каэлен. Молодой, лет двадцати пяти, худощавый и жилистый, как горная кошка. Его лицо было острым, с высоким лбом и пронзительными зелеными глазами. На нем был надет обтягивающий кожаный доспех без единой металлической заклепки, чтобы не звенеть, а на поясе висел короткий, широкий нож. Он двигался так бесшумно, что казалось, он вообще не касается пола.Вторым был Варг. Угрюмый детина лет сорока, с широкой, как лопата, спиной и рыжей, тронутой сединой бородой. Он же был одет в грубую, засаленную льняную рубаху и кожаный фартук кузнеца. На первый взгляд Варг казался обычным лагерным работягой, но его огромные, покрытые шрамами руки могли свернуть шею быку одним движением.Третий, Йорик, был полной противоположностью Варгу. Невысокий, лысеющий мужчина с хитрым, морщинистым лицом и бегающими карими глазами. На нем был надет поношенный плащ рядового пехотинца, а под плащом скрывался легкий арбалет. Йорик был тем человеком, на которого никто не смотрел дважды. Он умел сливаться с толпой, становиться невидимым.

— Шпион мертв, — тихо сказал Маркус, не повышая голоса. — Все же он пришел не один.

Каэлен медленно прищурился, Варг сжал кулаки так, что хрустнули суставы, а Йорик лишь хмыкнул, поправляя лямку арбалета.

— Ваша задача — найти остальных. Но не поднимая тревогу. Никаких криков и арестов. Вы находите их, отводите в глухой угол и убираете. Тихо. Чтобы ни один солдат не узнал, что в нашем лагере гниль.

— Сколько их? — спросил Каэлен, его голос был тихим и ровным.

— Не знаю. Может двое, может пятеро, — ответил Маркус. — Ищите по их поведению. По тем, кто слишком спокоен, кто задает слишком много вопросов о расстановке караулов. У вас есть время до полудня.

Трое мужчин кивнули. Без лишних слов они развернулись и растворились в полумраке коридоров, словно их и не было.Наверху, в главном зале, царила гнетущая атмосфера. Генералы ходили мрачные, как грозовые тучи. Ирен Несс то и дело сплевывал, матерясь сквозь зубы, и нервно дергал рукоять меча. Золок сидел на камне, методично, с пугающей силой затачивая лезвие своего топора, и каждый раз, когда камень касался стали, раздавался злой, скрежещущий звук. Арен стоял у входа, скрестив руки на груди, и его темные глаза внимательно следили за каждым входящим в храм.Они все чувствовали это. Невидимую петлю, которая затягивалась на их шеях. Враг был не только снаружи, в мертвой пустыне. Враг был здесь, среди них. И это злило их до дрожи в руках.

Принц сидел на краю своей жесткой, кровати, обхватив голову руками. Сырой холод подземелья пробирал до костей, но он старался не замечать его. Он закрыл глаза и, как делал это сотни раз за последние месяцы, мысленно сбежал из этой каменной могилы.Он вернулся в Аэлорию.В его памяти город предстал во всем своем неземном великолепии. Солнце, мягкое и золотое, скользило по белоснежным шпилям храмов. Воздух был напоен ароматом цветущего жасмина и соленым бризом с далекого моря. Но ярче всего в его памяти сиял Элейм.Родовой дворец, где он родился и вырос. Элейм был выстроен на холме в самом сердце столицы, и его красота затмевала даже храмы. Дворец был сложен из редчайшего мрамора — молочно-белого с нежными розовыми прожилками, которые на закате вспыхивали, словно внутреннее пламя. Крыши его башен были покрыты пластинами синего лазурита, а флюгера на шпилях были выкованы из чистого золота.Брон помнил каждый уголок Элейма. Он помнил Зал Зеркал, где сотни серебряных отражений множили свет хрустальных люстр. Он помнил Внутренний двор с фонтаном Плачущей Богини, где вода стекала по мраморным ступеням, охлаждая воздух в самые жаркие дни. Он помнил свои личные покои: пол, выложенный из полированного перламутра, который приятно холодило босые ноги, и огромную кровать под балдахином, сотканным из серебряных нитей, мерцавших в лунном свете. Там не было сырости как и не было страха.Он вспомнил своих родителей. Короля Энда ва Фарта и Королеву Рису ва Фарт. Они были людьми, которых любила Лифия. Его отец спускался с трона, чтобы выслушать жалобы простого крестьянина, и мать лично раздавала хлеб голодным во время зимних бурь. Они были добрыми, чуткими и смелыми.Иногда, в редкие моменты тишины, Брон ловил себя на мысли, что желает быть таким, как они. Желает чувствовать эту теплую, светлую уверенность в себе, которую излучали его родители. Но он знал, что это невозможно. Он был сделан из другого теста. В его жилах текла не солнечная кровь предков, а холодная, липкая субстанция страха и эгоизма.Он понимал свою натуру и знал, что жесток к тем, кто слабее, потому что их слабость раздражала его. Он знал, что труслив, потому что боль и смерть были для него невыносимы. Он не мог изменить себя, не мог переступить через собственную природу. И он перестал себя за это винить. У него была только одна главная задача: выжить. Любой ценой.

Тяжелый скрип петель заставил его вздрогнуть и открыть глаза.В комнату вошел Лу. Советник выглядел так же безупречно, как и всегда, несмотря на бессонную ночь. В его руках был туго свернутый лист плотного пергамента.

— Что это? — хрипло спросил Брон, не вставая с кровати.

— Ваша речь, мой принц, — ровным тоном ответил Лу, подходя ближе и протягивая пергамент. — Вы должны выучить её наизусть и произнести перед солдатами через час.

посмотрел на сверток, словно это была дохлая крыса.

— Я не буду этого делать, — сказал он, и его голос задрожал. — Лу, я не актер. Я не смогу выйти туда, смотреть им в глаза и нести этот пафос. Они увидят, что я боюсь!

— А вы постарайтесь. Вы понимаете, что от этого зависит ваше будущее?— холодно отрезал Лу Кри. — Вы выучите эти слова и будете говорить медленно и твердо. Будете смотреть им в глаза, потому что если вы отведете взгляд, люди поймут, что вы лжете.

— Я не могу! — Брон вскочил, его фиолетовые глаза расширились от накатывающей истерики. — Зачем мне это?

Лу Кри сделал шаг вперед. В его глазах не было ни капли жалости, только ледяная, расчетливая жесткость.

— Потому что это ваша армия, Брон, — тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание принца. — Если вы не выйдете к ним сейчас и не покажете, что готовы стоять с ними в одной линии, они перережут вам глотки еще до того, как придут ферийцы.

Брон попятился, его спина коснулась холодной каменной стены.

— Ты хочешь, чтобы меня убили.

— Я хочу, чтобы вы выжили, — перебил его Лу Кри. — А для этого вам нужно сыграть роль короля. Выучите текст. Или я прикажу страже вывести вас на плац и скормить ферийцам, когда они сломают ворота. Выбор за вами.

Лу Кри положил пергамент на грубый деревянный стол и развернулся, чтобы уйти.Брон остался стоять у стены, тяжело дыша. Он медленно подошел к столу и взял пергамент. Его пальцы дрожали, но он заставил себя прочитать первую строку. «Воины Лифии! Кровь наших отцов течет в этих камнях» Слова были хорошими. Сильными. Лу Кри умел писать.Брон начал шептать текст, пытаясь унять дрожь в голосе. Он повторял фразы снова и снова, вглядываясь в чернильные строки.Но вдруг его взгляд оторвался от пергамента. Он услышал звук. Тихий, едва уловимый шорох за тяжелой дубовой дверью. Или ему показалось?Мысль, холодная и острая, как лезвие, вонзилась в его мозг. Шпионы. Если один был здесь, значит, их больше. Они в стенах и ждут, когда он выйдет из этой комнаты, чтобы вонзить нож ему в спину.

— Нет — прошептал Брон.

Пергамент выпал из его рук. Паника, липкая и удушающая, захлестнула его с головой. Его глаза заметались по комнате. Ему нужно было уйти и спрятаться глубже, нужно найти какую-нибудь щель в скале, залезть туда и сидеть тихо, пока всё не кончится.Брон рванулся к двери. Он схватился за тяжелую железную ручку и дернул на себя.Дверь не поддалась.

— Откройте! — взвизгнул он, колотя кулаками по дубовым доскам. — Лу! Лу Кри! Открой!Он бил в дверь ногами, царапал дерево ногтями до крови, срывая кожу.— Выпусти меня! Я хочу уйти! Я не пойду к ним!

Но дверь была заперта снаружи. Лу Кри предусмотрел всё. Советник знал, что в момент страха принц попытается сбежать, и просто закрыл его в клетке, чтобы тот не испортил всё своим бегством.Брон ва Фарт сполз по двери на каменный пол, подтянув колени к груди. Он сидел в темноте своей комнаты, слушая собственное хриплое дыхание, и смотрел на лежащий на полу пергамент с речью, которую ему предстояло произнести перед лицом смерти.

Сказка на ночь.

Лу Кри знал, что нужно делать, когда с принцем случается истерика.

Советник стоял по ту сторону тяжелой дубовой двери, сложив руки в рукавах, и бесстрастно слушал приглушенные вопли, удары кулаков и скрежет ногтей по дереву. Он не пытался успокоить Брона, не стучал в ответ и не уговаривал. Лу Кри понимал психологию принца лучше, чем самого себя. Истерика Брона была как лесной пожар: она бушевала ярко и страшно, но быстро выжигала весь кислород и так же быстро затухала, оставляя после себя лишь пепел и усталость.

Через двадцать минут за дверью стихло. Послышалось тяжелое, рваное дыхание, шорох ткани, и наконец — тишина. Лу медленно кивнул сам себе, развернулся и бесшумно ушел к алтарю, оставив принца наедине с его демонами. А в коридоре воина для его защиты. Внутри комнаты принц сполз по двери на пол и долго сидел, обхватив колени. Его грудь ходила ходуном, фиолетовые глаза были красными, а ногти на пальцах кровоточили. Но постепенно холодный, сырой воздух подземелья остудил его раскаленный разум. Паника отступила, оставив на месте привычную, липкую пустоту.

Он медленно поднялся. Ему нужно было выглядеть так, как подобает королю, ведущему своих людей на смерть.

Брон подошел к сундуку, который его слуги успели вытащить из Элейма в последний момент, и открыл его. Он отбросил в сторону свой любимый, но теперь безнадежно испачканный изумрудный бархат. Вместо него он достал другой комплект.

Это не была дорогая, расшитая золотом парадная одежда. Брон надел простую, но сшитую на заказ тунику из плотной, качественной шерсти глубокого темно-синего цвета. Ткань была матовой, без единого узора, но крой безупречно подчеркивал его стройную фигуру. Поверх туники он застегнул кожаные наручи, гладкие и прочные, без лишних заклепок. Темные, удобные штаны были заправлены в высокие сапоги из мягкой, но жесткой кожи, которые он сам тщательно натер маслом до блеска. На плечи он набросил тяжелый плащ цвета воронова крыла, скрепив его у горла простой серебряной фибулой в виде меча.

Одежда была абсолютно чистой, пахнущей кедром и мылом. В ней не было ни капли роскоши, но зато присутствовала та самая суровая, аскетичная элегантность, которая заставляла людей уважать. Брон посмотрел на себя в тусклое зеркало. Красивое, бледное лицо с иссиня-черными волосами и огромными фиолетовыми глазами смотрело на него с холодной решимостью. Он выглядел как король, которому нечего терять. Он подошел к столу, поднял с пола пергамент и аккуратно стряхнул с него пыль.

Брон знал, что Лу добьется своего. Советник всегда добивался . И, честно говоря, в глубине своей извращенной, трусливой души Брон понимал логику Лу. Людям, которые потеряли все в этом мире, нужно за что-то держаться. В их случае это вера.. Его страх был реальным, но инстинкт самосохранения был сильнее. Чтобы выжить, ему придется сыграть эту роль. Принц развернул пергамент и начал читать.

«Воины Лифии! Кровь наших отцов течет в этих камнях, и сама земля помнит наши шаги…»

Голос Брона дрогнул на первой строке, но он заставил себя продолжить. Текст был написан рукой советника, и в нем чувствовалась та холодная, расчетливая сила, которой так не хватало самому принцу.

«Шесть месяцев назад на нашу землю пришла Ферия. Они пришли с мечом и ложью. Они заявили, что им нужны драгоценные породы камней, которые добывают на приисках Лифии. Но все вы знаете правду. Прииски мертвы. Последний камень был найден еще при моем деде, и с тех пор недра пусты. Ферия пришла не за камнями. Они пришли за нашей кровью. Но они не знают, с кем связались. С нами Великая Богиня. Она создала этот мир, и вдохнула жизнь в эти скалы, и она же ведет нас. Великая не даст своим детям умереть в грязи, пока в их сердцах живет огонь».

Брон замер. Он сам не верил в богиню так, как верили простые солдаты. Для него религия была инструментом. Но слова на пергаменте звучали так убедительно, что на мгновение ему самому захотелось в это поверить.

«Нас мало, — продолжал он читать, и его глаза сузились. — В ту ночь, когда пал Элейм, из горящих ворот смогли выйти лишь тысяча солдат. Мы бежали, чтобы сохранить искру Лифии. Но война забрала своих. Сейчас нас семьсот. Семьсот мечей против тысяч ферийских псов. Ферия не будет договариваться. Им нужны наши земли. Они захватили некогда прекрасную страну, и осквернили наши храмы. Посмотрите вокруг! Природа умирает. Пустыня ползет на наши поля, реки высыхают, словно сама Богиня прокляла эту землю, не в силах вынести присутствия захватчиков. Но проклятие спадет, когда мы вернем свой дом!»

Брон медленно опустил пергамент.

Он прочитал речь три раза. В первый раз его голос дрожал. Во второй раз он говорил ровно. В третий раз он произнес слова вслух, и его голос, хриплый и низкий, эхом отразился от каменных стен подземелья. В нем уже не было страха. Была только холодная, тяжелая решимость.

Он сложил пергамент и спрятал его за широкий кожаный наруч.

Брон ва Фарт подошел к двери и спокойно, без истерик, постучал в нее три раза.

— Я готов, Лу, — сказал он в пустоту. — Отпирай. Я пойду и скажу им то, что ты написал.

Двери комнаты принца открылись без скрипа. Брон ва Фарт вышел в коридор, следом за ним, словно его собственная тень, бесшумно скользил Лу. Они шли по главному залу храма, и между ними висело звенящее молчание. Факелы отбрасывали длинные, пляшущие тени на двенадцать гигантских колонн. Солдаты, выстроившиеся плотными шеренгами у стен и в проходах, замерли, увидев своего принца. Брон шел ровно, его плащ цвета воронова крыла не касался пыльного пола, а лицо было бесстрастным, как маска, высеченная из мрамора.

В центре зала, перед главным алтарем, возвышалась широкая каменная платформа, высеченная из цельной скалы. Когда-то на ней стояли верховные жрецы, обращаясь к пастве. Сегодня она стала трибуной для изгнанного короля.

Принц поднялся по трем ступеням и остановился. Он не стал прятаться за спинами генералов, а встал один, подставив лицо под свет факелов.

Он глубоко вдохнул. Сырой, холодный воздух храма наполнил его легкие. Посмотрел на сотни измученных, голодных, но все еще живых лиц, уставившихся на него. И начал говорить.

Он не смотрел в пергамент. Память у Брона ва Фарта была феноменальной — он запоминал текст с первого прочтения, и сейчас слова Лу Кри лились из его уст ровно, твердо, без единой запинки.

— Воины Лифии! — его голос, усиленный акустикой каменного свода, прогремел по залу. — Кровь наших отцов течет в этих камнях, и сама земля помнит наши шаги…

Он говорил о Ферии, о лжи про драгоценные камни, о мертвых приисках. Он говорил о Великой Богине, о том, что она создала этот мир и ведет их. Его голос набирал силу, в нем появлялись те самые интонации, которые Лу ожидал услышать — холодная ярость и несгибаемая воля.

— Нас мало! — крикнул Брон, и его глаза вспыхнули в полумраке. — В ту ночь, когда пал Элейм, из горящих ворот смогли выйти лишь тысяча солдат. Сейчас нас семь сотен. Семьсот мечей против тысяч ферийских псов! Но Ферия не будет договариваться! Они захватили некогда прекрасную страну, и теперь будто сама Богиня прокляла эту землю, не в силах вынести присутствия захватчиков! Но проклятие спадет, когда мы вернем свой дом!

Зал замер. Солдаты молчали, но это было не молчание страха или отчаяния, которое висело здесь еще час назад. Это было молчание потрясения.

Они смотрели на него. На его идеальное, бледное лицо, на темный плащ, на простую серебряную фибулу. Но больше всего они смотрели в его глаза.

Огромные, неестественно яркие, глубокие фиолетовые глаза.

В Лифии фиолетовый цвет глаз был не просто редкостью. Это был знак. Предание гласило, что сама Великая , спустившаяся в юности мира, чтобы вырезать этот храм из живой скалы, имела глаза цвета вечерней грозы. И когда она ушла, растворившись в звездах, она оставила свое наследие на земле — людей с фиолетовыми глазами. Кровь богини текла только в жилах королевской семьи. Брон ва Фарт был последним, единственным наследником престола, он носитель этого божественного дара.

Для многих простых солдат, измученных голодом и страхом, эти глаза были якорем. Они могли ненавидеть его трусость и ругать его за капризы. Но когда он смотрел на них этим взглядом, в их душах просыпалась древняя, слепая вера. Он был их король. Он был помазанником. В его взгляде они видели не трусливого мальчика, а отблеск той самой Богини, что создала их мир.

Брон закончил речь. Он не стал кричать «За Лифию!» или размахивать мечом. Он просто медленно обвел зал своим взглядом, задерживаясь на лицах солдат, и тихо, но так, что услышал каждый, добавил:

— Мы не умрем здесь. Мы выйдем отсюда. И вернем Аэлорию.

Он развернулся и спустился с платформы. Его шаги были твердыми.

Лу Кри, стоявший в тени колонны, едва заметно кивнул. Советник знал: он сделал всё, что мог.

День прошел в лихорадочной, глухой суете. Солдаты готовились к приходу неприятеля с мрачным, сосредоточенным усердием. Они точили клинки до зеркального блеска, проверяли и подтягивали ремни на доспехах, устанавливали тяжелые каменные блоки у входа в храм, создавая импровизированные баррикады. Те, у кого не было оружия, готовили копья из обломков старых колонн и точили камни. В огромных каменных чашах у стен они запасли воду из глубокой цистерны храма, зная, что жажда в бою убивает быстрее меча.

К вечеру небо, обычно выжженное до слепящей белизны, потемнело, затянувшись свинцовыми тучами. И тогда произошло то, чего не случалось в этих краях уже много недель. Пошел дождь.

Сначала это были редкие, тяжелые капли, оставляющие темные пятна на пыльном камне. Потом хлынул настоящий ливень. Вода барабанила по высоким сводам храма, стекала по каменным лицам богини на колоннах и наполняла воздух запахом мокрой пыли и озона. Этот редкий, холодный дождь словно смывал с мертвой пустыни вековую пыль, но не приносил облегчения. Он лишь напоминал о том, что мир умирает, и даже небо плачет над Лифией.

Принц Брон все это время находился в своей комнате под охраной четырех личных солдат Маркуса. Они стояли у двери и у окна, неподвижные, как сами колонны. Брон не выходил. Адреналин от утренней речи давно выветрился, и теперь его снова грыз липкий, животный страх. Он сидел на кровати, обхватив колени, и слушал шум дождя.

В это же время в глубине храма Маркус и его люди нашли еще двоих шпионов. Они прятались среди лекарей. Их быстро и тихо увели в катакомбы. На этот раз Арен даже не стал их пытать — он просто перерезал им горло. Они умерли, не выдав ни слова, но этого и не требовалось. Факт их присутствия подтверждал одно: Ферия знает о храме всё.

Ночь опустилась на долину. Секретных туннелей, по которым можно было бы сбежать, не существовало. Отступать было некуда и оставалось лишь ждать. Солдаты сидели у небольших костров, разведенных в чашах. Дым уходил в отверстия в своде. В зале было тихо. Никто не точил оружие и не ругался. Они просто смотрели на огонь, слушая, как за стенами храма шумит дождь и как где-то вдали, за шумом воды, глухо гремит гром. Это был звук приближающейся бури — и природной, и человеческой. В центре зала, у подножия колонны, сидел Лу Кри. Он смотрел на огонь, и его серые глаза отражали пляшущие языки пламени. Вокруг него постепенно собралось несколько солдат, а затем и генералы — Арен, Маркус, Золок. Даже вечно занятой Марен Несс подошел и молча сел на камень, положив топор на колени.

Советник говорил тихо, но его ровный, спокойный голос был слышен каждому в затихшем зале. Он рассказывал им древнюю сказку о Лифии.

— В начале времен, когда мир был еще мягок и податлив, как глина в руках гончара, Великая Богиня создала этот мир, — начал советник, и его голос слился с шумом дождя за стенами. — Великая не была похожа на смертных женщин, хотя и приняла их облик, чтобы ступать по земле. Она была воплощением самого утра мира, его первой прохлады и первого света.

Ее лицо было совершенным и неизменным, застывшим в вечной, трагической юности. Кожа напоминала отполированный лунный камень — бледная, фарфоровая, с легким, внутренним свечением. Но больше всего поражали ее волосы. Они были пепельно-серыми, цвета грозового неба за секунду до рассвета. Они не просто лежали на плечах, а медленно струились вокруг нее, словно подхваченные невидимым ветром, в их прядях иногда вспыхивали крошечные искры, похожие на далекие звезды. Ее глаза были глубокими, чистыми и бездонными. Фиолетовые, как цвет вечерней грозы, как лепестки ночных цветов, как сама суть магии. В этом взгляде читалась бесконечная мудрость творца.

Она была одета в легкие, струящиеся ткани, которые переливались от цвета утреннего тумана до оттенка глубокого ночного неба, но истинным украшением ее божественного тела были не одежды. Возле ее левой ключицы, у самой нежной впадины шеи, мерцали тайные письмена. Эти древние, никому не известные руны пульсировали в такт биению ее сердца. В них было записано Истинное Имя мира, то самое первое слово, которое она произнесла, создавая пространство и время. Эти же таинственные письмена спускались ниже, по обеим сторонам ее рук. От плеч до самых запястий, по внутренней и внешней стороне, они сплетались в сложнейшие, бесконечно меняющиеся узоры. Когда Великая двигала руками, руны перетекали, словно живые татуировки из света. В письменах на ее руках была зашифрована вся суть мироздания: законы гравитации, песни рождения гор, ритм приливов и отливов, и горькие слезы, которые она пролила.

Солдаты слушали, завороженные. Многие знали эту легенду, но в ночь перед смертью она звучала по-новому.

— У нее были дети, — продолжал Лу Кри. — Маги. Те, кто повелевал морями и горами, кто мог призвать ветер и усмирить вулкан. Они были велики, но несчастны. Они любили людей, созданных Богиней, и помогали им. Учили их строить дома, лечить болезни, выращивать хлеб. Но люди боятся того, чего не понимают. И страх перерос в ненависть. Люди стали охотиться на магов. Они били их камнями, жгли на кострах, издевались над ними.

Лу Кри сделал паузу. Огонь в чаше треснул, посыпав искрами.

— Маги были могущественны. Они могли бы испепелить своих обидчиков одним словом и обратить города в пепел. Но не могли поднять руку на своих братьев. И тогда они просто позволили себя убить.

В зале повисла тяжелая тишина. Даже Ирен перестал жевать травинку.

— Великая Богиня видела как терзают ее детей, и ее сердце разрывалось от боли. Она не могла допустить, чтобы ее дети страдали дальше. И тогда она пошла на великую жертву. Сама, своими руками, убила свою кровь.Она даровала им милосердную смерть, чтобы избавить от мук.

Лу Кри поднял глаза, и его взгляд скользнул по лицам солдат, остановившись на темном проходе, где в своей комнате сидел принц Брон.

— Их смерть не стала концом. Тела магов, пропитанные божественной силой, не истлели. Они превратились в драгоценные породы камней. В рубины, сапфиры, изумруды и аметисты. Те самые камни, благодаря которым Лифия стала самой богатой страной мира.

Арен тихо выдохнул. Он вдруг понял, почему Лу рассказал именно эту историю сегодня.

— Ферия пришла к нам, — тихо сказал советник, — заявляя, что им нужны наши камни. Они думают, что это просто богатство. Они не знают, что они пришли грабить могилы. Они пришли за телами убитых детей. Но все камни давно найдены и добыты. Прииски пусты.

Лу Кри медленно встал. Его фигура казалась высокой и неподвижной в свете костра.

— Горе богини было так велико, что она не смогла остаться в этом мире и смотреть на то, как люди убивают друг друга из-за костей ее детей. Она ушла, растворилась в звездах, оставив этот мир людям. И единственным напоминанием о ней, единственным наследием, которое она оставила нам, стали фиолетовые глаза. Глаза, которые текут в жилах нашего короля.

Советник замолчал. Дождь за стенами храма усилился, превратившись в настоящий ливень, но внутри зала было тепло от огня и от слов, которые он произнес.

Солдаты молчали. Страх, который сжимал их сердца весь день, немного отступил. Они смотрели на огонь, и в их глазах уже не было паники беглецов. Они знали, что завтра умрут. Но теперь они знали и то, за что именно они умрут. Они умрут не за трусливого принца и не за пустые прииски. Они умрут за память о детях Богини, чьи тела лежали в земле их родины.

Маркус медленно кивнул, глядя на Лу Кри. Арен сжал рукоять меча. Ирен Несс сплюнул в огонь и тяжело поднялся.

— Ну что ж, — хрипло сказал он, обращаясь к своим людям. — Слышали советника. Скоро Ферийцы придут за камнями. Давайте покажем им, как эти камни умеют кусаться.

Прошел еще один день. Храм превратился в огромный, гулкий улей, где каждый камень вибрировал от напряжения. Солдаты не теряли времени даром. В главном зале, перекрикивая шум дождя за стенами, они отрабатывали построения, учились держать щит и бить в уязвимые места. Глухой стук деревянных мечей и лязг затачиваемой стали не стихали ни на минуту.

Дождь шел уже второй день. Это было странно и почти пугающе. В этой мертвой, выжженной пустыне, где вода была на вес золота, а реки превратились в трещины на глине, внезапный ливень казался чем-то неестественным. Небо затянуло свинцовыми тучами, и холодная вода беспрестанно барабанила по каменным сводам, превращая пыль у входа в грязную, липкую кашу. Солдаты косились на небо, шепча молитвы Великой, но в их глазах читалась тревога: природа словно прощалась с ними перед концом.

Десять разведчиков, которых Ирен отправил в деревню за едой, так и не вернулись. Никто не говорил об этом вслух, но все понимали: их перехватили. Другие разведчики, ходившие в почти засохший лес на краю пустыни, принесли лишь жалкую добычу — пару тощих зайцев и несколько птиц. Этого едва хватило, чтобы сварить мутный бульон . Солдаты снова жевали кору и пили дождевую воду.

Принц сидел в своей каменной комнате. За дверью, неподвижные как статуи, стояли четверо личных солдат Маркуса. Брон не выходил. Он сидел на кровати, поджав ноги, и читал книгу. Это был старый, потертый томик с золотым обрезом — сборник древних лифийских поэм, который он нашел в сундуке с вещами. Он водил пальцем по красивым, витиеватым буквам, пытаясь заглушить шум дождя и собственные мысли стихами о весенних садах и светлой любви. Здесь, в этих строках, не было ферийцев, голода и смерти.

Тяжелые шаги в коридоре заставили его вздрогнуть. Дверь отворилась, и в комнату, ссутулив широкие плечи, вошел Ирен Несс. В руках он держал тяжелый сверток.

Генерал подошел к столу и с глухим металлическим лязгом бросил на него комплект доспехов. Это не были парадные латы из вороненой стали с золотой насечкой, которые носили при дворе. Это была простая, грубоватая, но добротная кольчуга с нагрудником из закаленной кожи и стали, поцарапанная в прошлых битвах.

— Надевайте, — хрипло бросил Ирен, даже не глядя на принца.

Брон медленно поднял глаза от книги. Его фиолетовые глаза сузились, а красивое лицо исказилось брезгливой гримасой.

— Зачем? — тихо спросил он.

— Затем, что ферийцы увидев вас захотят убить вас первым,— отрезал Ирен. — И затем, что если солдаты увидят своего короля в шелковой тунике, прячущегося за их спинами, они разбегутся еще до первого удара.

Брон медленно закрыл книгу. В его груди начала подниматься знакомая, липкая волна паники, которая тут же переросла в защитную, истеричную злобу.

— Зачем мне это надевать?! — вдруг крикнул он, вскакивая с кровати. — Вы меня защищайте! На то вы и генералы! На то у меня есть армия!

— Ваша армия состоит из голодных людей, которые готовы умереть за идею, — холодно парировал Ирен. — А идея должна быть в броне.

— Я король Лифии! — взвизгнул Брон, его голос сорвался на фальцет, а щеки покрылись красными пятнами. — Я не буду надевать эту грязную, вонючую железяку и стоять в первой линии! Вы будете прикрывать меня своими телами, как и должны! Это ваша клятва!

Ирен Несс замер. Он смотрел на этого красивого, дрожащего от страха и гнева юношу, и в его груди не осталось ничего, кроме тяжелой, свинцовой усталости. Он хотел ударить его. Хотел схватить за горло и прижать к стене, чтобы выбить из него этот детский, эгоистичный бред. Но он был генералом. И он знал, что без этого крикливого мальчика у них нет знамени.

— Хорошо, — тихо сказал Ирен. Его голос стал пугающе ровным.

Генерал развернулся и тяжело зашагал к двери.

— Убирайся! — крикнул ему вслед Брон, дрожа всем телом. — Убирайся и делай свое дело!

Дверь захлопнулась. Принц остался стоять посреди комнаты, тяжело дыша. Его сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на доспехи, лежащие на столе. Они казались ему уродливыми, тяжелыми и страшными. Они пахли потом и кровью.

— Трусы, — прошептал он, обращаясь к пустой комнате. — Все они трусы.

Он снова сел на кровать, но книга уже не шла на ум. Строки расплывались перед глазами. Адреналин от крика медленно выветривался, оставляя после себя липкую, изматывающую слабость. За стенами монотонно шумел дождь. Где-то внизу, в зале, глухо и ритмично стучали мечи о щиты. Этот звук был похож на огромное, медленное сердцебиение.

Брон подтянул колени к груди, положил голову на руки и, не раздеваясь, провалился в тяжелый, тревожный сон. Тот обнял его мягко, как старое, выцветшее одеяло. И снова он оказался в Элейме. Но на этот раз не в сырых, давящих коридорах храма, а в верхних кухнях дворца. Здесь пахло не сыростью и чужим страхом, а тёплым хлебом, кардамоном и мёдом. Солнечные лучи лились сквозь высокие витражные окна, вырезая на каменном полу золотые квадраты, в которых танцевала пыль.

У дальнего стола, заваленного деревянными чашами и связками сушёных трав, возился мальчик. Ему было лет десять. Те же тёмные, слипшиеся от пота волосы, та же грязная, слишком большая рубаха. Но теперь в его движениях не было животного, загнанного страха. Была странная, светлая сосредоточенность. Он таскал тяжёлые корзины с корнеплодами, помешивал огромные медные котлы, терпеливо дожидаясь, пока старая повариха с лицом, изрезанным морщинами, как старый пергамент, кивнёт ему в знак одобрения. Он улыбался. Усталый, вымотанный до дрожи в коленях, с мозолистыми, обожжёнными жаром ладонями, всё равно улыбался. Потому что его работа была нужна и он чувствовал себя частью чего-то живого, настоящего.

Брон смотрел на него из тени арки, и в груди шевельнулось холодное, липкое вопрошание: А кто любит меня? Никто. Солдаты боятся. Генералы терпят. Лу Кри использует. А этот грязный мальчишка… его любит старуха-повариха за усердие. Его любит дело, которое он делает.

Мальчик вдруг замер, очень медленно повернул голову. Его взгляд, прямой и немигающий, пронзил принца насквозь. В кухне стало тихо. Даже огонь в печах перестал потрескивать.

— Приятно познакомиться, — сказал мальчишка. Голос его был странно взрослым, с тихим, металлическим оттенком. — Меня зовут Жерар. И я сыграю важную роль в вашей жизни.

Уголки его губ дрогнули, складываясь в злобную, хищную ухмылку. В этой улыбке не было детской непосредственности. В ней читалось обещание боли и расплаты, которая уже запущена и неумолимо приближается.

Картинка дрогнула, потекла, как воск от свечи. Кухни Элейма, золотые квадраты света, старая повариха — всё растворилось в сером, зыбком тумане.

И перед ним открылся другой вид.

Балкон тронного зала. Ветер играет полами тяжёлых бархатных мантий. Родители.

Король Энд ва Фарт был высок и статен, но в его облике не было той кукольной, почти неземной красоты Брона. Его черты были грубее, благороднее, с глубокой бороздой между бровей, прорезанной годами заботы о королевстве. Волосы, уже тронутые серебром, спадали на плечи тяжёлыми волнами. Его глаза, такие же фиолетовые, как у сына, смотрели на мир с тихой, несокрушимой уверенностью. Рядом с ним стояла королева Риса. Она была изящна, как лань, с кожей цвета персика и мягкими, тёплыми чертами лица. Её тёмные волосы были убраны в сложную косу, перевитую золотой нитью, а в уголках глаз всегда плясали добрые, смеющиеся искорки. На ней было простое платье из белого шёлка, без тяжёлых украшений — она никогда не любила излишеств, предпочитая живое тепло человеческого прикосновения холодному блеску драгоценностей.

Они стояли рядом, плечом к плечу, и смотрели на него. Не с осуждением и разочарованием. С бесконечной, тихой любовью, которая не требовала ни корон, ни подвигов, ни фиолетовых глаз.

Энд медленно поднял руку и помахал ему. Риса улыбнулась, и эта улыбка согрела холодное сердце сна лучше любого очага.

— Брон… — позвала она, и голос её прозвучал как отдалённый, чистый звон колокольчиков.

Он сделал шаг вперёд, протягивая руки.

И резко проснулся.

Тело Брона судорожно вздрогнуло, будто его ударили током. Он рывком сел на кровати, хватая ртом сырой, ледяной воздух подземелья. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь тупой, ноющей болью в висках.

В комнате было темно. Только слабый, мутный отблеск факела из коридора пробивался под дверью. Дождь всё ещё монотонно барабанил по камню снаружи, не утихая ни на секунду. Солдаты всё так же неподвижно стояли на постах, сливаясь с тенями.

Принц закрыл лицо руками, и из его груди вырвался глухой, сдавленный стон. Потом другой. Потом он не выдержал.

Слезы хлынули горячими, обжигающими потоками. Он плакал не как принц и король, которого предали. Он плакал как ребёнок. Как тот семилетний мальчик, который когда-то швырнул хлеб в грязь, просто чтобы почувствовать власть над хоть чем-то. Как тот, кто теперь сидел в темноте, совершенно один, в окружении людей, которые терпели его лишь потому, что он был нужен.

— Мама… Папа… — прошептал он, и голос его сорвался на хриплый, ломающийся шёпот. — Как я по вам соскучился…

Он сжал кулаки, уткнувшись лбом в холодные, поджатые колени. Его плечи дрожали от беззвучных, рвущих грудь рыданий. Он скучал не по трону. Не по дворцу. Не по власти. Он скучал по тому времени, когда его любили просто так. Когда отец сажал его на колени и рассказывал о созвездиях, а мать пела ему колыбельные на старом лифийском наречии, поглаживая его иссиня-чёрные волосы. Когда его фиолетовые глаза были не знаком божественного наследия, а просто глазами любимого сына.

Теперь его окружала только сталь, кровь и чужие расчёты. Лу Кри с его речами и холодными глазами. Ирен с его открытым презрением. Маркус с его безупречной, но безэмоциональной верностью. Солдаты, готовые умереть за символ, а не за человека.

Брон вытер лицо рукавом туники, оставляя мокрые, грязные разводы на щеках. Он знал, что через несколько часов начнётся бой и возможно, не переживёт его. Знал, что даже если выживет, он всё равно останется один. Корона не согреет.

Принц медленно опустился на подушку, свернувшись калачиком, и притянул к груди скомканное одеяло. Слезы продолжали течь, но уже тихо, беззвучно, впитываясь в грубую ткань. За дверью всё так же стояла стража. За стеной всё так же стучали мечи о щиты. А в его сердце, наконец-то обнажённом и уязвимом, жила только одна мысль, тяжелее любого камня: Я так одинок.

Во славу короля!

Ирен Несс с глухим ругательством тащил по полированному мраморному полу тяжелый железный бочонок, оставляя за собой широкую царапину. Он остановился, вытер пот со лба тыльной стороной грязной руки.

— Грех это, Марен, — хрипло сказал генерал, глядя на высокие, уходящие в темноту колонны с ликами Богини. В его единственном здоровом глазе мелькнула тень. — Оскверняем ее дом. Если она и вправду смотрит на нас, то сейчас должна испепелить нас обоих.

Марен Несс, стоявший рядом и разматывающий толстую пеньковую веревку, даже не поднял головы. Его движения были плавными и точными.

— Богиня ушла, брат, — тихо ответил он, проверяя узел. — А ферийцы придут сюда не молиться, а резать нам глотки. Лучше разозлить мертвую богиню, чем сдохнуть от их топора. Помоги мне поднять этот бочонок.

Рано утром, еще до рассвета, вернулись последние разведчики. Они ползли по грязи, истекая кровью, но принесли то, чего все ждали и боялись: ферийский легион вышел из ущелья. К вечеру они будут у стен храма.

Братья Несс превращали священный зал Великой в мясорубку.

— Сюда, мать твою неси! — рявкнул Ирен на двух солдат, которые тащили огромную каменную чашу для благовоний. — Ставьте ровно у третьей колонны! Нет, левее! Вы что, слепые?

Ирен командовал грубо, с надрывом, постоянно матерясь и пиная тех, кто медлил. Он был грубой силой, тупым и тяжелым ударом. Марен же был его тенью. Он молча ходил между колоннами, проверяя каждый узел, каждую петлю. Его пальцы, покрытые шрамами, безошибочно находили слабые места в камне и дереве.

Ловушки были простыми, жестокими и идеальными для узкого пространства храма.

Во-первых, вход. Тяжелые дубовые двери, обитые железом, были подпилены у петель. Когда ферийцы начнут их выбивать тараном, двери не просто упадут — они рухнут внутрь, но Марен привязал к их верхним краям тугие канаты, перекинутые через блоки под потолком. Как только первая волна врага ворвется внутрь, солдаты, спрятавшиеся на балках, перережут веревки-удержатели, и двери с грохотом захлопнутся обратно, отрезая передовой отряд от основных сил и ломая им кости.

Во-вторых, пол. Ирен и его люди вылили на центральный неф, прямо перед алтарем, бочки с густой, липкой сосновой смолой, смешанной с битым стеклом и песком. Сверху они аккуратно присыпали это тонким слоем пыли и сухой соломы, чтобы скрыть блеск смолы. Когда тяжелая ферийская пехота в железных сапогах ступит туда, они не просто поскользнутся. Они приклеятся к полу, а битое стекло вспорет их подошвы, превратив стройное наступление в беспомощную, визжащую давку.

В-третьих, колонны. У подножия каждой из двенадцати гигантских колонн стояли тяжелые каменные чаши для огня. Марен подвесил над ними, привязав к скрытым в резьбе крюкам, массивные железные решетки, набитые камнями и горящими углями. Тонкие волоски конского волоса, натянутые на уровне колен, тянулись от решеток к колоннам. Когда враг, пытаясь обойти скользкий центр, прижмется к стенам, они зацепят эти нити, и многотонные каменные чаши и горящие решетки обрушатся прямо на головы легионеров.

— Натяни эту веревку, болван! — крикнул Ирен, хватая за шиворот молодого солдата, который возился с узлом у пятой колонны. — Если она провиснет хоть на палец, фериец просто перешагнет через нее!

Солдат, бледный от страха, дернул веревку так, что она врезалась в камень. Ирен удовлетворенно хмыкнул и отошел.

— Ты слишком громкий, брат, — тихо заметил Марен, подходя к нему. — Ферийцы услышат тебя еще за милю.

— Пусть слышат, — огрызнулся Ирен, сплевывая. — Пусть боятся. А где Волк? Он уже на позиции?

Марен кивнул в сторону левого фланга, где в глубоких тенях между колоннами скрывались лучшие бойцы Арена.

— Он там. Ждет.

Ирен тяжело вздохнул и провел рукой по лицу.

— Знаешь, Марен, я иногда смотрю на него и не верю, что это тот самый мальчишка, который плакал, когда Маркус впервые заставил его убить человека на плацу.

— Маркус воспитал из него генерала, — спокойно ответил Марен, проверяя остроту своего короткого меча. — Но война сделала из него зверя.

— Зверя? — Ирен криво усмехнулся. — Он не зверь. Зверь убивает, чтобы съесть или защитить территорию. А наш Дикий Волк… он убивает, потому что ему это нравится, когда дело доходит до крови. Ты видел, что он сделал с тем шпионом? Он же не просто резал его, а наслаждался каждым миллиметром кожи.

— Он защищает Лу, — тихо сказал Марен. — И нас. Для Арена нет ничего святого, кроме тех, кого он считает своими. Если ферийцы прорвутся к советнику или к тебе, Арен не просто убьет их. Он будет играть с ними, ломать по одной кости, медленно, методично, с той самой холодной, мальчишеской улыбкой, от которой у меня кровь стынет в жилах.

— Я бы не хотел оказаться на его пути, если он решит, что я его предал, — пробормотал Ирен, поправляя перевязь топора. — Ни в жизни, ни после смерти.

— Поэтому мы и не предаем, — Марен вложил меч в ножны. Его серые глаза, такие же, как у брата, но лишенные белесого бельма, холодно блеснули в свете факелов. — А теперь пошли. Нужно проверить западню у алтаря. К вечеру у нас будет много гостей, и я хочу, чтобы они почувствовали себя как дома.

Братья Несс, два сапога, два лезвия, две половины одной смертоносной машины, зашагали вглубь храма. Оскверняя святыню, они спасали свою жизнь. И если Великая Богиня и смотрела на них с каменных колонн, ее взгляд был полон не гнева, а бесконечной, тихой скорби.

В главном зале храма царила тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая лишь монотонным шумом дождя за стенами и ритмичным, гипнотическим шорохом точильных камней. Шшш-кх. Шшш-кх. Семь сотен солдат сидели на холодном мраморном полу, у стен и между колоннами, и готовились к смерти.

Они точили мечи, копья и топоры. Проверяли ремни на доспехах, перетягивали их потуже, чтобы железо не болталось. Мазали кожаные наручи остатками сала, чтобы клинок врага соскользнул. Запах в зале стоял тяжелый: пот, мокрая шерсть, ржавое железо и едкая, липкая сосновая смола, которой братья Несс покрыли центральный неф.

Страх был здесь. Он висел в сыром воздухе, густой и осязаемый, заставлял руки дрожать, когда солдаты завязывали шнурки на сапогах. Сжимал желудки ледяными тисками. Многие из этих людей никогда не видели такой масштабной войны. Они были городской стражей, ополченцами, новичками, которых Брон в панике вытащил из столицы. Они понимали, что многие из них не увидят завтрашнего рассвета. Некоторые не доживут даже до заката.

Но они не бежали. И не потому, что верили в божественное наследие фиолетовых глаз принца, который сейчас рыдал в своей норе. Они стояли здесь из-за тех, кто ходил между ними.

Генералы были их якорем.

Старый Маркус медленно шел по центральному проходу, опираясь на свой посох. Он не произносил пафосных речей, а просто останавливался возле каждого солдата. Поправлял криво застегнутый нагрудник у молодого парня, который дрожал всем телом. Тяжело, по-отцовски, клал руку на плечо ветерану. Смотрел в глаза и тихо кивал. И этого было достаточно. В его спокойном, мудром взгляде солдаты читали обещание: Я здесь. Я буду стоять рядом. Мы умрем вместе, если придется, но мы не оставим вас одних.

В глубоких тенях левого фланга, там, где были спрятаны лучшие бойцы, стоял Арен. Дикий Волк. Солдаты поглядывали на него с суеверным ужасом и благоговением. Они знали, что на поле боя он превращается в безжалостного демона. И это знание давало им странное, извращенное чувство безопасности. Пока Волк рычит и рвет глотки врагам, пока он прикрывает фланг, у них есть шанс. Арен был их щитом, выкованным из чистой, беспощадной ярости.

Золок Орос сидел у входа, огромный, как скала. Он молча чистил свой боевой топор. Солдаты знали его историю. Они знали, что он потерял жену в Аэлории, и что в его сердце осталась только пустота и жажда мести. Идти в бой рядом с человеком, которому нечего терять, было страшно, но надежно. Генерал не отступит. Он будет рубить, пока не упадет, и они вместе с ним.

— Держись, парень, — тихо сказал один из ветеранов, сидящий рядом с юным новобранцем, у которого никак не получалось застегнуть пряжку шлема. Руки у мальчишки тряслись так сильно, что металл звенел. — Просто не смотри им в глаза, когда они побегут. Смотри на их горло и бей.

— Я… я боюсь, — прошептал новобранец, и по его щеке скатилась грязная слеза. — Я не хочу умирать.

Ветеран вздохнул, достал из-за пояса флягу с теплой, вонючей водой и протянул ему.

— Мы все боимся, — хрипло сказал он. — Страх — это нормально, он держит тебя живым, пока ты не начинаешь паниковать. А панику оставь принцу. Мы сражаемся за Лифию.

Новобранец сделал глоток, его дыхание немного выровнялось. Он посмотрел на ветерана, потом перевел взгляд на Маркуса, который как раз помогал поднять упавший щит другому солдату.

— Да, — тихо сказал парень. — И за генералов.

Вокруг, в полумраке зала, солдаты обменивались короткими взглядами, сжимали плечи друг друга, передавали последние куски сухарей. Они были напуганы до тошноты, но они были вместе. Они понимали, что их жизни висят на волоске, ферийская машина войны сотрет их в порошок, если они дрогнут. Но они также знали, что предают не корону, а своих командиров. А предать своих в Лифии было страшнее, чем умереть.

Подготовка была завершена. Солдаты заняли свои позиции, затаившись в тенях колонн и за каменными баррикадами. В главном зале воцарилась тишина.

Пятеро генералов отошли в небольшую, скрытую от глаз нишу в скале, где горел маленький, тщательно замаскированный костер. Они сидели на камнях, грея руки над огнем. Советника Лу Кри не было с ними. Он остался в подземелье, рядом с принцем Броном. Лу был политиком, архитектором интриг и стратегом, но не воином. На поле боя, среди крови и железа, ему делать было нечего. Его место было рядом со знаменем, даже если это знамя дрожало от страха.

Здесь, у огня, в последний час перед смертью или победой, генералы были просто братьями по оружию.

Ирен подбросил в костер сухую ветку, искры взметнулись вверх, и он усмехнулся, глядя на Маркуса.

— Знаешь, старик, я до сих пор обижаюсь. Ты всегда любил Арена больше нас. Признавайся.

Арен, сидевший напротив, поднял глаза, но не стал спорить. Он лишь тихо улыбнулся.

Маркус медленно повернул голову, и в свете огня его морщинистое лицо стало мягче.

— Я любил вас всех одинаково, Ирен, — спокойно ответил он. — Но Арен пришел в королевскую гвардию, когда ему было всего шестнадцать. Он был ребенком и ему нужен был не просто командир, а отец. А у меня не было своих детей.

— Мы все ревновали, — тихо добавил Марен, не отрывая взгляда от пламени. — Помнишь, как ты заставлял нас стоять в строю по восемь часов, а Арена отпускал раньше, потому что у него «слишком тонкие запястья»?

— У него и правда были тонкие запястья! — фыркнул Маркус, и в его глазах мелькнуло тепло. — Но вы, братья, и так были крепкими, как горные быки. Вам нужно было выбить дурь из головы, а Арену нужно было дать уверенность. И посмотрите на него теперь.

Ирен хмыкнул и кивнул.

— Да, теперь он рвет глотки лучше любого из нас. Ты вырастил хорошего зверя, старик. И мы рады этому. Если бы не ты, он бы сгорел в первых же боях.

Золок Орос, сидевший чуть поодаль, молча смотрел на огонь. Его огромное тело казалось высеченным из камня, но в глубине его глаз плясали грустные отблески пламени.

Маркус перевел взгляд на него.

— А помнишь, Золок, как Элара пекла свои пироги с медом и орехами? — тихо спросил старый генерал. — Она всегда приносила их в казармы, когда ты заступал в ночной караул. Вся гвардия объедалась, а ты сидел и смотрел на нее так, будто она сама сошла с небес.

Золок медленно поднял голову. Его суровое лицо дрогнуло.

— Она была светом, Маркус, — его низкий голос звучал глухо, как камни, катящиеся по дну реки. — Я был грязью, кровью и железом. А она… она была теплом. Когда ферийцы ворвались в наш дом… я не успел. Я слышал ее крик, но не смог добежать.

Он сжал кулаки, и костяшки его пальцев побелели.

— Но я знаю, что она ждет меня. И когда я встречу ее там, по ту сторону, скажу ей, что отомстил за нее. Я вырезал столько ферийцев, сколько смог. И сегодня я вырежу еще больше.

В нише повисла тяжелая, но светлая тишина. Никто не стал его утешать. Они просто сидели рядом, разделяя его боль.

Ирен Несс, чтобы разрядить атмосферу, громко сплюнул и усмехнулся.

— А вот нас с Мареном родители воспитывали по-другому. Никаких пирогов и тепла.

— О да, — ухмыльнулся Марен. — Наши родители были богаты, как короли, и жестоки, как палачи. Они с рождения вбивали в нас мысль, что мир — это яма с ядовитыми змеями, и чтобы выжить, нужно быть самой большой и злой гадюкой. Они хотели сделать из нас важных придворных интриганов. Учили нас лгать, подставлять, улыбаться в лицо и вонзать кинжал в спину.

— Но мы оказались тупыми, — хохотнул Ирен. — Мы поняли, что вонзать кинжал в спину — это скучно и нечестно. Гораздо интереснее разрубить череп топором лицом к лицу! Родители были в ярости, лишили нас наследства, когда мы ушли в армию. И знаете что? Это было лучшим, что они для нас сделали. Мы стали воинами, а не дворцовыми крысами.

Все засмеялись, даже Золок тихо хмыкнул.

Арен посмотрел на Маркуса, и его темные глаза стали серьезными.

— Мы все здесь благодаря тебе, Маркус, — тихо сказал он. — Ты собрал нас и сделал из нас генералов. Если мы умрем сегодня, я хочу, чтобы ты знал: для меня ты был лучшим отцом, чем тот, кто дал мне жизнь.

Маркус медленно кивнул, и в его старых глазах блеснула влага. Он провел рукой по своей седой бороде.

— Я сделал лишь то, что должен был сделать, — сказал он. — Я знаю, покойный король сделал бы точно так же. Отец Брона был великим человеком.

При упоминании мертвого короля все генералы невольно выпрямились.

— Энд был не просто королем, — продолжил Маркус, и его голос зазвучал с глубоким, благоговейным уважением. — Он был сердцем Лифии. Он знал каждого капитана по имени. Он спускался в казармы, пил с нами кислое пиво и слушал наши жалобы. Он любил свой народ больше, чем свою корону. Когда он умер… Лифия потеряла свой свет.

Маркус посмотрел в сторону темного коридора, ведущего в подземелье, где прятался его сын.

— Мы сражаемся за его кровь, — тихо сказал старый генерал. — Но в наших сердцах мы сражаемся за его память. За ту Аэлорию, которую он создал. За ту Лифию, где люди не боялись своих королей, а любили их.

Генералы молча кивнули. Они все помнили Энда ва Фарта. Они все любили его. И именно эта любовь, эта тоска по прошлому, держала их сейчас в этом сыром, холодном храме.

Вдруг шум дождя за стенами снова изменился. Гулкий, ритмичный стук барабанов Ферии прорвался сквозь толщу камня. Он был ближе. Намного ближе. Земля под ногами начала едва заметно дрожать.

Маркус медленно встал. Он опирался на свой посох, но его спина была прямой, как у юноши. Тени плясали на его лице, делая его похожим на древнего бога войны.

— Во славу короля!— сказал он, и в его голосе не было страха, только спокойная, стальная решимость. — Занимайте свои позиции. Покажите ферийцам, что такое гнев Лифии.

Ирен, Марен, Золок и Арен встали следом за ним. Они не обнимались, не говорили напутственных слов, а просто кивнули друг другу. Пять генералов. Пять братьев. Они развернулись и шагнули из теплой ниши в холодный, пахнущий смолой и кровью мрак храма. Ждать врага.

В то время, как генералы вели беседы в сырой, промозглой келье под алтарем время тянулось медленно, как густая смола. За толстыми стенами царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием принца и редким треском догорающей свечи.

Принц ходил из угла в угол. Он старался держаться прямо, заложив руки за спину, и его лицо выражало скучающее пренебрежение. Он изо всех сил пытался показать — в первую очередь самому себе, — что ему совершенно не страшно и он просто ждет, когда его великие генералы разберутся с врагом.

Советник сидел на единственном стуле у стола, сложив руки в рукавах. Его глаза спокойно, почти равнодушно следили за принцем. В тени у двери, слившись с темнотой, неподвижно стояли трое доверенных людей Маркуса: худощавый Каэлен, угрюмый гигант Варг и незаметный Йорик. Они не смотрели на принца, а слушали тишину за дверью, готовые в долю секунды перерезать горло любому, кто попытается войти. Но даже они, закаленные в боях и привыкшие к жестокости, порой не могли скрыть отвращения к своему господину.

— Знаешь, Лу, — вдруг сказал Брон, останавливаясь у стены и проводя пальцем по влажному камню. Его голос звучал нарочито небрежно. — Я сейчас подумал о Пепельном перевале. Я был там всего однажды, но мне хватило. Помнишь как он выглядит?

— Помню, мой принц, — ровным тоном ответил советник.

— Ветер там такой, что сдирает кожу с лица, — Брон поморщился, словно от неприятного воспоминания, хотя в его фиолетовых глазах плясала скука. — И люди там такие же. Серые, грязные, вонючие. Я всегда удивлялся, как в этой каменной дыре вообще можно вырастить воинов. Но, видимо, голод и холод делают свое дело.

Он подошел к столу и налил себе воды из глиняного кувшина. Его рука слегка дрожала, но он быстро спрятал это, сделав глоток и брезгливо посмотрев на мутную жидкость.

— Черная сотня, — продолжил Брон, садясь на край кровати и небрежно закидывая ногу на ногу. — Говорят, они лучшие наемники на севере. Но они хорошо грызут кости, правда? Я даже не спрашиваю, сколько ты им пообещал. Три тысячи? Пять? Пусть будет десять тысяч золотых. Мне всё равно. Главное, что бы они пришли.

Лу Кри едва заметно кивнул.

— Золото найдется, мой принц. Но у наемников есть свои правила. Они требуют аванс. А наши казны пусты.

Брон фыркнул, отмахнувшись от этих слов, словно от назойливой мухи.

— Лу, ты меня смешишь. Какие правила для наемников? — Он усмехнулся, и эта улыбка исказила его лицо, сделав его почти уродливым. — Это просто инструменты. Собаки. Если они начнут качать права после битвы, или попросят больше… просто отравишь их командиров. Или скажешь моим солдатам, что ферийцы спрятали золото в их лагере.

В углу тени Варг едва заметно напрягся, его огромная рука медленно сжалась в кулак. Каэлен чуть повернул голову, и его зеленые глаза блеснули в полумраке холодным осуждением. Но Брон этого не заметил или ему было плевать.

— В конце концов, люди — это расходный материал, — продолжал принц, его голос приобрел мечтательные, садистские нотки. — И наемники, и наши солдаты. Главное, чтобы трон остался цел. Если Черная сотня потребует слишком много, мы просто не заплатим им. А если они обидятся… ну, так и быть, я разрешу тебе использовать их как пушечное мясо в первом же бою за Аэлорию. Пусть ферийцы убьют их. Это сэкономит нам золото. Разве это не гениально, Лу?

В комнате повисла тяжелая, тошнотворная тишина. Далеко наверху, в главном зале, глухо прогремел ферийский таран, ударивший в дубовые двери. Каменная пыль посыпалась с потолка кельи, оседая на плечах принца.

Лу не изменился в лице. Его взгляд оставался холодным, как ледяная галька. Он смотрел на этого красивого, избалованного мальчика, который прятался и с детской жестокостью планировал предать и убить тех, кто должен был спасти его жизнь. Советник чувствовал тошноту, но его воля была крепче стали. Он знал, что Черная сотня не пойдет в бой без золота, и ему придется отдать им не только последние королевские реликвии, но и, возможно, заложить саму душу Лифии. Но он не стал спорить.

— Ваша мудрость не знает границ, мой принц, — тихо и бесстрастно ответил Лу Кри. — Я учту ваши… пожелания.

Брон самодовольно кивнул, явно довольный тем, что произвел впечатление. Он встал и снова начал ходить по комнате, но теперь его шаги были чуть более уверенными. Он снова чувствовал себя королем, который вершит судьбы.

— А когда мы вернем Элейм, — добавил Брон, глядя в пустоту, — я прикажу сжечь Пепельный перевал. Пусть там больше никто не живет. Слишком много грязи для моей страны.

Лу медленно опустил глаза, скрывая в них темную, бездонную усталость. Он слушал болтовню принца, но его разум уже был наверху, в холодном зале храма, где семь сотен солдат готовились умереть за это чудовище.

За дверью снова гулко, словно удары огромного молота по наковальне, прогремел таран. На этот раз звук был ближе. Двери выдержат еще немного, но время уходило.

— Они близко, — тихо сказал Лу, вставая со стула.

Брон вздрогнул всем телом, его глаза расширились от ужаса и вся его показная жестокость и надменность мгновенно испарились, оставив лишь голого, дрожащего от страха ребенка. Он попятился к стене, сжимая в руках кубок с водой так сильно, что пальцы побелели.

— Они здесь, — прошептал он, и его голос сорвался на визг. — Лу… они здесь. Скажи им, чтобы они не подпускали их ко мне!

— Я скажу, мой принц, — спокойно ответил Лу Кри, не отводя взгляда от двери, за которой уже слышались крики и лязг железа. — Держитесь. Самое страшное только начинается.

Глухой, ритмичный грохот, который эхом отдавался в сырой келье принца Брона, наверху превратился в оглушительный ад.

Ферийцы привезли с собой «Молот Севера» — чудовищный таран, сделанный из цельного ствола векового дуба, окованного черным железом. Его подвешивали на толстых цепях к массивной деревянной раме на колесах. Двадцать огромных, полуголых ферийских воинов, чьи мускулистые спины лоснились от пота и дождя, раскачивали бревно.

БУМ.

Тяжелый удар пришелся в центр древних дубовых ворот. Каменный пол храма дрогнул. С высокого свода посыпалась мелкая известковая пыль, оседая на шлемах солдат Лифии.

БУМ.

Дерево застонало. Скрежет разрываемых волокон был слышен даже сквозь шум дождя. Железные петли, вбитые в камень сотни лет назад, начали медленно выламываться из гнезд, оставляя в граните глубокие трещины.

БУМ.

Ворота не просто открылись — они взорвались внутрь. Тяжелые створки, обитые железом, рухнули на мраморный пол, подняв тучу пыли и щепы.

И в этот пролом, перешагивая через обломки, ворвались они.

Их было ровно тридцать. Это была элитная ударная группа Ферии, известная как «Клыки». Их обмундирование внушало ужас: тяжелые, черненые доспехи из многослойной стали, наплечники, украшенные острыми шипами, и глухие шлемы, стилизованные под оскаленные морды северных волков. В руках они сжимали короткие, широкие мечи и тяжелые круглые щиты с шипами по краям.

Позади них двое знаменосцев вонзили в расщелины каменного пола древки своих штандартов. Тяжелое знамя из глубокой, почти черной малиновой ткани злобно захлопало в сквозняке. На нем была вышита серебряная эмблема: разбитая корона, насквозь пронзенная острием меча, смотрящего вниз. Символ покоренных королей.

— Рубить! — проревел командир тридцатки, его голос глухо гремел из-под волчьего шлема.

Они ринулись в центр зала, прямо в подготовленную ловушку братьев Несс. Но солдаты Лифии, доведенные до отчаяния, не стали ждать, пока враг добежит до скользкой смолы.

— Встречай! — взревел Ирен.

Началась мясорубка. Молодой солдат по имени Ториан, дрожа от адреналина, выставил копье. Фериец налетел на него всем весом, но острие вошло ему прямо под горло, пробив кольчугу. Ториан вырвал копье, и фериец рухнул. Справа от него солдат по имени Джейс, закрываясь щитом, принял на себя удар тяжелого меча, а в ответ вонзил короткий клинок в щель между наплечником и шлемом врага.

Бой был коротким и невероятно жестоким. Лифийцы били с удвоенной яростью, загнанные в угол. Арен и его «волки» вышли из теней, их клинки вспарывали сухожилия и перерезали горла. Братья Несс дернули веревки, и тяжелые каменные чаши рухнули с колонн, ломая кости и черепа.

Меньше чем за три минуты все тридцать «Клыков» лежали мертвыми. Мраморный пол перед алтарем превратился в скользкое, багровое месиво из черного железа, отрубленных конечностей и луж крови.

И вдруг наступила тишина.

Глухой стук тарана за стенами стих. Крики прекратились. В огромном зале слышалось лишь тяжелое, рваное дыхание солдат и капанье крови с лезвий.

— Это всё? — прошептал Ториан, вытирая кровь с лица. — Мы их отбили?

Маркус нахмурился, его старые глаза сузились. Он посмотрел на трупы ферийцев.

— Нет, — хрипло сказал он. — Тридцать человек против храма? Это не атака. Это…

Он не успел договорить.

Тела убитых ферийцев начали шипеть. Броня «Клыков» была не просто сталью. В нагрудниках каждого из тридцати воинов были встроены алхимические капсулы. От ударов и падений капсулы разбились, и из трещин в броне начал вырываться густой, едкий, ослепительно белый дым. Он был тяжелее воздуха и мгновенно заполнил центральный неф храма, лишая солдат Лифии обзора и вызывая удушливый кашель.

— Дым! Маски! — заорал Ирен, но было поздно.

В этот момент сверху раздался оглушительный треск.

Ферийцы не собирались брать храм лобовой атакой. Пока лифийцы смотрели на главные двери и убивали тридцать «Клыков», отряд Ферийцев, используя редкий ливень и скользкие скалы, взобрался на самый верх утеса. Они пробрались к высокому куполу храма, к вентиляционным шахтам и узким окнам.

Тяжелые каменные решетки, закрывавшие шахты, рухнули вниз, давя солдат. А следом за ними, скользя по веревкам, в храм начали спускаться сотни ферийских легионеров. Они падали прямо в центр зала и на фланги, оказываясь у лифийцев за спиной и сверху. Ловушка захлопнулась. Семь сотен солдат, сбившихся в кучу в центре зала, оказались в идеальном мешке.

—Они сверху! — закричал кто-то, но его голос утонул в боевом кличе ферийцев.

Началась настоящая резня. Дым слепил глаза, воздух пах гарью и медью. Враг бил со всех сторон.

— Ко мне! — взревел генерал Золок Орос. Его низкий голос прорезал шум битвы, как удар грома.

Огромный генерал встал спиной к алтарю. Он увидел, как фериец, спрыгнув с колонны, замахнулся тяжелым топором на молодого солдата по имени Роран, который в панике уронил щит и упал на колени. Золок сделал шаг вперед, его боевой топор описал широкую, свистящую дугу. Лезвие разрубило ферийца пополам, от плеча до бедра. Кровь хлынула фонтаном, окрасив каменный пол.

— Поднимайся, щенок! — рявкнул Золок, хватая Рорана за нагрудник и грубо ставя на ноги. — Не смотри наверх!

Золок встал в центре прохода, его массивное тело заслоняло собой троих раненых. Он рубил, не останавливаясь, топор вздымался и опускался с пугающей, жестокостью, круша шлемы и ломая щиты. Он был живой стеной, якорем, за который цеплялись его люди.

В другом конце зала Арен, Дикий Волк, полностью отбросил человеческий облик. Он сражался двумя короткими клинками, его движения были быстрыми и безжалостными. Он не блокировал удары, а уклонялся и наносил ответные, вспарывая животы и перерезая горла. Его лицо было забрызгано кровью, а в темных глазах горел холодный, безумный огонь.

Маркус, опираясь на свой тяжелый железный посох, действовал как опытный пастырь. Он парировал удары ферийских копий, сбивая врагов с ног, и кричал, направляя своих солдат.

Вокруг бушевал ад. Белый алхимический дым ел глаза, воздух был густым от запаха меди, горелой шерсти и человеческих испражнений, но в самом центре этого хаоса, у подножия третьей колонны, царила своя, идеальная гармония.

Братья Несс не просто сражались. Они танцевали.

Это был древний, кровавый танец, которому их учили с пеленок, но отточенный до абсолютного совершенства в сотнях битв. Они не смотрели друг на друга, им это было не нужно. Они чувствовали присутствие друг друга кожей, слышали дыхание, знали траекторию каждого удара.

Ирен вращал свой тяжелый, зазубренный топор, словно это была легкая трость. Его глаз горел безумным весельем, а слепое бельмо было залито кровью врага. Марен двигался вокруг него, как тень, как хищная кошка. В его руках плясали два коротких, широких меча, оставляя в воздухе серебряные дуги.

К ним ринулись трое ферийских легионеров.

Ирен сделал широкий, размашистый шаг вперед, его топор описал горизонтальную дугу. Лезвие с чудовищным хрустом врезалось в бок первого ферийца. Закаленная сталь не выдержала. Топор рассек кольчугу, ребра и легкое, выйдя с другой стороны. Фериец захрипел, но Ирен уже дернул топорище на себя, вырывая из раны куски мяса и легочную ткань, и тут же, не останавливая инерции, нанес обратный удар рукоятью по шлему второго врага. Череп ферийца вмялся внутрь с тошнотворным звуком ломающейся кости, и он рухнул на колени, из шлема хлынула черная, смешанная с мозговой тканью жижа.

В этот момент Марен проскользнул под занесенной рукой Ирена. Он двигался так низко, что его плащ чиркал по скользкому от внутренностей полу. Младший брат вонзил левый клинок в пах третьего ферийца, вспарывая живот до самой грудины. Из широкой раны наружу вывалились горячие, дымящиеся кишки, скользя по мрамору с влажным хлюпающим звуком. Фериец завыл, хватаясь за свои же внутренности, но Марен уже был в движении. Он развернулся, и его правый клинок, сияющий в свете факелов, вошел точно в щель между наплечником и шлемом, перерезая сонную артерию. Кровь ударила струей, заливая лицо генерала, но он даже не моргнул.

— Знаешь, брат, — хрипло крикнул Ирен, перешагивая через дергающееся в агонии тело и сбивая щитом очередного врага, — я всегда говорил, что отец зря тратил деньги на учителей танцев!

Марен уклонился от колющего удара копья, шагнул внутрь защиты врага и коротким, хлестким ударом снизу вверх вскрыл ему живот. Из раны обильно хлынула кровь и выпали скользкие, синеватые петли кишечника. Он брезгливо отступил на шаг, чтобы не испачкать сапоги.

— Тебе бы стоило еще поучиться, ты наступаешь мне на ногу, Ирен, — спокойно, почти скучающим тоном сказал Марен, вытирая клинок о плащ убитого. — И ты слишком размахиваешь. Отец бы сказал, что у тебя нет грации.

— Грация — это для дворцовых! — взревел Ирен, принимая на свой топор удар тяжелого ферийского меча. Металл скрежетнул, искры брызнули в дым. Ирен ухмыльнулся, его лицо было перекошено от напряжения и ярости. — А это, братец, чистая, незамутненная жестокость! Помнишь, как он заставлял нас убивать собак?

— Помню, — кивнул брат. Он резко развернулся, его локоть с хрустом врезался в горло подошедшего сзади ферийца, ломая гортань. Пока враг захлебывался собственной кровью, Марен вонзил клинок ему в глаз, по рукоять. — Ты тогда плакал.

— Я не плакал! У меня в глаз попала собачья желчь! — огрызнулся Ирен, выдергивая топор из разрубленного плеча очередного легионера. Кровь брызнула ему в лицо, смешиваясь с потом.

К ним ринулась новая волна. Пятеро ферийцев, увидев, что два генерала задерживают их натиск, решили раздавить их числом.

Братья мгновенно встали спина к спине. Их движения слились в единый, смертоносный вихрь. Ирен был грубой силой, его топор крушил кости, разрывал плоть и сносил головы. Каждый его удар сопровождался мясным хрустом и фонтанами багровой жидкости. Марен был хирургом смерти. Он не тратил силы на разрушение брони. Он искал щели, вонзал клинки в подмышки, в пах, в горло, вспарывал животы, из которых на священный мрамор храма вываливались теплые, пульсирующие внутренности.

Один из ферийцев, огромный с двуручным молотом, занес оружие над головой Ирена. Ирен был слишком занят, отбивая удар копья.

Марен даже не обернулся. Он просто сделал шаг в сторону, подставившись под удар Ирена, и метнул свой короткий клинок. Нож вращаясь вонзился ферийцу прямо в горло, пробив трахею. Детина захрипел, выронил молот и схватился за шею, из которой между пальцев хлынула темная, пульсирующая кровь. Он упал на колени, роняя на пол шлем, а генерал подошел и спокойным, выверенным движением перерезал ему горло от уха до уха, добивая.

— Хороший бросок, — кряхтел Ирен, вытаскивая свой топор из грудины убитого и пинком отшвыривая труп. — Но ты испачкал мой любимый наплечник. Мать бы тебя отругала.

—Прекрати ей жаловаться на меня.

Ирен и Марен Несс, два сапога, две половины одного чудовища, продолжали свой танец. Они были жестоки, сломаны, порождением злобы своих родителей. Но в этот момент, стоя по колено в крови и кишках врагов, прикрывая спины друг другу, они были самыми живыми людьми в этом храме.

Белый алхимический дым клубился у пола, смешиваясь с красной пылью и запахом свежего мяса. В центре нефа, где мрамор был настолько скользким от внутренностей и крови, что солдаты теряли равновесие, стояли два гиганта.

Генерал Золок тяжело дышал. Его огромная грудь вздымалась под помятым нагрудником, с которого стекала чужая кровь. В руке, сжимаясь в окровавленной, мозолистой ладони, был его боевой топор — тяжелое, почерневшее от ударов лезвие на длинном, обмотанном кожей древке.

Перед ним, разгоняя дым широким взмахом руки, стоял Орион. Генерал Ферийского легиона.

Орион был не просто высок — он был шире в плечах, чем сам Золок. Его тело было заковано в массивные, грубо кованые латы из черного железа, украшенные шипами и черепами. На его шее висел тяжелый железный горжет, защищающий горло, а в руках он сжимал чудовищную двуручную булаву с шипастым, как морская еж, оголовьем. Лицо Ориона, обрамленное рыжей, спутанной бородой, было перекошено от ярости и азарта. Его левый глаз был закрыт шрамом, но правый горел безумным огнем.

— Лифийская собака! — проревел Орион, его голос перекрывал крики умирающих.

Фериец ринулся вперед. Его булава описала в воздухе тяжелую, свистящую дугу. Золок успел поднять топор, скрестив древко с рукоятью булавы.

Удар был чудовищным.

Металл взвыл, искры брызнули в дым, как фейерверк. Золока отбросило назад, его сапоги заскользили по кровавой жиже. Удар прошел по рукам, и Золок почувствовал, как в его запястьях хрустнули суставы. Но он устоял.

Золок попытался уклонился от очередного удара, но не полностью. Шипастое оголовье булавы зацепило его по ребрам. Раздался тошнотворный, глухой хруст. Три ребра сломались мгновенно, вонзившись острыми концами в легкое. Золок захрипел, из его рта брызнула алая, пенистая кровь. Он рухнул на одно колено.

Орион рассмеялся, поднимая булаву для добивающего удара прямо в череп.

Но он недооценил боль. Для Золока физическая боль была ничем по сравнению с той агонией, что жила в его сердце последние шесть месяцев.

Когда булава понеслась вниз, Золок не стал блокировать. Он собрал всю свою огромную, первобытную силу, всю ярость утраты и рванулся вперед, прямо под удар.

Булава снесла ему часть наплечника и глубоко врезалась в левое плечо, раздробив ключицу и рассекив мышцы до самой кости. Золок взвыл от боли, но его тело уже было в движении. Он оказался вплотную к Ориону, игнорируя то, что его левая рука безвольно повисла, а из раны хлынула темная, пульсирующая кровь. Он перехватил свой топор здоровой правой рукой, занес его высоко над головой и, вложив в удар вес своего тела, вес своей ненависти и вес самой смерти, обрушил лезвие на шею ферийского генерала.

Топор вгрызся в толстый железный горжет Ориона. Металл завыл, сопротивляясь, но закаленная сталь лифийского оружия, ведомая безумной силой, начала резать. Лезвие прорвало железо, вонзилось в плоть, рассекло трахею и с чудовищным, влажным хрустом врезалось в шейные позвонки.

Орион замер. Его глаза расширились от ужаса и непонимания. Он попытался вдохнуть, но из его перерезанного горла вместо воздуха вырвался лишь хлюпающий, булькающий звук.

Золок, оскалив зубы, покрытые кровью, с силой дернул топорище на себя.

Раздался тошнотворный звук разрываемых связок, сухожилий и ломающейся плоти. Голова Ориона, все еще закованная в тяжелый шлем, медленно, неохотно отделилась от тела.

Фонтан горячей, алой крови ударил в потолок храма, окропив каменный лик Великой. Кровь брызнула на лицо Золока, залила его глаза, но он не моргнул.

Тело Ориона, все еще сжимавшее булаву, судорожно дернулось, колени подогнулись, и оно тяжело рухнуло на мраморный пол, подняв брызги кровавой жижи. Отрубленная голова покатилась по скользкому камню, оставляя за собой широкий, темный след, и остановилась у ног Золока. Из перерубленного горла шеи продолжала бить пульсирующая струя, окрашивая белый дым в розовый цвет.

Золок медленно опустил топор. Лезвие было покрыто кусками мяса, волосами и осколками железа. Его левая рука висела под неестественным углом, из плеча текла кровь, а каждое дыхание давалось ему с хрипом и болью в сломанных ребрах.

Он посмотрел на отрубленную голову генерала Ферии. Рыжая борода Ориона была залита кровью, а его мертвый глаз смотрел в потолок с застывшим выражением шока.

Золок медленно поднял свой топор и тяжелым, окровавленным сапогом наступил на голову, вдавливая ее в мраморный пол храма.

Вокруг него бой все еще кипел, но солдаты Лифии, увидев, как их генерал обезглавил командира врага, словно обрели второе дыхание. Они закричали, бросаясь на ферийцев с новой, неудержимой яростью.

Пока наверху, в главном зале, генералы сошлись в смертельной схватке с Ферией принц Брон ва Фарт сидел на краю кровати, вцепившись в тяжелый серебряный подсвечник. Его глаза были расширены до предела, зрачки дрожали.

За тяжелой дубовой дверью раздался глухой удар. Потом еще один, тишина. Слишком долгая, мертвая. Каэлен, Варг и Йорик не подавали голоса.

— Они мертвы, — прошептал Лу, он медленно встал, его рука скользнула в широкий рукав кафтана. — Дверь взломают.

Брон вскочил, его лицо исказилось гримасой, в которой смешались животный ужас и истеричная, бессильная жестокость.

— Убей их! — взвизгнул он, размахивая подсвечником. — Или заплати им! Скажи, что я дам им золота! Нет, скажи, что я сожгу их деревни! Я прикажу снять с них кожу заживо, если они только переступят этот порог! Слышите?! — Крикнул принц в сторону двери.

Тяжелый железный засов согнулся, и дерево пошло трещинами. Снаружи послышался грубый ферийский смех и звон стали.

— Боги, нет, — Брон попятился, споткнулся о край кровати и упал на колени, прижимая к груди подсвечник как щит. — Я не хочу умирать… Лу, сделай что-нибудь!

С оглушительным треском дверь вылетела из петель, ударившись о каменную стену. В проем, перешагивая через безжизненные, изрубленные тела Каэлена и Варга, ворвались трое ферийских легионеров. Их волчьи шлемы были забрызганы кровью, в руках они сжимали короткие, широкие мечи.

Первый фериец шагнул к Брону, оскалившись под шлемом, предвкушая легкую добычу.

Но Лу Кри не стал прятаться за спиной у принца. Советник сделал молниеносный шаг вперед. Из его рукава блеснуло лезвие тонкого, скрытого стилета. С хриплым всхрипом он вонзил клинок прямо в узкую щель между шлемом и нагрудником ферийца, перерезав сонную артерию. Фонтан алой крови ударил в потолок, и легионер рухнул, хватаясь за горло и выпуская пузыри крови. Двое других уже замахивались мечами на безоружного советника. И в этот момент в проеме двери появилась тень.

Арен.

Дикий Волк двигался с пугающей, бесшумной скоростью. В его руках плясали два коротких клинка, покрытые свежей кровью.

Он скользнул внутрь комнаты, уклоняясь от удара первого ферийца, и его левый клинок вспорол тому живот снизу вверх. Из раны обильно хлынули горячие, дымящиеся кишки, скользя по каменному полу с влажным хлюпающим звуком. Фериец завыл, хватаясь за свои внутренности, но Арен уже был в движении. Он развернулся, и его правый клинок с хрустом вонзился в основание черепа второго врага, перерубив спинной мозг.

Легионер обмяк и рухнул на колени. Арен резким движением выдернул меч, и темная кровь брызнула на стены кельи, окропив бледное, перекошенное лицо Брона.

Третий фериец, тот, которого ранил Лу Кри, еще дергался на полу, хрипя и выпуская последние пузыри крови. В маленькой комнате запахло медью, гарью и испражнениями.

Арен медленно поднял голову. Его глаза были абсолютно пустыми, лишенными всякого человеческого тепла. Он тяжело дышал, на его щеке и шее алели брызги чужой крови.

— Вставайте, — холодно бросил он принцу, даже не протягивая руки. — Если не хотите, чтобы они вернулись и разделали вас на куски.

Брон, дрожа всем телом, с трудом поднялся на ноги. Его фиолетовые глаза смотрели на Арена с благоговейным ужасом. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип. Вся его показная жестокость и угрозы мгновенно испарились, оставив лишь голого, дрожащего от страха ребенка.

— Советник — Арен кивнул Лу, вытирая клинки о плащ убитого ферийца. — Есть тайные комнаты, выхода из них нет, но на время там можно укрыться. Сейчас у нас меньше минуты, пока сюда не прибежала подмога.

Лу молча кивнул, его лицо оставалось каменным. Арен взял Брона за плечо — не бережно, а жестко, как мешок с зерном, — и потащил к задней стене кельи, где за старым, пыльным гобеленом скрывался узкий, темный проход, о котором знал только Маркус.

Принц Брон ва Фарт, последний наследник престола, спотыкаясь и всхлипывая, бежал за своим генералом в сырую, темную бездну, оставляя за собой трупы и лужи крови. Он был жив и это главное.

Черная сотня.

Тайные комнаты находились в самом глубоком, забытом чреве скалы, еще ниже кельи принца. Сюда не проникал даже слабый свет факелов из верхних залов. Это был узкий, низкий коридор, заканчивающийся крошечной каменной камерой без единого выхода. Воздух здесь был спертым, пахнущим вековой пылью, сырой землей и чем-то неуловимо древним. Это была идеальная ловушка, но в то же время — единственное место в храме, где толстые, метровые стены могли заглушить любые звуки и запахи.

Арен втолкнул Брона и Лу Кри внутрь, тяжело дыша. На его темных руках и лице алели брызги свежей крови, а грудь быстро вздымалась под кожаным доспехом. Он быстро запер за собой тяжелую каменную плиту, служившую дверью, и задвинул ее массивным железным засовом. Щелкнул скрытый механизм, и плита слилась со стеной, не оставив даже намека на щель.

В полной темноте послышался дрожащий звук кремня. Арен зажег небольшой масляный фитиль, вставленный в расщелину стены. Тусклый, желтоватый свет выхватил из мрака фигуры троих мужчин.

Принц Брон стоял, прижавшись спиной к холодной, мокрой от конденсата стене. Даже в этом жалком, полусознательном состоянии он оставался неестественно красив. Его черные волосы, обычно безупречно уложенные, теперь были спутаны и мокры от холодного пота, пряди липли к бледному, как полотно, лбу. Огромные фиолетовые глаза, похожие на разбитые в темноте аметисты, были расширены от ужаса, зрачки дрожали.

Он был одет в простую, но качественную одежду. Плотная темно-синяя шерстяная туника без единого узора теперь была испачкана пылью и парой капель чужой крови на рукаве. Гладкие кожаные наручи на его тонких запястьях поблескивали в свете фитиля. Темные штаны были заправлены в высокие сапоги из мягкой кожи, которые он так тщательно натирал маслом. На плечах лежал тяжелый плащ цвета воронова крыла, скрепленный у горла простой серебряной фибулой в форме меча. Но вся эта суровая, аскетичная элегантность не могла скрыть того, что внутри этой красивой оболочки сидел перепуганный до смерти ребенок. Брон сжимал в дрожащих пальцах тот самый серебряный подсвечник, который он схватил в своей комнате, словно это было его последнее оружие.

Рядом с ним, совершенно неподвижно, стоял Лу Кри.

Советник выглядел так, будто только что вышел из своего кабинета, а не из мясорубки. Его простой серый кафтан был безупречно чист, без единой складки или пятна. Лицо Лу оставалось острым и хищным, кожа была смуглой, а тонкие губы плотно сжаты. Его длинные, тонкие пальцы, испачканные чернилами, спокойно лежали в рукавах, и лишь мозолистый нарост на указательном пальце правой руки напоминал о том, что перед солдатами стоит не воин, а архитектор их судеб.

Лу Кри закрыл глаза на долю секунды. Его ноздри едва заметно раздулись, втягивая спертый воздух подземелья. Затем он медленно открыл глаза и посмотрел на Арена.

— Мне нужно уйти, — тихо сказал советник. Его голос прозвучал в тесной камере как удар колокола.

Брон вздрогнул, его фиолетовые глаза метнулись к Лу.

— Куда? — прошептал он.— Ты не можешь меня оставить! Они найдут меня! Лу, не смей уходить!

Советник сделал шаг к принцу. Он не повышал голоса, не стал его успокаивать или ругать. Он заговорил с расстановкой, с тяжелым, неоспоримым весом, который заставил Брона невольно замолчать и вжаться в стену.

— Брон, — произнес советник, и в его тоне прозвучала странная, почти отеческая мягкость, которая пугала больше, чем крик. — Послушайте меня внимательно. У меня есть дело, которое я должен сделать прямо сейчас. Если я не сделаю его, кто-то умрет.

Брон сглотнул, его кадык дернулся на тонкой шее.

— Кто? — прошептал он.

Лу Кри едва заметно улыбнулся. Улыбка была тонкой, загадочной и совершенно не вязалась с его холодными глазами.

— Тот, чья смерть разрушит всё, что мы строили. Доверьтесь мне, мой принц. Я вернусь.

Брон посмотрел в эти серые, бездонные глаза. Он хотел закричать либо потребовать, чтобы Арена оставили с ним, но слова застряли в горле. В интонации Лу Кри было что-то такое, чему невозможно было перечить. Это была не просьба и не приказ.

— Хорошо, — тихо выдохнул Брон, опуская подсвечник. Его плечи поникли. — Иди. Только… только вернись.

Лу Кри кивнул. Он повернулся к Арену.

— Открой дверь. Проводи меня до развилки у старого колодца и возвращайся к нему. Не отходи ни на шаг.

Арен молча кивнул. Его темные глаза внимательно изучили лицо советника, но он не задал ни одного вопроса. Дикий Волк знал: если Лу Кри говорит, что кто-то умрет, значит, счет уже идет на секунды.

Генерал подошел к каменной плите, нажал на скрытый выступ, и засов с тяжелым скрежетом отодвинулся. Он открыл дверь, пропуская Лу Кри вперед.

— Ждите, — бросил Арен через плечо, глядя на Брона.

Принц медленно кивнул. Он снова сел на холодный каменный пол, подтянув колени к груди, и обхватил их руками.

Арен вышел в темный коридор, и каменная плита с глухим стуком закрылась за его спиной, отрезая Брона ва Фарта от внешнего мира. В крошечной камере снова воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь редким, ритмичным капаньем воды где-то в глубине скалы. Брон остался один на один со своими демонами, в то время как где-то наверху, в окровавленных залах храма, советник Лу Кри шел вершить свое таинственное дело.

Так прошло казалось часа два, не меньше.

Брон так же сидел на холодном полу потайной комнаты, обхватив колени. Он был один.

Страх, липкий и холодный, медленно отступал, уступая место знакомой, разъедающей изнутри злобе.

«У меня есть дело. Иначе кто-то умрет». Эти загадочные, пафосные слова советника звучали в его голове, вызывая тошноту. Кто умрет? Ферийский генерал? Один из его собственных солдат? Или, может быть, Лу Кри просто решил, что принц больше не нужен, и пошел сдавать его врагам в обмен на собственную жизнь? Брон знал Лу. Советник не был предателем в привычном смысле, он был хуже, прагматиком. И если в уравнении выживания Брон ва Фарт перестанет быть полезным для страны, Лу без колебаний вычеркнет его.

Чтобы заглушить стук собственного сердца и мерное капанье воды, Брон закрыл глаза и попытался сбежать из этой сырой могилы. Он мысленно перенесся туда, где всегда чувствовал себя в безопасности. В Элейм.

В его памяти вспыхнул ослепительный, почти болезненный свет. Внутренний двор дворца, залитый золотым полуденным солнцем. Фонтан Плачущей Богини, чьи струи рассыпались миллионом алмазных брызг. Воздух, густой от аромата цветущего жасмина и нагретого мрамора.

Брон восхищался творением великой, и действительно считал это место безопасным, но при этом бывали дни, когда он проклинал все на свете.

«Ты весь в отца, Брон», — говорили придворные, умиляясь его фиолетовым глазам. «Ты будешь таким же великим, как король Энд», — шептала мать, гладя его по иссиня-черным волосам. «Сын своего отца», — повторяли все, от генералов до кухарок.

Эти слова врезались в его сознание, как раскаленные иглы. Сын своего отца, дополнение, тень, копия. Они не видели его. Они видели в нем лишь продолжение Энда ва Фарта и любили его за кровь и сходство. Но никто не любил самого принца.

Я не хочу быть им, — думал маленький Брон, сжимая кулаки в темноте своей комнаты. — Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы они смотрели на меня и видели только меня.

И он начал действовать.

Если отец покорял сердца добротой и милосердием, принц решил покорять их силой и умом. Он начал совершать поступки, удачные, по его мнению. Поступки, которые заставляли двор ахать и шептаться о нем.

Он помнит, как в двенадцать лет с холодным расчетом уничтожил жизнь любимого пажа королевы. Он подбрасывал ему украденные вещи, настраивал против него других слуг, плел интриги с такой изощренностью, что даже взрослые советники не могли распутать его сети. Когда пажа, рыдающего и сломленного, выволокли из дворца за кражу, Брон стоял на балконе и смотрел, как его уводят. Он чувствовал себя богом. Он доказал, что может управлять людьми, ломать их, не прибегая к силе отца.

Ему нравилось возвышаться над окружающими и видеть страх в их глазах, когда они понимали, что маленький принц опаснее, чем кажется.

Но родители не оценили его гениальности.

— Что ты наделал, Брон?! — кричал отец, его глаза, обычно такие спокойные, горели гневом. — Ты оболгал мальчика, отравил любимую птицу дипломата Оро! Из-за тебя казнили хранителя монет. Это жестоко!

— Я сделал то, что не смог бы сделать ты своей добротой! Я заставил их бояться!

— Страх — это путь тиранов, а не королей! — отвечала мать, и в ее глазах стояли слезы разочарования.— Мы любим тебя, Брон. Но мы не понимаем, откуда в тебе эта тьма.

Они ругали его, наказывали и пытались «исправить» его, водили к лекарям и жрецам, молились Великой Богине, чтобы она очистила его душу.

И именно тогда Брон окончательно понял: его будут замечать, помнить и даже боятся. Пусть! Главное, он не будет дополнением своего отца, он будет собой. Пусть жестоким и капризным, трусливым и хитрым. Но он будет собой.

Лу Кри скользил по залу храма, словно призрак, сотканный из дыма и холодного расчета. Вокруг него бушевал настоящий ад. Воздух был настолько густым от алхимического тумана и распыленной в воздух крови, что его приходилось буквально разрезать плечом. Его серые глаза лихорадочно сканировали хаос, фиксируя каждое движение, каждый смертельный танец.

То, что происходило внутри святилища, не имело ничего общего с войной. Это была бойня. Ферийцы, прорвавшиеся через купол, били с тупой, сокрушительной силой. Их тяжелые топоры и булавы превращали лифийские щиты в щепки, а сами щиты — в кровавое месиво вместе с руками, которые за ними прятались. Лифийцы, загнанные в угол, бились с отчаянной, звериной яростью. Молодой солдат по имени Катон, потеряв шлем, вцепился зубами в горло ферийцу, пока тот не разрубил ему позвоночник. Рядом двое братьев-копейщиков проткнули насквозь огромного легионера, но тот, даже с древками копий, торчащими из груди, успел придавить их своим телом, ломая ребра. Солдаты падали, скользили по внутренностям врагов, вставали на колени и продолжали бить кинжалами, пока их самих не добивали сапогами.

Лу Кри перешагнул через отрубленную руку в латной перчатке и мысленно произвел подсчет.

Семьсот. Минус тридцать, убитые у дверей. Минус сорок, раздавленные упавшими решетками. Минус те, кого скосили в первые минуты прорыва… Его разум, холодный как ледник, выдал неумолимый итог: Максимум триста. Из семи сотен в строю осталось едва ли триста человек. Остальные — просто мясо на полу.

Советник нырнул за массивную каменную чашу, уклоняясь от летящего копья, и пробежал вдоль нефа. И тут он увидел того, кого искал. Маркус.

Старый генерал стоял у подножия четвертой колонны, и это зрелище заставило сердце советника пропустить удар. Маркус был плох. Его седая борода была черной от крови, левая нога неестественно вывернута. Ферийский легионер с тяжелой секирой только что нанес ему страшный удар: лезвие рассекло бедро генерала почти до кости, а следом удар тяжелым железным щитом сломал Маркусу два ребра справа. Старик рухнул на одно колено, опираясь на свой посох, чтобы не упасть лицом в грязь. Перед ним уже стояли двое ферийцев, поднимая мечи для последнего, добивающего удара.

Лу не стал кричать и бросаться в лобовую атаку. Он просто сделал три быстрых, скользящих шага по скользкой от жира и крови поверхности, оказавшись в мертвой зоне за спинами ферийцев.

Первый легионер занес меч. Лу Кри вложил весь свой вес в короткий, точный выпад. Его тонкий, как игла, стилет вошел точно в узкую щель между шлемом и наплечником, пронзив основание черепа и перерубив спинной мозг. Фериец мгновенно обмяк, выронив оружие.

Второй враг обернулся, оскалившись под шлемом, и замахнулся на советника. Но Лу уже был в движении. Он бросил в лицо ферийцу горсть едкой алхимической пыли, которую выхватил из пояса, и пока тот ослепленно закричал, закрывая лицо руками, советник нанес второй удар — вспорол ему живот. Горячие, скользкие кишки вывалились на мрамор, и легионер рухнул, захлебываясь собственной кровью.

Лу Кри схватил Маркуса за плечо и, напрягая все свои невеликие физические силы, рывком оттащил старого генерала в глубокий карман между колонной и стеной, где их не могли достать случайные удары.

— Дыши, Маркус. Дыши, черт возьми, — процедил Лу Кри, разрывая свой собственный серый кафтан на широкие полосы. Он с силой перетянул изуродованное бедро генерала, останавливая фонтанирующую кровь. Маркус зашипел от боли, его лицо стало цвета старого пергамента, но он не потерял сознания.

Генерал тяжело опирался на колонну, его грудь ходила ходуном, каждое дыхание давалось ему с кровавым хрипом. Он посмотрел на советника, который без дрожи в руках завязывал узел на импровизированном жгуте.

— Спасибо, Лу, — хрипло, с трудом выдавил из себя Маркус, вытирая окровавленной рукой пот со лба.

Лу Кри закончил с жгутом и спокойно вытер руки о чистый край своего уцелевшего рукава. Он посмотрел в усталые, мудрые глаза генерала. В этом взгляде не было сентиментальности.

— Ты— фундамент этой армии. А я не позволяю тебе погибнуть.

Маркус медленно кивнул, принимая эту суровую, лишенную иллюзий правду. Ему не нужны были ложные клятвы в братстве. Ему нужен был этот холодный, расчетливый ублюдок, который только что без колебаний вспорол живот врагу, чтобы спасти его.

— Тогда помоги мне встать, Лу, — глухо сказал старый генерал, сжимая рукоять своего посоха. — Фундамент еще не сломан. И пока я дышу, ферийцы не получат принца.

Лу Кри молча подставил ему плечо. И они, хромой старик и холодный советник, снова шагнули из укрытия в кровавый ад, чтобы продолжать свою работу.

Бойня шла до самой ночи. Храм Великой богини превратился в кровавое месиво, освещаемый лишь вспышками стали и отблесками горящих факелов, которые отражались в лужах крови.

Солдаты Лифии были на пределе. Физическом и моральном. Молодой Тэр, споткнувшись о скользкую кучу внутренностей, упал на колени и его вырвало прямо на пол. Он вытирал рот дрожащей, окровавленной рукой, не в силах больше смотреть на изуродованные тела. Рядом с ним солдат по имени Джейс, чей меч давно превратился в зазубренный обрубок, хрипло ругался как сапожник, плевался в сторону ферийцев и бессильно бил кулаком по колонне. Их руки онемели, голоса сорвались, а в глазах читалось только одно: они мертвы. Они просто еще не упали. Ферийцы, чувствуя это, начали стягивать кольцо, готовясь к последнему, добивающему удару.

И вдруг, когда казалось, что конец неминуем, раздался звук.

Это был низкий, вибрирующий, протяжный гул, от которого задрожала каменная пыль на сводах храма. Звук, который не пугает, а парализует. Звук неизбежности.

Ферийцы, замахнувшиеся для последнего удара, замерли и обернулись к главному входу.

Массивные, полуразрушенные дубовые двери, которые ферийцы так и не смогли выбить до конца, внезапно взорвались наружу. От концентрированного удара тяжелой алхимической бомбы, которая превратила дерево и железо в щепки и горящий металл.

В образовавшийся пролом, разгоняя густой дым и пыль, шагнула смерть.

Лифийцы уже не ждали подмоги, считая, что наемники предали их, но они пришли. Их было двадцать тысяч мужчин и женщин, выстроившихся за стенами храма в идеальные, бесконечные каре. Они не кричали, не били в грудь и не издавали боевых кличей, просто шли. И этот молчаливый, синхронный топот двадцати тысяч пар сапог был страшнее любого крика.

Их доспехи были шедевром военной мысли. Их латы были выкованы из редкого, темного метеоритного сплава, который поглощал свет, делая воинов почти невидимыми в ночной тени. Матовая, вороненая сталь не бликовала от огня. Каждый наплечник, каждый нагрудник был украшен тончайшей гравировкой в виде переплетенных черных лоз и серебряных рун, которые тускло мерцали в свете факелов. Их плащи были цвета пепла, короткие и практичные, не мешающие движению. Шлемы с узкими Т-образными прорезями скрывали их лица, превращая каждого воина в безликую, идеальную машину для убийства.

Впереди шли те, чье имя заставляло врагов мочиться в штаны еще до начала боя. Сильнейшие воины Черной сотни, элита элиты.

За ними в храм хлынул основной поток Черной сотни. Двадцать тысяч безупречно обученных убийц ворвались в залы храма, и ферийцы, еще минуту назад чувствовавшие себя победителями, вдруг осознали, что они загнаны в ловушку.

Сотня не знала жалости, усталости и страха. Они пришли за золотом, но сегодня они принесли Лифии спасение, окрашивая священный мрамор в черный цвет своих доспехов и красный цвет вражеской крови.

А в это время звезды, вечные и неизменно прекрасные, безмолвно наблюдали за землей из своей холодной, бархатной бездны. Их тусклый серебряный свет падал на величественный храм Великой Богини, который теперь тонул в густом дыму и алой крови, оскверненный слепой человеческой яростью. Внизу, на священном мраморе, люди резали друг друга, словно одичавшие псы, рвущие добычу; сталь впивалась в плоть, ломались кости, а воздух густел от предсмертных хрипов и запаха железа. Звезды, помнившие рождение миров, не могли постичь этой бессмысленной жестокости: зачем эти хрупкие, смертные существа так упорно и бессмысленно уничтожают друг друга, превращая дар жизни в грязную бойню? Но даже сквозь хаос и копоть их всевидящий взор оставался чист. Звезды видели каждую мертвую душу. В тот миг, когда жизнь покидала изуродованные тела, тысячи тонких, мерцающих искр отрывались от окровавленного пола и устремлялись ввышь, к небесам, где вечные стражи молча принимали их в свои бесконечные, равнодушные объятия.

Тот, кто умеет слушать.

Ферийские знамена дрогнули и поползли назад, растворяясь в густой пыли. Лифия выстояла. Ферии пришлось отступить, бросая осадные башни и тяжело раненых. Но победа была бы незавершенной, если бы на поле не вышла Черная сотня.Столетия назад в их рядах действительно было ровно сто солдат. Наемники прошедшие пол-континента, заключили кровный договор и дали отряду имя. Годы шли, и его ряды росли. К основателям приходили ученики, затем ученики учеников, беглые солдаты, изгнанники и те, для кого клинок стал единственным хлебом. Отряд превратился в армию из трех тысяч человек, но название «Сотня» так и сохранилось. Это были исключительно опытные бойцы. Никаких призывников и ополченцев. В их строю стояли люди, которые знали, как ломать строй за десять секунд и читать движение глаз противника, как экономить силы на марше. Черная, затертая кожа, кольчуги без блеска, арбалеты с выверенными спусками, мечи без гард и украшений. Они двигались молча, синхронно, как один организм. Ныне же их двадцать тысяч. Во главе шла главнокомандующая. Ее звали Вэлла. Глядя на нее, можно было подумать, что она случайно оказалась среди солдат: маленькая, с узкими, казалось бы хрупкими плечами, ростом едва выше подростка. Каштановые волосы были туго стянуты в низкий пучок, чтобы не мешать обзору. Но стоило ей вступить в схватку, иллюзия рассыпалась. Ее желтые глаза, холодные и цепкие, мгновенно выхватывали уязвимые точки. В бою Вэлла была невообразимо быстра. Она не делала лишних шагов, проскальзывая между ударами, как тень, и наносила один, безжалостный выпад. Никаких колебаний. Хрупкость была обманкой. За ней стояла отточенная годами машина для убийства.Вэлла остановилась у края поля, вытирая клинок о траву. К ней подошел советник Лу. Его мундир был в пыли, лицо осунулось.

— Не хочу вас обманывать, поэтому скажу сразу, сейчас золота у нас нет.

— Значит, контракт нарушен, мы не работаем за идею. Что вы можете предложить мне ценнее денег советник? — ровно сказала Вэлла.

— Земли. Как на счет соляной пустоши?

— Зачем мне моря соли? Если монеты нет, а мне выдается шанс самой решать, за что будут умирать мои люди — я выбираю Пепельный предел.

— Это независимые земли, и ты это знаешь Вэлла.

— Либо золото, либо предел.

— Хорошо, значит Пепельный перевал. Вся граница. Форпосты, ущелья, дороги. Навсегда, в ваше полное распоряжение.

Пепельная граница — суровые горы, вечный ветер, вулканическая пыль. Но это единственный проход с севера. Контроль над ним означал контроль над торговлей.

— Пошлины?

— Полностью ваши. Любые сборы и договоры с купцами.

— И никаких налогов в нашу казну?

— Вы будете независимы.

— Хорошо, — кивнула Вэлла. — Когда мы освободим Аэлорию, будет подписан указ.

Брон просидел в темноте не один час. Холодные каменные стены маленькой кельи в глубине Храма Великой давили на него. Когда казалось, что у него снова началась истерика — он уже начал царапать ногти о камень, а из горла вырывался сухой, надрывный визг, — потайная дверь со скрипом отворилась.За ним пришел Арен.Брон сорвался. Он вскочил, швырнул в него деревянной чашей которую нащупал в темноте и начал истошно кричать, ругаясь, плеваясь слюной. Он обвинял Арена во всем: в том, что его заперли, в том, что вокруг предатели, в том, что Арен смотрит на него с осуждением. Генерал стоял неподвижно. Он молча принял удар чашей в плечо, даже не моргнув. Когда Брон наконец выдохся, тяжело опираясь о стену и сотрясаясь от рыданий, Арен лишь тихо произнес:

— Идемте, принц. Советник ждет.

Брон был на свободе. Он шел за Ареном по главному нефу Храма, вытирая дрожащими руками лицо. И тут он увидел их. У алтаря, среди статуй древних святых, стояли солдаты Черной сотни.Вэлла, стоявшая в первом ряду, медленно повернула голову. Ее ярко-желтые глаза встретились с глазами Брона. В этом взгляде не было ни уважения к короне, ни подобострастия. Там был лишь холодный, оценивающий взгляд хищника, который смотрит на кусок мяса, решая, с какого места удобнее начать рвать. Брон вдруг с пугающей ясностью понял: для этих людей он не принц. Он просто еще одна цель, если за него заплатят. Его накрыл такой животный, парализующий ужас, что колени подогнулись.Спустя час, когда Лу Кри официально, с натянутой вежливостью, познакомил Вэллу и Брона в боковом приделе Храма, принц уже не мог дышать. Формальности тяготили его, а равнодушное лицо главнокомандующей сводило с ума.

Как только церемония закончилась, Брон, бормоча отговорки о необходимости помолиться Великой, сбежал. Он решил уединиться. Единственным местом, где он чувствовал себя в относительной безопасности, были старые катакомбы под Храмом.Внизу было темно и пахло сыростью. Брон шел, прижимаясь к стене, когда из ниши шагнула фигура. На ней был полный доспех лифийского солдата, но забрало опущено. В руке блестел короткий меч.Брон закричал. Страх полностью отключил разум, остался лишь голый инстинкт. Он схватил с пола тяжелый камень и замахнулся, пытаясь отбиться, пятясь назад. Убийца легко ушел от удара и занес меч для смертельного удара.Внезапно из бокового коридора прихрамывая вышел генерал Маркус. Он услышал крик принца и не раздумывая, бросился на убийцу, перехватывая его руку. Завязалась короткая, яростная схватка. Маркус был опытным воином, он выбил меч из рук нападавшего и с размаху ударил его рукоятью в шлем, отправляя на пол.

— Ваше высочество, за мою спину! — рыкнул генерал, не оборачиваясь.

Но в этот момент из тени на потолочной балки спрыгнул второй солдат. Он бесшумно приземлился прямо за спиной Маркуса как раз возле принца и занес тяжелый клинок, целясь в шею наследника.Брон увидел это. И в эту секунду его трусость оказалась сильнее всего на свете. Он не попытался толкнуть убийцу, не позвал на помощь. В слепой, животной панике Брон метнулся назад, туда где стоял генерал. Но не чтобы убежать. Он с размаху ударил ладонями в грудь Маркуса, с нечеловеческой силой толкая генерала назад, закрываясь им, как живым щитом.Короткий меч с хрустом вошел в спину генерала, пробив кольчугу и выйдя через грудь. Маркус даже не успел вскрикнуть. Он лишь тяжело осел, а убийца, выдернув клинок, растворился в тенях катакомб, выполнив свою задачу.Брон стоял над падающим телом. Маркус хрипел, захлебываясь кровью. Брону стало так страшно от того, что он только что сделал, что он издал сдавленный всхлип, развернулся и побежал. Он бежал вверх по лестнице, спотыкаясь, оставляя умирать человека, который только что спас ему жизнь.Боковые двери зала распахнулись с грохотом. Брон ворвался внутрь, его лицо было перекошено, глаза безумны.

— Генерал ранен! — заорал он на весь зал, тыча пальцем в сторону двери. — Убийцы! В катакомбах! Маркус ранен!

Лу Кри, Вэлла и лекари мгновенно сорвались с мест. Спустившись в подземелье, они нашли Маркуса в луже крови. Лекари бросились к нему, разрезая доспехи, но было уже поздно. Рана была смертельной, клинок прошел навылет, задев сердце.Генерал лежал на холодном камне, его дыхание было прерывистым и хриплым. Рядом на коленях стоял Арен — он успел сбежать вниз по главной лестнице. Молодой лейтенант Пак пытался остановить кровь, но она уже текла сквозь его пальцы. Маркус слабо повернул голову. Его взгляд, мутнеющий и угасающий, нашел в полумраке фигуру Брона, который стоял в дверях, дрожа и пряча глаза. Он перевел взгляд на Арена. Маркус судорожно сглотнул кровавую слюну, его пальцы слабо сжали рукав туники сына. Собрав последние крохи жизни, он прохрипел, глядя прямо в глаза, но не узнавая того, кому он это говорил:

— Арен… Передай ему… что я его люблю.

Голова генерала безжизненно опустилась на камень. Рука разжалась.В храме повисла мертвая тишина. Желтые глаза Вэллы, стоящей в тени колонны, холодно блеснули, скользнув по трусу-принцу. Она ничего не сказала, лишь едва заметно усмехнулась уголками губ. А Брон, прижавшись к холодной стене Храма, тихо заплакал, понимая, что теперь ему придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. И ни одно золото Черной сотни не сможет это искупить.Арен сидел на холодном каменном полу траурного зала Великой, не отрывая взгляда от неподвижного тела отца.Маркус лежал на массивном дубовом столе, накрытый до самой шеи простым темным сукном. Лицо генерала было умыто, раны зашиты, но та смертельная, неестественная бледность, которая ложится на кожу только после того, как душа покидает тело, уже начала проступать на его скулах.Внутри Арена не было слез, а лишь звенящая, оглушительная пустота, которая с каждой минутой заполнялась чем-то тяжелым и холодным, похожим на расплавленный свинец. Он смотрел на руки отца, и не мог поверить, что эти руки еще вчера крепко сжимали рукоять меча, а сегодня они холоднее камня, на котором лежат. Арен чувствовал, как к горлу подступает удушающий ком, как дрожат пальцы, но он стиснул зубы так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Он был сыном генерала. Он был бойцом лифийской армии, и не мог позволить себе слез. Не здесь и не сейчас. Но глаза невыносимо блестели, отражая свет сотен погребальных свечей, и казались мокрыми, как стекло под дождем.Маркус был самым старомодным генералом Лифии. В эпоху, когда командиры прятались за спинами наемников, покупали чины и считали солдат расходным материалом, Маркус верил в присягу. Он верил, что генерал должен есть тот же хлеб, что и рядовые, и спать на той же земле, он презирал политику. За тяжелыми бронзовыми дверями зала слышался шум. Это были солдаты. Все выжившие бойцы, те, кто прошел с Маркусом через грязь и кровь последних месяцев, хотели еще раз увидеть своего генерала.Двери тихо отворялись, и внутрь заходили по одному или по трое. Закаленные вояки, убийцы и ветераны, подходили к столу. Они не плакали в голос, но каждый из них замирал на мгновение, глядя на лицо Маркуса и уходили. Этот бесконечный поток прощания длился часами. Для них Маркус был не просто командиром. Он был тем самым стержнем, на который держалась вся армия. И теперь, когда стержень сломался, они чувствовали себя сиротами.Арен смотрел на уходящих солдат и на скорбящих генералов. Он впитывал их горе, но его собственное трансформировалось. Тоска медленно, но верно уступала место ледяной, кристально ясной ярости.В его голове, как колокол, звучали последние слова названного отца, сказанные хриплым, умирающим голосом в сырых катакомбах: «Передай ему… что я его люблю».Арен медленно поднялся с каменного пола. Его ноги затекли, но он стоял прямо, расправив плечи. Блестящие, сухие глаза смотрели на лицо отца с нежной, разрывающей душу болью, но когда он перевел взгляд на двери, в них уже не было слез. Там была только клятва.Четверо генералов — братья Несс, Золок и Арен — стояли у кромки погибающего леса, и их молчание было тяжелее любого крика. Братья Несс, всегда державшиеся с вызывающей бравадой, теперь выглядели постаревшими на десять лет. Золок беззвучно плакал, уткнувшись лбом в ладонь. Арен же стоял с каменным лицом, но желваки на скулах ходили так быстро, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Они тосковали не просто по командиру. Они тосковали по человеку, который был для них последним маяком чести в мире, где эта самая честь давно стала разменной монетой.В отдалении, прямо у стен Храма Великой, раскинули свой лагерь бойцы Черной сотни. Их темные, низкие палатки из пропитанной воском кожи сливались с вечерними тенями. От их лагеря не исходило ни звука: никаких песен, споров, даже треск костров был минимальным. Наемники Вэллы чистили оружие и чинили сбрую с пугающей спокойностью. Для них смерть была просто частью контракта, но их молчаливое присутствие рядом с местом скорби создавало гнетущий, давящий контраст.К Арену подошел квартирмейстер, держа в руках испачканный кровью и грязью пергамент. Он зачитал итоги пересчета. Из семисот солдат в живых осталось всего лишь двести восемнадцать душ на пепелище целого поколения.

Солнце в этот день не просто светило — оно карало. Оно висело в белесом, лишенном облаков небе раскаленным медным диском, беспощадно выжигая последние краски мира. Жара стояла неестественная, тяжелая и вязкая. Воздух над землей дрожал и искривлялся, словно само пространство плавилось от невыносимого зноя. Пот стекал по лицам солдат, щипал глаза, смешиваясь с дорожной пылью и копотью, но никто не делал попыток вытереться. Они стояли неподвижно, впитывая эту тяжесть, словно она была частью их траура.Местность, которую они выбрали для последнего прощания, умирала вместе с уходящей эпохой.Река, чье имя когда-то означало «серебряная струя», теперь была жалким подобием самой себя. От ее прежней мощи не осталось и следа. Русло превратилось в длинную, уродливую рану на теле земли. Вода не текла — она густо и лениво сочилась по центру, обнажая широкие полосы растрескавшейся в камень глины. Берега, поросшие когда-то сочной травой, теперь представляли собой серые, потрескавшиеся пласты, которые хрустели под сапогами, как битое стекло. В углублениях стояли мутные, теплые лужи, пахнущие тиной, гнилью и мертвой пылью. Даже рыбы всплыли брюхом кверху, застряв в пересыхающих заводях.Лес, который должен был укрывать их от солнца, был болен. Сосны, веками стоявшие стеной, теперь выглядели как скелеты великанов. Их хвоя не была изумрудно-зеленой — она стала ржаво-рыжей, сухой и ломкой. Ветер, горячий и сухой, как дыхание из кузницы, срывал с веток мертвые иголки, и они падали на землю бесшумным, шуршащим дождем. Кора на стволах потрескалась и отслаивалась крупными, похожими на струпья кусками.В лесу не было тени. Тонкая, больная листва не могла задержать палящие лучи. Не было и звука: ни птичьего свиста, ни стрекотания кузнечиков, ни шелеста ветра в кронах. Природа замерла в агонии. Деревья стояли молча, словно понимая, что их корни больше не могут найти воду, что земля под ними выжжена дотла. Это был лес-кладбище, где каждое дерево медленно умирало на корню.Война, прошедная по этим землям огнем и железом, выпила из нее соки, кровь тысяч убитых, пропитавшая почву. Природа умирала, следуя за лучшим из сыновей этой земли.На фоне этого мертвого, выжженного пейзажа погребальный костер из просмоленных дров казался не чужеродным, а единственным живым и честным элементом. Жара от солнца смешивалась с духотой, идущей от сухой земли.Арен стоял у подножия костра. Он чувствовал, как раскаленный воздух обжигает легкие при каждом вдохе, как пыль оседает на ресницах. Он смотрел на мертвую реку, на умирающий лес, на двести восемнадцать изможденных, высохших людей, стоящих вокруг. Они были похожи на этот лес. Такие же выжженные, сломленные, с облезшей от времени и войны «хвоей».Маркус лежал наверху, укрытый старым плащом. Солнце выжигало последние тени с его спокойного лица.

— Прощай, отец, — тихо произнес Арен.

Мертвый генерал лежал на вершине костра. Его не одевали в парадные латы и не украшали золотыми цепями. Он был завернут в простой, некрашеный льняной саван — такой же, как у любого рядового солдата, павшего на поле боя. А сверху, поверх льна, его тело накрывал его старый, выцветший от солнца, потертый на локтях и местами прожженный шерстяной плащ. Тот самый плащ, который он носил в первых своих походах, без генеральских шевронов, скрепленный у горла простой железной застежкой. Он уходил так, как жил: без пафоса, без лишнего золота, как простой солдат своей страны. К краю воды, к импровизировному помосту, подошел Лу. Советник держал в руках сложенный в несколько раз официальный пергамент. Его лицо было непроницаемо, поза — идеально прямой.

— Лифия провожает в последний путь генерала Маркуса, — начал Лу Кри. Его голос был ровным, холодным, отточенным для дворцовых речей. — Корона и Совет выражают глубокую скорбь. Генерал Маркус был ценным активом государства. Он безупречно выполнил свой долг, проявив тактическую грамотность и стойкость, что позволило нам одержать в этот раз победу. Его жертва не будет забыта. Казначейство выделит средства на возведение мемориала, а его имя будет вписано в…

Лу остановился. Он посмотрел на пергамент, затем перевел взгляд на изможденных, грязных солдат, которые смотрели на него с немой, тяжелой укоризной. Затем он посмотрел на Арена, в чьих глазах не было ничего, кроме бездонной, ледяной пустоты.Советник медленно опустил руку. Официальный пергамент выскользнул из его пальцев и упал в мокрый песок.Лу Кри провел дрожащей рукой по лицу, и маска бесстрашного политика рухнула, плечи опустились, а когда он заговорил снова, его голос сорвался, став хриплым и теплым, будто он говорил не с армией, а с давним собутыльником за кружкой эля.

— К черту мемориалы, — тихо сказал Лу Кри, и ветер донес его слова до каждого. — К черту казенные слова. Я не хочу говорить с вами как советник. Я хочу говорить как тот, кто потерял верного товарища.

Он шагнул ближе к костру, глядя на укрытое старым плащом тело.

— Маркус был самым упрямым ослом, которого я когда-либо встречал, — голос Лу Кри дрогнул, но он усмехнулся сквозь подступающие слезы. — Он мог часами спорить со мной из-за каждой медяшки для его солдат, называл мои реформы «дворцовой мазней» и отказывался носить шелка, потому что они «шуршат и пугают лошадей».

Лу сглотнул ком в горле.

— Прости меня, старый друг, — прошептал Лу так, что услышали только ближайшие. — Прости, что я не смог уберечь тебя.

Он выпрямился, кивнул Арену. Генерал молча подошел, взял из рук факелоносца горящую смоляную ветку и, не колеблясь ни секунды, бросил ее в просмоленные дрова.Огонь вспыхнул жадно и высоко, взметнувшись к темнеющему небу. Солдаты, четверо генералов и советник Лу Кри стояли на берегу, глядя, как пламя пожирает старого, честного человека, а в воздухе над рекой смешивались дым, запах сосны и тихий, наконец-то вырвавшийся наружу плач.Позже того же дня, когда последний солдат ушел и советник, тяжело опираясь на трость, исчез в мареве раскаленного воздуха, Арен остался.Он у того места, где еще час назад горел погребальный костер. Теперь от него остался лишь холм серого пепла, в котором местами поблескивали обугленные кости и черные, скрученные осколки железа. Жара все еще поднималась от земли, искажая воздух, но Арен не чувствовал ее. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая мертвый лес в кроваво-красные тона. Пересохшая река казалась теперь еще более жалкой — мутные лужи на ее дне поблескивали, как глаза умирающих животных. Ветер, горячий и сухой, срывал пепел с холма и кружил его в воздухе, словно прах отца хотел улететь прочь из этого проклятого места.Арен опустился на колени прямо в пепел. Он не чувствовал, как прожигается ткань штанов и обжигает кожу. Он смотрел на этот серый холм и наконец, впервые за все эти часы, позволил себе то, что прятал так глубоко. Слеза.Одна, единственная, горячая слеза скатилась по его щеке, оставляя светлый след на покрытом пылью лице. За ней — вторая, третья. И вдруг он понял, что плачет. Тихо, беззвучно, как плачет не в силах больше ничего сделать.Он протянул руку и коснулся теплого еще пепла. Пальцы оставили в нем след, и Арен заговорил. Голос его был задумчивым, грустным, но каждое слово было тяжелым, как камень.

— Я буду помнить, отец, каждое твое слово и каждый твой урок. Я хочу надеяться, что хоть в сотой части похож на тебя. В мире, где брат идет на брата, мать бросает своего ребенка, что бы была возможность выжить, каждому нужен свой Маркус. Прощай, отец, и прости, что я не смог тебя защитить. Но я обещаю — я проживу жизнь так, чтобы ты гордился мной. Даже оттуда, где ты сейчас.

Арен выпрямился и, не оглядываясь, пошел прочь. Его шаги были твердыми, спина прямая.

А позади него ветер подхватил пепел и понес его над мертвой рекой, над умирающим лесом, к темнеющему небу, где уже зажигались первые, слабые еще звезды.Высоко над умирающей землей, там, где воздух становится тонким и холодным, где нет ни жары, ни пыли, ни криков умирающих, горели древние звезды.Они были здесь всегда. Задолго до того, как первые люди научились плавить железо, как были заложены стены Аэлории, и задолго до того, как Ферия и Лифия разделили континент кровью и ненавистью. Звезды помнили время, когда леса были зелеными, а реки полноводными. Видели первую войну и тысячную. Для них все это было лишь краткой вспышкой, мгновением в бесконечности.Звезды видели, как люди рождаются, смеются, любят, строят дома и сажают деревья. А потом видели, как те же самые руки разрушают то, что создали. Как братья убивают братьев за клок земли, который через сто лет забудут даже их внуки. Для звезд все души были священны и едины. Не было лифийцев и ферийцев, не было принцев и наемников, не было генералов и рядовых. Были лишь искры, на мгновение вспыхивающие во тьме, и возвращающиеся обратно в вечность. Каждая мертвая душа, покидая тело, поднималась на небеса. Сначала слабые, прозрачные, как утренняя дымка над рекой. Потом, по мере того как они поднимались выше, они становились ярче, обретая ту форму, в которой их помнили живые. Солдаты приходили в своих доспехах, наемники — с клинками у пояса, ремесленники со своими творениями. На небесах не было ни Ферии, ни Лифии, а лишь бескрайний, светлый покой.И вот, среди этого бесконечного потока душ, на краю звездного поля, сидел старый генерал.Маркус выглядел так, каким его помнили в лучшие годы. Не изможденным стариком с седыми висками, а сильным воином лет сорока, с прямыми плечами и ясным взглядом. Его старый, потертый плащ был цел, без прожженных дыр и кровавых пятен. Он сидел, поджав ноги, как сидел когда-то у костра в кругу своих солдат, и смотрел вниз, на землю. Взгляд генерала был прикован к одной точке.Внизу, у пересохшей реки, среди умирающего леса, шел юноша. Он был один и его плащ развевался на горячем ветру, шаги были твердыми, несмотря на усталость. Это был Арен. Но здесь, на небесах, его знали под другим именем. Волк.Так прозвали его солдаты, за то, как он сражался. Одиноко, молча, не отступая ни на шаг. За то, как он защищал своих людей, даже когда они этого не заслуживали. За тот взгляд — холодный, цепкий, не знающий страха. Волк не воевал за славу или золото. Маркус смотрел на него, и по его щеке катилась слеза. Но он улыбался.

— Ты стал таким, каким я хотел тебя видеть, — прошептал он, и его голос был тихим, как шелест звезд . —Живи ради того, что я любил в тебе больше всего, ради преданности близким.

Внизу Арен остановился, поднял голову, глядя на небо, где уже зажглись первые звезды. На мгновение ему показалось, что одна из них — самая яркая, самая теплая — мигнула ему.Он не знал, что это отец смотрит на него. Не знал, что старый генерал плачет от гордости и улыбается сквозь вечность. Но он почувствовал что-то теплое, родное. Словно кто-то невидимый положил руку ему на плечо и сказал: Иди дальше. Даже если ты меня не видишь, я всегда буду с тобой.Арен кивнул, хотя не знал, кому. И пошел в темнеющий лес, к своим людям, своей судьбе.И древние звезды горели над землей, молчаливые и вечные, не понимая войн людей, но храня каждую их душу в своем бесконечном свете.

Совет четырёх.

После того как последние ямы братских могил были засыпаны, а дым от погребальных костров рассеялся в мертвом, сухом воздухе, Лу созвал совет. В храме жить было больше невозможно: своды почернели, мрамор потрескался, а из каждой щели сочился тошнотворный, сладковатый запах тлена, который не могли перебить даже самые густые благовония. Храм стал склепом, и советник перенес свою резиденцию на площадь. Его главная палатка была не похожа на шатры знати. Это было суровое, сооружение. Каркас держали не деревянные жерди, а изогнутые стальные дуги. Тяжелая, промасленная парусина была сшита внахлест, скреплена железными скобами и прошита по краям сыромятными ремнями. Внутри не было ни ковров, ни балдахинов, ни позолоченных сундуков. Пол был устлан грубым камышом. В центре стоял массивный дубовый стол, испещренный ножевыми порезами, чернильными кляксами и выжженными кольцами от кружек. На столе лежали карты, исчерченные углем, стопки казначейских отчетов и черный ларец с печатью Лифии. Угол палатки занимала низкая койка с плотно свернутым шерстяным одеялом и железная жаровня, в которой тлели угли. Воздух здесь был тяжелым, пахнущим дымом, старой бумагой, ламповым маслом и тем самым неуловимым запахом смерти, который въелся в одежду советника. Лу Кри сидел во главе стола. Бесконечно уставшие глаза и безжизненное выражение лица теперь были его спутниками. В палатку вошли по одному. Первым вошел принц Брон, стараясь держать спину прямо, но взгляд его скользил по полу. За ним вошли четверо генералов: суровые братья Несс, массивный Золок и молчаливый Арен. Последними вошли Вэлла и ее верные помощники. Вэлла скользнула внутрь бесшумно, ее желтые глаза холодно блеснули в полумраке. Но внимание невольно приковывали те, кто шел за ней.Первым был Горран. Худой, жилистый, с острой, хищной физиономией и бледной кожей. На левом виске змеился шрам от ожога, а кончик левого уха был срезан ровным клинком. Он постоянно ковырял в зубах костяной рукоятью кинжала, а его губы были искривлены в полуулыбке, полной презрения. Именно он неделю назад обозвал Лу Кри «бумажным червем», и лишь вмешательство Золока спасло наемника от немедленной расправы. Вторым вошел Карпэн. Увидев его, даже закаленные генералы невольно отвели взгляды. Карпэн был безобразен собой до крика. Огромный, тучный, его бледная, дряблая кожа была покрыта странными красными пятнами и мелкой сыпью. Он тяжело дышал, и его маленькие, бегающие глазки дергались в нервных тиках. Он был родным братом Вэллы, но если она была холодной сталью, то Карпэн был гниющим мясом. Он был глубоко, неисправимо болен. Ему нравилось видеть кровь и насилие, он был не в себе. Карпэн тихо хихикал, обводя взглядом присутствующих, и шептал странные, обрывистые фразы: — Кровь поет… когда остывает… кап-кап-кап… жилы лопаются, как спелые ягоды… хе-хе…

Его нужно было бы отправить к лекарям, связать и лечить годами, но Вэлла держала его при себе. Он был ее братом и самым страшным палачом сотни.

— Садитесь, — тихо сказал Лу Кри.

Когда все расселись, советник обвел их взглядом.

— Вэлла получит Пепельный предел, — ровно продолжил Лу Кри. — Полный контроль над перевалом, заставами, дорогами и пошлинами. Навсегда.

— Это наша земля! — рявкнул Золок, его массивные кулаки легли на стол. — Лифийская кровь пролита на этих камнях! Ты не можешь просто отдать ее наемникам!

— Могу. И должен, — Лу Кри открыл черный ларец. — Потому что золото ее не интересует, в большего нам предложить нечего.

Он посмотрел на генералов.

— И более того, оно нам понадобиться, посмотрите вокруг. Страна мертва. Города в руинах. Поля заросли полынью. Если мы отдадим золото наемникам, нам нечем будет кормить тех, кто выжил. Не на что восстановить мосты, не на что закупить зерно к зиме. Элдар прятал его для мира и восстановления.

Вэлла молчала, ее глаза были неподвижны. Но Рогар хмыкнул, сплюнув.

— Красивые слова для бумажного червя, — протянул он. — Лифия проиграла бы без нас. А теперь вы хотите откупиться отрезанной горной дорогой? Этого мало старик, плати монетой!

— Золото нужно найти, — перебил его Лу Кри, и его голос стал жестче. — Тайники утеряны. Карты частично уничтожены. Арен отправляется вместе с Броном искать золото. Принц нужен для того, чтобы открыть замок, а Арен умеет выживать там, где другие гибнут.

Брон дернулся, его лицо побледнело, но он промолчал, судорожно сглотнув.

Вэлла наконец подала голос.

— Ты отправляешь бесполезного в бою юношу и безжалостного волка, который теряет контроль на поле боя искать сокровища старого короля? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Они не найдут его. Или принц сбежит, а Волк увязнет в песках. Я не доверю золото Лифии этой паре. С ними пойдет Рогар. Он мой доверенный боец.

Лу Кри кивнул, будто этого и ожидал.

— Согласен.

Он перевел взгляд на массивную фигуру генерала.

— Золок. Ты отправляешься на Пепельную границу.

Генерал нахмурился. Его челюсть ходуном ходила.

— Зачем, советник? Я генерал и мое место — в строю.

— Потому что мне нужно, чтобы ты был там, — Лу Кри посмотрел ему прямо в глаза. —Доверься мне.

Генерал смотрел на советника долго. В его глазах не было сомнения. Он помнил, как Лу Кри годами тянул на себе логистику, пока они рубились в грязи и верил ему.

— Хорошо, — глухо произнес Золок. — Я выдвигаюсь завтра.

Горран, который до этого момента лениво крутил кинжалом, вдруг усмехнулся и пнул ногой табурет Золока.

— Слышал, ублюдок? Иди играй в сторожевую собаку на границе, — его голос был полон яда. — Только будь наготове, вдруг еще кому-то из твоих близких понадобиться помощь, а ты будешь слишком занят другими делами?Генерал Маркус, да, хотел бы я с ним встретиться в бою, а твоя возлюбленная, как ее звали?

Быстрее, чем мог двигаться человек его размера, Золок схватил Горрана за горло одной рукой и с нечеловеческой силой впечатал его в массивный дубовый стол. Карты полетели на пол, чернильница перевернулась. Наемник даже не успел вскрикнуть — пальцы Золока сомкнулись на его горле, как стальные тиски. Лицо Горрана мгновенно стало багровым, глаза вылезли из орбит. Он хрипел, его руки беспомощно царапали железное предплечье Золока. Вэлла не шелохнулась. Она просто наблюдала, как хищник оценивает другого хищника. Карпэн, сидящий в углу, тихо захихикал, облизывая толстые губы.

— Красиво… да-да… хрустит… как сухие ветки… кап-кап-кап…

Золок разжал пальцы. Горран рухнул на пол, жадно глотая воздух и массируя шею, на которой уже проступали темные синяки. Он посмотрел на Золока с ненавистью, но больше не сказал ни слова.

— Совет окончен, — спокойно произнес Лу Кри, словно ничего не произошло. — Завтра на рассвете начинаем движение. Рогар, Арен и принц Брон выступают за сокровищами. Золок идет на Пепельную границу.

Советник обвел взглядом братьев Несс и Вэллу.

— А все остальные солдаты Лифии и основные силы Черной сотни отправляются на север. В заброшенные шахты. Мы уходим в горы, чтобы переждать ферийское подкрепление и подготовиться к освобождению Аэлории.

Вэлла кивнула. Горран, поднявшись с пола, сплюнул кровью, но промолчал. Карпэн продолжал тихо напевать себе под нос про «красный дождь».

Тяжелый полог командирского шатра упал, отрезая шум ночного лагеря, последние распоряжения генералов и запах гари. В шатре остался только советник.

В тусклом, дрожащем свете единственной масляной лампы советник выглядел совершенно иначе, чем привыкли видеть его солдаты, генералы и даже сам принц. Сбросив с плеч свой безупречный, тяжелый серый камзол, Лу остался в простой, грубой рубахе из темно-коричневого льна и таких же темных, потертых кожаных брюках, заправленных в мягкие сапоги. Рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы, открывая острые, напряженные ключицы и тонкие, жилистые мышцы шеи. Без официальных, тяжелых тканей его худощавая, сухощавая фигура казалась почти хрупкой, но в каждом его движении чувствовалась сила хищника, который снял парадное оперение. Его смуглое лицо в полумраке казалось еще более острым, скулы выступали резче, а короткие, волосы были растрепаны. Длинные, тонкие пальцы, нервно барабанили по деревянному столу. Его серые глаза, холодные и неподвижные, смотрели в пустоту, просчитывая варианты, которые не пришли бы в голову ни одному генералу.

Советник медленно выдохнул, подошел к тяжелому кованому сундуку в углу шатра и отпер его небольшим ключом, который всегда носил на шее. Внутри, среди карт и отчетов шпионов, лежал тубус с сургучной печатью Пепельной границы — серый горный пик, пронзенный черным клинком.

Советник достал тубус, вернулся к столу и медленно вынул оттуда несколько плотных пергаментных свитков. Он развернул самый верхний, прижал края тяжелыми камнями и склонился над текстом. Его взгляд скользил по строчкам с пугающей внимательностью.

В самом верху свитка, выведенным четким, острым почерком, стояла дата и заголовок:

«14-й день месяца Мертвого Ветра, 844 год от основания Аэлории. Тайный доклад разведки Пепельного Предела. Объект: Княгиня Онора Альтаир»

Ее внешность была описана в донесении с почти пугающей детализацией, и Лу Кри мысленно восстановил ее облик. Онора была невероятно, почти пугающе красива, но ее красота была хищной, ледяной и абсолютно безжалостной, как красота отравленного стилета. У нее была бледная, почти прозрачная кожа, на которой резко выделялись острые, высокие скулы и тонкий, прямой нос. Ее губы были полными, но всегда сжатыми в жесткую, насмешливую линию, и казались неестественно темными, цвета спелой, перезревшей сливы. Глаза были цвета оникса. В этом взгляде не было ни капли человеческого тепла, только холодный, оценивающий интеллект хищника. Ее густые, черные как смоль волосы всегда были собраны в сложную, тугую косу, перевитую серебряной проволокой, а на висках лежали две тонкие пряди, обрамляющие лицо. Она носила легкие, но безупречно скроенные доспехи из черной кожи и стали, которые больше напоминали ювелирное украшение, чем защиту.

Лу Кри читал дальше, вникая в ее биографию, и его губы сжались в тонкую, бескровную линию.

«Родилась в суровых условиях Пепельного Предела. Проявляла исключительный интеллект и абсолютное отсутствие эмпатии. Превратила Пепельный Предел в неприступную крепость. Жестока, но педантична в своей жестокости: никогда не нарушала данного слова. Не поддавалась подкупу золотом. Единственное, что имело для нее значение — это абсолютная власть и контроль».

Но дальше текст переходил к тому, что в официальных хрониках тщательно замалчивалось. К позору, который Альтаир смыла только кровью.

«В возрасте девятнадцати лет умерла, оставив после себя незаконнорожденного мальчика. Мальчик воспитывался на Пепельной границе до двенадцати лет, затем отправлен в Аэлорию для дальнейшего обучения. Не претендует на трон Пепельного предела»

Лу Кри медленно свернул пергамент. Его длинные пальцы сжали край свитка так сильно, что пергамент жалобно хрустнул.

— Альтаир, — тихо произнес он в пустоту шатра, и его голос прозвучал с редкой для него нотой уважения и ужаса. — Ты создала идеальное оружие, княгиня и даже не представляешь, какую боль ты в него вложила.

За стенами шатра шумел ночной лагерь, спал перепуганный принц Брон, отдыхали измученные генералы. Где-то там, у затухающего костра, сидел огромный, молчаливый Золок, чистил свой топор и думал о своей мертвой жене. И только Лу Кри теперь знал, что в душе этого гиганта навсегда застыл мальчик, который понимает, что он в этом мире совершенно один.

Советник погасил лампу. Ему больше не хотелось читать свитки. Он всегда знал абсолютно все о враге, но впервые за много лет ему стало жаль своего союзника.

Советник лег спать, погасив лампу в своем шатре, но лагерь еще долго не затихал.

Костры горели невысоко, но их тепла хватало, чтобы согреть дрожащих от холода и усталости людей. Завтра их ждал долгий, изматывающий переход к старым шахтам, где, по словам Лу, можно было укрыться и перегруппироваться. Сейчас всем нужно было отдохнуть.

У одного из костров, сложенного из сырых поленьев, сидели вперемешку солдаты Лифии и наемники Черной сотни. Контраст между ними был разительным. Лифийцы выглядели как призраки: их доспехи были помяты, лица — в копоти и синяках, а в глазах застыла глубокая, тоска. Наемники же, даже после битвы в храме, сидели ровно, их матовые черные доспехи из метеоритного сплава почти не отражали огонь. Они чистили оружие, ели вяленое мясо и пили разбавленное водой вино из фляг.

— Эй, парень, — хрипло произнесла наемница по имени Сира. Она была высокой, жилистой женщиной с коротко стриженными рыжими волосами и длинным шрамом, пересекающим подбородок. Она кивнула в сторону молодого лифийского солдата, Ториана, который сидел, обхватив колени и глядя в огонь. — Рассказывай.

Ториан вздрогнул и поднял на нее испуганные глаза.

— Что… что рассказывать?

— Про вашу Лифию, — Сира усмехнулась, но в ее голосе не было насмешки, только грубое любопытство. — Мы идем за золотом, это понятно. Но вы… вы деретесь так, будто за вашей спиной горит сам ад. Так скажи мне, за что?

Ториан помолчал, глядя на пляшущие языки пламени. Потом тихо начал:

— Лифия была не просто страной. Она была волшебной. Там жили… феи.

Наемники переглянулись. Кто-то хмыкнул, но Сира махнула рукой, и все замолчали.

— Не такие, как в детских сказках, — продолжил Ториан, и его голос стал мягче. — Не крошечные существа с крылышками. Они были… другими. Их называли Сильване. Они были ростом с человека, но тонкие, как тростник, с кожей цвета лунного света и глазами, которые меняли цвет в зависимости от времени суток. Утром — как роса, днем — как небо, ночью — как звезды.

— И где они теперь? — спросил кто-то из наемников.

— Исчезли, — горько ответил старый Джейс, подбрасывая в костер сухую ветку. — Когда Великая Богиня ушла из этого мира, они начали угасать. Последних видели за сто лет до правления Эриана, а он прапрадед Брона. Говорят, они жили в хрустальных гротах под водопадами в горах Пепельного Предела. Их дома были сотканы из паутины и росы, а песни были так прекрасны, что заставляли цвести даже мертвые камни.

— Моя бабушка рассказывала, — тихо вмешался Ториан, — что Сильване могли принимать облик животных. Иногда они превращались в белых оленей с серебряными рогами и бегали по лесам. Если ты видел такого оленя и не гнался за ним, не пытался убить — Сильване оставляли у твоего порога подарок. Иногда это был цветок, который никогда не вял. Иногда — камень, который исполнял одно желание.

— А если гнался? — усмехнулась Сира.

Ториан помрачнел.

— Тогда на следующий день ты находил в своей постели сухие листья и паутину. А через неделю умирал от странной болезни, от которой не было лекарства. Сильване не любили жестокость. Они были хранителями памяти о Великой.

Джейс кивнул, пуская кольцо дыма в сырой ночной воздух.

— Была еще легенда о Лунной Деве. Говорили, что в полнолуние, когда туман спускается с гор, она выходила к озерам и танцевала на воде. Ее танец был так прекрасен, что те, кто видел его, забывали обо всех своих бедах и горестях. Но если кто-то пытался поймать ее или причинить ей вред — она превращалась в туман и исчезала, а тот, кто охотился на нее, терял память и бродил по лесам, пока не умирал от голода.

Наемники слушали, затаив дыхание. Даже самые грубые и циничные из них, привыкшие видеть в мире только золото и кровь, невольно поддавались очарованию этих историй.

— А Аэлория? — спросил молодой наемник по имени Кайл. — Правда, что там были сады, которые цвели круглый год?

— Правда, — улыбнулся Ториан, и в его глазах на миг вспыхнул огонек былой гордости. — Сады Элейма цвели даже зимой. Их поливали водой из священного источника, который бил прямо из-под тронного зала. А ночью над садами кружили светлячки размером с кулак, и их свет был таким ярким, что можно было читать книгу без свечи.

— Звучит как сказка, — пробормотал кто-то из наемников.

— Это была правда, — жестко сказал Джейс. — И мы вернем ее. Или умрем, пытаясь.

Постепенно между солдатами и наемниками возникало нечто похожее на дружбу. Они делились едой, вином, историями. Наемники показывали лифийцам, как правильно точить клинки, как накладывать жгуты, как выживать в горах. Лифийцы учили их распознавать съедобные травы, находить воду по звездам, предсказывать погоду по облакам.

Сира научила Ториана биться двумя клинками одновременно, а он рассказал ей, как в Аэлории пекли хлеб с медом и орехами, от которого пахло детством.

— Когда мы вернем город, — пообещал Ториан, — я испеку тебе такой хлеб.

Сира усмехнулась, но в ее янтарных глазах мелькнуло что-то теплое.

— Держи слово, парень.

Но не все в лагере разделяли это братство.

У дальнего костра сидела группа наемников во главе с огромным детиной по имени Борг. Он был известен своей жестокостью даже среди Черной сотни. Его лицо было в ожогах.

— Сказки для детей, — прорычал Борг, сплевывая в огонь. — Какая-то богиня, какие-то феи… Мы идем умирать за призраков. За золотишко? Так хоть честно бы сказали.

— Заткнись, Борг, — тихо сказал один из его людей.

— Не заткнусь, — огрызнулся наемник. — Эти лифийские сопляки думают, что мы их братья по оружию. Мы — наемники. Нам платят — мы режем. Не платят — режем тех, кто не платит. Вот и вся философия.

Он поднялся и направился к тому костру, где сидели Ториан и Сира. Его тень упала на них, заслонив свет огня.

— Эй, мальчик, — Борг навис над Торианом. — Расскажи мне еще про своих фей. Может, они защитят тебя, когда ферийцы догонят нас?

Ториан сжался, но не отвел глаз.

— Они уже не защитят. Они ушли. Но мы защитим себя сами.

Борг рассмеялся — грубо, жестоко.

— Посмотрим.

Он развернулся и ушел обратно к своему костру, оставив после себя тяжелое, гнетущее молчание.

— Не обращай внимания, — тихо сказала Сира, кладя руку на плечо Ториана. — Борг — мусор. Но он хороший боец. Вэлла терпит его, потому что он убивает эффективно.

— Он ненавидит нас, — прошептал Ториан.

— Он ненавидит всех, — поправила его Сира. — Даже своих. Не бойся его. Если он тронет тебя — я перережу ему горло во сне.

Ториан посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула благодарность.

— Спасибо.

— Не за что. Просто хлеб с медом хочу попробовать, — усмехнулась Сира, но ее янтарные глаза оставались серьезными.

Ночь медленно текла. Костры догорали, превращаясь в тлеющие угли. Люди засыпали — кто на жесткой земле, кто на плащах, кто прислонившись к камням.

Брон ва Фарт.

Сон начался не с криков, а со света. Брон снова был в Элейме. Он стоял в Библиотеке дворца, и это место было настолько прекрасным, что от его великолепия перехватывало дыхание. Высокие, уходящие в подкупольное пространство стеллажи из мореного дуба ломились от тысяч свитков и книг в золотых и серебряных переплетах. Солнечные лучи, преломляясь через витражные окна в форме лунных серпов, бросали на перламутровый пол разноцветные пятна, похожие на рассыпанные самоцветы. Воздух здесь пах старым пергаментом, пчелиным воском и сладким жасмином, чьи белые лозы обвивали мраморные колонны.

Брон сидел в глубоком бархатном кресле, держа в руках тяжелый фолиант по истории Лифии. За окнами сиял безоблачный день, но в глубине души принца шевельнулась смутная, липкая тревога. Он смотрел на строки о драгоценных камнях, и в его голове всплывали слова, которые он слышал от отца еще до войны.

Ферия требовала камни уже много лет. Они кричали на весь мир, что Лифия скрывает в своих недрах несметные богатства, и что они пришли за ними. Но это была ложь, или, что хуже, безумие. Прииски были пусты. Последний камень — огромный, пульсирующий внутренним огнем рубин — был добыт еще при деде Брона. И именно тогда, когда кирки шахтеров ударили в пустую породу, когда последний «ребенок Богини» был извлечен из чрева земли, Лифия начала умирать. Сначала пересохли восточные реки. Потом земли на юге покрылись серой коркой соли. Леса начали сбрасывать листву посреди лета, а урожаи гнили на корню. Люди шептались, что камни были не просто сокровищами — они были сердцами этой земли, удерживающими жизнь. И теперь, когда их не стало, страна медленно истекала кровью еще до того, как пришел враг.

Вдруг пол под ногами Брона вздрогнул.

Звук шел снизу. Из-под земли. Утробный, тошнотворный скрежет камня о камень, а затем — оглушительный взрыв, от которого с высоких сводов посыпалась известковая пыль.

Враги не стали брать стены Элейма. Они нашли старые, забытые туннели, вырытые еще во времена первых магов под самым фундаментом дворца, и взорвали своды подземелий.

Идеальная тишина библиотеки разорвалась. Дубовые двери с грохотом распахнулись, и внутрь хлынул черный поток. Ферийские солдаты в тяжелых, шипастых доспехах вылезали из люков и проломов в полу. Они были покрыты подземной грязью и пахли сырой землей и кровью.

Началась резня, без предупреждений и требований сдаться.

Брон выронил книгу и бросился бежать. Он выскользнул в галерею, и то, что он увидел, заставило его желудок сжаться в ледяной комок. Белоснежный мрамор Элейма, тот самый, с нежными розовыми прожилками, стремительно краснел. Придворные стражи, застигнутые врасплох, погибали в первые же секунды. Брон видел, как ферийский секирщик разрубил надвое его учителя фехтования, и как горячие, внутренности старика вывалились прямо на мозаичный пол, изображающий лик Богини. Кровь брызгала на стены, на картины, на белые статуи.

Принц прижался к холодной стене, прячась за мраморной колонной, его сердце колотилось так сильно, что звенело в ушах. И в этот момент, сквозь пелену дыма и бегущих в панике слуг, он увидел их.

По противоположному концу галереи, спокойно и размеренно, шагал советник Лу Кри. Его серый кафтан был безупречно чист, лицо — абсолютно бесстрастно. Но шел он не один. Рядом с ним, чуть отставая на полшага, шел Жерар.

Жерару на вид было лет двадцать — столько же, сколько самому Брону. Принц не мог ошибиться, это было тоже лицо. Он был высок, строен, хорошо сложен собой и красив. Его темно каштановые волосы были коротко острижены, а в глазах цвета неба не было ни страха, ни суеты окружавшей бойни. На нем был надет темный, практичный кожаный доспех без каких-либо знаков. Лу Кри вел его куда-то вглубь дворца, к потайным ходам, и Жерар послушно следовал за ним, словно они были старыми сообщниками.

Лу!— хотел закричать Брон, но горло пересохло от ужаса. Советник даже не обернулся. Они просто растворились в тени арки, оставив Брона одного в аду.

— Мама… Папа… — прохрипел принц.

Он рванулся к тронному залу, бежал, скользя по лужам крови, перепрыгивая через изуродованные тела слуг и гвардейцев. Его легкие горели, в груди. Он должен был найти их. Король Энд и королева Риса были в тронном зале, они должны были возглавить оборону и спасти его!

Тяжелые, окованные золотом двери тронного зала были выбиты внутрь и висели на одной петле. Брон вбежал внутрь и замер, и мир вокруг него рухнул, рассыпавшись в прах.

Зал Зеркал был разбит. Хрустальные люстры валялись на полу, превратившись в горы острых осколков. А на широких, ведущих к Трону ступенях, лежал его отец. Король был мертв. Его грудь была превращена в кровавое месиво от десятка ударов копьями, его фиолетовые глаза, всегда такие спокойные и мудрые, теперь смотрели в потолок остекленевшим, пустым взглядом.

Чуть поодаль, у подножия трона, лежала королева. Ее белое шелковое платье, которое она так любила, было насквозь пропитано густой, чернеющей кровью. Ее изящная шея была свернута под неестественным углом.

А на троне… На троне Элейма сидел он, ферийский король.

Он был закован в черные, грубые латы, украшенные шкурами и костями. Его тяжелый, зазубренный меч лежал на коленях, а по лезвию медленно стекала кровь. Услышав шаги Брона, узурпатор медленно поднял голову. Из-под тяжелого шлема на принца посмотрели маленькие, злые, торжествующие глаза.

Ферийский король растянул губы в уродливой, хищной улыбке, обнажив зубы, и медленно, издевательски похлопал ладонью в латной перчатке по золотому подлокотнику трона.

Брон открыл рот, чтобы закричать и позвать стражу, чтобы проклясть этого монстра, но из его горла не вырвалось ни звука. Он задыхался. Ферийский король поднял свой окровавленный меч и направил острие прямо в лицо Брону…

Брон ва Фарт с диким, утробным хрипом рывком сел на пол. И проснулся.

Он жадно глотал спертый, пахнущий сыростью воздух палатки, его грудь ходила ходуном, а рубашка на спине была холодной и мокрой от пота. Его руки судорожно вцепились в грубую шерстяную ткань одеяла, раздирая ее до дыр.

За брезентом палатки слышался топот копыт, ржание коней и глухие голоса солдат, сворачивающих лагерь. Они уходили к шахтам.

Принц был в отвратительном, ядовитом настроении. Кошмар о горящем Элейме и мертвых родителях все еще пульсировал в его висках, превращая каждое движение в пытку. Он сидел на табурете и с маниакальной, агрессивной силой тер щеткой свои высокие сапоги. Кожа уже блестела, но он не мог остановиться.

Полог палатки резко откинулся, впуская внутрь сырой утренний воздух и двоих мужчин.

Первым вошел Арен. Его лицо было непроницаемой маской, темные глаза скользнули по принцу без единой эмоции. Но следом за ним в палатку буквально влетел Рогар.

Рогар был бойцом из личной сотни Веллы, но совершенно не вписывался в мрачный антураж сотни. Высокий, гибкий, с копной вечно растрепанных каштановых волос и обезоруживающей, почти солнечной улыбкой, он был настоящим вихрем позитива. На его поясе звенели метательные ножи, а в руке он лениво подбрасывал золотую монету. Рогар обожал кабаки, азартные игры и хорошие драки, и даже в этом проклятом лагере умудрялся выглядеть так, будто только что сорвал банк в лучшей таверне столицы.

— Доброе утро, ваше высочество! — жизнерадостно гаркнул Рогар, делая преувеличенно широкий поклон. С его плаща на пол упала пара капель. — Дождь кончился, а грязь осталась, зря начищаете сапоги.

Брон вскинул голову, его глаза сузились от бешенства.

— Я занят! Убирайтесь вон, пока я не приказал страже повесить вас за языки на входе! Вы вообще понимаете, что такое этикет, или вас в канаве воспитывали?

Арен даже не моргнул. Он просто молча прошел к сундуку и начал складывать в седельные мешки самое необходимое: фляги с водой, сухари, травы и запасное белье. Рогар, ничуть не смутившись, подмигнул Брону и тоже взялся за вещи, ловко и быстро упаковывая их.

— Осторожнее с бархатом, идиот! — рявкнул Брон, снова хватая щетку и яростно водя ею по сапогу. — Ты мнешь его! И не смей трогать мой пояс, на нем пряжка из настоящего серебра! Ты хоть понимаешь в чьем присутствии ты находишься?

— Понимаю, ваше сиятельство, — без тени обиды, с той самой обаятельной ухмылкой ответил Рогар, аккуратно сворачивая плащ. — Говорю с будущим королем, который любит чистые сапоги больше, чем чистую совесть.

Арен и Рогар терпели его истерики с профессиональным спокойствием. Они знали: принц кричит, потому что ему страшно. А страх у Брона всегда выливался в яд.

— Готово,— кивнул Рогар, завязывая мешки.

Арен молча взвалил оба тяжелых тюка на плечи и кивнул Брону.

— Пойдемте.

Принц фыркнул, брезгливо отставил щетку и, гордо задрав подбородок, прошел мимо них, стараясь не задеть Рогара своим плащом.

Когда они вышли из палатки, утренний воздух ударил в легкие холодом. У огромного черного жеребца, похожего на скалу, стоял Золок. Генерал был в полном боевом снаряжении, его тяжелый топор висел за спиной.

Увидев Арена, Золок медленно подошел к нему. Арен остановился. Рогар, почувствовав настроение, тактично перестал улыбаться, отвел взгляд и начал с интересом изучать принца.

— Надеюсь скоро увидимся, Ирен и Марен обещали сберечь советника, — глухо произнес Золок, его голос гремел, как перекат грома.

Арен замер, а затем в его темных глазах вспыхнул огонек и он тихо рассмеялся. Это был хриплый смех, в котором не было ни капли веселья, но было глубокое, мужское понимание.

— Золок, брат, — сказал Арен, глядя прямо в прорезь шлема генерала. — Это от Лу нужно беречь всех остальных. Если он решит, что мы стали обузой, он перережет нам глотки во сне и даже не поморщится.

— Да защитит тебя Великая.

— Защитит тебя Великая, — криво усмехнулся Арен. — Увидимся.

Золок не стал прощаться с Рогаром, лишь коротко кивнул наемнику, вскочил в седло и, не оглядываясь, выехал из лагеря, растворяясь в утреннем тумане.

Рогар снова подбросил монету, и его солнечная улыбка вернулась на лицо.

— Ну что, Волк, веди принца к коню. А то он сейчас снова начнет кричать, что ему пыль на сапоги попала!

Арен молча кивнул, но не повел Брона к общей колонне. Вместо этого он достал из-за пазухи плотный, пропитанный воском свиток и развернул его перед принцем. На пергаменте была изображена сложная карта горных ущелей ведущих в обход основных путей.

— Лу Кри дал мне эту карту. Мы идем через обрывы Черного Ущелья.

Брон молча смотрел на карту.

— Механизм сокровищницы заколдован кровью. Только глаза истинного наследника, ва Фарта способны активировать руны и открыть двери. Нам нужно золото, принц.

— Если вы, два неотесанных болвана защитите меня, то веди,— тихо сказал Брон, и его голос прозвучал твердо.

Рогар довольно хмыкнул, запрыгивая в седло.

—Золотой поход! Надеюсь, там будет таверна, — подмигнул он Арену.

Трое спутников отправились навстречу тайнам старого короля.

Солнце, налитое густым, болезненно-багровым светом, медленно ползло к изрезанному горизонту. К концу второго дня путники вышли к Соляной Пустоши — месту, которое когда-то было плодородной долиной, а теперь превратилось в бескрайнее, мертвое пространство. Земля здесь растрескалась на миллионы мелких кусков, похожих на чешую гигантского, высохшего зверя. Под ногами лошадей хрустела белая, едкая соль. Вокруг не было ни единого кустика, ни единого камня, способного дать тень. Только бесконечная, выжженная до белизны равнина, уходящая в мутную, пыльную дымку. Природа Лифии умерла и здесь, оставив после себя лишь соленый скелет.

Они вели своих уставших коней в поводу. Животные тяжело дышали, опустив головы, и Арен решил дать им передышку, пройдя последний переход пешком.

Рогар, как всегда, не унывал, шел, лениво помахивая веткой мертвого кустарника, и с интересом рассматривал Арена.

— Знаешь, генерал, — начал наемник, нарушая звенящую тишину пустыни, — я до сих пор не могу тебя понять. Говорят в храме ты одному ферийцу кишки намотал на древко, а потом сидел у костра и читал какую-то дурацкую книжку. Серьезно?

— Книги — это единственное, что не врет, Рогар, — тихо ответил генерал, его голос звучал на удивление мягко для человека с таким количеством убийств за плечами. — Люди предают. Клявы нарушаются. Золото теряется. А книга… Книга всегда остается прежней. Ты открываешь ее, и мир внутри становится реальным.

Наемник усмехнулся, подбрасывая монету.

— Философ выискался. А что ты читаешь?

— Старые хроники Аэлории, — Арен чуть приподнял угол рта, и это было похоже на улыбку. — И стихи. Есть один поэт, жил еще до первого короля. Он писал о том, как пахнет море после шторма. Я никогда его не видел. Но когда я читаю его строки, я чувствую этот запах. Книги… они дают тебе жизни, которые ты никогда не проживешь. Это лучше любого вина, поверь мне.

— Ну, не знаю, — Рогар хмыкнул, ловя монету. — Вино хотя бы согревает, когда ты спишь на холодной земле. А от книг только голова болит. Но ладно, каждый сходит с ума по-своему.

Позади них, отстав на пару шагов, шел Брон.

Принц вел своего коня, и каждое движение давалось ему с трудом. Его горло пересохло так, что глотать было больно, а пыль забилась под ногти, в волосы, в каждую складку одежды. Он был в паршивом настроении, хотелось кричать либо швырнуть в Арена этот проклятый свиток с картой, упасть на белую соль и завыть от усталости. Но он стискивал зубы до скрипа и молчал. Старался не жаловаться, потому что устал от самого себя. Он был королем, черт возьми, и короли не ноют из-за мозолей.

Брон смотрел на широкую спину Арена и на легкую, пружинистую походку Рогара. И вдруг, в его голове, холодная и ясная, как лезвие, всплыла мысль.

Я мог бы убить их.

Он представил это так ясно, что у него перехватило дыхание. Вот он подходит к Арену со спины. Вонзает кинжал прямо в почку. Арен даже не успеет вскрикнуть, просто рухнет на соль. А потом Рогар обернется с этой своей дурацкой улыбкой, и Брон перережет ему горло. Быстро. Тихо.

Тогда никто не будет смотреть на меня с этим скрытым презрением, — думал Брон, и его сердце забилось быстрее от липкого, сладкого чувства власти. — Никто не будет шептаться за моей спиной.

Его рука медленно, почти незаметно скользнула к рукояти кинжала на поясе. Пальцы обхватили холодную кожу.

И в этот момент Рогар обернулся. Его солнечная улыбка была немного усталой, но в ней не было ни капли страха или злобы. Он посмотрел на Брона и, заметив, что принц отстал, махнул рукой.

— Эй, ваше высочество! Не отставайте! Там впереди, за дюной, по карте должна быть тень. Отдохнем!

Арен тоже обернулся. Он молча кивнул и, не говоря ни слова, взял поводья коня Брона, чтобы помочь ему провести уставшее животное по сыпучей соли.

Брон замер. Его пальцы медленно разжались, отпуская рукоять кинжала.

Он смотрел на Арена, который терпеливо тянул его коня, и на Рогара, который уже шел вперед, играя веткой. Они просто делали свою работу и не были его врагами. Они не смеялись над ним, а тащили его через эту мертвую пустыню, рискуя собственными жизнями, потому что дали клятву. Или потому что им платили. Но они были здесь. С ним.

А Брон только что мысленно перерезал им горла.

Холодный, липкий ужас накрыл принца. Не страх перед врагами, а страх перед самим собой. Он посмотрел на свои дрожащие, пыльные руки.

Что со мной не так? — пронеслось в его голове. Я монстр.

Ему вдруг захотелось заплакать, но не от усталости и не от жары, а от этого острого, невыносимого осознания собственной испорченности. Он ненавидел их за то, что они были лучше него. За то, что они были простыми, честными в своей жестокости, а он… он был гнилым изнутри.

— Брон? — голос Арена вырвал его из оцепенения. Генерал смотрел на него с легкой настороженностью. — Вы в порядке?

Принц моргнул, быстро стирая с лица маску уязвимости и натягивая привычную брезгливую гримасу.

— Я в полном порядке, — отрезал он, выдергивая поводья из рук Арена. — Просто эта соль слепит глаза. Иди вперед.

Арен ничего не ответил. Он лишь тихо кивнул и развернулся, продолжая путь.

Брон пошел следом, опустив голову. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и мертвая пустыня окрасилась в цвет запекшейся крови. Он шел к сокровищам своего деда, но единственное, что он нашел в этот вечер, — это собственное, бездонное отвращение к себе.

Солнце третьего дня стояло в зените, превратив Пустошь в раскаленную сковороду. Воздух дрожал и плавился, искажая горизонт. Лошади шли медленно, опустив головы, их подковы с глухим хрустом разбивали белую корку соли.

Арен остановился, молча спешился, стянул с пояса флягу, сделал крошечный глоток, смачивая лишь пересохшие губы, и с ругательством развязал тубус с картой.

— Всё, — хрипло произнес он, расстилая плотный пергамент на плоском, выветренном камне. — Я больше не могу. Этот проклятый чернильный ублюдок издевается надо мной.

Рогар, шедший впереди, тут же развернулся. Его каштановые волосы слиплись от пота, но улыбка, как всегда, не сходила с лица.

— О, Арен, не говори так о советнике. Лу Кри — человек искусства. Может, он рисовал эту карту, когда был в бреду после трех бутылок вина?

— Заткнись, Рогар, — огрызнулся Арен, тыча грязным пальцем в пергамент. — Смотри сюда. Вот здесь, у подножия Черного Ущелья, он ставит алхимическую метку «Слеза Богини». Но «Слеза Богини» — это было горное озеро. А здесь, на местности, только соль и мертвые камни. Озера нет. Значит, либо мы сбились с пути, либо Лу Кри отправил нас копать пересохшее дно.

Брон, который плелся позади, подошел ближе. Его глаза, несмотря на усталость, вспыхнули привычным высокомерием.

— Может быть, ты просто не умеешь читать карты, Арен? — язвительно бросил принц, хотя внутри у него всё сжалось от паники. Мы потерялись. Мы идем кругами. — Отец всегда говорил, что военные видят только прямые линии, а не нюансы местности.

Арен медленно поднял голову и посмотрел на Брона. В его темных глазах был гнев и усталость.

— Я читаю карты лучше, чем вы читаете лица своих придворных, Брон, — тихо сказал генерал. — Но эта карта… она написана не для глаз.

Наемник присел на корточки рядом с камнем, подбрасывая монету.

— Ну, давайте подумаем, господа хорошие. У нас есть три варианта. Вариант первый: мы идем на север, к скалам. Там есть пещеры, можно спрятаться от жары. Минус: там нет воды, и мы можем застрять. Вариант второй: мы идем на восток, к оврагам. Там по карте должен быть старый тракт. Минус: там могут быть ферийские патрули. И вариант третий…

— Третий вариант? — спросил Брон, скрестив руки на груди, стараясь не показывать, что ему интересно.

— Третий вариант: мы разводим костер, жарим последнего фазана, которого я нашел в седле, и ждем, пока нас не найдут, — жизнерадостно закончил Рогар, щелчком отправляя монету в воздух. — Лично я за первый. Пещеры — это романтично.

— Мы не пойдем ни в пещеры, ни к оврагам, пока не разберемся с этим, — Арен наклонился над картой, его взгляд скользил по странным, закрученным символам, нарисованным серебряными чернилами. — Лу Кри не оставил бы нам обычный маршрут. Он сказал, что сокровищница заколдована. Значит, и путь к ней должен быть заколдован. Смотрите Брон.

Арен указал на центр карты. Там, среди горных хребтов, был нарисован странный, закрученный спиралью символ, напоминающий раскрытый глаз.

— Что это? — спросил Арен. — В старых хрониках, которые я читал в библиотеке Элейма, подобные символы использовались алхимиками для обозначения скрытых порталов. Но как портал может работать без мага?

Принц нахмурился. Он подошел ближе, его фиолетовые глаза сузились, вглядываясь в серебряные чернила и вдруг он замер. Его дыхание перехватило.

— Это не алхимический символ, — тихо произнес принц, в его голосе не было яда. — Это герб. Личный шифр моего деда, короля Элдара.

Арен и Рогар одновременно подняли на него головы.

— Элдара жестокого? — переспросил Арен.

— Да, — Брон провел пальцем над пергаментом, не касаясь его. — Дед был параноиком. Он боялся, что его убьют, и создал этот шифр. Только королевская семья знала, как его читать. Это не глаз. Это… это ключ.

Брон поднял взгляд на Арена, и в его глазах мелькнуло что-то новое — не страх и не злоба, а азарт.

— Смотри, Арен. Спираль закручена против часовой стрелки. Это значит «вниз». А эти три точки вокруг… это не звезды. Это указатели. Если посмотреть на карту под углом, они указывают не на север и не на восток.

Принц медленно повернул карту выравнивая ее по сторонам света.

— Они указывают прямо под наши ноги, — прошептал Брон. — Сокровищница не в горах. Она под Соляной Пустошью. Мы идем не к ущелью. Мы должны найти место, где соль образует идеальный круг.

Наемник перестал подбрасывать монету. Он посмотрел на Брона, потом на Арена, и его солнечная улыбка стала чуть более уважительной.

— Ну надо же, — тихо сказал Рогар. — А я-то думал, принц только сапоги чистить умеет. Отличная работа, ваше высочество.

Арен молча смотрел на карту, потом на Брона. Он медленно кивнул.

— Если вы правы, — хрипло сказал генерал, сворачивая пергамент, — нам нужно идти не на север, а в центр Пустоши. К Белому Кругу.

— Тогда вперед, — Брон гордо задрал подбородок, хотя его ноги дрожали от усталости. — И если мы найдем золото, Рогар, я куплю тебе целый квартал в Аэлории, когда мы ее вернем.

— О, вот это я понимаю, речь короля! — рассмеялся Рогар, запрыгивая в седло. — Веди нас, принц. А я пока буду молиться, чтобы в этой сокровищнице было много вина.

Они снова двинулись в путь, но теперь в их шагах появилась цель. Арен ехал впереди, вглядываясь в белую мглу, Рогар болтал без умолку, рассказывая истории о самых грязных тавернах Пепельного Предела, а Брон ехал посередине. Он все еще ненавидел жару, соль и усталость, но он чувствовал себя королем, который ведет своих людей. И это чувство, пусть и хрупкое, согревало его лучше любого огня.

Звезды, вечные, прекрасные и бесконечно мудрые. Висят в холодном бархате вечности, не зная ни времени, ни увядания, и их серебряный свет падает на крошечный, израненный мир внизу. Они видят каждую смерть, слезу, каждый удар сердца. Но сегодня, сквозь толщу космической пыли и алхимического дыма, их взор останавливается на одной крошечной, дрожащей искре.

На душе Брона ва Фарта.

Долгое время эта душа была самой темной, самой уродливой в великом роду ва Фартов. Они помнят его предков. Душа короля Энда сияла теплым, золотым светом милосердия; душа королевы Рисы переливалась мягким, розовым сиянием любви. А душа Брона была черной дырой. Она была скрюченной, колючей, пропитанной липким страхом, эгоизмом и жестокой, детской злобой. Он ненавидел мир за то, что тот не любил его таким, каким он хотел быть. Он был ужасен. Они, Звезды, смотрели на него с бесконечной, тихой скорбью, ибо видели корень его тьмы: он был сломлен еще до того, как успел вырасти, раздавленный тяжестью божественного наследия, которое он не просил.

Но сегодня, в мертвой Соляной Пустоши, они видят, как в этой черной бездне происходит невозможное. А именно, как душа меняется.

Они видели тот момент, когда он смотрел в спины Арена и Рогара и мечтал перерезать им горла. Черная тьма в его душе вспыхнула тогда ядовитым, сладким огнем. Но затем случилось то, чего никто не ждал от «самого ужасного из ва Фартов». Он испугался самого себя.

В его душе вспыхнула острая, мучительная боль самосознания. Он увидел собственную гниль, и эта картина вызвала в нем не гордость, а глубокое, тошнотворное отвращение. Монстры не чувствуют отвращения к себе, — шепчат звезды друг другу в холодном эфире. — Только человек способен возненавидеть свою тьму. И в этом ненависти рождается свет.

Они смотрят , как он склоняется над картой и в его фиолетовых глазах, обычно затуманенных страхом и высокомерием, вспыхивает искра мудрости его деда. Он не просто прячется и бежит. Он ведет. Он берет на себя бремя, которое раньше перекладывал на других. Он начинает понимать, что корона — это не право на власть, а тяжесть, которую нужно нести на своих плечах.

Он все еще боится и может быть жестоким и язвительным. Путь к искуплению долог и усеян шипами. Но звезды, видят будущее, сотканное из его выборов. Они видят, как этот испуганный, сломленный мальчик медленно, шаг за шагом, превращается в Короля. Не того, кого боятся, а того, за кем идут.

Звезды не вмешиваются в дела смертных. К сожалению они не могут поведать принцу историю его жизни и как человек по имени Лу Кри повлиял на его жизнь. Но сегодня, глядя на крошечную фигурку в черном плаще, бредущую по белой соли, зажигаются чуть ярче. Они посылают свой серебристый луч прямо ему в спину, согревая его уставшие плечи.

Дитя пепла.

Золок ехал уже пятые сутки. Его огромный черный жеребец, привыкший к любым тяготам, начал сбавлять шаг, тяжело фыркая и опуская голову. Но генерал не останавливался. Он лишь крепче сжимал поводья, заставляя коня идти вперед, сквозь серую, мертвую мглу.

Пепельная граница встретила его недружелюбно. Это была узкая, изрезанная глубокими ущельями полоса земли, зажатая между владениями Ферии и Лифии. Когда-то здесь шумели хвойные леса и били холодные горные реки, но теперь это был мир камня, пыли и ветра. Земля здесь была черной, словно выжженной изнутри, а воздухе постоянно летал пепел, который забивался в легкие, скрипел на зубах и оседал налетом на черных доспехах генерала.

Ему приходилось ехать в объезд. Прямой путь через главный тракт был самоубийством. Ферия, захватив Лифию, плотно оккупировала и границу. Золок видел их патрули. Тяжелые ферийские конники в шипастых доспехах рыскали по ущельям, их черные знамена злобно хлопали на ветру. Дважды Золоку приходилось спешиваться и вести коня по колено в ледяной воде горной реки, а затем часами лежать неподвижно под нависшей скалой, затаив дыхание, пока ферийский дозор не проходил в десяти шагах от него. Каждый раз его рука ложилась на рукоять топора, и в его груди закипала удушающая ярость. Но он сдерживался. Он не мог ввязаться в бой. Не сейчас.

На исходе пятого дня он увидел первые признаки цивилизации.

Пепельная граница всегда славилась своими благородными домами. Здания знатных семей возвышались на склонах гор, словно гнезда хищных птиц. Они были выстроены из черного базальта и серого гранита, и их острые шпили пронзали низкое небо. Каждый дом был укреплен как маленькая крепость: толстые стены, узкие бойницы, тяжелые железные ворота. На фасадах красовались гербы древних родов — выкованные из металла волки, медведи, вороны и драконы.

У Пепельного перевала было название —Альзахар, но так его называют лишь сами жители. Золок проезжал мимо владений дома Вейнов, чей герб — золотой грифон — теперь был ржавым. Чуть дальше виднелась мрачная цитадель дома Каориев, хранителей железных рудников, и дом Моров, чей серебряный полумесяц на черном поле когда-то внушал страх всем контрабандистам. Эти семьи были костью и кровью Пепельной границы.

Нынешнюю правительницу, Веллу, они ненавидели всей душой. Для них она была просто грязной наемницей, узурпаторшей, не имеющей ни капли благородной крови. Но они боялись ее глаз и беспощадности, и больше всего — боялись ее наемников из Черной сотни, которые спали с открытыми глазами и резали глотки за медную монету. Поэтому знатные лорды сидели в своих темных, продуваемых ветром залах, пили кислое вино и молча смотрели, как их земля умирает под сапогами чудаков.

На шестой день пути перед ним открылась резиденция правителя границы.

Это было огромное сооружение, выстроенное прямо в скале, на самом краю глубокого ущелья. Резиденция представляла собой массивный замок из черного камня с высокими башнями, увенчанными железными шпилями. Когда-то здесь правили князья Пепельного Предела — независимые владыки, которые держали баланс между Лифией и Ферией. Но теперь замок был пуст. Точнее, он был занят, но не по праву.

Золок видел, как на главной башне вместо законного герба правителей — золотого солнца на черном поле — развевалось черное знамя с серебряным черепом. Знамя Веллы.

Золок подъезжал все ближе к подножию гор, и перед ним открылось то, ради чего эта земля получила свое название.

Великий Пепельный Вулкан.

Он возвышался над всем Пепельным Пределом, словно разгневанный бог. Это был огромный, действующий вулкан, чья вершина скрывалась в густых клубах черного дыма и пепла. Его склоны не были покрыты снегом или лесом — они состояли из застывших, черных как обсидиан лавовых потоков, которые сбегали вниз, подобно застывшим рекам смерти.

Но в глубоких, зиящих трещинах на склонах пульсировала жизнь. Там, в недрах горы, кипела расплавленная порода. Багровые и оранжевые жилы лавы тускло светились сквозь пепельную мглу, придавая вулкану вид гигантского, дышащего чудовища, чья кровь была огнем.

Вулкан извергался постоянно, но медленно. Из его кратера, похожего на пасть бездонного колодца, с глухим, утробным ревом вырывались столбы серого пепла и серного дыма. Небо вокруг вершины постоянно вспыхивало тусклыми зарницами — электрическими разрядами, рождающимися в трении пепельных туч.

Золок чувствовал этот вулкан кожей. Жар, идущий от него, сушил лицо, а мелкий пепел падал с неба, как черный снег, оседая на плечах генерала, на гриве его коня, на лезвии его топора. Воздух здесь пах гнилью, серой и расплавленным металлом.

Золок подъехал к воротам резиденции когда солнце окончательно скрылось за тучами.

Два стражника в тяжелых кольчугах скрестили перед ним копья, наемники Веллы.

— Стой, — хрипло бросил старший, вглядываясь в гигантскую фигуру в седле. — Назови себя.

— Генерал Золок из армии Лифии, — ответил он. — Советник Лу Кри отправлял гонца. Я здесь для переговоров.

Стражник нахмурился, но кивнул. Лу Кри действительно предупредил гарнизон о прибытии лифийского генерала, но в донесении не было ни слова о том, что этот генерал — гора мышц, от которой веет смертью. Для них он был просто еще одним варваром, пешкой в политических играх советника.

— Проходи, — стражник отступил. —Тебя проводят в гостевые покои.

Золок въехал во внутренний двор, но до гостевых покоев он не дошел. На перекрестке темных, продуваемых ветром коридоров его путь преградил человек.

Это был старик. Высокий, неестественно худой, одетый в длинные одежды цвета пепла и ночного неба. Его лицо было скрыто глубоким капюшоном, а в руках он держал сложный бронзовый астролябиум, кольца которого медленно вращались, издавая тихий, мелодичный звон.

— Я покажу тебе комнату. — повелительно сказал старик.

Он медленно поднял голову. Из-под капюшона на Золока посмотрели глаза. Они были совершенно белыми, молочными, слепыми. Но Золок почувствовал, что этот слепец видит его насквозь.

— Ты пахнешь южной пылью и кровью Аэлории, лифиец, — произнес человек. Его голос был сухим, как шелест обгоревших листьев. — Но под этим запахом… я чую запах лавы и обсидиана.

— Ты кто? — спросил генерал.

— Меня зовут Вориан. Я — Хранитель Вулкана. Звездочет этой горы, — старик сделал шаг ближе. — Я читаю движение магмы в глубинах и знаю, когда гора решит извергнуть свой гнев.

— Что ты хочешь?

—Лу Кри — хитрый лис, — Вориан рассмеялся. — Умно. Пока Велла едет с ним к шахтам, отвлекаясь на золото и интриги, здесь, в ее гнезде, зреет заговор. Но чтобы заговор сработал, тебе нужно кое-что доказать.

— Доказать что? — почти не дыша спросил Золок.

— То, что ты не просто генерал, — Вориан поднял свой астролябиум. — Знатные семьи Пепельного Предела заперлись в своих цитаделях и не выйдут из своих нор, пока не увидят знамение. Им нужно доказательство крови. Им нужно знать, что тот, кто бросит вызов Велле, имеет право на трон Альтаир.

Золок медленно убрал руку с топора. В его груди тяжело и гулко забилось сердце. Он понял, о чем говорит этот безумный старик.

— Сукино дерьмо… — прорычал Золок, и его голос задрожал от нарастающей ярости. — Этот проклятый чернильный ублюдок отправил меня сюда не для того, что бы я стерег границу, а за троном!

— Кровь не спрашивает, чего ты хочешь, сын Альтаир, — мягко, но твердо сказал Вориан, не называя имени матери вслух, но давая понять, что знает всё. — И она привела тебя домой.

— Я думал, что по приезду в Аэлорию лишился титула! — взревел Золок, и его крик эхом отразился от черных стен. — Я генерал Лифии!

— Ты не можешь быть просто солдатом, когда в твоих жилах кипит вулкан, — спокойно парировал Хранитель. — Велла не отдаст власть по бумажке. Тебе все равно придется сразиться с ней. Но если ты сделаешь это один, против ее наемников, то умрешь.

Золок тяжело дышал, его кулаки сжались так, что хрустнули суставы. Он чувствовал себя загнанным зверем. Лу Кри использовал его. Снова. Как пешку, инструмент.

— И как же мне доказать этим гордым псам, что я из рода Альтаир? — хрипло спросил Золок, сдаваясь перед неизбежностью. — У меня нет ни пергамента с печатью, ни свидетелей.

— Я помогу тебе, долгие годы советник запрещал мне покидать Альзахар, и только теперь я понимаю почему — сказал Вориан, после чего развернулся и ушел.

На следующий день Золок лежа на жесткой кровати и уставившись в потолок чувствовал, как в его груди сжимается тяжелый, холодный узел.

Каждая клетка его тела кричала о том, что ему здесь не место. Он был незаконнорожденным ублюдком, изгнанным щенком, которому повезло стать генералом. У него не было ни имени, ни права на этот трон. Но дело было даже не в формальностях. Глубоко внутри, там, где он тщательно прятал свои самые темные мысли, Золок просто чувствовал себя недостойным. Он был солдатом и знал, как рубить. Но он не знал, как жить ради других, как нести бремя трона.

И над всем этим висел страх перед матерью. Альтаир не было в живых уже очень долго, да и Золок видел ее лишь однажды — при рождении. Но он боялся ее до сих пор. Он боялся однажды проснутся утром и обнаружить, что в его жилах течет ее яд, и он станет таким же безжалостным чудовищем, которое приказало убить собственного нерожденного ребенка ради власти.

Он встал, тяжело натянул на себя грубую льняную рубаху и кожаные штаны. На пояс он повесил свой топор — единственный подарок матери, который теперь казался ему не оружием, а приговором. Золок вышел из комнаты и направился по темным, продуваемым сквозняками коридорам резиденции к башне Хранителя Вулкана.

Золок шел по длинным, узким коридорам, и его тяжелые сапоги гулко отдавались эхом от полированных базальтовых плит пола. Стены были сложены из черного вулканического камня, отполированного до блеска, и в их темной поверхности тускло отражалось пламя редких факелов, закрепленных в железных подсвечниках в виде драконьих голов.

Потолки были высокими, сводчатыми, украшенными резьбой в виде переплетающихся лавовых потоков и застывших потоков пепла. Воздух здесь был сухим и пах серой, древней пылью и чем-то неуловимо металлическим — запахом застывшей магмы. Через узкие окна, больше похожие на амбразуры, пробивался тусклый, болезненный свет, окрашивая все в серо-свинцовые тона.

Золок проходил мимо ниш, в которых стояли статуи древних правителей Пепельного Предела, вырезанные из черного обсидиана. Их лица были суровыми, а в руках они держали топоры, молоты или чаши с огнем. Казалось, что каменные глаза следят за каждым его шагом. И вдруг он увидел её.

В конце коридора, на массивной стене из полированного базальта, висел портрет. Он был написан не на холсте, а на тонкой пластине вулканического стекла, обрамленной в тяжелую раму из черного серебра, украшенную символами застывшей лавы.

Золок замер, не в силах отвести взгляд. Его мать была изображена в полный рост, стоящей на фоне пылающего вулкана, чьи огненные реки стекали по черным склонам.

Она была одета в длинное платье цвета воронова крыла, сшитое из тяжелого шелка, который на картине казался живым — складки ткани переливались, словно жидкая ночь. Платье было украшено лишь узкой каймой из серебряных нитей у горловины и манжет, вышитых в виде тонких, острых языков пламени. На талии был затянут пояс из черной кожи с пряжкой в форме обсидианового солнца — герба Пепельного Предела.

Её внешность была ошеломляющей и леденящей одновременно. Альтаир была изображена с бледной, почти фарфоровой кожей, которая на фоне темного платья и огненного фона казалась неестественно белой. Её лицо было острым, аристократичным, с высокими скулами, тонким прямым носом и волевым подбородком. Губы были тонкими, сжатыми в едва заметную, холодную линию, лишенную даже намека на теплоту.

Её густые, черные как смоль волосы были собраны в сложную, тугую прическу, украшенную лишь несколькими серебряными шпильками в форме застывших капель лавы. На шее красовалось ожерелье из черного жемчуга и обсидиана, а на пальцах — несколько массивных перстней с темными самоцветами.

В правой руке Онора держала небольшой скипетр из черного металла с навершием в виде вулкана, а левая рука покоилась на рукояти меча, чье лезвие было частично видно у её бедра.

Золок стоял перед портретом, и его огромное тело, привыкшее к любым боям, вдруг показалось ему неуклюжим и чужим в этих изысканных, холодных стенах. Он смотрел на женщину, которая дала ему жизнь и тут же оттолкнула его. На женщину, чья кровь текла в его жилах, но чья душа была ему чужда и страшна.

Золок отвернулся от портрета и зашагал дальше, его шаги стали тяжелее, решительнее. Он шел к Вориану как воин, принимающий свой последний, самый трудный бой — бой с собственным наследием.

Дверь в обсерваторию Вориана была приоткрыта. Внутри пахло старым пергаментом, озоном и серой. Круглая комната была заставлена сложными бронзовыми астролябиями и картами звездного неба. Сам Вориан стоял у узкого окна, выходящего прямо на дымящийся кратер, и что-то тихо бормотал, вращая кольца своего прибора.

— Если это ты генерал, то спрашивай, не стесняйся. — сказал старик, не оборачиваясь. Его слепые глаза, казалось, смотрели прямо в жерло вулкана.

— Очевидно Вы с Лу Кри давно знакомы. Вы вели переписку? Что именно ему от меня нужно?

— Советник Лу — человек, который ценит информацию выше всего в этом мире. А я — человек, который владеет информацией. Мы ведем диалог более десяти лет, Золок. Он присылает мне отчеты о движении ферийских легионов, а я делюсь с ним прогнозами относительно вулканической активности и настроений знати. Пепельная граница очень важна для Лифии.

Золок сжал челюсти.

— Старый интриган использовал меня, как пешку, чтобы стравить вас с Веллой.

— Он дал шанс вернуться домой. Советник понимает, что Велла — временная фигура. Ее наемники продажны. Ферия купит их за мешок зерна. Лу нужен надежный тыл, Золок. А надежным тылом может быть только законный правитель, за которым стоят древние семьи.

— Я не законный! — взорвался Золок, и его голос загремел, как обвал в ущелье. — Я бастард и у меня нет прав на престол! Я не политик, Вориан. Я не умею плести интриги, не знаю законов торговли, не умею улыбаться послам. Если я возьму власть, я либо стану марионеткой в руках лордов, либо… — он запнулся, его голос дрогнул, — либо я стану ею.

Вориан слушал его внимательно, его белые глаза были неподвижны. Когда Золок замолчал, тяжело дыша, старик медленно покачал головой.

— Ты рассуждаешь как лифийский придворный, Золок, — тихо сказал Хранитель. — А это главная ошибка. Политика Пепельной границы не похожа на политику Аэлории. Здесь не нужны балы, улыбки и брачные союзы. Здесь нужна сила. Ты думаешь, лордам нужен законный правитель? Им нужен сильный правитель. Твое незаконнорожденность — это не слабость, а главный политический козырь. Ты не связан клятвами, династическими браками и старыми обидами знатных родов. Ты независим.

Золок нахмурился, впитывая эти слова.

— Они все равно будут презирать меня.

— Они будут бояться тебя, — отрезал Вориан. — А в Пепельном Пределе страх уважается больше, чем пергаментные грамоты. Ты принесешь им армию Лифии и славу. А что касается твоей матери… — голос Вориана стал тише, но жестче. — Альтаир никогда не боялась себя. Она спала спокойно, зная, что права. Она убивала без сомнений. А ты? Ты лежишь и мучаешься совестью, боясь стать монстром. Знаешь, кто никогда не боится стать монстром? Сами монстры. Твой страх, Золок, — это единственное, что спасет этот народ от тирании.

Золок молчал. Он смотрел на слепое лицо старика, и в его голове складывалась новая картина мира. Вориан был прав. В своей жестокой, циничной правоте он был абсолютно прав. Лифия требовала от королей добродетели, но Пепельная граница требовала от князя стали. А Вориан случаем не брат советника? Подумал Золок.

— Я не умею править, — тихо, будто стыдясь этого сказал Золок, и в его голосе больше не было ярости, только тяжелая, неизбывная усталость.

— Я научу тебя, — ответил Вориан. — Да и советник Лифии будет подсказывать тебе. Не нужно быть мудрецом, Золок. Тебе нужно просто сидеть на троне, держать топор и не давать Ферии переступить через горы.

Генерал медленно кивнул. Он все еще не хотел этого трона и чувствовал себя самозванцем. Но он понял, что у него нет выбора. Если он откажется, Велла останется, граница падет, и ферийцы ударят в спину Лифии.

— Хорошо, — спокойно произнес генерал, разворачиваясь к двери.

Вечер опустился на Пепельную границу. Вориан в сопровождении воинов вел Золока по узким лестницам вниз, в самое сердце замка, в Зал Черного Обсидиана.

Дверь распахнулась, и Золок переступил порог. Зал был огромным. В центре стоял длинный стол, вырезанный из цельного куска черного вулканического стекла, который тускло отражал пламя высоких бронзовых жаровен. Огонь в них горел неестественным, бледно-зеленым светом из-за примеси серы в воздухе. По стенам висели тяжелые гобелены, изображающие извержения вулкана и древние битвы первых князей. За столом, в креслах с высокими спинками, сидели главы знатных семей Пепельного Предела.

Лорд Вейн, чей брат сейчас находился в Аэлории и чье лицо напоминало маску из мореного дуба; леди Мор, худая, острая, как обсидиановый нож, в платье цвета запекшейся крови; и лорд Каэлен, чьи руки, покрытые шрамами от ожогов, лежали на столе рядом с кубком вина. Они смотрели на Золока не как на гостя, а как на хищника, забредшего в их клетку.

— Садись, генерал, — холодно произнес лорд Вейн, указывая на единственный пустой стул в самом конце стола, далеко от глав семей. — Хранитель Вулкана сказал, что ты пришел с предложением. Мы слушаем.

Золок не сел, а остался стоять во весь свой гигантский рост, его рука легла на рукоять топора за спиной. Вориан встал рядом, его слепые глаза смотрели в никуда.

— Я сын княгини Альтаир и пришел занять трон Пепельной границы.

Леди Мор тихо рассмеялась. Этот смех был похож на шелест сухих листьев.

— Сын Альтаир, — протянула она, пробуя слова на вкус. — Генерал, давай будем честны. Ты отличный солдат, мы слышали о твоих подвигах в Аэлории. Ты умеешь рубить головы и строить войска, но править?

Она наклонилась вперед, ее глаза блеснули в полумраке.

— Правление — это не война. Война проста: есть враг, и есть оружие. А политика — это паутина. Если ты сядешь на трон, ты разрушишь экономику границы за полгода.

— У него есть я, — спокойно вставил Вориан. — И у него есть Совет.

— Совет? — фыркнул лорд Каэлен, его грубый голос прогремел в зале. — Ты думаешь, мы хотим быть его няньками? Мы знаем таких, посмотри на него. Он не будет нас слушать. Он привык отдавать приказы, а не обсуждать их. Он слишком горд, слишком дик. Он не сядет за этот стол, чтобы спросить нашего мнения. Он просто разрубит тех, кто будет ему перечить.

Генерал сжал челюсти. Он хотел возразить, сказать, что он не убьет тех, кто кормит его армию, но слова застряли в горле. Потому что они были правы. Он ненавидел эти разговоры, интриги и улыбки. Он бы действительно предпочел просто рубить врагов.

— А что касается Веллы… — начал было Вориан, но лорд Вейн поднял руку, останавливая нарастающее напряжение.

— Да, Велла — груба и жадна. Но она всего лишь наемница. Пока мы платим ей и не идем против ее наемников она защищает перевал и не лезет в наши внутренние дела, потому что ей плевать на нашу историю. А ты? Ты будешь лезть в каждую щель и требовать уважения. Зачем нам менять одну неуправляемую суку на другого, который к тому же считает себя нашим хозяином по праву крови?

Золок медленно выдохнул. Они не боялись его силы. Они боялись его амбиций и его независимости.

— Я не Велла, — тихо, но твердо сказал Золок, глядя прямо в глаза лорду Вейну. — Я не буду грабить вас, либо запугивать. Я буду защищать границу от Ферии. У меня есть армия Лифии.

— Слова, — отрезала леди Мор. — Пустые слова солдата. Но допустим, мы поверим в твою честность. Остается главный вопрос.

Она замолчала, и все трое глав семей уставились на него с холодным, оценивающим интересом.

— Где доказательства? — спросил лорд Вейн. — Княгиня оставила после себя личную печать — Солнце в Огненном Круге, также магические метки крови. Где они? Где пергамент с ее подписью, либо свидетель, который видел твое рождение?

Золок медленно снял топор со спины. Металл глухо ударился о полированный обсидиановый стол. Он положил его перед собой.

— На навершии выгравирован герб, — сказал он. — Кузнецы горы узнают его.

Лорд Каэлен даже не посмотрел на оружие.

— Любой кузнец может выгравировать что угодно за мешок золота, генерал. Это просто кусок железа, а не доказательство.

Золок замер. Он смотрел на топор, и внутри у него все рушилось. Эти люди — политики, торговцы, интриганы — жили в мире бумаг, печатей и юридических тонкостей. Для них топор был просто оружием. У него не было печати матери как и не было свидетелей. Он был просто огромным, шрамоватым ублюдком, который заявил о своих правах на трон. О Великая, почему Лу здесь нет?

— У меня нет других доказательств, — хрипло признал Золок. Слова давались ему с трудом, как будто он выплевывал осколки стекла. — Но я здесь.

— Мы не можем отдать власть человеку без доказательств. Это будет хаос, который приведет к гражданской войне, которая уничтожит наши дома.

Вейн посмотрел на Золока сверху вниз, и в его взгляде не было злобы, только холодная, безжалостная логика.

— Совет Старейшин вынес вердикт, генерал Золок. Мы не признаем твоих прав на престол Альзахара. Твое требование отклонено.

— Велла остается у власти, — добавила леди Мор, поправляя рукав своего платья. — А ты, генерал, можешь вернуться к своей лифийской армии. Скажи своему советнику Лу Кри, что Пепельная граница закрыта для его игр.

Золок стоял посреди зала, чувствуя, как зеленый свет жаровен выжигает в его душе очередную пустоту. Он проиграл, но не в бою, а за этим черным столом, где его разрубили словами.

Он медленно взял свой топор, повесил его за спину и посмотрел на Вориана. Хранитель Вулкана стоял неподвижно, его слепое лицо ничего не выражало.

Наследие Элдара.

Солнце в Соляной Пустоши билось как раскаленный молот по наковальне. Воздух дрожал и плавился, превращая горизонт в мутную, белесую кашу. Никакого ветра не было, только удушающий, неподвижный жар, который выжигал влагу из легких при каждом вдохе.

Они сидели в жалкой, узкой тени от огромного, выветренного камня, напоминающего сломанный зуб великана. Жара была невыносимой. Все трое скинули с себя лишнюю одежду, оставшись практически голыми по пояс.

Арен сидел, расставив ноги и опираясь спиной на раскаленный камень. Он был красив, но не той слащавой красотой, которой щеголял Брон. Его красота была грубой, хищной и выкованной из стали. Острые скулы, волевой подбородок, жесткая линия рта и тонкий шрам, пересекающий левую бровь. Его темно-карие глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас горели лихорадочным, темным огнем. Его загорелая кожа была покрыта коркой белой соли и пота, а мощные мышцы груди и рук напрягались каждый раз, когда он сжимал кулаки. На нем остались лишь потертые льняные штаны, заправленные в высокие сапоги, которые он так и не снял.

Рядом с ним, расстелив на соли свой плащ, сидел Рогар. Наемник тоже был голый по пояс, его каштановые волосы слиплись в мокрые пряди, а на носу уже начала вздуваться кожа от солнечного ожога. Он лениво жевал кусок высушенной кожи от своего же седла, потому что больше жевать было нечего. Еда почти закончилась, а поиски дичи бессмысленное занятие. В пустыне все мертво. Брон выпил почти всю воду и теперь ее хватало лишил на то, чтобы обмочить горло.

Принц выглядел хуже всех. Его бледная кожа облезла, нос покраснел и шелушился. Он сидел, обхватив колени, его фиолетовые глаза были полуприкрыты, а разорванная льняная рубаха висела на нем лохмотьями. Он даже не ныл. У него просто не было на это сил.

Арен сидел, уставившись в плотный, пропитанный воском свиток, который он держал дрожащими от бессилия и ярости руками. Его челюсть ходила ходуном.

— Я найду его, — хрипло, с расстановкой произнес Арен. Его голос был похож на скрежет наждака по ржавому железу. — Я найду этого проклятого, чернильного, ублюдка и лично засуну этот свиток ему в глотку. Вместе с чернильницей. И пером. И его любимой тряпкой для вытирания чернил!

Рогар слабо хмыкнул, сплевывая кусок кожи.

— Волк, ты уже третий день обещаешь его убить. Может, начнем с того, что найдем воду? А то советник умрет от старости, пока мы будем искать тайник.

— Заткнись, Рогар! — взревел Арен, и в его карих глазах вспыхнула такая ярость, что наемник на секунду умолк. — Этот садистский, расчетливый, псих знал, что здесь нет каньона! Смотри!

Арен с силой ткнул грязным пальцем в пергамент, чуть не прорвав его.

— Вот здесь он нарисовал «Слезу Богини». А здесь он нарисовал проход между скал. И что мы видим? Пустошь! Мертвую, выжженную соль! Пусть его кишки превратятся в пергамент и его глаза вытекут чернилами! Я отрежу ему уши и скормлю их стервятникам! Почему, о Великая, нельзя было просто сказать: «Арен, иди к третьему камню от высохшего русла, там люк»? Нет! Ему нужно нарисовать спираль, три точки и какой-то глаз! Он думает, что я на столько умен?

Арен с силой смял край карты, но тут же разгладил его, потому что это было их единственное спасение. Он провел рукой по лицу, стирая соль и пот, и тяжело выдохнул.

— О, Великая… — простонал он, глядя в небо. — Дай мне сил не убить его, когда мы вернемся. А просто сломать ему обе ноги.

Рогар подбросил в воздух свою последнюю золотую монету, поймал ее и лениво спрятал за щеку.

— Знаешь, Арен, — сказал он, его голос был удивительно тихим для него. —Как я понял Лу Кри не оставляет ничего на волю случая. Если он дал тебе карту, значит, он знал, что только ты и принц сможете ее прочитать. Или только принц.

Арен медленно перевел свой тяжелый, карий взгляд на Брона. Принц сидел, обхватив колени, и выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание. Что-то щелкнуло в голове у генерала.

— Брон, — хрипло сказал Арен, его ярость немного утихла, уступив место холодной, солдатской логике. — Ты говорил, что это шифр твоего деда. А спираль значит «вниз». Мы нашли Белый Круг. Мы нашли место. Но где вход? Карта показывает путь к центру, но в центре только соль.

Принц медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по карте, затем по бескрайней белой равнине, а потом остановился на их лошадях, которые стояли неподалеку, опустив головы.

— Может быть искать нужно не в земле— тихо прошептал принц. Его голос был сухим, как шелест песка. — Дед Элдар не стал бы прятать золото в земле, где его могут найти шахтеры или где его размоет дождем.

Арен нахмурился, его густые брови сошлись на переносице.

— Тогда где, черт возьми? В воздухе? Мы не умеем летать, Брон.

— В отражении, — Брон поднял палец, указывая на карту. — Смотри на символ «Слезы Богини». Есть другое значение, зеркало — Он указал на огромный, черный камень, в тени которого они сидели. — Вон там. Посмотри на его тень. Когда солнце встает в зенит, тень от этого камня падает на соль. Но соль белая. Она не отражает. А если… если под слоем соли есть черный камень? Он идеально круглый, будто сделан рукой человека.

Арен вскочил на ноги, его карие глаза расширились. Он схватил свой меч и, не раздумывая, с силой ударил рукоятью по белой корке соли у основания черного камня. Соль треснула, обнажив под собой гладкую, черную, как смоль, поверхность.

— Рогар! — рявкнул Арен, его ярость на Лу Кри мгновенно испарилась, уступив место адреналину. — Ломай соль вокруг! Быстро!

Рогар тут же вскочил, забыв об усталости, и начал яростно бить каблуком сапога по белой корке. Соль разлеталась, и под ней действительно проступала огромная, идеально гладкая круглая плита черного обсидиана.

Арен встал на колено, смахивая пыль с черной поверхности. В этот момент солнце коснулось горизонта, и его луч упал прямо на обсидиан. Поверхность вспыхнула, и в ней отразилось небо. Но не просто небо. В отражении, прямо над их головами, в небе не было облаков, но в черном камне они увидели три яркие звезды, выстроившиеся в линию, и символ спирали.

Арен медленно поднял голову и посмотрел на Брона. В его глазах больше не было ярости. Только уважение.

— Лу Кри — все еще свиная туша, — тихо сказал Арен, но в углу его рта дрогнула тень улыбки. — Но он знал, что ты разгадаешь это, Брон.

Два часа они бились с этим проклятым камнем. Солнце медленно, мучительно ползло к горизонту, окрашивая Соляную Пустошь в багровые, болезненные тона, но жара не спадала.

Брон перепробовал всё. Он шептал на древнем лифийском наречии, слова которого его отец заставлял его зубрить в детстве. Он пытался втереть свою кровь в невидимые швы, рисуя спирали и руны. Он прижимался к камню лицом, пытаясь «увидеть» механизм, как учил его дед. Но обсидиан оставался мертвым, холодным и безразличным.

Наконец, солнце коснулось земли, и небо стремительно потемнело, превратившись в чернильный купол, усыпанный холодными, равнодушными звездами. Резко, как нож, ударил ночной холод. Пустыня всегда убивала перепадом температур: днем она сжигала, ночью — замораживала.

Рогар, который все это время лениво постукивал рукоятью своей тяжелой булавы по краю обсидиана, вдруг остановился. Он склонил голову набок, его каштановые волосы упали на глаза, и он посмотрел на камень с чисто практическим, кабацким интересом.

— Знаете, — протянул наемник, облизывая пересохшие, потрескавшиеся губы. — А может разбить? Ну, в смысле, ударить посильнее. Может, там внутри просто дырка.

Арен даже не обернулся. Он сидел на корточках, вглядываясь в карту при свете догорающего, крошечного огонька, который они развели из сухих веток мертвого кустарника. Его карие глаза, красивые и хищные даже в грязи и копоти, сверкнули раздражением.

— Голову себе разбей, Рогар, — отрезал генерал. Его голос был низким, хриплым и вибрирующим от сдерживаемой ярости. — Это обсидиан, идиот. Он тверже стали. Ты скорее сломаешь булаву.

— Я просто предлагаю варианты, Волк, — пожал плечами наемник, пряча оружие за спину и ежась от ночного холода. — Терпение — это не моя сильная сторона, особенно когда в желудке пусто.

Брон сидел рядом, обхватив колени. Он дрожал. От холода, истощения и отчаяния. Его фиолетовые глаза были красными, а по грязной щеке медленно катилась единственная, чистая слеза. Он плакал из жалости к себе, и от мысли, что он, король Лифии, умрет в этой чертовой соли, так и не вернув золото своего отца. Слеза скатилась по подбородку и упала на черную поверхность обсидиана, смешавшись с засохшей каплей его крови.

Арен смотрел на эту падающую каплю. И вдруг его взгляд застыл.

Генерал медленно перевел глаза с зеркала на карту. Он посмотрел на символ «Слезы Богини». Потом снова на Брона. В его голове, среди усталости и ярости, щелкнул невидимый замок.

«Великая не просила крови воинов. Она просила скорби своих детей. Ибо кровь без слез — это лишь убийство. А кровь со слезой — это жертва».

— Брон, — тихо, но твердо сказал Арен, вставая на ноги. Его высокая, мускулистая фигура отбрасывала длинную тень на соль. — Ты плачешь?

Принц вскинул голову, его лицо исказилось от обиды.

— Не смей меня осуждать, Арен! Я замерз, я голоден, и я ненавижу этот камень!

— Именно это и нужно, — Арен шагнул к нему и, прежде чем Брон успел возразить, схватил его за плечи и поставил на ноги. — Лу Кри не идиот. Элдар ведь был поэтом. «Слеза Богини». Это не метафора, Брон. Богини! У тебя глаза богини, понимаешь?

Арен указал на засохшую кровь и свежую, блестящую в свете звезд слезу на обсидиане.

— Кровь без слез — это просто убийство. Это то, что делают ферийцы. Кровь со слезой — это жертва.

Принц замер, глядя на генерала. Его глаза расширились.

— Ты… ты думаешь, это сработает?

— Я думаю, что нам нечего терять, — Арен взял дрожащую руку принца и подвел его к центру зеркала. — Плачь, Брон.

Брон посмотрел на черное стекло. Он вспомнил горящую библиотеку, мертвого отца и свои собственные, темные мысли о том, как он хотел убить Арена и Рогара. Ему было тошно от себя. Ему было невыносимо больно. Он закрыл глаза, и из его глаз хлынули слезы — горькие, соленые, настоящие. Они падали на обсидиан, смешиваясь с его кровью.

На секунду в пустыне повисла абсолютная тишина. Слышен был лишь свист ледяного ветра.

А затем зеркало отозвалось.

Сначала это был едва заметный гул, который почувствовали не ушами, а грудной клеткой. Затем засохшая кровь и свежие слезы на поверхности камня вспыхнули ярким, пульсирующим фиолетовым светом. Свет не был холодным, как звездный. Он был теплым, живым. Он разлился по невидимым прожилкам обсидиана, рисуя в темноте сложную, идеальную спираль.

Тяжелая обсидиановая плита с тихим, шипящим звуком, похожим на выдох огромного зверя, разделилась ровно пополам. Из образовавшейся щели пахнуло не жарой пустыни и не холодом ночи, а прохладой подземелья, запахом старого камня, сухих трав. По краям разлома зажглись магические кристаллы, отбрасывая мягкий, голубоватый свет вниз, на уходящую в глубь земли каменную лестницу.

Арен медленно убрал меч в ножны. Он посмотрел на открытую сокровищницу, а затем на Брона, который стоял, тяжело дыша, вытирая лицо грязным рукавом. В карих глазах генерала блестело искреннее, глубокое уважение.

— Ты чертовски хорош, Брон, — тихо сказал Арен, кладя свою тяжелую, мозолистую руку на плечо принца. — А теперь пойдем вниз. Пока я не передумал и не разбил голову Рогару за его советы.

Брон слабо усмехнулся. Он посмотрел на звездное небо, кивнул ему, словно благодаря, и последовал за своими генералами в темноту, навстречу наследию своего деда.

Каменные ступени уходили в бездну, закручиваясь тугой спиралью. Воздух здесь был спертым, пахнущим сырой пылью и чем-то древним, словно сами стены дышали вековой затхлостью. Камни были самыми обычными — серый, грубый гранит, местами покрытый налетом селитры. Но именно эта обыденность и пугала больше всего: казалось, что туннель вырубали не для величия, а в спешке, чтобы что-то спрятать или от чего-то закрыться.

Факел, найденый на полу, в руке Рогара выхватывал из мрака стены, и принц Брон невольно замедлил шаг. На камне, от самого пола до свода, тянулись письмена. Они не были похожи на изящную лифийскую вязь. Это были рваные, глубокие царапины, будто кто-то скреб по камню сломанными ногтями или острием меча в предсмертной агонии. Знаки повторялись, накладывались друг на друга, сливаясь в безумные узоры.

Туннель жил. Откуда-то из темноты, то спереди, то сзади, доносилось тонкое, протяжное шипение. Шшшш… шшшш… Оно было неровным, словно огромное существо с больными легкими медленно выдыхало в самом ухе. А иногда к шипению добавлялся влажный, хлюпающий звук, будто кто-то тяжелый и мягкий волочил свое тело по камням. Шмяк… скррр… шмяк.

Брон почувствовал, как к горлу подступает ледяной ком. Он был принцем, привыкшим к шелкам и благовониям, а не к этому липкому ужасу, от которого немели пальцы.

— Давайте говорить, — вдруг выдавил Брон. Его голос прозвучал неестественно громко, и он сам вздрогнул от эха. — О чем угодно, только бы не молчать. Этот… этот звук сводит с ума.

Рогар обернулся. Улыбка засияла на его лице.

— Говорить? Здесь? Хорошо, ваше высочество. Мы тебя слушаем.

— Кто твои родители? — выпалил Брон, цепляясь за любую возможность отвлечься от шипения.

Рогар перевел взгляд на стены с письменами, словно ища там ответы.

— Можно сказать что, у меня их не было, принц. Мой отец проиграл сумму, которой у него не было и меня продали в уплату долга.

Арен остановился, но Рогар махнул рукой, продолжая спуск.

— По доброй воле ехать я отказывался, поэтому пришлось родителям меня провожать. Нас привели на невольничий рынок. Шел дождь, холодный, как моча. Отец держал меня за руку, а мать… она стояла чуть поодаль и смотрела на сапоги торговца. Торговец раскрыл мне рот, посветил внутрь, потом велел раздеться. Чтобы я был «более товарным» и не сбежал, он прямо на помосте, при всей площади, прижег мне плечо раскаленным железом. Клеймо долгов. Я орал так, что у меня пошла горлом кровь. А мать в это время пересчитывала медяки, которые торговец ей бросил за то, что она привела меня. Потом меня купил капрал из вольной роты.

Рогар помолчал, и в туннеле снова раздалось это тошнотворное шмяк… скррр. Он повысил голос, перекрикивая его:

— В восемь лет меня заставляли ползти по грязи под арбалетными стрелами, чтобы собирать снаряды для тренировки. В десять я впервые перерезал глотку человеку, потому что капрал сказал: «Или он, или ты, и я выберу его». Вот так я выживал.

Брон сглотнул, чувствуя, как его собственное детство в теплых покоях вдруг стало казаться чем-то чужим и почти постыдным. Он перевел взгляд на Арена.

— А ты, генерал? Ты ведь тоже не из богатых домов. Как ты оказался в армии и познакомился с Маркусом?

Арен шел молча еще несколько шагов. Его лицо в полумраке казалось высеченным из того же гранита.

— Голод, — наконец произнес он. — Настоящий, животный голод, от которого видишь мир красным. Я жил на Пепельной границе. Маркус тогда был еще не генералом, а командиром особого отряда. Его отправили туда с тайным поручением.

Арен усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень той давней боли.

— Я следил за его патрулем три дня. Ждал, когда они остановятся на привал. Ночью я пробрался в их лагерь. У Маркуса был с собой сверток с вяленым мясом и хлебом и я украл его. Но я был так голоден, что начал жевать прямо там, в кустах, не убегая. Маркус услышал хруст, вышел, схватил меня за шкирку и поднял в воздух. Я думал, он меня убьет. Но он посмотрел мне в глаза, увидел, что я не просто ворую, а выживаю, и сказал: «Ты будешь есть каждый день, если научишься держать копье». Так я стал его тенью. Он сделал из меня человека, и когда мы в первый раз пошли в дозор, он…

Арен не договорил.

Шипение, которое было с ними все это время и заполняло туннель, проникало в уши и давило на разум, вдруг умолкло.

Оно не стихло постепенно, а оборвалось в одно мгновение, словно кто-то гигантский и невидимый перекрыл невидимую артерию, по которой тек этот звук. Наступила такая абсолютная, ватная тишина, что у Брона заложило уши. В этой тишине гул их собственного дыхания и скрип доспехов казались оглушительными.

Арен замер с открытым ртом, его рука, сжимающая факел, застыла в воздухе.

Рогар, который до этого момента слушал историю генерала с кривой, привычной усмешкой, вдруг перестал улыбаться. Уголки его губ медленно опустились, глаза сузились. Наемник не сказал ни слова, но его движения изменились. Плечи напряглись, центр тяжести сместился, а правая рука плавно, без единого лишнего звука легла на рукоять длинного изогнутого клинка. Мерцая, он начал медленно озираться по сторонам, вглядываясь в черноту за кругом света факела, словно ожидая удара из самой стены.

— Что… что случилось? — прошептал Брон, и его голос предательски дрогнул, разлетаясь нервным эхом. — Почему оно замолчало?

— Будто затаилось, — тихо, ответил Рогар, не сводя глаз с темноты впереди.

Брон поднял глаза. Письмена на камнях больше не казались просто царапинами. В мертвенном свете факела ему показалось, что угловатые знаки слегка… пульсируют.

— Назад, — выдохнул принц, пятясь и хватая генерала за рукав. Его глаза были широко распахнуты, в них плясал панический, животный ужас. — Арен, нам надо идти назад. Сейчас же. Этот звук… он ушел снизу.

Арен посмотрел на принца, затем перевел взгляд на лестницу, уходящую вниз, в темноту. Он поднял факел, ступени были сухими, но воздух, идущий оттуда, стал ледяным и пахнул озоном и гнилью.

— Нет, — отрезал генерал. Его голос был твердым, как сталь, но в глазах читался испуг.

— Ты с ума сошел?! — взвизгнул Брон. — Мы должны бежать!

— Нам нужно вниз, — быстро, на одном дыхании заговорил Арен, не отводя взгляда от мрака внизу.

— Великая, мы все умрем. — прошипел Рогар.

Не дожидаясь их согласия, Арен рванул вниз по спиральной лестнице. Рогар подтолкнул оцепеневшего Брона в спину, и они бросились вслед за генералом.

Они бежали, не разбирая дороги. Ступени становились все круче, воздух густел, пахло не просто сыростью, а чем-то сладковатым и тошнотворным — запахом паленой шерсти и старой крови. Тени метались по стенам, и казалось, что письмена на камнях шевелятся, пытаясь уцепиться за их одежды.

Лестница вдруг закончилась.

Они вылетели в огромное, сводчатое пространство — естественную пещеру, расширенную чьими-то гигантскими руками. Потолок терялся во мраке, а пол был усеян белыми, странными холмиками, которые в свете факела оказались не чем иным, как грудами обглоданных, идеально белых костей.

Рогар, бежавший последним, резко затормозил, взмахнул факелом, чтобы осветить пространство перед ними, и застыл.

Брон споткнулся, упал на колени и издал сдавленный, нечеловеческий звук, зажимая рот ладонью. Арен медленно, шаг за шагом, начал отступать к стене, его меч дрогнул в руке. Даже Рогар, видевший на своем веку немало кошмаров, сделал шаг назад и сплюнул на камень, чтобы унять внезапно подступившую тошноту.

Это было похоже на паука. Но только в том случае, если бы паука создавал безумный бог, который никогда не видел его, а лишь слышал о нем чужие, искаженные кошмары.

Чудовище было размером с боевого коня. Его тело не было покрыто шерстью или обычным хитином. Оно было гладким, бледно-серым, цвета того самого камня, из которого был вырублен туннель, и полупрозрачным, словно отлитым из мутного воска или застывшего пепла. Восемь ног, тонких и неестественно длинных, имели слишком много суставов. Они сгибались под немыслимыми углами, скрипя, как старый пергамент. Но самым страшным было то, чем они заканчивались. Не когтями. Каждая нога завершалась кистью, удивительно похожей на человеческую, но с семью длинными, заостренными, костлявыми пальцами. Именно этими мертвыми, бледными «пальцами» оно бесшумно перебирало камень, цепляясь за неровности.

У него не было глаз. Голова представляла собой гладкий, выпуклый щит, похожий на перевернутый человеческий череп без лица. Вместо рта в нижней части этого щита зияла вертикальная, рваная щель, окаймленная мелкими, прозрачными зубами, похожими на осколки стекла.

А брюхо было раздутым и пульсировало в такт их собственным, сбившимся сердцам. Под тонкой, полупрозрачной пленкой брюха плескалась не жидкость. Там, в мутной серой массе, плавали и слабо светились странные, угловатые символы — те самые письмена, которые покрывали стены туннеля. Будто удовище не просто ело своих жертв. Оно впитывало их, переплавляло, и их знания, их память, их язык становились частью его собственной плоти.

— Великая богиня… — прошептал Рогар, его обычная усмешка исчезла навсегда, уступив место маске мертвенной бледности. — Что это такое? В лифийских бестиариях нет ничего подобного. На севере легенды говорят о ледяных червях, но это… это не из нашего мира.

— Тихо, — выдохнул Арен, не отводя взгляда от монстра. Генерал медленно, шаг за шагом, продолжал отступать к стене, увлекая за собой Брона. — Я не вижу глаз, может оно слепое, но кажется реагирует на звук и возможно на тепло.

Чудовище вдруг замерло. Его костлявые «пальцы» впились в камень. Гладкий, слепой щит на его «голове» медленно повернулся в их сторону. Вертикальная щель раскрылась шире, и из нее вырвался не рык. Это был выдох.

Густое, серое облако пепла вырвалось из его пасти и повисло в воздухе. А затем, из этого облака, словно из тумана, сложился звук. Это был не голос, а идеальная, до тошноты точная копия звука, который они слышали в туннеле.

Шшшшшшш…

Но теперь этот звук исходил не из стен, а из пасти твари. Брон зажал уши руками, его глаза наполнились слезами ужаса.

Рогар сжал рукоять меча так, что побелели костяшки.

— Арен, — его голос был пугающе спокойным, голосом человека, который уже попрощался с жизнью. — Если мы не убьем его сейчас, оно нас сожрет.

Чудовище медленно, скрипя сочленениями, приподнялось на своих семипалых ногах. Письмена в его брюхе вспыхнули мертвенным, пепельным светом. Оно почуяло их.

Чудовище рванулось с места.

Оно двигалось не так, как должны двигаться большие существа. Вертикальная щель на его слепой голове раскрылась, и из нее вырвалось то самое шипение, которое преследовало их в туннеле — только теперь оно было громким, рвущим барабанные перепонки, и в нем слышалось что-то почти… голодное.

Этот звук стал последней каплей.

Разум принца Брона не выдержал. Маска высокомерного королевского отпрыска, которую он носил годами, треснула и осыпалась прахом. Меч выпал из его ослабевших пальцев и с грохотом упал на каменный пол, покатился в кучу обглоданных костей. Брон рухнул на колени, а потом и вовсе повалился на бок, свернувшись калачиком прямо среди черепов. Он вцепился руками в волосы, сжимая голову так, будто хотел раздавить череп, и разразился визгливой, неконтролируемой истерикой.

Он бился головой о каменный пол, рыдая в голос, совершенно не заботясь о том, что происходит вокруг. Принц Лифии исчез. Остался только напуганный, сломленный мальчик, который понял, что корона не спасет его от зубов.

— Принц, не будь тряпкой и ползи под выступ! — рявкнул Арен, но было поздно. Брон только сильнее взвизгнул и вжался в пол, закрыв голову руками.

— Прикрой слева! — крикнул Рогар.

Наемник метнул факел прямо в морду твари. Пламя вспыхнуло, освещая полупрозрачное брюхо с пульсирующими рунами, но монстр даже не замедлился. Он просто хлестнул лапой, сбивая горящее полено в сторону, и бросился на Рогара.

Клинок наемника со свистом рассек воздух. Рогар рубил не по панцирю, а по суставам — туда, где тонкие ноги сгибались под неестественными углами. Лезвие врезалось в хитиноподобную плоть с тошнотворным хрустом. Из раны хлынула густая, черная, похожая на мокрый пепел кровь.

Тварь дернулась, издавая звук, похожий на скрежет металла по стеклу, и тут же ответила. Ее нога, заканчивающаяся человеческой кистью, выстрелила вперед. Длинные, костлявые пальцы с грязными, обломанными ногтями вцепились в плечо Рогара.

— Ааа, сука! — выругался наемник, чувствуя, как острые фаланги пронзают кожаный доспех и впиваются в мясо. Пальцы сжимались с нечеловеческой, мертвой силой, пытаясь оторвать ему руку.

Рогар оскалился, игнорируя боль, и свободной рукой нанес короткий, яростный удар кинжалом в основание «кисти». Черная жижа брызнула ему в лицо. Пальцы разжались, но на плече наемника осталась глубокая, рваная рана, из которой тут же полилась алая кровь, капая на пол.

Арен в это время пытался достать брюхо. Он скользнул под ударом другой лапы, чувствуя, как ветер от ее движения обжигает ему лицо, и воткнул меч в светящуюся мембрану. Но тварь оказалась невероятно гибкой. Она извернулась, и ее гладкий, лишенный глаз щит-голова с хрустом ударил Арена по руке, выбивая меч из траектории.

Стеклянные зубы в вертикальной пасти клацнули в дюйме от лица генерала, брызнув в него облаком едкого, серого пепла. Арен ослеп на секунду, кашляя и отворачиваясь, и в этот момент монстр хлестнул его по груди, ребром своего костяного щита.

Удар был страшным. Арен почувствовал, как лопаются ребра, а край щита, острый как бритва, врезается в грудь, оставляя длинную, глубокую борозду от ключицы до самого живота. Генерал пошатнулся, сплевывая кровь, и упал на одно колено, снова поднимая меч.

Тварь отступила на пару шагов, ее брюхо пульсировало ярче, а руны внутри него закружились в бешеном танце. Она снова издала свое тошнотворное шипение, и в этот раз к нему добавился низкий, вибрирующий скрежет, от которого завибрировали камни под ногами.

Рогар встал плечом к плечу с Ареном. Плечо наемника было залито кровью, а на лице генерала багровел глубокий порез, из которого кровь текла прямо в глаз. Они оба тяжело дышали, и их дыхание смешивалось с шипением твари.

— Странный вкус у твоего деда Бром, — тяжело дыша, бросил Арен, не сводя взгляда с монстра. Кровь из раны на груди текла по его кирасе, капая на пол. — Как питомец он не очень.

— Вроде Элдар был слеп на один глаз, может не заметил, что оно людей жрет? — спросил Рогар, перехватывая меч обратным хватом. Его левая рука дрожала от боли, но он стиснул зубы и выпрямился.

— Зато теперь мы точно знаем, — Арен сплюнул кровь на пол. — Что у него нет глаз, но он слышат.

Тварь снова рванулась вперед, ее восемь ног заскрипели по камню, и она метнулась к Рогару, который был ближе. Наемник успел отскочить, но не полностью — одна из лап, с человеческой кистью на конце, хлестнула его по бедру, разрывая штаны и оставляя глубокие, параллельные царапины. Рогар зашипел от боли, но тут же нанес ответный удар, рубанув по ноге твари. Меч вошел в сустав, и конечность отлетела в сторону, корчась и сжимая-разжимая свои мертвые пальцы.

Чудовище издало пронзительный, металлический визг и отпрянуло. Из культи хлынула черная жижа, но тварь не остановилась. Она развернулась к Арену, и ее брюхо вспыхнуло еще ярче.

— Арен, слева! — крикнул Рогар, но было поздно.

Тварь метнулась к генералу, и ее вторая нога ударила его по боку, сбивая с ног. Арен упал, и меч вылетел из его руки. Чудовище нависло над ним, его вертикальная пасть раскрылась, и Арен увидел ряды стеклянных зубов, покрытых черной слизью.

Наемник бросился на помощь, но тварь хлестнула его хвостом — длинным, гибким отростком, которого у нее раньше не было видно. Удар пришелся по груди, и наемник отлетел в сторону, ударившись о стену пещеры. Он сполз по камню, оставляя за собой кровавый след, и замер, тяжело дыша.

Чудовище снова сосредоточилось на Арене. Оно наклонилось ближе, и его слепая голова почти коснулась лица генерала. Из пасти вырвалось горячее, зловонное дыхание, и Арен почувствовал, как его рана на груди начинает гореть, словно в нее залили кислоту.

Тварь открыла пасть шире, готовясь укусить, и в этот момент Арен увидел свое отражение в ее стеклянных зубах — окровавленное, искаженное, но все еще живое. Он стиснул зубы, дотянулся до кинжала за поясом и вонзил его в вертикальную щель на голове монстра.

Оно взвизгнуло — высоким, пронзительным звуком, от которого у генерала заложило уши. Оно отпрянуло, дергая головой, и кинжал остался воткнутым в ее плоть. Черная жижа хлынула из раны, но тварь не умерла. Она только разозлилась.

Арен перекатился в сторону, хватая меч, и встал на колени рядом с Рогаром, который уже поднимался, шатаясь. Оба были в крови, оба тяжело дышали, но оба держали оружие.

Чудовище стояло в нескольких шагах от них, его брюхо пульсировало, а руны внутри него горели мертвенным светом. Оно шипело, и в этом шипении слышалась ярость, голод и что-то еще — что-то древнее и чуждое.

Арен сплюнул кровь, оставляя на камне красную плевок, и лихорадочно окинул взглядом пещеру. Его грудь ходила ходуном, каждая секунда отдавалась в ребрах вспышками нестерпимой боли. Рогар стоял чуть поодаль, прижимая окровавленную руку к плечу, а из раны на бедре по ноге текла темная струйка. Чудовище готовилось к новому прыжку.

— Арка! — хрипло выдохнул Арен, указывая мечом на узкий проход в дальней стене пещеры, обрамленный двумя массивными, покрытыми рунами колоннами. Сверху на них лежала гигантская каменная перемычка, удерживаемая лишь древним, истлевшим деревянным подпором и ржавыми железными скобами. — Замани его!

Рогар не стал тратить слова на ответ. Он криво ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы, и, прихрамывая, побежал к арке, специально волоча за собой раненую ногу, чтобы оставить больше крови.

— Эй, урод! — крикнул наемник, ударяя мечом по камню. — Сюда!

Чудовище взвизгнуло — высоким, пронзительным звуком, от которого заложило уши, и рванулось за ним. Оно двигалось слишком быстро, его человеческие пальцы-когти мелькали в воздухе.

Арен и Рогар проскочили под каменной перемычкой. Как только задние лапы монстра оказались под сводом, Рогар развернулся и со всей силы, на которую был способен, ударил рукоятью меча по гнилой деревянной подпоре.

Дерево хрустнуло. Ржавые скобы не выдержали веса и рывка.

С грохотом, от которого посыпалась каменная крошка, многотонная перемычка обрушилась вниз. Она не просто закрыла проход, а придавила чудовище. Камни врезались в его бледное тело, раздавливая задние ноги и прижимая к полу раздутое, пульсирующее брюхо.

Монстр взвыл. Это был скрежет ломающегося камня и рвущегося металла. Оно билось в ловушке, его передние лапы с человеческими кистями скребли камень, пытаясь дотянуться до них, но перемычка держала крепко. Из-под камня сочилась черная, вонючая жижа.

— Забейте щели! — задыхаясь, приказал Арен.

Рогар вырвал из кучи костей огромный, длинный череп и вместе с обломком колонны забил его в щель под перемычкой. Арен использовал свой меч, воткнул его в трещину, чтобы камень не сдвинулся ни на миллиметр. Чудовище рвалось, дергалось, его слепая голова билась о камни, но оно было обездвижено.

Только когда монстр окончательно вымотался, тихо и злобно шипя, Арен и Рогар позволили себе рухнуть на пол. Они сидели, спина к спине, тяжело дыша и истекая кровью.

— И… где же… сокровища? — прохрипел Рогар, сплевывая кровь.

Арен поднял глаза. За горой черепов, в самом дальнем, темном углу пещеры, где свет факела не доставал, что-то тускло блеснуло.

Они поднялись, шатаясь. Брон всё еще лежал на полу, свернувшись калачиком, и тихо всхлипывал, бормоча что-то про маму. Рогар подошел к нему, схватил принца за воротник, и со всей силы дал ему пощечину.

— Хватит, — рявкнул наемник. — Вставай, твое высочество. Или я оставлю тебя здесь на кормежку.

Брон поднял на него пустые, остекленевшие от слез глаза, но медленно, как сломанная кукла, поднялся на ноги.

В углу пещеры, под слоем вековой пыли и костей, лежало оно. Добыча сотен жертв, сожранных тварью за столетия. Золотые монеты чужих королевств, серебряные кубки, инкрустированные самоцветами кинжалы, тяжелые ожерелья из рубинов и изумрудов, мешочки с необработанными алмазами.

— Великая… — выдохнул Арен.

— Хватай всё, — отрезал Рогар, начиная мастерить из кусков гобеленов, найденных в куче, подобие мешков. — Мы не можем оставить это здесь.

Туннель был крутым, скользким и бесконечным. Арен и Рогар, каждый из которых едва держался на ногах, взваливали на себя неподъемный груз.

Рогар тащил на плече тяжелый мешок с золотыми монетами, его рана на бедре открылась, и кровь капала на ступени, смешиваясь с потом. Арен нес два мешка с драгоценностями, прижимая их к груди, чтобы давление не разорвало вспарывающуюся рану на ребрах. Каждый шаг давался им через нечеловеческую боль. Брон шел пустой. Он брел за ними, спотыкаясь, его руки безвольно болтались по бокам, а лицо было мертвенно-бледным и мокрым от слез. Он не помогал, не мог. Его разум окончательно сломался.

Когда они наконец вышли из туннеля, их встретил жаркий, сухой воздух.

Рогар тут же упал на спину, раскинув руки, его грудь часто и хрипло вздымалась. Арен опустился на колени, затем медленно лег на бок, прижимая руку к кровоточащей груди, и закрыл глаза. Их одежда была в клочьях, кожа покрыта ссадинами, кровью и черной, вонючей жижей чудовища. Они выглядели не как победители, а как мясники после тяжелой смены.

А принц Брон, просто подошел к ближайшему мешку с золотом, который они вытащили ценой своих жизней и медленно опустился на теплый песок.

Он подтянул колени к груди, обхватил их руками и просто сел. Он смотрел перед собой пустым взглядом, не замечая ни крови, стекающей с его щеки, ни золота вокруг, ни двух умирающих от истощения и ран мужчин, которые лежали в нескольких шагах от него, тяжело дыша.

Узы, что нельзя сломить.

Утро в Соляной пустоши было серым и безжалостным. Тусклый свет едва пробивался сквозь мглу, когда Брон, Арен и Рогар закончили свое приготовление. Они придумали, как закрепить сокровища: тяжелые мешки с золотыми монетами и слитки были намертво привязаны к седлам их лошадей толстыми, узловатыми веревками. Лошади тяжело фыркали, чувствуя непривычный вес, но стояли смирно.

Они путешествовали уже больше двух недель. Впереди их ждали старые прииски, где, по расчетам, уже должна была расположиться первая группа солдат. Но дойти туда нужно было живыми.

Брон смотрел на своих спутников, и его желудок неприятно сжимался. Арен и Рогар были неузнаваемы. Их доспехи и одежда висели кровавыми лохмотьями, а кожа, волосы и оружие были покрыты густой, вязкой черной кровью той твари, что обитала в подземелье. Зловоние этой крови было настолько тошнотворным, что Брону приходилось дышать через рукав. Рогар прижимал ладонь к боку, сквозь пальцы сочилась алая кровь, смешиваясь с черной слизью. Его каштановые волосы слиплись, а лицо было мертвенно-бледным.

Но хуже всех выглядел Арен. Волк опирался на свой меч, как на костыль. Его левая нога была изуродована — когти чудовища разорвали бедро почти до кости, а на груди зияла глубокая рана, края которой уже начали чернеть и расползаться по коже ядовитыми прожилками. Он тяжело, с влажным хрипом дышал, и каждый вдох давался ему с нечеловеческим усилием.

— Я дойду, — прохрипел Арен, отталкиваясь от скалы и делая неуверенный шаг. Его карие глаза были мутными, но в них горело упрямство, способное сдвинуть горы. — Не смейте меня нести.

— Ты даже стоять не можешь, — тихо возразил Рогар, сплевывая черную слюну. Его обычная живая улыбка исчезла, оставив лишь гримасу боли. — Давай я возьму твой повод, а ты просто иди рядом.

— Сам! — рявкнул Арен, но его голос сорвался на кашель, и он едва не рухнул на колени, удержавшись лишь благодаря тому, что Брон вовремя подхватил его под локоть.

Пока они возились с веревками, Арен смотрел на бескрайнюю соль, и в его сердце ныла тупая, физическая боль, не связанная с ранами. Он скучал по Золоку, по его молчаливому, надежному плечу, которое всегда было рядом в самой густой мясорубке. Он скучал по братьям Несс — по хриплому, матерному рыку Ирена, и по тихой, пугающей сосредоточенности Марена. Они были единым организмом, а сейчас он был сломан, выброшен в эту мертвую пустыню с наемником и принцем.

Принц был цел, ни одной царапины. Тварь прошла мимо него. Но Брон дрожал так сильно, что его зубы стучали. Он был измучен до предела, его глаза были обведены темными кругами, а внутри все сжималось от липкого, животного ужаса.

Если сейчас из-за скалы выйдет ферийский патруль… — лихорадочно думал Брон, оглядываясь на бескрайнюю, мертвую соль. — Или мародеры.

Арен не сможет его защитить. Рогар едва держится на ногах. Они отдали все свои силы, чтобы вытащить его из подземелья. Они просто не имели сил произнести это вслух — ни о множестве глаз в темноте, ни о запахе гнили. Это было слишком страшно. Если сейчас на них нападут, он останется один. Он, король Лифии, умрет в грязной пустыне, потому что его щиты сломаны. Ему было тошно от собственной беспомощности.

— Двигайся, Брон, — сдавленно произнес Арен, делая еще один мучительный шаг. Его лицо покрылось холодным, липким потом, а черные прожилки на шее стали виднее.

Пока трое измученных людей, спотыкаясь и оставляя за собой капли крови, пытались вернуться к товарищам, на Пепельной границе кипела иная работа.

В высокой башне резиденции, где воздух был густым от серы и пепла, Золок и Вориан склонились над огромной картой Пепельного Предела. Звездочет медленно водил своим длинным, костлявым пальцем по извилистым линиям лавовых потоков, а гигантский генерал стоял рядом, скрестив на груди мощные руки. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Два дня, Золок. Два дня лорды запирают перед нами ворота, — спокойно констатировал Вориан, не поднимая своих слепых глаз. — После твоего ухода с Совета они решили, что ты просто буйный солдат, который скоро уедет и отказываются тебя принимать.

— Мне плевать на их ворота, — глухо прорычал Золок. — Я могу их выбить.

— И тогда ты точно не сядешь на трон, а если и получится, то будешь таким же как и Вэлла, — парировал Вориан. — Раз они не идут к тебе, мы заставим их выйти. У меня есть два варианта. Первый: мы ударим по их экономике. Я знаю тайные тропы к обсидиановым кузницам лорда Вейна. Мы захватим их, и он будет вынужден сесть за стол переговоров. Но это сделает тебя врагом в их глазах. Второй вариант… — Вориан улыбнулся сухой, жуткой улыбкой. — Небольшой отряд Ферии сейчас грабит поместье лорда Мора на восточном склоне. Если ты пойдешь туда один, перебьешь ферийцев и спасешь его семью, он будет обязан тебе жизнью. А лорды увидят, что ты защищаешь их.

—Откуда ты знаешь, что грабят поместье?

—Скажем так, в искусстве хитрости, я ничем не уступаю старому другу Лу. — Улыбка теперь стала светлой и немного жуткой.

Когда Вориан начал раскладывать астролябию, Золок отвернулся к узкому окну, глядя на пульсирующее жерло вулкана. В груди у него ныло. Он скучал по Арену, по его хмурому, надежному молчанию. Он скучал по Марену и Ирену, по их слаженной, смертоносной работе в строю. Он даже, к своему удивлению, немного скучал по советнику Лу Кри. По его холодному, расчетливому уму, который всегда знал, что делать. В этом холодном, чужом замке, среди интриг и серного дыма, он чувствовал себя бесконечно одиноким. Ему не хватало его братьев по оружию.

— Велла сейчас с Лу Кри и Черной сотней идет к старым приискам, — тихо сказал Золок, не оборачиваясь. — Лу Кри ведь сделал это намерено? Я помню как он убеждал ее остаться лично с сотней.

— Да, — согласился Вориан. — Ваш советник играет в сложную и очень длинную игру. Он держит Веллу при себе, пока ты забираешь ее гнездо. Но тебе нужно поторопиться, сын Альтаир.

—Я стараюсь.

— Отлично, генерал. Тогда седлай коня. Гора ждет твоего первого шага к трону.

Пятый день марша по мертвой земле выдался особенно тяжелым. Колонна растянулась по серой, потрескавшейся равнине, как длинная, израненная змея, ползущая к своим старым, забытым ранам. Советник Лу ехал в центре первой сотни, окруженный братьями Несс и их личными людьми. Велла со своим авангардом шла впереди, а замыкал колонну Карпэн.

Двадцать тысяч душ, разделенных на десятки тугих отрядов, которые двигались с интервалом в день-два пути, чтобы не привлекать внимания ферийских разведчиков. Это была не армия — это был караван изгнанников, наемников и последних сынов Лифии, бредущих к старым приискам, где когда-то добывали проклятые камни Богини.

Лу Кри сидел на своем гнедом жеребце, его серые глаза были прищурены от едкой пыли. В руке он держал только что полученный свиток — послание от гонца, который скакал от передового отряда наемников Веллы.

— Они опаздывают, — тихо произнес советник, сворачивая пергамент. — Первая группа наемников, которую Велла отправила вперед, чтобы занять периметр приисков, задерживается. Они прибудут лишь через три дня.

Ирен Несс, ехавший слева, с серьезным выражением лица смотрел на горизонт. Его лицо, пересеченное шрамом от лба до подбородка, было суровым. Марен Несс, шедший справа, так же как и брат промолчал. Младший из братьев был полной противоположностью старшего. Если Ирен был грубым, шумным и жестоким, то Марен был тихим, сосредоточенным и пугающе внимательным. Его темные глаза, такие же, как у брата, скользили по горизонту, выискивая угрозы.

— Это не просто задержка, — тихо сказал Марен, его голос был похож на шелест сухих листьев. — Они наткнулись на патруль. Иначе наемники не опаздывают.

Советник медленно кивнул. Он думал о том же. Но сейчас его разум был занят другим.

— Мы дойдем до приисков через неделю, — произнес советник, глядя на серую мглу впереди. — Нам нужно как можно дольше держать Вэллу при себе.

—Зачем она нам нужна? — спросил Марен.

Лу Кри не ответил. Он погнал коня вперед, оставляя братьев позади. В его голове роились мысли, просчитывая варианты, ходы, риски. Но где-то в глубине его каменного сердца шевелилось странное, чуждое чувство. Беспокойство.

Солнце клонилось к закату. Арен лежал на грубом плаще, расстеленном прямо на растрескавшейся земле. Его дыхание было хриплым, прерывистым, как у загнанного зверя. Черные прожилки яда расползлись уже по всей шее, поднимаясь к подбородку, а его карие глаза, обычно такие холодные и непроницаемые, были мутными и полубезумными от боли. Рана на бедре гноилась, источая сладковатый, тошнотворный запах, а грудь вздымалась так тяжело, что казалось, каждое движение — это последнее.

Рогар стоял на коленях рядом, его руки были по локоть в черной крови и гное. Он только что попытался промыть рану сухой тряпкой. Яд твари из подземелья разъедал плоть быстрее, чем любой лекарь мог бы его остановить.

— Он долго не продержится, — тихо сказал Рогар, вытирая руки о грязную тряпку. — Яд дошел до сердца. Ему нужен лекарь, либо тот, кто знает алхимию.

Брон стоял в нескольких шагах, прижавшись спиной к скале.

— Тогда веди нас к лекарю, — хрипло сказал принц, его голос срывался на фальцет. — Мы идем к приискам, там есть лекари.

— Мы не дойдем, Брон, — Рогар встал, его движения были резкими, лишенными обычной грации. — Ему нужен лекарь здесь и сейчас.

— Откуда мы найдем лекаря в этой проклятой пустыне?! — взвизгнул Брон, и его голос эхом отразился от мертвых скал.

Рогар медленно повернулся к нему. Его лицо было каменным.

— В мертвой пустыне есть деревни. Они в дне пути отсюда. Я возьму одну лошадь и поскачу. Постараюсь привезти его обратно до рассвета.

— Нет! — Брон отшатнулся, его глаза расширились от ужаса. — Нет! Ты не можешь меня здесь оставить! С ним! А если придут ферийцы? А если он умрет, а ты не вернешься? Я останусь один в этой дыре! Кто меня защитит?

— Брон, — голос Рогара был тихим, но в нем звенела сталь, которой принц никогда в нем не слышал. — Он умирает. Человек, который помог вытащить тебя живым из храма. Человек, который открыл тебе эту сокровищницу.

— Я король! — взревел Брон, и его лицо исказилось от злобы и страха. — Я король Лифии! Солдаты должны, обязаны, дохнуть за мою жизнь. Если я умру Лифию вы не освободите! Ты должен остаться со мной и защищать меня, это твоя работа!

Рогар медленно подошел к нему. Наемник был выше Брона, и сейчас, в своей грязной, окровавленной одежде, с лицом, покрытым черной кровью, он выглядел не как шут, а как ангел смерти.

— Моя работа, — тихо, с расстановкой произнес Рогар, — Моя работа была в том, чтобы терпеть тебя, потому что ты принц, ты — знамя, за которое стоит умирать.

Брон открыл рот, но Рогар не дал ему заговорить.

— Но знаешь что, принц? — голос наемника дрогнул, и в этой дрожи было больше ярости, чем в любом крике. — Я не верю в вашу богиню и что Лифия священная земля. Но даже я понимаю, что за нее стоит сражаться. А знаешь почему? Потому что в ней живут такие люди как он! — Наемник указал в сторону генерала.— Я рос в окружении жестокости и насилия, где убивают, предают. И Арен первый человек, который проявил ко мне доброту не потому что «Я за это что-то должен», а просто так. Если не ради людей, так сражайся ради богини, которой вы все преклоняетесь, ради Великой, что погубила своих детей из-за вас!

Рогар сделал еще один шаг, и Брон отступил, споткнувшись о камень.

— Ты трус, Брон, — выплюнул Рогар, и каждое слово падало, как камень. — Ты эгоистичный, мелкий, жалкий трус. Ты ненавидишь всех, потому что боишься, что они увидят, какой ты пустой внутри. Ты думаешь, что ты король? Король не бросает своих людей умирать и не кричит на тех, кто его защищает. Король не плачет, когда ему страшно, а встает и идет вперед.

Брон дрожал, его фиолетовые глаза наполнились слезами. Он хотел возразить, хотел закричать, хотел ударить этого наемника, но слова застряли в горле. Потому что Рогар был прав. И Брон это знал.

Рогар развернулся и пошел к лошадям. Он начал расстегивать седло на одной из них, его движения были быстрыми, решительными.

— Подожди! — Брон рванулся к нему, хватая за рукав. — Подожди! Я ведь не умею, я никогда не о ком не заботился…

— Ты не умеешь, — тихо сказал наемник. — Ты не умеешь быть королем, человеком. Но сегодня, Брон, ты научишься. Ты будешь сидеть рядом с ним и держать его за руку. Ты будешь говорить с ним, даже если он не будет отвечать. Будешь смотреть ему в глаза, если он умрет, будешь помнить это лицо до конца своей жизни. Ради матери этого мира, ради богини, которую вы все так почитаете, хоть раз в жизни подумай о ком-нибудь кроме себя.

Принц стоял, дрожа всем телом. Он смотрел на Рогара и умирающего Арена, на бескрайнюю, мертвую соль вокруг. Он хотел бежать, кричать или чтобы кто-то пришел и спас его. Но никого не было. Только он, умирающий генерал и наемник, который только что сказал ему правду.

— Хорошо, — прошептал Брон, и его голос был таким тихим, что Рогар едва его услышал.

Рогар кивнул. Он вскочил в седло, его движения были резкими, как у человека, который боится, что если остановится, то передумает. Он посмотрел на Брона, и в его глазах больше не было злобы. Только усталость и какая-то странная, болезненная жалость.

— Если я приведу лекаря до рассвета, — тихо сказал наемник, — Арен может выжить. Если нет… похорони его так, как хоронят королей. Потому что он лучший из нас.

Брон кивнул, не в силах говорить.

Рогар пришпорил коня. Лошадь рванулась вперед, копыта застучали по твердой соли. Наемник не обернулся. Он скакал в сгущающиеся сумерки, его силуэт быстро растворился в серой мгле.

Брон медленно, шатаясь, подошел к Арену. Генерал лежал, его глаза были полузакрыты, дыхание было едва слышным. Брон опустился на колени рядом, его бархатная рубаха впитала кровь и гной, но принц даже не заметил этого. Он протянул дрожащую руку и коснулся плеча Арена.

— Арен, — прошептал он, и его голос сорвался. — Арен, я здесь.

Арен медленно открыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание. Он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хрип.

— Не говори, — быстро сказал Брон, его слезы капали на грязное лицо генерала.

Арен слабо улыбнулся. Это была не его обычная, хмурая усмешка, а что-то мягкое, почти нежное. Он медленно, с невероятным усилием, поднял свою мозолистую руку и положил ее на руку Брона.

Прошло уже часов пять с тех пор, как Рогар ускакал в темноту, и Соляная Пустошь поглотила его, как пасть чудовища. Ночь была безжалостной. Температура упала так резко, что воздух стал похож на ледяной нож, вонзающийся в легкие при каждом вдохе. Звезды горели холодно и равнодушно, рассыпанные по черному куполу неба, как крошки соли на мертвой земле.

Брон сидел на коленях рядом с Ареном, и его тело уже не чувствовало холода. Оно давно перешло в ту странную, оцепенелую стадию, когда кожа горит изнутри, а конечности становятся чужими, тяжелыми, как свинец. Его туника, была расстелена поверх генерала как одеяло. Плащ укрывал ноги Арена, а дорогая рубашка принца была разорвана на широкие полосы и использована для перевязки раны. Принц наклонился к Арену, его лицо было в нескольких дюймах от лица генерала. Он дышал на него, пытаясь согреть своим дыханием, потому что кожа Арена становилась холодной, как мрамор в храме. Брон прижимал свои ладони к щекам генерала, растирая их, пытаясь вернуть хоть каплю тепла. Его большие пальцы гладили виски Арена, убирая спутанные, слипшиеся от пота волосы. Он массировал ноги генерала, его уставшие пальцы разминали холодные, неподвижные мышцы, пытаясь разогнать кровь, которая медленно остывала. Он тер его руки своими руками, пытаясь вернуть им тепло, сгибал и разгибал его пальцы, чтобы суставы не закостенели. Он поправлял плащ, укутывал его плотнее, когда Арен начинал дрожать от лихорадки. Когда он начинал бредить, его тело сотрясала мелкая дрожь, и Брон обнимал его, прижимая к себе, согревая своим телом. Генерал был тяжелым, и принц едва мог его удержать, но он не отпускал. Он шептал ему на ухо бессвязные слова — о будущем, которое возможно не наступит у генерала.

И в перерывах между этими бессвязными, отчаянными Брон смотрел в звездное небо и думал. Почему?

Этот вопрос бился в его голове, как птица в клетке. Почему люди борются за Лифию? Не за золото и не за трон, а саму идею Лифии. Брон посмотрел на свои дрожащие, окровавленные руки. Он дрался за себя. За свою жизнь, и за корону. Принц ненавидел свой народ за слабость, а генералов за то, что они были лучше него. И вот теперь он сидел в грязи, в крови, в темноте, и держал руку умирающего человека, который отдал бы за него жизнь, не задумываясь. Брон никогда не поймет их, он знал это. В его груди не было того теплого, всепоглощающего огня, который заставлял Арена поднимать меч, когда он уже не мог стоять. Он был другим. Он был сложен иначе. Внутри него жили два человека, и ни один из них не умел любить так, как любили эти генералы.

— Я не такой, как ты, — прошептал Брон, прижимая ладонь Арена к своей щеке. Кожа генерала была горячей, лихорадочной. — Я не умею умирать за других, и любить так, как ты. Но я… я буду помнить. Клянусь. Я буду помнить твое лицо, и когда я сяду на трон… если я когда-нибудь сяду на трон… я буду править так, чтобы ты не стыдился, что умер за меня.

Арен слабо сжал его руку. Его губы дрогнули, и Брон наклонился ближе, прижимая ухо к его рту.

— Книга… — прохрипел генерал, и его голос был таким тихим, что казался шелестом ветра. — На полке… в казарме… стихи… о море… прочитай когда вернешься…

— Прочитаю, — Брон сглотнул комок в горле. — Клянусь.

Арен медленно, с невероятным усилием, открыл глаза. Его карий взгляд, мутный и затуманенный, нашел лицо Брона. И в этом взгляде была тихая, усталая нежность.

В его взгляде чувствовалась не высказанная боль, шли минуты, Арен закрыл глаза, его рука в ладони Брона стала тяжелой, неподвижной. Грудь перестала подниматься.

Принц не плакал, а просто сидел, сжимая руку мертвого генерала, и смотрел, как звезды медленно гаснут одна за другой, уступая место серому, безжалостному рассвету. Где-то вдалеке, на горизонте, мелькнула крошечная черная точка. Рогар. Он скакал обратно, и даже с этого расстояния Брон видел, что наемник был не один.

Брон осторожно, с нежностью, которой он не знал в себе, положил руку Арена на его грудь. Он закрыл генералу глаза и поправил его волосы. Он сидел рядом с телом до тех пор, пока солнце не коснулось горизонта, и только тогда позволил себе уронить единственную, горячую слезу на холодную, мертвую щеку Волка.

А высоко в небе сияли прекрасные, бесконечно мудрые и вечно юные звёзды — любящие этот мир. Они смотрели на то, как умирает генерал. Его сердце остановилось несколько мгновений назад, и Брон, застывший рядом на коленях, ещё не осознал этого — он всё ещё ждал чуда, вглядывался в бледное лицо, надеясь увидеть вздох. Но чудес в этом мире не бывает. Так говорили все. Магия умерла вместе с детьми Великой Богини.

Рядом, на отдалённой звезде, сидел генерал Маркус и плакал о почившем сыне. Он смотрел, как душа его мальчика отделяется от тела — тонкая, дрожащая нить серебряного света, — и понимал, что сейчас она уйдёт в пустоту, растворится, исчезнет.

И тогда Маркус сделал то, чего не должен был делать никто и никогда.

Он встал со своего места среди звёзд и шагнул в пустоту, а вёзды вокруг него замерли. Сама ткань мироздания напряглась, как струна, готовая лопнуть. Ибо то, что он задумал, противоречило всем законам — и человеческим, и божественным.

И случилось невообразимое.

Серебряный луч, упавший на лицо мёртвого Арена, вдруг вспыхнул — ярко, ослепительно, так, что Брон зажмурился и отшатнулся. Казалось сам воздух озарился светом, холодным и чистым, как первый снег в горах. И в этом свете Брон увидел — или ему показалось, что увидел, — две фигуры. Одна — старая, сутулая, с седыми волосами и шрамами на лице. Другая — молодая, ещё не остывшая от битвы, с кровью на губах. Они встретились на границе между мирами, и старый генерал обнял молодого — крепко, по-отцовски, в последний раз.

— Живи, — сказал Маркус. — Живи за нас обоих.

А потом свет погас.

Брон открыл глаза. Снова был тёмно, но Арен дышал. Слабо, едва заметно, его грудь вздымалась и опускалась, а рана в боку, ещё минуту назад смертельная, начала затягиваться — медленно, невероятно, вопреки всем законам природы. Кровь остановилась. Сердце билось.

Принц смотрел на это, и его разум отказывался верить. Но Волк был жив.

И где-то высоко в небе, на отдалённой звезде, больше никто не сидел. Звезда горела по-прежнему ярко, но её свет стал другим — печальным, одиноким, как дом, из которого ушёл последний хозяин. Маркус исчез. Не умер — мёртвые не умирают дважды, — но перестал существовать вовсе. Его душа, его сущность, и право на вечный покой были потрачены, как тратят последнюю монету, чтобы купить хлеба голодному ребёнку.

Брон не мог этого объяснить, но он и не пытался. Принц просто сидел в темноте, держал за руку живого — живого! — Арена и смотрел на звёзды.

Последний рывок.

Альзахар был раной — глубокой, застарелой, врезанной в склон вулкана, который местные называли Огненным Сердцем, а чужаки — Чёрной горой, либо просто пепельным перевалом. Город, а точнее его главная часть, которую и называли Альзахаром рос не вширь, а вверх, цепляясь за базальтовые уступы, словно плющ за старую стену. Улицы здесь не прокладывали — их выдалбливали в застывшей лаве, расширяли, соединяли лестницами, мостами, переходами, пока не получился лабиринт, в котором чужаки терялись за считанные минуты.

Здания Альзахара были высокими и узкими, стиснутыми боками, как книги на полке безумного библиотекаря. Каждое строение венчал шпиль — острый, точно игла, увенчанный то каменным цветком, то фигурой зверя, то знаком древнего рода. Фасады украшала резьба — замысловатая, утомительно подробная: спирали, изображавшие дым, поднимающийся к небу; языки пламени, застывшие в камне; звёзды, которые в Альзахаре видели редко, но помнили всегда. Окна были узкими, забранными коваными решётками, и за каждым окном горел огонь — не для тепла, а для света. В Альзахаре никогда не было по-настоящему темно, но и по-настоящему светло. Город жил в вечных сумерках, в дрожащем мареве тысяч свечей и масляных ламп.

Пепел был везде. Он лежал на мостовых серым ковром, заглушавшим шаги; он оседал на плечах статуй, что стояли на перекрёстках — древних правителей и забытых божеств, чьи имена уже никто не помнил; он забивался в складки одежды прохожих, в лёгкие, в волосы. Местные давно привыкли. Они ходили в плотных плащах с капюшонами и дышали через ткань, и пепел стал частью их жизни — такой же неизбежной, как дыхание, как сердцебиение, как медленное угасание их мира. Говорили, что когда Огненное Сердце спит, пепел — это его сны. Тяжёлые, мрачные, бесконечные сны о давно ушедших временах.

Золок шагал по улице Молчаливых Башен — одной из главных артерий города, ведущей от главной резиденции к Храму Пепла. Она была пустынна в этот час. Лишь изредка попадались прохожие — закутанные в серое фигуры, скользящие вдоль стен, как тени. Никто не смотрел на него.

Он был один. Совершенно, оглушительно один — огромный человек в чужом городе, который когда-то должен был стать его домом.

Мысли его текли тяжело, вязко, как лава, остывающая на склоне. Он думал о том, что план провалился. Они с Ворианом всё рассчитали: звездочёт сегодня должен был устроить ему тайную встречу с тремя влиятельными семьями . В нейтральном месте, в катакомбах под Храмом Пепла. На этот раз Вориан поклялся, что звёзды благоприятствуют, ведь это предки дают знак, что все пройдет как надо.

Вместо них пришёл посыльный — мальчишка лет двенадцати, который дрожащим голосом сообщил, что «господа не заинтересованы в беседе с незаконнорожденным, чьё имя не внесено в книгу родов». И ушёл, не дожидаясь ответа. Золок простоял три часа, глядя на пламя свечи и слушая, как Вориан бормочет что-то о непредвиденных помехах в движении небесных тел. Потом развернулся и вышел, не сказав ни слова.

И теперь он шёл по улице, и каждый шаг отдавался в висках глухой, пульсирующей злобой.

— Проклятый советник, — пробормотал он себе под нос. — Старый хитрый лис. Ты же знал, что так будет. Знал, что они не примут меня. Зачем послал без плана?

Он остановился у фонтана — старого, давно пересохшего, украшенного статуей женщины с кувшином. Из кувшина когда-то текла вода, а теперь только пепел сыпался тонкой струйкой, словно сама земля смеялась над теми, кто искал здесь жизнь. Золок поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, затянутое дымкой. Где-то там, за этой дымкой, сияли звёзды. Те самые, звезды которые Вориан читал каждую ночь и которые обещали ему победу.

Он опёрся о край фонтана и закрыл глаза. Пепел падал на его лицо, но он не смахивал его.

Но даже сквозь гнев он знал правду. Лу Кри не мог помочь. Не потому, что не хотел, а потому что это была не его битва. Никто не мог взять Пепельный трон за Золока, как и никто не мог заставить знатные семьи признать его. Это была его кровь, его имя, его право — и только он сам мог доказать, что достоин. Лу Кри дал ему то, что мог: время, поручение, карты, Вориана. Остальное должен был сделать сам Золок.

И он не сделал.

Каждая секунда здесь, напоминала ему об этом. Знатные семьи видели в нём не наследника, а бастарда. Незаконнорожденного. Ошибку, которая должна была умереть вместе с матерью.

Золок оттолкнулся от фонтана и пошёл дальше. Он не знал, куда идёт. Может быть, обратно к Вориану. Может быть, к Железным воротам, чтобы уйти из города навсегда — вернуться к армии, к Лу Кри, к войне, в которой он хоть что-то понимал. Может быть прямиком к Вэлле, чтобы бросить ей вызов один на один и покончить со всем этим разом. Глупо. Самоубийственно, ему нужен документ, иначе наемники не примут его.

Он свернул в переулок — настолько узкий, что его плечи почти касались стен с обеих сторон. Здесь было темнее, чем на главной улице. Пепел лежал толще, никто не убирал его здесь уже много дней. На стене переулка Золок заметил фреску — старую, полустёртую, но всё ещё различимую. Великая Богиня. Её лицо было кротким, руки раскинуты в благословляющем жесте, а над головой сиял круг — то ли солнце, то ли луна, то ли само мироздание. Кто-то из местных, тайно верующий, поставил перед фреской маленькую глиняную плошку с маслом, и в ней горел крошечный огонёк — робкий, дрожащий, но живой. Золок остановился.

— Если ты ещё слышишь нас, — прошептал он, обращаясь к фреске, — помоги мне. Я не знаю, что делать и кто я. Я не знаю, имею ли я право на этот трон, но я хочу спасти Лифию.

Огонёк в плошке дрогнул — то ли от ветра, то ли от чего-то иного. Но ничего не произошло. Небеса не разверзлись. Звёзды не заговорили. Великая Богиня, если она и слышала, хранила молчание.

Золок вздохнул и пошёл дальше. В конце переулка его ждала улица — и выбор. Обратно в резиденцию, к Вориану, к новым планам и новым разочарованиям. Или прочь из Альзахара, к войне, которая хотя бы была понятна.

Подумав Генерал все же направился в сторону резиденции придумывать новый план, заранее готовый к поражению.

Путники всё ещё были в пустыне. При таком медленном темпе до ближайшего оазиса оставалось не меньше дня пути, до ближайшего города — и того больше. Вокруг, насколько хватало глаз, простирались только соль. Ветер стих, и воздух был неподвижен, густ, пропитан запахом крови и раскалённого камня.

Арен лежал на песке, на свёрнутом в несколько раз плаще принца Брона. Сам принц сидел в двух шагах, привалившись спиной к шаткому остову старого караванного навеса, и молча смотрел на генерала. Он не спал почти двое суток. Под глазами залегли тёмные круги, губы пересохли, но он не отводил взгляда. Ему казалось, что если он отвернётся хоть на миг — Арен умрёт.

Рогар привёл лекаря на рассвете. Как он нашёл старика в этой проклятой пустыне — одни боги ведают. Короткий рассказ Корвина сводился к тому, что его караван разбили, людей перебили, а его самого бросили умирать, но он выжил и брёл по пескам, пока не наткнулся на наемника.

Самого наёмника уже успели подлатать. Его левая рука была перебинтована — повязка тугая, чистая, была наложена когда они только встретились. Плечо украшал грубый, но аккуратный шов. На лбу алела глубокая царапина, уже подсохшая и покрывшаяся корочкой. Рогар чувствовал боль — тупую, ноющую, привычную, — но не обращал на неё внимания. Он стоял на коленях рядом с Ареном и прижимал плечи генерала к земле.

Это было непросто. Арен был слаб — невероятно, чудовищно слаб. Его тело, ещё недавно полное силы, способное стоять в бою часами, теперь дрожало от малейшего прикосновения. Лицо генерала было белым, как соль на дне высохшего озера, и покрыто бисеринками холодного пота. Он дышал тяжело, с влажным хрипом, и каждый вдох давался ему с нечеловеческим усилием. Но даже в этом состоянии — полумёртвый, истерзанный — он ругался. Да так, что у бывалых солдат уши бы завяли.

— Ах ты, старый упырь! — хрипел Арен, пока Корвин склонялся над раной на бедре с иглой в руках. — Ты что там копаешься?! У тебя пальцы из задницы растут?!

— Генерал, — лекарь говорил ровно, не отрываясь от работы. Его тонкие, дрожащие пальцы двигались с удивительной точностью, проталкивая иглу сквозь разорванную плоть. — Я шью людей уже сорок лет. И за все эти годы ни один пациент не умер оттого, что его шов был недостаточно красив.

— А хочешь стать первым?! — Арен дёрнулся, но Рогар держал крепко, не давая телу выгнуться. — Я тебе сам такой шов наложу — поперёк глотки!

— Не сможете, — спокойно ответил Корвин. — У вас нога разорвана почти до кости. Мышцы висят лохмотьями. Если бы вы могли встать, вам не нужен был бы лекарь. Лежите и терпите. Осталось три стежка.

— Да лучше мясника позвать, — взвыл Арен, ни к кому конкретно не обращаясь, — ты их уже полчаса накладываешь! Рогар, дай мне меч! Дай мне хоть что-нибудь острое! Я этого старикана на лоскуты пущу!

Рогар молчал. Его руки, прижимавшие плечи генерала к пропитанному кровью плащу, были напряжены до предела. Наёмник смотрел на Арена и чувствовал странную смесь ужаса и восхищения. Как этот человек ещё жив? Как он вообще дышал с такой раной на груди и таким количеством потерянной крови? И как у него ещё оставались силы на ругань?

Корвин только хмыкнул и отложил иглу. Он бросил быстрый взгляд на грудь Арена — туда, где зияла вторая рана, самая страшная. Края её почернели и расползались по коже ядовитыми прожилками, тонкими, как паучьи лапки. Запах от раны шёл сладковатый, гнилостный — так пахнет смерть, когда она уже совсем близко.

— С бедром закончили, — объявил Корвин. — Теперь грудь. И вот тут, генерал, будет по-настоящему больно.

Арен скосил на него мутные, воспалённые глаза.

— А это что было? Лёгкая щекотка?— он издал звук, похожий на смех, который тут же перешёл в надрывный кашель.

— Можно сказать и так, — Корвин взял скальпель, маленький, изогнутый, сверкнувший в лучах восходящего солнца. — Яд расползается. Если я его не вырежу — он дойдёт до сердца, и вы умрёте. Я должен вырезать поражённую ткань.

Арен смотрел на скальпель, и в его глазах — тех самых, что недавно видели Маркуса на звёздах, — промелькнуло что-то похожее на страх. Не страх боли. Он уже пережил столько боли, что её бояться не приходилось. Страх смерти. Страх того, что всё закончится здесь, в этой проклятой пустыне, вдали от друзей.

А потом он перевёл взгляд на Рогара. Наёмник смотрел на него. Их глаза встретились, и Рогар вдруг понял, что Арен не просто смотрит — он спрашивает. Без слов. «Ты останешься? Ты будешь держать меня до конца?»

Рогар коротко кивнул. Больше не требовалось.

— Режь, — сказал Арен. Голос его был тихим, хриплым, но в нём звучала та самая сталь, к которой Рогар уже успел привыкнуть.

Рогар налёг сильнее. Брон, всё это время сидевший в стороне, вдруг поднялся и подошёл ближе. Принц ничего не сказал — просто опустился на колени с другой стороны и взял Арена за руку. Генерал скосил на него удивлённый, затуманенный болью взгляд.

— Принц… — прошептал он. — Ты всё ещё здесь…

— Да, — голос Брона дрогнул. — Я не уйду.

Арен хотел что-то ответить, но в этот момент скальпель коснулся его груди — и слова застряли у него в горле. Он закричал.

Это был вопль, вырванный из самой глубины души, — страшный, надрывный, полный такой муки, что Рогар стиснул зубы до скрежета. Наёмник держал плечи генерала, чувствуя, как тело под его руками бьётся в конвульсиях, как мышцы напрягаются до предела, пытаясь вырваться, убежать от боли. Но убежать было некуда. Боль была внутри.

— Спокойно, спокойно, — Корвин работал быстро, с пугающей точностью. — Яд выходит. Видите? Ещё немного. Потерпите, генерал.

Арен не мог терпеть. Его тело делало то, что тело делает в такие моменты, — пыталось спастись. Он дёргался, выгибался, бил пяткой по песку, оставляя глубокие борозды. Ругань, которая лилась из его рта, была уже не связной — это был поток, лавина из проклятий, угроз, молитв и имён. Имён тех, кого он звал. Маркуса. Золока. Марена. Ирена. И странно — Брона. Он звал принца по имени, хотя вряд ли осознавал это.

— Ты! — Арен вдруг уставился на Корвина, и в его мутных глазах вспыхнула ярость. — Ты, смерти моей хочешь?!

— Нет Арен, — пробормотал Корвин, продолжая вырезать яд. — Я собираюсь вас вылечить. Если вы перестанете орать и дадите мне работать.

— Я буду орать столько, сколько захочу! — Арен снова выгнулся, когда скальпель прошёл по самому краю живой плоти. — Умирающие имеют право! — пришипел он.

— Умирающие не ругаются так, что становится страшно.

Рогар слушал этот диалог, и в его груди росло чувство, которое он никак не мог себе объяснить. Он был наёмником и убивал за деньги. Он не верил в героев, в великие цели, в «Лифию» как в идею, за которую стоит умирать. Но сейчас, глядя на Арена — разорванного, отравленного, но всё ещё сражающегося, всё ещё цепляющегося за жизнь с такой яростью, что казалось, сама смерть отступила на шаг, — он чувствовал себя частью чего-то большего. Чего-то, ради чего стоило жить и умирать.

— Держись, — сказал он одними губами. Арен не мог его услышать. Но Рогар всё равно сказал.

Корвин отложил скальпель. Его руки были в крови по локоть. Лицо старика побледнело, на лбу выступили капли пота, но выражение глаз оставалось спокойным, почти удовлетворённым.

— Яд вырезан, — объявил он. — Теперь — прижигание.

Арен уже не кричал. Его голос сорвался, и теперь он мог только хрипеть. Но он нашёл в себе силы усмехнуться.

— Давай… — прошептал он. — Заканчивай…

Корвин взял раскалённый металлический прут. Прут зашипел, коснувшись раны. Запах горелой плоти ударил в ноздри. Арен дёрнулся в последний раз — и обмяк. Сознание покинуло его.

Тишина.

Рогар отпустил плечи генерала и медленно выпрямился. Его руки дрожали — не от слабости, от напряжения, которое наконец-то можно было отпустить. Он посмотрел на Арена. Тот лежал неподвижно, бледный, как песок, но его грудь вздымалась и опускалась. Дышал. Жил.

— Всё, — сказал Корвин, отбрасывая прут и вытирая руки о какую-то тряпку. — Я сделал всё, что мог. Теперь — ждать. Если переживёт эту ночь — будет жить. Если нет… я ничего не мог сделать.

— Он переживёт, — сказал Брон. Его голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Он сильный.

— Сила тут ни при чём, — Корвин покачал головой. — Тут нужно чудо.

— Может быть, чудо уже случилось, — сказал принц тихо. — Может быть, он уже получил его.

Рогар опустился на песок рядом с Ареном. Принц Брон всё ещё держал генерала за руку, и Рогар, поколебавшись, положил свою ладонь поверх руки принца.

Так они и сидели — втроём. Генерал, принц и наёмник. В пустыне, на окровавленном плаще, под бесконечным небом.

Ночь опустилась на пустыню быстро — без сумерек. Небо вспыхнуло звёздами, яркими и холодными, и воздух сразу стал зябким, колючим, пробирающим до костей. Днём песок дышал жаром, ночью же он отдавал тепло, и от этого над барханами поднималась лёгкая дымка, похожая на дыхание спящего зверя.

Они поели. Рогар оказался на удивление сносным охотником — ему удалось подстрелить двух пустынных зайцев, тощих, но съедобных. Корвин развёл маленький костерок, почти бездымный, и приготовил похлёбку в походном котелке, добавив туда какие-то травы из своего мешочка. Ели молча. Арену еда не требовалась — он всё ещё был без сознания, но Корвин несколько раз влил ему в рот воду, смешанную с отваром, и генерал глотал её рефлекторно, не просыпаясь.

На следующий день старый лекарь не отходил от Арена весь день. Он менял повязки, промывал раны остатками воды, которые были у него, проверял пульс, что-то бормотал себе под нос. К вечеру он объявил, что генерал выглядит лучше: жар спал, ядовитые прожилки на коже побледнели и начали стягиваться к центру раны. Но в сознание Арен так и не пришёл. Он лежал неподвижно, дышал ровно, и лицо его — бледное, осунувшееся — казалось лицом человека, который ушёл куда-то далеко и пока не готов возвращаться.

— Это хорошо, — сказал Корвин, когда Рогар спросил, почему генерал не просыпается. — Сон — лучшее лекарство. Если он проснётся сейчас, боль будет слишком сильной. Пусть отдыхает.

Наемник кивнул и ничего не ответил. Он вообще мало говорил в тот день. Обычно веселый и смешливый наемник сейчас был человеком действия, а не слов, и когда все действия были уже совершены, он чувствовал себя неуютно. Ему нужно было что-то делать — стоять на страже, охотиться, следить за горизонтом в поисках врагов.

Поэтому, когда наступила ночь и Корвин с Броном улеглись спать, Рогар остался караулить. Он сидел на невысоком бархане, положив меч на колени, и смотрел в темноту. Его глаза, привыкшие к ночным вылазкам, различали каждую тень и силуэт. Вокруг было тихо. Только ветер шуршал солью да где-то далеко, на самой границе слышимости, кричала ночная птица.

Брон уснул почти мгновенно. Он лёг рядом с Ареном, завернувшись в остатки своего плаща — ту часть, что не была пропитана кровью, — и закрыл глаза. Усталость навалилась на него, как каменная плита: трое суток без сна, переход через пустыню, битва в туннеле, чудовище, кровь, боль, страх. Его тело требовало отдыха, и сознание подчинилось — провалилось в темноту, глубокую и вязкую, как вода в старом колодце.

Но темнота не была пустой. В ней что-то было. Или кто-то.

Брон открыл глаза — и понял, что он больше не в пустыне.

Вокруг был сад. Знаменитые сады Элейма. Когда-то они считались чудом света — лабиринт из цветущих деревьев, фонтанов, мраморных беседок и прудов, в которых плавали золотые рыбки. Говорили, что сами маги помогали создавать эти сады в незапамятные времена.

Вот только сейчас сады выглядели… неправильно. Они были прекрасны — но какой-то призрачной, нереальной красотой. Цветы светились мягким серебристым светом. Вода в фонтанах текла беззвучно, словно жидкое стекло. Воздух был неподвижен, и в нём висела странная, звенящая тишина — такая глубокая, что Брон слышал биение собственного сердца.

Он пошёл по дорожке, выложенной белым мрамором. Ноги ступали бесшумно. Вокруг не было ни души — только деревья, цветы, фонтаны и этот странный, серебристый свет, льющийся неизвестно откуда.

А потом он увидел беседку.

Она стояла в центре сада — круглая, увитая розами, с куполом, поддерживаемым тонкими колоннами. Внутри беседки сидели двое. Мужчина и женщина. Брон подошёл ближе, прячась за деревьями, хотя какая-то часть его сознания понимала: это сон. Здесь не нужно прятаться, его все равно никто не увидит.

Мужчину он узнал не сразу. Ему потребовалось несколько мгновений, чтобы сопоставить черты — и отшатнуться от неожиданности. Это был советник Лу Кри, Но здесь, во сне, он был молод — лет двадцати, не больше. Его волосы, которые Брон привык видеть почти седыми, были тёмными, коротко стрижеными. Кожа была гладкой, смуглой, без той паутины морщин, что в будущем избороздят его лицо. Но глаза — глаза оставались теми же. Серые, холодные, они смотрели на собеседницу с выражением, которое Брон не мог разгадать, — не то настороженность, не то печаль, не то что-то третье, чему у него не было названия.

Женщина сидела напротив. Её лица Брон не видел — она была в плаще с глубоким капюшоном, который скрывал черты, оставляя видимыми только тонкие, бледные руки, сложенные на коленях. Но голос — голос был молодым, мелодичным, и в нём звучала странная, нечеловеческая усталость. Так говорят те, кто прожил слишком долго и видел слишком много.

— Они ушли? — спросил Лу. Его голос был таким же, как во сне, — низким, сдержанным, но в нём слышалось напряжение. Так спрашивают о том, что уже знают, но боятся услышать подтверждение.

— Да, — ответила женщина. Её голос был тих, но каждое слово падало в тишину сада, как камень в воду.

Лу Кри откинулся на спинку скамьи. Его пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

— Все? — спросил он.

— Да, — подтвердила женщина. — они ополчились на людей. Хоть и не стали мстить, но покинули этот мир и закрыли за собой врата.

Капюшон дрогнул, но лица по-прежнему не было видно — только тень, только намёк на черты, которые Брон почти мог разглядеть, но не мог всмотреться.

Лу Кри молчал. Его лицо, сейчас было открытой книгой — боль, гнев, непонимание, скорбь. Брон смотрел на него и не узнавал. Этот человек был не похож на того Лу Кри, которого он знал: старого, хитроумного советника, который всегда держал всё под контролем и никогда не показывал своих чувств.

— Куда? — тихо спросил Лу Кри.

— Не могу сказать, — сказала женщина. — Они не могли оставаться в мире, который убил их друзей, но войны не в их природе, так как они созидатели. Хранители. Те, кто помогает расти цветам и течь рекам.

— В ты? — спросил Лу.

Женщина промолчала. Но Брон вдруг почувствовал, что она улыбнулась — не лицом, а как-то иначе, всем своим существом.

— И я уйду, Лу, — сказала она. — Но ты должен кое-что знать: без фей Аэлория умрёт. Магия, вплетённая в её камни, будет таять. Сады зачахнут. Фонтаны иссякнут. Город, станет обычным. А потом… — она замолчала, подбирая слова. — А потом придёт тот, кто захочет его разрушить.

— Когда это будет и кто? — спросил Лу Кри.

— Этого я не могу тебе сказать, да и имена не важны. Важно то, что Лифия осталась без защиты. Маги мертвы, феи ушли, а Великая оплакивает своих детей, и никто не знает, вернётся ли она когда-нибудь. Люди, остались одни.

Лу Кри опустил голову. Его пальцы, всё ещё сжимавшие край стола, дрожали.

— Почему я должен здесь находиться? Что я должен делать? — спросил он глухо.

— Выживать, — ответила женщина. — Помнить. И ждать. Быть может, однажды феи вернутся, а люди сами станут достаточно сильными, чтобы не нуждаться в защите. Но пока — они одни. И это их наказание.

Она поднялась. Плащ колыхнулся, и на мгновение Брону показалось, что он видит под капюшоном свет — мягкий, серебристый, как тот, что лился на сады Элейма.

— Я расскажу тебе ещё кое-что, Лу, — сказала она. — Старые заброшенные прииски на востоке, там глубоко под землёй, все еще лежит последний не тронутый драгоценный камень. Его не нашли и не раздели, однажды — возможно, через сто лет, возможно, через тысячу, — он проснется. Запомни: когда наступит время и человек, способный пробудить детей Великой, придёт — ты должен быть рядом.

Она шагнула в темноту, и её фигура начала таять, растворяться в серебристом свете.

— Прощай, дорогой, — донеслось уже почти из ниоткуда. — И помни: даже когда всё потеряно, всегда остаётся надежда.

Свет погас. Сад исчез. Беседка, фонтаны, цветы — всё растворилось, как мираж. И Брон провалился в темноту.

Он проснулся от холода.

Звёзды всё ещё горели над головой. Костерок почти догорел, только угли тлели алым. Рогар сидел на бархане, закутавшись в плащ, и смотрел в темноту. Арен лежал рядом, всё ещё без сознания, но дышал ровно и спокойно. Корвин спал, завернувшись в одеяло, и тихо похрапывал.

Брон сел, обхватив колени руками. Сон всё ещё стоял перед глазами — яркий, живой, невероятно реальный. Молодой Лу, женщина в плаще. Феи. Маги, превращённые в драгоценные камни. Прииски. «Ты должен быть рядом». В голове принца крутилось много мыслей и каждая была была нелепей предыдущей. Когда-то давно, советнику приказали ждать, но кого? Брон не мог об этом думать, для него было легче представить, что ему приснился обычный сон.

Он посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.

— Что с тобой? — раздался голос Рогара. Наёмник повернулся и смотрел на него пристально, изучающе.

— Сон, — ответил Брон. — Мне приснился сон.

— Страшный?

— Нет, — Брон покачал головой. — Странный. Я видел молодого советника. Он говорил с кем-то… с женщиной в плаще. Она рассказывала ему о феях.

— У всех бывают странные сны, — сказал он. — Особенно в пустыне. Особенно после того, что мы пережили.

— Я не понимаю Рогар, мне кажется это был не просто сон, — упрямо сказал Брон. — Это было… как воспоминание. Но не моё.

Рогар снова помолчал.

— Тогда запомни его, — сказал он наконец. — Если это было важно — запомни. Может быть, однажды ты поймёшь, что оно значит.

Брон кивнул. Он лёг обратно, натянул остатки плаща до подбородка и уставился в небо.

А где-то далеко-далеко, на востоке, в заброшенных приисках, советник Лу Кри сидел у костра и смотрел на карты, он был уже стар. Его волосы были седы, лицо покрыто морщинами, но глаза оставались теми же — серыми, холодными, и он помнил всё, что сказала ему женщина в плаще много лет назад.

Он ждал того, кто придёт и разбудит последнего ребенка Великой.

И сам не знал, что этот человек уже видит его во сне.

Воссоединение.

Арен открыл глаза.

Первое, что он почувствовал, был голод. Зверский, нестерпимый, выворачивающий внутренности голод, какого он не испытывал, кажется, никогда в жизни. В горле пересохло, губы потрескались, но желудок требовал еды с такой настойчивостью, что генерал едва не рассмеялся.

Он попытался приподняться на локтях, и тело тут же отозвалось вспышкой боли. Раны — и на ноге, и на груди — напомнили о себе разом, острые, пульсирующие, но уже не такие, как вчера. Вчера была агония. Сегодня просто боль.

— Слава Великой, — прохрипел он, падая обратно на плащ. — Я жив.

Рогар, сидевший рядом и полировавший меч, вздрогнул от неожиданности. Его лицо, вдруг осветилось такой неприкрытой, мальчишеской радостью, что Корвин, возившийся с котелком, замер с ложкой в руке.

— Арен! — наёмник отбросил меч в сторону, даже не заметив этого. — Ты очнулся! Ты действительно жив!

— Тише, тише, — Арен поморщился, но глаза его смеялись. — Не кричи так. Я только что проснулся, а ты уже хочешь, чтобы я оглох?

Рогар опустился на колени рядом с ним, схватил его за руку, сжал — и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, рассмеялся. Смех у него был хрипловатый, лающий.

— Ты живой, — повторил он, словно всё ещё не веря. — Я думал… я боялся… Арен, ты даже не представляешь…

— Представляю, — Арен слабо сжал его ладонь в ответ.

Рогар смутился. Наёмник с сомнительным прошлым, завсегдатай игорных домов, человек, который не раз и не два брался за грязную работу, если за неё хорошо платили. Он должен был быть циничным, жёстким, лишённым сантиментов. Но сейчас, глядя на ожившего Арена, он не мог — да и не хотел — скрывать, что счастлив. Просто счастлив, как ребёнок, нашедший потерянного друга. Или как воин, который думал, что потерял командира, и вдруг понял, что он жив.

— Есть хочешь? — спросил он, внезапно становясь деловитым. — У нас осталась похлёбка. И лепёшки. Корвин, он есть хочет! Дай ему похлёбки!

— Я слышу, — Лекарь подошёл с миской в руках. — Не кричи. Генералу нужен покой, а не твои вопли.

— Я не воплю, — Рогар взял миску и осторожно, почти благоговейно поднёс её к губам Арена. — Пей. Осторожно.

Арен сделал глоток, другой, третий. Похлёбка была жиденькая, почти пустая, но ему она показалась вкуснее всего, что он когда-либо ел. Он пил и чувствовал, как тепло разливается по телу, как оживают замёрзшие конечности, как возвращается жизнь.

— Ты кормишь меня с ложечки, — заметил он, усмехнувшись. — Как младенца.

— Сейчас ты и есть младенец, — буркнул Рогар, но улыбка на его лице не гасла. — Лежи и пей.

— Слушаюсь.

Принц Брон сидел в стороне, обхватив колени руками, и смотрел на эту сцену с непонятным, щемящим чувством. Он должен был радоваться — Арен жив, это же чудо, все так этого ждали. Но радость не приходила. Вместо неё внутри ворочалось что-то тёмное, липкое, похожее на зависть и тоску одновременно. Эти люди были связаны чем-то, чего он не понимал. Они заботились друг о друге. Они были готовы умереть друг за друга, улыбались и смеялись, хотя вокруг была пустыня, смерть и война. А он сидел в стороне и не мог разделить их тепла.

Сон не выходил у него из головы. Вернее, сны. Ему вообще часто снились странные сны — он привык к ним, как привыкают к хронической болезни. Но чаще всего ему снился Жерар из Элейма. Сны были яркими, живыми, почти осязаемыми — и после них реальность казалась блёклой, пустой, бессмысленной.

Сегодня ему снился не Жерар. Ему снился Лу Кри. Но ощущение было тем же — словно кто-то или что-то пыталось ему что-то сказать, а он не мог разобрать слов.

Он потёр виски, прогоняя остатки сна. Бесполезно. Картинка стояла перед глазами: молодая женщина в плаще, серебристый свет, слова о феях и мёртвых магах. И советник Лу — молодой, тёмноволосый.

«Почему мне снятся чужие воспоминания?» — подумал Брон, но вслух ничего не сказал.

А потом на горизонте появилась фигура.

Сначала это была просто точка — тёмная, едва различимая в мареве нагретого воздуха. Рогар заметил её первым и тут же напрягся, потянулся к мечу. Но уже через несколько мгновений его лицо разгладилось, и он издал короткий смешок.

— Только гляньте, — сказал он. — Это не ваш великан?

Точка росла, обретала очертания, и вот уже можно было разглядеть огромную, почти двухметровую фигуру, широкие плечи, тяжёлую поступь. Золок шагал по пескам так, словно это была не пустыня, а дворцовая мостовая, — уверенно, мощно, размашисто. Его лицо сияло. Он улыбался — широко, открыто, так, как улыбаются люди, у которых всё получилось.

Он почти бегом преодолел последние метры и уже собирался заключить генерала в свои медвежьи объятия, но осёкся, увидев, в каком состоянии тот находится. Улыбка сползла с его лица мгновенно, как краска под дождём. Он замер, разглядывая зашитую, перевязанную ногу, чёрные нити швов на груди, бледное, осунувшееся лицо друга.

— Что случилось? — голос его упал до шёпота. — Арен… кто это сделал?

— Чудовище, — ответил Рогар, опередив генерала. — В подземелье. Там была тварь, которая видимо охраняла сокровища, и напала на нас.

— Чудовище? — Золок перевёл взгляд на Брона.

— Я ничего о нем не знал.

— Потом, — прервал его Арен. Голос генерала был слабым, но твёрдым. — Потом разберёмся. Золок, не стой столбом. Сядь. Расскажи, что у тебя.

Генерал медленно опустился на песок. Вся его радость куда-то испарилась, сменившись глубокой тревогой. Он смотрел на Арена и не мог отвести взгляда от ран — от этих грубых, неуклюжих швов, от почерневших краёв, от бледности, которая всё ещё не сошла с лица генерала.

— Я должен был быть здесь, — сказал он глухо.

— Ты должен был быть там, где ты был, — Арен поморщился, поправляя повязку на груди. Рассказывай.

Золок вздохнул. Он долго молчал, собираясь с мыслями, и наконец заговорил — тихо, медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом.

— Я был на Пепельной границе по поручение советника, этот старый плут солгал мне и отправил завоевывать трон Альзахара. Наверное сейчас не время, но моя настоящая фамилия Альтаир.

— Альтаир? — Арен приподнял бровь. — Ты? Князь Пепельной границы? Великая, у меня в друзьях целый князь, а я и не знал.

— Я сам был уверен, что потерял свой шанс на правление после того, как меня забрали в Аэлорию, — Золок криво усмехнулся. — А теперь, — он развёл руками, — теперь мне говорят, что я должен править.

— Должен, — кивнул Арен. — Но, судя по твоему лицу, что-то пошло не так.

— Всё пошло не так! — Золок ударил кулаком по песку. — Я приехал в Альзахар. Красивый и жестокий город, если не считать пепла, который сыплется с неба круглые сутки. Знатные семьи ненавидят Вэллу и ее наемников, которые терроризируют народ, но терпят. Я думал — они примут меня. Я законный наследник. И что? Две недели я обивал пороги, рассылал приглашения. И тогда я решил: если они не хотят видеть во мне законного правителя, они увидят во мне тирана. Я сделаю то же, что сделала Вэлла. Я стану таким же узурпатором, как она. Я уверен, что смогу помочь этим людям и защитить их от Ферии. Я смогу дать им то, чего они не имеют сейчас: порядок, безопасность, закон. Вэлле плевать на жителей, мне же нет.

Он замолчал. Молчание затянулось.

Арен смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом медленно, морщась от боли, протянул руку и положил ладонь на плечо друга.

— Ты дурак, Золок, — сказал он.

— Почему?

— Дурак, — повторил Арен, и на его губах мелькнула слабая, но тёплая улыбка. — Но дурак благородный.

Золок открыл рот, чтобы возразить, но Арен уже продолжал:

— Ты говоришь, что станешь тираном и захватишь власть силой. Но посмотри на себя. Тиран не хочет помогать людям, жертвуя при этом своей репутацией. Тиран не переживает из-за того, что знатные семьи его не приняли.

— Я переживаю не из-за себя, — буркнул Золок. — Я переживаю из-за Лифии. У нас война, а Лу Кри ждёт меня, а я…

— Лу подождёт, — Арен махнул рукой и тут же поморщился от боли. — Этот старый лис умеет ждать.

— Все планы Вориана провалились. Остался только один путь — сила.

— Вориан? — Арен оживился. — Ты говорил со слепым звездочетом?

— Ты его знаешь?

— Маркус рассказывал. Давно, когда я ещё был мальчишкой. Вэриан — не просто звездочёт, он один из последних, кто помнит старые обычаи Пепельных земель. Если он что-то тебе советовал, к этому стоит прислушаться.

Золок нахмурился.

— Его советы ни к чему не привели. Четыре плана — и все провалились. Теперь он предлагает мне идти в жерло вулкана. Говорит, что есть какой-то Закон Испытания Огнём. И если я войду в Огненное Сердце и вернусь живым, никто не посмеет отрицать моё право на трон. Но, Арен, это безумие. Вулкан активен. Он извергает пепел уже двести лет. Как я войду в жерло и выйду живым?

— Видимо слепец все же безумен.

Рогар, наблюдавший за ними с улыбкой, протянул миску с похлёбкой. Корвин добавил лепёшку. Золоку представили лекаря и перечислили все его заслуги, поговорив, друзья убедили Корвина идти с ними.

Брон сидел в стороне и молча смотрел, как эти странные люди — генерал, наёмник, лекарь, князь — смеются, подкалывают друг друга, перебрасываются шутками и всерьёз обсуждают, сколько именно бочек вина они выпьют, когда всё это закончится.

Ему было неуютно и тепло одновременно. Он не понимал, как эти два чувства уживаются в нем.

Они шли уже второй день без воды.

Пустыня не знала пощады. Солнце висело над головой, как раскалённый медный щит, и воздух дрожал, плавился, струился над песком призрачными волнами. Губы потрескались и кровоточили. Языки распухли и стали шершавыми, как наждак. Глотать было нечего — слюна давно исчезла, оставив во рту горький, металлический привкус. Даже говорить стало трудно: каждое слово царапало горло, как сухой песок.

Лошади страдали больше всех. Та, что везла золото, начала хрипеть ещё на рассвете. Её бока тяжело вздымались, с губ свисала густая желтоватая пена, а глаза закатились, обнажив кроваво-красные прожилки. Рогар шёл рядом, держа её под уздцы, и тихо разговаривал с ней — не словами даже, а каким-то низким, успокаивающим ворчанием, какое обычно используют конюхи. Наёмник не мог спокойно смотреть на страдания животного.

— Потерпи, девочка, — бормотал он. — Ещё немного.

Лошадь косила на него налитым кровью глазом и продолжала идти. Она верила ему, или просто не умела сдаваться.

Арен ехал впереди. Он держался в седле из последних сил — бледный, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами. Его раны, наспех зашитые Корвином в пустыне, ныли и пульсировали при каждом шаге лошади. Левая нога, разорванная когтями чудовища, онемела и не слушалась. Грудь горела огнём — там, где скальпель Корвина вырезал ядовитую плоть, теперь натягивались грубые швы. Но генерал не жаловался. Он смотрел вперёд, на горизонт, где уже проступали очертания предгорий, и думал о том, что должен доехать. Должен. Потому что если он не доедет — всё будет зря.

Принц Брон ехал на второй лошади. Он тоже молчал, но его молчание было другим — тяжёлым, угрюмым, полным невысказанных мыслей. Сон не отпускал его, он не понимал, зачем ему приснилось это. Все свободное время он думал о своих снах и не понимал, почему Лу Кри, стал вдруг частью его сновидений. Но где-то глубоко внутри зрело странное, тревожное предчувствие: шахты — это начало. Начало чего-то огромного. Чего-то, что изменит всё.

Золок шёл пешком во главе отряда. Его огромная фигура, возвышавшаяся над всеми, была видна издалека. На его плече висел мешок с золотом — он настоял на том, чтобы нести часть груза самому, облегчая ношу лошади. Великан шагал размеренно, упрямо, и его лицо, обветренное и обожжённое солнцем, выражало мрачную решимость. Он думал о Вэлле, и о черной сотне. Ведь если он не победит, то наемники будут подчиняться не ему.

Корвин плёлся в хвосте отряда, опираясь на посох. Старый лекарь был худ и жилист, как высушенный пустыней корень, но держался на удивление бодро. Его сумка болталась на плече, и он то и дело поправлял её, проверяя, не развязались ли ремни. В сумке лежали остатки бинтов, несколько склянок с отварами, иглы, нитки и скальпель — тот самый, которым он вырезал яд из груди Арена. Сейчас эти инструменты казались бесполезными: от жажды не спасёт скальпель, от солнечного удара не поможет игла. Но Корвин знал — они понадобятся позже. Когда доберутся до шахт и начнётся настоящая война.

Старый колодец, на который рассчитывали путники, оказался пересохшим — только сухая, потрескавшаяся глина на дне да горсть мёртвых насекомых. С тех пор они не встретили ни одного источника. Ни ручья. Ни даже намёка на влагу.

И тогда они запели.

Первым начал Золок. Его низкий, грудной голос, похожий на гул далёкого горна, разорвал тишину пустыни неожиданно и властно. Он пел старую лифийскую балладу — ту, что знал с детства. О воине, который шёл через пустыню, чтобы спасти свой народ, и не сдался, даже когда всё было потеряно.

— Вставай, о воин, заря занялась, — выводил Золок, и его голос плыл над песками, как дым над костром. — Вставай, о воин, труба протрубила…

Рогар подхватил вторым. Его голос был тише, хрипловатый, с надтреснутыми нотками — голос человека, который много курил и говорил, — но он звучал удивительно чисто. Наёмник знал эту балладу. Когда-то, в другой жизни, до игорных домов, кровавых контрактов и рабства её пела ему мать. Он почти забыл слова, но сейчас они вернулись — сами, неожиданно, как возвращаются старые друзья.

— Щит его крепок, и меч его остр, — пел Рогар, и его рука, державшая поводья, чуть дрожала. — В сердце его — справедливость всех звезд…

Корвин присоединился третьим. Его старческий, дребезжащий тенор звучал неуверенно, но искренне. Он не помнил всех слов и там, где забывал, просто мычал мелодию, покачивая головой в такт.

Арен слушал. Его голос ещё не восстановился после ранения, он не мог петь, но его губы беззвучно шевелились, повторяя знакомые с детства слова. Он помнил эту балладу. Её пел Маркус. Старый генерал часто напевал её по вечерам, когда они сидели у костра после долгого перехода. «В сердце его — справедливость всех звезд», — повторял Маркус, и его глаза, выцветшие от времени, на мгновение становились молодыми. Теперь Маркус был мёртв. Но его песня жила.

Брон не знал слов. Он вообще не знал лифийских песен — при дворе отца их не пели. Но мелодия была простой, тягучей, почти гипнотической, и он вдруг поймал себя на том, что начинает подпевать — тихо, неуверенно, боясь сфальшивить. Он не понимал, о чём поёт. Но это было не важно. Важно было то, что песня объединяла их — таких разных и непохожих, но идущих к одной цели.

— И когда ночь опустилась на дол, — гремел Золок, и его голос разносился далеко над пустыней, — он не склонил головы пред бедою!

— И когда смерть подошла на порог, — вторил Рогар, и в его голосе слышалась странная, горькая радость, — он улыбнулся и принял их бой!

Песня закончилась. Тишина вернулась — но теперь она была другой. Не гнетущей, не страшной, а какой-то… наполненной. Словно сама пустыня прислушалась к ним и решила дать им шанс.

Они продолжали идти.

К вечеру пустыня начала меняться. Пески уступали место каменистым равнинам, поросшим редким, колючим кустарником. На горизонте поднимались холмы — сначала низкие, сглаженные временем, потом всё выше и круче. Где-то там, за этими холмами, лежали шахты. Лу Кри ждал их.

— Смотрите, — Рогар вдруг остановился и указал вперёд. — Дым.

Действительно: над одним из холмов поднималась тонкая струйка дыма — почти прозрачная, едва заметная в сумеречном свете, но настоящая. Не мираж. Костёр. А значит — люди. А значит — вода.

— Дошли, — выдохнул Корвин. — Хвала Великой, дошли.

Лошади, почуявшие близость жилья, пошли быстрее. Даже та, что везла золото, подняла голову и зашагала бодрее, словно забыв о жажде. Люди тоже оживились. Золок, не сбавляя шага, запел снова — на этот раз короткую победную строфу из той же баллады. Рогар подхватил.

Арен улыбнулся.

— Вот видишь, — сказал он, обращаясь к Брону. — Мы дошли.

— Я и не сомневался, — ответил принц. И это была почти правда. Почти.

Лагерь открылся перед ними внезапно — как всегда бывает в горах, когда за очередным поворотом вдруг обнаруживается то, что было скрыто скалами. Палатки, костры, повозки. Солдаты в лифийской форме. Коновязь с лошадьми.

И навстречу им, от главной палатки, уже шёл Лу Кри.

Советник был невысок, сухощав, седые волосы отросли. Но двигался он с той спокойной, уверенной грацией, которая выдавала человека, привыкшего командовать. Его серые глаза оглядели прибывших — уставших, измученных жаждой.

— Вы добрались, — сказал он вместо приветствия. Его голос был тих и ровен, но в нём слышалось облегчение. — Я уже начал думать, что пустыня вас не отпустит.

— Она пыталась, — ответил Золок. — Но мы спели балладу и она передумала.

Лу Кри чуть приподнял бровь — единственное проявление удивления, которое он себе позволил.

— Какую?

— О воине и звездах.

— Хорошая песня, — кивнул советник. — Её пели ещё при первых королях Лифии. Говорят, она обладает силой. Но это, конечно, легенда.

— Сегодня легенда сработала, — сказал Рогар.

Советник ничего не ответил. Он перевёл взгляд на Арена, и в его серых глазах мелькнула тревога.

— Генерал, вы выглядите… честно говоря, вы выглядите ужасно. Как он? — обратился советник к путникам.

— Плох, — честно ответил лекарь. — Но жив и это главное. Ему нужен покой, вода и нормальная еда. И ещё раз покой. Месяца два покоя. Если вы не против, я займусь лечением. Меня зовут Корвин и я лекарь.

Советник долго и оценивающе всматривался в лица лекаря.

— Воды! Еды! Лекаря к генералу! — он отдавал распоряжения быстро, чётко, не повышая голоса, и солдаты бросались исполнять. — Золок, золото — в мою палатку. Будем считать и готовить. Солдаты хотят набить желудки досыта и идти в бой, с прочными клинками.

После этого путники разошлись, но лишь для того, что бы через какое-то время снова увидеться. А Арена принесли на совет вопреки всем протестам Корвина.

— Вы с ума сошли, генерал, — кипятился старый лекарь, пока двое молодых помощников усаживали Арена в кресло, предусмотрительно принесённое в штабную палатку. — У вас швы разойдутся, либо начнется воспаление! Вам лежать надо, а не в советах сидеть!

— Я полежу после совета, — спокойно ответил Арен, морщась от боли при каждом движении. — Дайте мне хотя бы подушку под спину.

— Подушку! — Корвин всплеснул руками. — Вы слышите? Подушку ему! А то, что через час вы будете лежать с разошедшимися швами и температурой — это вас не волнует?

— Волнует, — Арен на мгновение прикрыл глаза, переводя дыхание, пока молодой лекарь поправлял подушку у него за спиной. — Но если я не узнаю, что происходит, меня будет волновать ещё больше. А волнение, Корвин, для ран тоже вредно. Так что выбирай.

Корвин плюнул, махнул рукой и отошёл к стене, всем своим видом выражая крайнее неодобрение. Советник же приказал лекарю выйти.

Штабная палатка была тесной, но уютной. Факелы на столбах отбрасывали дрожащий свет на стены, на грубый деревянный стол, на карту Лифии, расстеленную во всю длину. Карта была исчеркана пометками: красные крестики обозначали позиции ферийских войск, синие кружки — лифийские отряды, рассыпанные по стране, как зёрна. Зелёными стрелками Лу Кри отметил маршруты подкреплений, которые ещё шли к шахтам.

За столом собрались все. Лу Кри сидел во главе, собранный, с неизменным выражением лица, которое ничего не выдавало. Его серые глаза перебегали с карты на лица генералов и обратно. Золок стоял напротив, огромный и мрачный, как скала. Братья Несс сидели рядом — Ирен, взволнованно постукивавший пальцами по столу, и Марен, молчаливый и бесстрастный, как всегда. Рогар, по рекомендации Арена присутствовал на совете и занял место у входа, скрестив руки на груди.

И теперь Арен сидел среди них — бледный, закутанный в одеяло до пояса, но с прямой спиной и ясным взглядом. И никто не осмеливался сказать ему, чтобы он ушёл, даже советник.

— Начнем, — сказал Лу, убедившись, что все расселись. — Арен, ты уверен, что хочешь здесь быть? Выглядишь дох…

— Как человек, которого переехала телега, — закончил за него Арен. — Я знаю. Продолжайте.

— Хорошо, — Лу Кри не стал спорить. — У нас есть новости. Хорошие и плохие. С хороших. За последнюю неделю к шахтам прибыли ещё три сотни солдат. Маленькими отрядами, как мы и планировали. Если всё пойдёт хорошо, через месяц у нас будет двадцать тысяч с половиной регулярных войск.

— Вэлла здесь? — спросил Золок.

— Здесь, — Лу Кри кивнул. — Разместилась в восточном тоннеле. И ждёт встречи с тобой.

— Я встречусь с ней завтра утром, — Золок сжал кулаки. — Обсудим условия.

— Обсудите, — согласился советник. — Но будьте осторожны. Вэлла — не глупая женщина. Она удерживает власть годы, и это не случайно.

— Я знаю, — Золок помолчал, потом добавил: — Знатные семьи Пепельной границы подписали документ. Признаюсь, не без угроз, я не политик Лу, я воин и вот он. — Он выложил на стол сложенный пергамент с тремя печатями: домов Вэйн, Мор и Каэлен. — Я — законный наследник Пепельного трона. По крайней мере, на бумаге.

Братья Несс переглянулись. Ирен присвистнул.

— Ты — князь? — спросил он, и в его голосе смешались удивление, гордость и мальчишеское веселье. — Золок, ты — князь?! Я знаю тебя десять лет, и всё это время ты молчал?

— Я не хотел никому об этом говорить, — признался Золок.

— А теперь?

— А теперь пришлось. — Золок усмехнулся.

Марен, как всегда, ничего не сказал. Но его серые глаза потеплели, а уголки губ едва заметно дрогнули вверх. Этого было достаточно.

— Вэлла так просто не отдаст тебе главенствование, — заметил Лу Кри.

— Не отдаст. Поэтому я готовлюсь к битве.

— Ты уверен, что победишь?

— Я генерал Лифии, — повторил Золок фразу, которую привык говорить, в плохие времена. — Если я не справлюсь с одной узурпаторшей, грош мне цена.

— Хорошо, — Лу Кри кивнул. — Теперь о плохих новостях.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Ферия укрепилась в Аэлории. По последним данным разведки, в городе размещено не меньше десяти тысяч солдат. Пехота, конница, артиллерия. Северные стены полностью восстановлены. Южные — частично. Кроме того, за городскими воротами расположились лагерем варварские племена. Северяне. Их около трёх тысяч. Дикие, недисциплинированные, но свирепые. Они грабят окрестные деревни и жгут поля. Аэлория теперь служит логовом для мародёров.

В штабе повисла тишина. Ирен сжал кулаки так, что костяшки побелели. Марен нахмурился — а это, для него, было равносильно вспышке ярости.

— Сколько у нас времени? — спросил Арен.

— Два месяца, — ответил Лу. — Может быть, чуть больше. Ферийцы знают, где мы находимся, но бояться из-за черной сотни. По всюду ходят их шпионы. Через два месяца мы выступаем на Аэлорию.

— Два месяца, — Арен задумчиво кивнул. — Я буду готов и я буду осторожен, — добавил Арен. — Я не собираюсь бросаться в самое пекло. Но я должен быть там.

Лу Кри кашлянул, привлекая внимание.

— Теперь о чудовище, — сказал он. — Арен рассказал мне всё, что случилось в подземелье. Я изучал старые тексты, — Лу Кри опустил взгляд на свои руки, сложенные на столе. — Ещё до войны, в библиотеке Элейма. Такие существа назывались Пожирателями. Они древние, как сам мир, ходили еще при Великой по земле. Они рождались из сильной злобы — настолько сильной, что она не умирала вместе с телом. Не думал, что они еще есть.

— Значит, любой может стать такой тварью? — спросил Ирен.

— Любой, в ком достаточно злобы, но для этого требуется магия, — кивнул Лу Кри. — Это проклятие. И я не знаю, как с ним бороться.

— Надо предупредить войска, — сказал Арен. — Если такие твари есть где-то ещё — солдаты должны знать.

— Да, — Лу Кри кивнул. — Я разослал предупреждения всем нашим отрядам. Но вы правы: это серьёзная угроза. Мы не знаем, сколько их. И где они прячутся.

— Справимся, — Золок сжал плечо Арена. — Ты только не умирай до этого.

— Я не собираюсь.

— Ты говорил это в прошлый раз.

— И я жив.

— Жив, — согласился Золок. — Но больше так не делай.

Остальные заулыбались. Ирен засмеялся в голос, Марен едва заметно покачал головой — но в этом движении было больше тепла, чем в иных объятиях. Рогар, стоявший у входа, позволил себе короткую усмешку.

Советник свернул карту и поднялся.

— Завтра начинаем тренировки. У двадцати тысяч солдат, скоро будет ещё пять сотен. Каждый должен быть готов. Через два месяца — Аэлория. И пусть Великая Богиня хранит нас всех.

— И пусть хранит, — эхом отозвались братья Несс.

Все начали расходиться. Арена осторожно подняли с кресла — он настоял на том, чтобы идти сам, хотя Корвин категорически требовал носилки. Генерал сделал два шага, побледнел, пошатнулся, но устоял. Золок молча подставил плечо, и Арен опёрся на него, не говоря ни слова. Они вышли из штабной палатки вместе — великан и генерал, друзья, прошедшие через огонь и смерть.

В коридоре их ждали братья Несс. Ирен бросился обнимать Арена, едва не сбив его с ног.

— Ты жив! — твердил он, прижимаясь к генералу. — Ты жив, упрямец! Я знал! Я верил! Марен, скажи ему!

— Жив, — коротко сказал Марен. Он никогда не обнимался. Но его рука легла на плечо Арена и задержалась там чуть дольше, чем требовал этикет.

— А ты, — Ирен повернулся к Золоку, и его глаза загорелись, — ты — князь! Князь! Я не могу в это поверить! Мы десять лет ели из одного котла, а ты — князь!

— Я всё тот же, — Золок пожал плечами. — Просто теперь у меня есть корона, которую я пока не ношу. Я ее вообще не видел.

— Наденешь! — Ирен хлопнул его по плечу. — Мы поможем!

Марен молча кивнул.

Они стояли в тёмном каменном коридоре, освещённом лишь светом драгоценных камней, вкраплённых в скалу, — четверо генералов, друзей, братьев по оружию. Арен, бледный и израненный, но живой. Золок, огромный и мрачный, но с искрой надежды в глазах. Ирен, смеющийся и плачущий одновременно. Марен, молчаливый, но переполненный чувствами, которых не показывал.

—Мы вернём Аэлорию.

— Вернём, — согласился Золок. — Или умрём, пытаясь.

— Только попробуй умереть, — Ирен погрозил ему пальцем. — Я тебе этого не прощу.

И они рассмеялись, смех разнёсся по каменным коридорам, отразился от стен, ушёл в глубину шахт. И камни в скале — те самые, что спали и ждали, — кажется, засветились чуть ярче.

Где-то глубоко под землёй, в темноте древних штолен, Вэлла ждала встречи с наследником Пепельного трона. Где-то наверху, в скалах, часовые всматривались в горизонт, ожидая появления новых отрядов. Где-то далеко, в Аэлории, ферийские солдаты жгли костры на площадях, не зная, что лифийская армия собирается в кулак.

А в лазарете Корвин готовил новую порцию отвара и бормотал под нос, что генералы — худшие пациенты на свете.

Брон спал в своей палатке, и на этот раз сны не тревожили его. Только тишина и покой. Только свет далёких камней, пробивающийся даже сквозь ткань палатки.

Два месяца до решающей битвы. Два месяца до того, как всё изменится.

Незнакомка.

Рассвет третьего дня тренировок выдался ясным и холодным. С гор дул пронизывающий ветер, от которого не спасали даже плотные плащи, и солдаты, выходя на плато, зябко поёживались, притоптывали ногами, дули на окоченевшие пальцы. Но настроение в лагере было приподнятое. Армия оживала. С каждым днём и каждой новой тренировкой солдаты чувствовали себя увереннее, и это чувства — разливалось по лагерю, как тепло от костра.

Плато над шахтами, как и в предыдущие дни, заполнилось звоном мечей, топотом ног и криками командиров. Но сегодня здесь было больше народу, чем обычно. За ночь подтянулись ещё два отряда — полсотни измотанных, но решительно настроенных бойцов, прошедших через пустыню и горы, чтобы присоединиться к своим. Их встречали как героев: хлопали по спинам, совали в руки миски с горячей похлёбкой, отводили к кострам. Армия росла.

Чёрная сотня — наёмники Вэллы — тренировалась на дальнем краю плато, как и в прошлые дни. Они были великолепны. Этого нельзя было отрицать, сколько бы Золок ни хмурился, глядя в их сторону. Каждый боец двигался с хищной, отточенной грацией, каждый удар был выверен до миллиметра, каждое перестроение выполнялось в полной тишине. Они не нуждались в окриках — понимали друг друга без слов, как стая волков.

Но сегодня Золок заметил кое-что новое. Кое-что, чего не было раньше.

Во время короткого перерыва, когда лифийские бойцы запыхавшись, повалились на землю и пытались отдышаться, несколько бойцов из Чёрной сотни подошли к ним. Золок напрягся. Его рука невольно легла на рукоять меча. Но наёмники не собирались нападать. Один из них — высокий, жилистый мужчина с выбритой наголо головой и длинным шрамом через всю левую щёку — присел на корточки рядом с самым молодым мальчишкой лет семнадцати, который всё ещё не мог восстановить дыхание.

— Дыши носом, парень, — сказал наёмник. Голос у него был низкий, с хрипотцой, но звучал он не враждебно. Скорее, по-отечески. — Вдох через нос, выдох через рот. Медленно. Вот так. Видишь? Легче.

Мальчишка, испуганно глядя на него, попробовал — и действительно задышал ровнее.

— Ты меч держишь неправильно, — добавил другой наёмник, коренастый, с рыжей бородой и добродушным лицом, которое совершенно не вязалось с его чёрным доспехом. — Вот здесь, — он показал на рукояти, — нужно держать чуть выше. Ближе к гарде. Тогда клинок будет легче контролировать. Попробуй.

Он протянул мальчишке свой собственный меч — жест, который в среде наёмников означал высшую степень доверия. Мальчишка, всё ещё не веря своим глазам, взял меч, попробовал ухватиться так, как показал рыжебородый, и его лицо озарилось удивлением.

— И правда легче!

— Ну вот, — рыжебородый улыбнулся. — Учись, пока есть время. В бою второго шанса не будет.

Золок наблюдал за этой сценой с непроницаемым лицом, но внутри у него что-то дрогнуло. Он ожидал от наёмников Вэллы высокомерия, презрения, может быть, даже откровенной враждебности. Но вместо этого они помогали и делились опытом.

— Странно, — пробормотал он себе под нос.

— Ничего странного, — раздался голос рядом. Марен, как всегда, возник бесшумно. — Я говорил с ними вчера вечером. Они не выбирали Вэллу. Большинство из них — бывшие солдаты, потерявшие своих командиров. Они нанимаются к тем, кто платит. Но это не значит, что они плохие люди.

— Они служат безумному Карпэну, — мрачно напомнил Золок.

— Они служат Вэлле. Карпэн — её брат, но он не их командир. Они его терпят, как и все.

Золок перевёл взгляд на дальний край плато, где у каменного столба стоял Карпэн. Брат Вэллы, как всегда, был один. Он не тренировался и не помогал. Он просто стоял, прислонившись спиной к камню, и смотрел перед собой пустыми, водянистыми глазами. Его губы беззвучно шевелились, словно он разговаривал с кем-то невидимым.

Карпэн был безобразен. Одевался он неряшливо: плащ был заляпан чем-то бурым и висел на нём мешком, а на поясе позвякивала целая коллекция ножей — тонких, изогнутых, явно предназначенных не для честного боя. Но самым страшным в нём был даже не внешний вид, а то, как он говорил. Вернее — что он шептал.

— Камушки, камушки, — доносился до Золока его тихий, скрипучий голос. — Блестящие камушки. Она превратила их в камушки. Ха. Ха-ха. Великая дура. Все они дураки. Они молятся на камушки. Ха-ха-ха.

Он говорил это негромко, но достаточно отчётливо, чтобы услышали ближайшие солдаты. Некоторые из них ещё не привыкшие к странностям Карпэна, — бросали на него тревожные взгляды. Ветераны, уже знавшие, что собой представляет брат Вэллы, старались не обращать внимания. Но с каждым словом безумца их лица мрачнели.

— Великая дура! — повторил Карпэн уже громче. — Убила собственных детей! А мы должны молиться на неё? Ха! На тварь, которая превратила магов в стекляшки? Ха-ха! Пусть она сама молится на меня!

Золок не помнил, как пересёк плато.

Он не помнил, как растолкал наёмников, стоявших на пути. Он не помнил, как его кулак — огромный, тяжёлый, как кузнечный молот, — врезался в лицо Карпэна, и тот отлетел назад, ударившись спиной о каменный столб.

Тишина. Глубокая, звенящая, почти осязаемая.

Карпэн лежал на земле, прижимая ладонь к разбитому лицу. Из носа у него текла кровь — густая, тёмная, почти чёрная. Он смотрел на Золока снизу вверх, и его безумные глаза светились странной, неестественной радостью.

— О! — прошептал он. — О! Ты ударил меня. Снова. Ха-ха. Больно. Очень больно. Мне нравится.

— Ещё раз, — голос Золока был тих, но в нём звенела сталь, — ещё раз ты осквернишь Великую, и я сломаю тебе не нос, а шею. Ты понял?

Карпэн продолжал хихикать. Его длинные, бледные пальцы скользнули к поясу, где висели ножи. На мгновение Золоку показалось, что тот сейчас бросится. Но Карпэн вдруг отдёрнул руку и замотал головой.

— Нет-нет-нет, — забормотал он. — Не сейчас. Она сказала — не сейчас. Она сказала — ждать. Я подожду. Ха-ха. Я умею ждать. Я очень, очень хорошо умею ждать.

Он медленно, с трудом поднялся на ноги, продолжая прижимать ладонь к лицу. Его наёмники расступились, давая ему дорогу, и на их лицах читалось что-то среднее между страхом и отвращением. Даже они, привыкшие ко многому, считали Карпэна чудовищем.

— Мы ещё встретимся, великан, — прошептал Карпэн, удаляясь. — Обязательно встретимся

Ха-ха. Ха-ха-ха.

И скрылся за скалами.

Золок стоял неподвижно, глядя ему вслед. Его кулаки были сжаты, костяшки болели после удара. К нему подошёл Марен и встал рядом.

— Ты знаешь, что он опасен, — сказал Марен тихо. — И он попытается отомстить.

— Знаю.

— Ты готов?

— Готов.

Марен кивнул и, не говоря больше ни слова, вернулся к тренировке.

Тем временем на плато жизнь продолжалась. Солдаты, видевшие стычку, перешёптывались, но вскоре голос Ирена перекрыл гул голосов, и они вернулись к занятиям. Чёрная сотня снова сомкнула ряды и продолжила отработку формаций. Но теперь, после всего случившегося, Золок заметил, что некоторые наёмники смотрят на Карпэна иначе. Не с обожанием, а с холодным, едва сдерживаемым презрением.

Их рыжебородый предводитель, тот самый, что помогал новобранцу, поймал взгляд Золока и коротко кивнул. В этом кивке было что-то, что генерал не сразу сумел расшифровать. А когда расшифровал — удивился.

Это было уважение.

Тренировки продолжались до полудня. Ирен метался между группами, успевая и командовать, и подбадривать, и подтрунивать над новобранцами, и серьёзно разговаривать с ветеранами. Он был вездесущ, как солнечный свет.

Марен, напротив, двигался медленно, почти лениво, но его глаза не упускали ни одной детали. Он замечал каждую ошибку, каждую неточность и слабину. И поправлял — тихо, спокойно, без единого резкого слова.

Золок тренировался вместе с солдатами. Он не признавал деления на «генералов» и «простых бойцов» — для него все были равны перед лицом войны. Он вставал в строй, брал меч и отрабатывал приёмы вместе со всеми, и его огромная фигура служила лучшим примером для подражания.

А за всем этим, на краю плато, стоял Арен. Бледный, закутанный в одеяло, с посохом в руке — но стоял. И Корвин, разумеется, был рядом.

— Генерал, — ворчал старый лекарь, проверяя повязки, — я вас умоляю. Вернитесь в лазарет. Вы стоите здесь третий час. Это безумие.

— Безумие — это сидеть в палатке, когда мои солдаты готовятся к битве, — ответил Арен.

— Ваши солдаты прекрасно готовятся без вас! А вы должны лежать!

— Я лежал. Два дня. Этого хватило.

— Не хватило! — Корвин стукнул посохом о камень. — У вас швы! У вас воспаление! У вас…

— Корвин, — Арен повернулся к нему, и в его глазах промелькнула тень улыбки, — ты спас мне жизнь. И я предупреждаю, если ты не дашь мне стоять здесь и смотреть на моих солдат, я сойду с ума. А сумасшедший генерал — это гораздо хуже, чем генерал с разошедшимися швами. Согласен?

Корвин замер. Потом вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Стойте. Но если я увижу, что вы побледнели сильнее, чем сейчас, я вас унесу отсюда силой. Поняли?

— Понял. Спасибо.

— Не за что, — буркнул Корвин. — Самый невозможный пациент. За сорок лет — самый невозможный.

И остался стоять рядом.

А плато гудело. Звенели мечи. Раздавались команды. Солдаты потели, падали, поднимались и снова брались за оружие. Армия готовилась к войне и верила в победу.

К полудню погода переменилась. Утренняя ясность ушла, уступив место тяжёлым, низким облакам, которые наползали с севера, цепляясь за вершины скал серыми космами. Ветер, ещё недавно ласковый и почти тёплый, теперь дул порывами, принося с собой запах гари и каменной пыли. Где-то далеко, над горами, глухо рокотал гром — но дождя не было. Дождя здесь не было уже много недель. Земля вокруг шахт лежала мёртвая, бесплодная, покрытая сетью глубоких трещин, уходивших в сухую, потрескавшуюся корку. Ни травинки, ни цветка, ни даже намёка на жизнь — только серый щебень, красноватая глина да чёрные провалы старых штолен, зиявшие в скалах, как глазницы черепа. Природа умирала здесь медленно, мучительно, и казалось, что сама земля скорбит о чём-то давно ушедшем.

Но на плато, несмотря на мрачную погоду, кипела жизнь.

В центре тренировочного круга, образованного солдатами и наёмниками, стояли двое. Золок и Марен. И они собирались драться, учебный бой, — но достаточно серьёзно, чтобы даже солдаты затаили дыхание.

Оба были без рубах. Холодный ветер скользил по обнажённой коже, но ни один из них не выказывал неудобства. Напротив — они словно наслаждались этим, разминая мышцы, встряхивая руки, готовясь к схватке. Солдаты, столпившиеся вокруг, не сводили с них глаз.

Золок Альтаир был великолепен, он возвышался над толпой, как скала над равниной. Его тело было творением войны: широченные плечи, бугрящиеся мышцами, казались способными выдержать любую тяжесть; грудь, покрытая сетью старых шрамов, вздымалась и опускалась размеренно, как кузнечные мехи; руки — каждая толщиной с доброе бревно — заканчивались огромными ладонями, которые могли с лёгкостью переломить древко копья или сжать вражеский шлем так, что тот лопался по швам. Живот его был твёрдым, как дубовая доска, с проступающими под кожей узлами мышц, а спина — широкая, испещрённая боевыми отметинами — походила на карту всех битв, в которых он сражался.

Но при всей своей мощи Золок не казался неуклюжим. Он двигался с той особой, текучей грацией, какая бывает только у очень сильных людей, привыкших к своему телу. Его лицо было мужественным и по-своему красивым — тяжёлая челюсть, прямой нос, высокие скулы, тёмные брови. Волосы, густые и чёрные, как вороново крыло, были коротко острижены и не закрывали ушей. Но самое примечательное в его лице были глаза — тёмно-карие, почти чёрные, глубоко посаженные, с тем особым, спокойным выражением, которое бывает у людей, не боящихся смерти. Шрамы на его теле — а их было много, от мелких белых полос до глубоких рубцов, оставленных когтями, клинками и копьями — не уродовали его. Напротив, они придавали ему вид героя, высеченного из мрамора и оживлённого богами войны.

Рядом с ним Марен Несс выглядел иначе — но не менее впечатляющий. Он был молчалив — настолько, что некоторые новобранцы поначалу принимали его за немого. Его серые глаза, холодные и неподвижные, смотрели на мир с выражением спокойной, почти жуткой отстранённости. Он никогда не повышал голоса и никогда не угрожал. Он просто делал то, что считал нужным, и горе тому, кто вставал у него на пути. В бою Марен не думал о других — ни о врагах, ни о союзниках. Он становился машиной, лишённой эмоций, и именно это делало его более опасным, чем вспыльчивый Ирен.

Оба брата носили одинаковые чёрные плащи, застёгнутые на тяжёлые серебряные фибулы в виде волчьих голов — знак их рода, древнего и знатного. Сейчас, во время спарринга, Марен скинул плащ и остался в одних штанах, и его тело — поджарое, покрытое старыми шрамами, с выступающими рёбрами и жилистыми руками — казалось выкованным из стали и сухожилий. Он был меньше Золока, но в его движениях чувствовалась та же смертоносная сила.

— Смотрите внимательно, — голос Золока разнёсся над плато. — Мы покажем вам основы. Стойка. Движение. Удар. Защита. Это то, что спасёт вам жизнь. Или не спасёт — если вы будете делать это неправильно.

Он встал в стойку. Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, корпус развёрнут вполоборота. Учебный меч — деревянный, утяжелённый свинцовой вставкой — лежал в его правой руке, и огромная ладонь сжимала рукоять с той же лёгкостью, с какой обычный человек держит ложку.

— Видите? — он обвёл взглядом солдат. — Ноги. Опора. Центр тяжести. Если ваши ноги расставлены неправильно — вы умрёте. Неважно, насколько вы сильны и быстры. Если вы стоите как пьяный крестьянин — вы труп. Марен, покажи им.

Марен кивнул и встал в нарочито небрежную стойку. Ноги слишком широко, корпус открыт, меч опущен. В следующую секунду Золок сделал выпад — медленный, чтобы все увидели, — и его меч упёрся Марену в горло.

— Труп, — констатировал Золок. — Потому что он открылся. Он дал мне пространство, думал, что широко расставленные ноги дают устойчивость, а на самом деле они лишили его подвижности. Поняли?

Солдаты закивали. Кое-кто из новобранцев поправил стойку, подражая генералам.

— Теперь правильная стойка, — Марен перестроился, и его тело стало собранным, компактным, как сжатая пружина. — Видите разницу? Он закрыт. Он готов.

— Движение, — Золок начал кружить по кругу. Марен делал то же самое. Их босые ноги бесшумно ступали по каменной крошке, и каждый шаг был выверен до миллиметра. — Никакой суеты и лишних движений. Каждый шаг — это либо атака, либо защита. Если вы бегаете без цели — вы устаёте. А усталый боец — мёртвый боец.

— Следите за ногами, — негромко добавил Марен, и все взгляды устремились на его ступни. — Не на меч. Не на лицо. На ноги. Ноги скажут вам, куда он пойдёт. Меч — это продолжение тела. Если вы следите только за мечом — вы проиграете.

— Марен, покажи им уклон, — скомандовал Золок и тут же атаковал — широкий, мощный удар, целящий в плечо.

Марен не стал блокировать. Он ушёл в сторону — ровно настолько, чтобы клинок прошёл в дюйме от его кожи, — и его меч метнулся к горлу Золока. Тот отбил. Дерево ударилось о дерево с глухим треском.

— Видели?! — голос Золока перекрыл шум. — Он не блокировал! Он ушёл! Блок — это последнее! Сначала — уклон! Сначала — дистанция! Блок отнимает силу, ломает оружие! Если можете уйти — уходите!

Они продолжали кружить. Ветер трепал их волосы, бросал в лицо мелкую каменную крошку, но ни один из них не отвлекался. Удары сыпались с обеих сторон — точные, выверенные, сдерживаемые ровно настолько, чтобы не покалечить друг друга. Золок атаковал мощно, размашисто, используя всю свою массу для инерции. Марен отвечал быстро, резко, сериями из трёх-четырёх уколов, каждый из которых мог бы стать смертельным в настоящем бою.

— Смотрите! — Золок сделал шаг назад, приглашая Марена атаковать. Тот принял приглашение — его меч метнулся вперёд. Золок шагнул вбок, пропуская клинок мимо, и одновременно ударил локтем в плечо Марена. Тот пошатнулся. — Я использовал его скорость против него! Он думал, что я буду защищаться, а я атаковал! Бой — это не обмен ударами! Это обман! Это хитрость! Думайте на шаг вперёд!

Марен восстановил равновесие и одобрительно кивнул.

— Ещё, — сказал он коротко.

И они продолжили.

Их тела блестели от пота. Мышцы перекатывались под кожей, напрягаясь и расслабляясь в ритме боя. Золок был похож на медведя — огромного, несокрушимого, способного смять любого одним ударом. Марен двигался как волк — быстрый, точный, смертоносный. И вместе они представляли зрелище, от которого у солдат захватывало дух.

В какой-то момент, во время короткой передышки, Золок бросил взгляд на край плато и нахмурился.

— Опять, — проворчал он.

Марен проследил за его взглядом и вздохнул.

Там, у каменного столба, стоял Арен. Бледный, закутанный в одеяло. Рядом с ним, как приклеенный, торчал Корвин. Старый лекарь размахивал руками и что-то громко говорил — слов было не разобрать из-за ветра, но по интонации легко угадывалась очередная порция возмущения.

— Я же сказал ему лежать, — Золок вытер пот со лба. — Марен, ты говорил ему лежать?

— Говорил.

— И что?

— Он не послушал.

— Я его убью, — мрачно пообещал Золок. — Как только он поправится. Или прямо сейчас.

— Удачи, Корвин тебя опередит — Марен покачал головой.

Золок что-то прорычал себе под нос и, не обращая внимания на хихиканье солдат, направился к Арену. Марен последовал за ним.

— Арен! — голос Золока прогремел над плато. — Ты что здесь делаешь?!

— Стою, — спокойно ответил генерал. — Наблюдаю.

— Ты должен лежать!

— Я лежал. Это скучно.

— Скучно?! — Корвин, стоявший рядом, едва не подпрыгнул. — У него швы не срослись! У него нога разорвана! У него грудь зашита, как старый мешок! А ему скучно!

— Корвин прав, — Марен сложил руки на груди. — Ты нужен нам живым.

— Я жив.

— Пока жив. Но если ты не вернёшься в лазарет, я отнесу тебя туда сам, — Золок шагнул вперёд. — И поверь, тебе это не понравится.

Арен вздохнул.

— Вы оба невыносимы. Я просто стою. Я даже не дерусь.

— Ты не дерёшься, потому что не можешь, — отрезал Марен. — Как только сможешь — сразу полезешь в бой.

— Это называется храбрость, — заметил Арен.

— Это называется глупость, — парировал Золок. — Храбрость — это когда ты идёшь в бой, зная, что можешь победить. Глупость — это когда ты идёшь в бой, зная, что умрёшь. Ты, Арен, прямо сейчас — глупец. И я говорю это как друг.

— Как друг, который хочет дожить до победы и выпить с тобой, — добавил Марен.

Арен переводил взгляд с одного на другого. Его лицо оставалось бледным, но в глазах мелькнула тень улыбки.

— Ладно, я отдохну час. Но потом я вернусь. И не смотрите на меня так.

— Мы всегда на тебя так смотрим, — хором ответили Золок и Марен.

Корвин, воспользовавшись моментом, подхватил Арена под руку и повёл в сторону лазарета, продолжая ворчать о невозможных пациентах и разошедшихся швах. Золок и Марен остались вдвоём.

— Ты заметил? — спросил Марен.

— Что?

— Он почти не опирался на Корвина.

Золок задумался. Потом кивнул.

— Значит, поправляется.

— Значит, скоро снова полезет в бой.

Марен кивнул. Они вернулись в центр плато, где солдаты уже разбились на пары и отрабатывали увиденные приёмы. Звон мечей наполнил воздух. Ветер продолжал гнать по земле сухую каменную пыль. Небо тяжелело, обещая грозу, которая, возможно, так и не прольётся дождём. Но плато жило. Армия жила. И два генерала — огромный Золок и молчаливый Марен — снова встали в круг, готовые показать солдатам, как нужно сражаться. И как нужно выживать.

Позже рано утром следующего дня Брон вышел из палатки советника с пустотой в груди и горечью на языке. Лу ничего не объяснил. Он выслушал его — терпеливо, внимательно, — а потом сказал: «Идите спать, принц». Как будто то, что Брон видел во сне, было пустяком. Как будто его собственная жизнь не рушилась сейчас, в этот самый миг, рассыпаясь на осколки под тяжестью вопросов без ответов.

«Идите спать».

Сны стали посещать принца почти каждую ночь, это были ужасные видения.

Брон не пошёл в свою палатку, просто не мог. Слишком тесно там было, душно и много мыслей, которые некуда деть. Он вышел на плато, в холодную предрассветную тьму, и побрёл куда глаза глядят, сам не зная, куда и зачем.

Лагерь не спал. Вернее, спал — но не весь. Часовые мерно вышагивали по краю плато, вглядываясь в темноту, их силуэты чёткими тенями вырисовывались на фоне светлеющего неба. У костров, догоравших до углей, сидели те, кому не спалось, — ветераны с посеревшими лицами, молодые солдаты, слишком взволнованные, чтобы уснуть перед возможной битвой. Где-то в дальней штольне тихо переговаривались наёмники Вэллы. Где-то в лазарете Корвин, наверное, снова ворчал на Арена. Жизнь шла своим чередом. А Брон стоял посреди этой жизни и чувствовал себя чужим. Как всегда.

Он шёл вдоль скал, туда, где плато обрывалось в тёмную пропасть. В лицо дул холодный ветер, пахнущий каменной пылью и гарью. Где-то далеко, за горами, блеснула молния — и погасла. Гроза уходила на восток, так и не пролившись дождём. «Как и я, — подумал Брон горько. — Гроза без дождя. Принц без имени.»

Внезапно его размышления прервал шум. Голоса. Грубые, мужские — и один, высокий, женский, пробивавшийся сквозь них, как луч света сквозь тучи.

— Я сказала, уберите руки! Я сама иду! Сама!

Брон обернулся. Из темноты, со стороны восточного поста, к лагерю двигалась небольшая группа. Двое солдат — из лифийцев, судя по форме, — вели кого-то третьего. Вернее, пытались вести. Потому что третья — а это была девушка — не столько шла, сколько вырывалась, дёргала плечами, бросала по сторонам гневные взгляды и вообще вела себя так, как не ведёт себя пленница.

— Командир сказал — к советнику, — бубнил один из солдат, держа её за локоть. — Значит, к советнику. Не вырывайся.

— Я и не вырываюсь! — огрызнулась девушка. —Я просто не люблю, когда меня хватаю руками, особенно такими грязными, как у тебя.

— Грязными?! — солдат аж задохнулся от возмущения. — Да я их мыл сегодня!

— Значит, плохо.

Брон невольно хмыкнул. Девушка между тем продолжала:

— И вообще, если вы сейчас же меня не отпустите, я вам устрою такую ночь, что вы до конца жизни будете просыпаться в холодном поту. Поняли? У меня есть способы.

Солдаты переглянулись. В голосе незнакомки звучала такая уверенность, что им явно стало не по себе.

Когда группа приблизилась, Брон смог разглядеть её как следует. И зрелище это было… неожиданным.

Она была молода — лет двадцати, может, чуть больше. Её волосы, цвета меди, густые и тяжёлые, были собраны в тугую косу, спускавшуюся до пояса. Даже в скупом свете факелов они горели и переливались, как расплавленный металл. Лицо её было бледным — той особой, аристократической бледностью, которая говорит не о болезни, а о благородном происхождении. Черты были острыми, точёными: высокие скулы, тонкий, с лёгкой горбинкой нос, волевой подбородок. Губы — полные, цвета спелой вишни, — были тронуты лёгкой, едва уловимой насмешливой полуулыбкой, которая, казалось, никогда не покидала её лица.

Но самым поразительным в её внешности были глаза. Левый — насыщенно-зелёный, глубокий, как лесное озеро. Правый — янтарно-жёлтый, горячий, как расплавленное солнце. Разноцветные. Необычные. Завораживающие. Они смотрели на мир с выражением дерзкого, почти вызывающего любопытства, и в них читался ум — острый, быстрый, беспощадный.

Одета она была по-походному, но со вкусом: белая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, открывала шею и ключицы; поверх неё — тёмная жилетка, плотно облегающая фигуру; штаны заправлены в высокие сапоги, удобные для долгой ходьбы. На поясе висел небольшой кинжал в простых ножнах. Пимечательной деталью была татуировка. Она начиналась на шее, у самого уха, и спускалась вниз, исчезая в рукаве, — сложный, замысловатый узор из переплетённых линий, напоминавших то ли языки пламени, то ли ветви незнакомого дерева. Конца татуировки видно не было — она уходила до самого запястья, и Брон вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется узнать, как она выглядит целиком.

— Кого это вы привели? — спросил он, выступая из темноты.

Солдаты вздрогнули. Девушка — нет. Она просто перевела на него свой разноглазый взгляд и окинула оценивающе, без тени смущения. Её глаза на мгновение задержались на его лице, потом скользнули ниже, по одежде, по осанке, — и вернулись к глазам. Брон понимал, что некоторых его ярко фиолетовые глаза пугали, но она не испугалась, а лишь с любопытством вгляделась в них.

— Вот, ваше высочество, — один из солдат вытянулся, узнав принца. — Нашли у восточных скал. Одна. Без оружия почти. Говорит, что ей нужен советник Лу Кри. Мы ведём к нему.

— Зачем он вам? — Брон перевёл взгляд на девушку.

Девушка склонила голову набок, разглядывая его. Её разноцветные глаза — зелёный и янтарный — блеснули в свете факелов.

— А вы, значит, принц? — спросила она вместо ответа. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, и в нём слышалась всё та же насмешливая нотка. — Тот самый Брон ва Фарт, о котором столько говорят?

— Да, я Брон ва Фарт, — подтвердил он. — И я задал вам вопрос.

— А я не обязана на него отвечать, — она дёрнула плечом, сбрасывая руку солдата, который всё ещё пытался её удерживать. Солдат, уже наученный горьким опытом, не стал настаивать. — Моё дело — к советнику Лу. Это всё, что вам нужно знать.

— Вы находитесь в лагере лифийской армии, — Брон скрестил руки на груди, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал себя. — Здесь я — один из тех, кто решает, кого пускать, а кого нет. Поэтому я спрашиваю ещё раз: зачем вам советник Лу?

Девушка посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Её насмешливая полуулыбка стала чуть шире.

— А вы любопытны, принц. Это хорошо. Любопытство — признак ума. Если советник захочет, он вам расскажет. А пока — либо ведите меня к нему, либо отпустите. Третьего не дано.

— Мы не можем вас отпустить, — вмешался второй солдат. — Вы шли со стороны пустыни. Одна. Ночью. Это подозрительно.

— Подозрительно? — девушка рассмеялась. Смех у неё был неожиданно звонким, почти детским, и совершенно не вязался с её дерзким взглядом. — Если бы я хотела причинить вам вред, ты бы меня не поймал. Я сама дала себя найти. Потому что мне нужен Лу Кри. А не потому, что вы такие бдительные.

— Она правду говорит, — буркнул первый солдат, потирая плечо. — Она явно что-то замышляла, тихо кралась, а потом вдруг сама остановилась и говорит: «Ладно, ведите». Как будто передумала.

— Я не передумала, — уточнила девушка. — Я просто решила, что так быстрее.

Брон покачал головой. Дерзость этой незнакомки граничила с наглостью — и всё же в ней было что-то обезоруживающее. Что-то, что заставляло его, принца стоять здесь и улыбаться вместо того, чтобы разозлиться.

— Назовите хотя бы своё имя, — сказал он. — Если вы хотите, чтобы вам доверяли, — начните с имени.

Девушка выдержала его взгляд — долгий, изучающий, — и в её разноцветных глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Хорошо, принц, — сказала она. — Меня зовут Дея.

— Редкое имя — Брон приподнял бровь.

— Редкое имя для редкой девушки, — парировала она. — А теперь, когда с формальностями покончено, может быть, вы всё-таки проводите меня к советнику? Или так и будем стоять здесь, играя в вопросы и ответы? Ночь холодная, а я, знаете ли, не люблю мёрзнуть.

— Вы не похожи на человека, который мёрзнет, — заметил Брон.

— О, вы мне льстите, принц. Но лесть вам не поможет. К советнику я попаду при любом раскладе.

— Даже если я прикажу вас не пускать?

— А вы попробуйте, — её улыбка стала ещё шире, а в разноцветных глазах зажёгся опасный огонёк. — Говорят, вы больше не тот трусливый мальчишка, что бежал, но так ли это? Приказывать легко. А вот понять, когда приказ бессмыслен, — это искусство.

Солдаты за её спиной затаили дыхание. Никто не смел так разговаривать с принцем. Но Дея, казалось, совершенно не боялась. Она стояла перед ним — прямая, гордая, с этим своим невыносимо дерзким взглядом, — и ждала ответа.

Брон вдруг понял, что не может на неё злиться. Она напоминала ему кое-кого. Арена? Нет. Скорее — ту женщину из его первого сна. Женщину в плаще, которая говорила с молодым Лу Кри. Та же уверенность. Та же острота. Та же загадочность.

— Хорошо, Дея, — сказал он. — Я провожу вас к советнику. Но предупреждаю: он не любит, когда его будят, даже если он не спит.

— Я специально ждала возле лагеря, — возразила она. — Это ваши солдаты решили, что я шпион.

Она коснулась пальцами своей шеи, там, где начинался замысловатый узор. Брон проследил за её жестом.

Они пошли к палатке советника. Солдаты плелись позади, не зная, что делать с пленницей, которая вела себя как гостья. Брон шагал рядом с Деей, и в его голове роились мысли. Кто она? Откуда? Зачем ей Лу Кри? И почему её разноцветные глаза смотрят на него с таким откровенным, почти вызывающим интересом?

— Вы всегда так грубо обращаетесь с теми, кто приходит с миром? — спросила она, кивая на солдат.

— Во время войны все подозрительны.

— Война, — она вздохнула. — Всегда война. Ферия напала на Лифию, Лифия готовится напасть на Ферию. А между ними — обычные люди, которые просто хотят жить. Устала я от этого.

— Откуда вы?

— Издалека, — уклончиво ответила она. — Из мест, где война разрушила почти все.

— Вы не хотите говорить, кто вы, не хотите говорить, зачем вам Лу Кри. Вы вообще что-нибудь хотите мне сказать?

Дея остановилась и повернулась к нему. Её глаза встретились с его, и на мгновение Брону показалось, что она смотрит не на него, а сквозь него.

— Я скажу вам вот что, принц, — произнесла она медленно. — Вы задаёте правильные вопросы. Не всем это нравится, но мне — да. Запомните это.

И пошла дальше, не дожидаясь ответа.

Они подошли к палатке Лу Кри. Свет внутри всё ещё горел — советник, похоже, вообще не спал этой ночью. Брон откинул полог.

— Советник, — сказал он. — Тут к вам гостья.

Лу Кри поднял глаза от карт. Увидел Дею — и на мгновение его лицо, всегда непроницаемое, дрогнуло. Брон заметил это. Заметил — и запомнил. В глазах советника промелькнуло что-то странное — не удивление, нет. Скорее — мрачное удовлетворение. И ещё — тревога. Глубокая, тщательно скрываемая тревога.

— Дея, — произнёс он. В его голосе прозвучала нота, которой Брон никогда раньше не слышал. — Я ждал тебя. Ты опоздала почти на неделю.

— Дороги были плохими, — ответила девушка, входя в палатку так спокойно, будто приходила сюда каждый день. — Пустыня, знаете ли, не располагает к быстрым прогулкам.

— Вы знакомы? — Брон переводил взгляд с одного на другую. — Вы знаете друг друга?

— Знаем, — коротко ответил Лу Кри, и в его голосе послышались нотки, которых Брон не ожидал. Какая-то… теплота? — Очень давно. А теперь, принц, идите спать. Я сам разберусь.

— Но…

— Идите. Спать. Это не ваше дело. Пока.

Брон сжал кулаки. Снова это «пока». Снова это «идите спать». Как будто он ребёнок, которому нельзя знать взрослые тайны.

Дея обернулась к нему. Её глаза блеснули в свете лампы.

— Спасибо за компанию, принц, — сказала она, и в её голосе, к удивлению Брона, не было насмешки. Только лёгкая, едва уловимая симпатия. — Вы любопытны, и это хорошо. Но советник прав: это не ваше дело.

Дея отвернулась и села на табурет напротив Лу Кри, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Советник, прежде чем полог опустился, бросил на Брона странный взгляд — предупреждающий, почти умоляющий — и сказал:

— Завтра. Всё завтра.

Принц вышел из палатки. Ночь стала ещё холоднее. Ветер стих, и в тишине было слышно, как где-то далеко, за горами, рокочет уходящая гроза.

Кто она такая? И почему Лу Кри, всегда невозмутимый Лу Кри, посмотрел на неё с такой теплотой и тревогой одновременно?

Вопросы. Снова вопросы. И ни одного ответа.

Брон шёл к своей палатке, чувствуя, как усталость наваливается на плечи свинцовой тяжестью. Завтра. Всё завтра. Может быть, завтра он получит ответы. А может быть, завтра появятся новые вопросы.

Так или иначе, он должен узнать правду. О себе. О своих снах. О девушке с разноцветными глазами, которая знала то, чего не знал он, и смотрела на него так, будто видела насквозь.

Он лёг на тюфяк, закрыл глаза — и на этот раз уснул без снов. Только темнота. Только тишина. Только смутное, ускользающее ощущение, что всё в его жизни вот-вот изменится. И Дея — медноволосая, разноглазая, дерзкая была ключом к этим переменам.

Ключом, который он пока не мог повернуть.

С того дня, как принц Брон ва Фарт прибыл к шахтам, прошло три недели. Три недели непрерывных тренировок, синяков, ссадин и отчаяния. Три недели, за которые он узнал о себе больше, чем за все двадцать три года жизни в королевском дворце.

Каждый день, едва горны трубили побудку, Брон уже был на ногах. Он выходил на плато вместе с солдатами, разминался, брал учебный меч — и начинал работать. И каждый день кто-то из генералов брал его под свою опеку, передавая то, что знал сам. Они не щадили его. Не делали скидок на титул. Не обращали внимания на усталость. Они учили его убивать — и выживать.

Золок взял на себя самое трудное — искусство боя. Он был безжалостным учителем.

— Ещё раз! — гремел его голос над плато, и Брон, шатаясь от усталости, снова поднимал меч. — Ты держишь клинок, как поварёшку! Кисть должна быть свободной! Если ты зажмёшь рукоять, как утопающий хватается за верёвку, ты не сможешь изменить направление удара! Покажи!

Брон показывал. Золок хмурился, поправлял его хватку, снова и снова заставлял повторять одно и то же движение, пока мышцы не запоминали его. Удары сверху, удары сбоку, колющие выпады, блоки, уклоны. Часами. До темноты в глазах. До ломоты в плечах. До кровавых мозолей на ладонях, которые Корвин каждый вечер смазывал вонючей мазью и заматывал бинтами.

— Ты не станешь великим мечником за месяц, — говорил Золок, наблюдая, как принц в очередной раз поднимается с земли. — Но ты можешь перестать быть лёгкой добычей. Этого достаточно, чтобы выжить.

Арен, когда ему позволяло здоровье, учил его стратегии. Они сидели вдвоём в штабной палатке, склонившись над картами, и генерал рассказывал о том, как читать местность и предугадывать действия врага, так же как расставлять силы. Его лицо всё ещё было бледным, а голос — слабым, но глаза горели прежним огнём.

— Бой — это не драка, Брон, — говорил он, водя пальцем по карте. — Драка — это когда двое сходятся и молотят друг друга, пока один не упадёт. Бой — это шахматы. Ты должен думать на три хода вперёд. Где стоит твой противник? Где стоит его резерв? Что он будет делать, если ты ударишь слева? А если справа? А если ты не ударишь вовсе, а сделаешь вид, что отступаешь?

— Отступаешь? — переспрашивал Брон. — Но это же…

— Трусость? — Арен качал головой. — Нет. Это тактика. Иногда отступление — лучший способ заманить врага в ловушку. Ты боишься показаться трусом, и это твоя слабость. Противник будет играть на ней. Перестань думать о том, как ты выглядишь. Думай о том, как победить.

Братья Несс учили его ловушкам. Ирен, с его вечной энергией, показывал, как правильно рыть замаскированные ямы, как расставлять силки и растяжки, как использовать местность, чтобы заманить врага в засаду. Марен, молчаливый и сосредоточенный, показывал, как читать следы, как двигаться бесшумно, как наносить удар из темноты и исчезать, не оставляя следа.

— Война — это не только честный бой, — говорил Ирен, подмигивая единственным зрячим глазом. — Честный бой — для дураков. Умный воин побеждает до того, как враг достанет меч.

И Брон запоминал. Жадно, отчаянно, как человек, который провёл всю жизнь в темноте и вдруг увидел свет. Он никогда не был хорошим учеником — его наставники в Аэлории давно махнули на него рукой. Но здесь, в этом лагере, среди этих людей, он хотел учиться чтобы доказать, что не безнадёжен.

Сегодня была очередь Рогара.

Наёмник ждал его на дальнем краю плато, подальше от основных тренировок. Рядом стоял Золок, скрестив руки на груди. Его лицо, как всегда, было суровым, но в глазах читался интерес. Он редко пропускал тренировки Брона — не потому, что не доверял Рогару, а потому, что хотел видеть прогресс. Или его отсутствие.

— Сегодня спарринг, — объявил Рогар, когда принц подошёл. — Без поблажек. Я буду атаковать тебя, а ты будешь защищаться. Твоя задача — продержаться. Моя задача — показать тебе, где ты ошибаешься. Понял?

— Понял, — Брон сглотнул. Рогар был опытным бойцом — одним из лучших в лагере. Шансов против него у принца не было. Но это и не требовалось.

Они встали в стойку. Брон поднял учебный меч, чувствуя, как привычная тяжесть ложится в ладонь. Рогар стоял напротив — расслабленный, почти ленивый, с лёгкой усмешкой на лице. Его собственный меч, тоже учебный, был опущен.

— Начали.

Рогар атаковал первым. Быстро, резко, без предупреждения. Его меч описал короткую дугу и ударил справа — туда, где Брон, по идее, должен был держать щит. Но щита у него не было.

Брон попытался блокировать. Слишком медленно. Меч Рогара скользнул по его клинку, изменил направление и ударил в плечо. Боль была острой, но терпимой — учебное оружие не ломало костей, но синяки оставляло отменные.

— Ошибка, — сказал Золок. — Ты блокировал слишком широко. Открыл корпус. Если бы это был настоящий бой, ты был бы мёртв.

Брон стиснул зубы и снова поднял меч.

Рогар атаковал снова — серия из трёх быстрых уколов. Первый Брон отбил. Второй пропустил — клинок скользнул по рёбрам. Третий…

Третий он встретил не блоком, а ударом. Резким, грубым, почти звериным. Его меч пошёл вперёд, целя Рогару в горло, — и в этом движении было что-то не от обучения. Что-то тёмное.

Рогар легко ушёл в сторону, и меч Брона рассёк воздух.

— Ошибка, — снова сказал Золок, и в его голосе на этот раз прозвучало предупреждение. — Ты потерял контроль и атаковал не потому, что увидел возможность, а потому, что разозлился. Гнев — плохой советчик. Он делает тебя предсказуемым.

— Я не разозлился, — выдохнул Брон, но сам знал, что лжёт. Он действительно разозлился. На Рогара, который был быстрее. На себя, который был слабее. На весь мир, который, кажется, только и делал, что тыкал его носом в собственную несостоятельность.

— Разозлился, — спокойно возразил Золок. — Я видел. Ты хотел ударить его по-настоящему. Не в спарринге. Это инстинкт, и он неплох для выживания. Но в бою он тебя убьёт. Гнев заставляет забыть о защите. Гнев заставляет бросаться вперёд, когда нужно отступить. Гнев — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто уже победил.

Брон тяжело дышал. Его плечо болело, рёбра саднили, ладони под бинтами горели огнём. Но он снова поднял меч.

— Ещё, — сказал он. — Я справлюсь.

Рогар кивнул.

Они продолжили. Атаки сыпались одна за другой — быстрые, точные, безжалостные. Брон пропускал удар за ударом, падал, поднимался, снова падал. Его тело покрывалось синяками, дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Но он вставал. Раз за разом.

— Ноги! — кричал Золок. — Следи за ногами! Ты стоишь, как пьяный! Опора должна быть твёрдой!

Брон поправил стойку. Получил удар в бедро но устоял.

— Локоть! Не отводи локоть в сторону! Держи его ближе к корпусу! Иначе любой косой удар пробьёт твою защиту!

Брон прижал локоть. Успел блокировать следующий выпад. Рогар одобрительно хмыкнул.

— Уже лучше. Но ты всё ещё думаешь о том, как ударить, а не о том, как не пропустить удар. Защита — первое. Атака — второе. Запомни это.

Брон запоминал. Он вообще запоминал всё, что ему говорили, — жадно, как губка. Каждое замечание и совет, каждую ошибку, на которую ему указывали. Он знал, что не станет великим воином. Не за месяц. Не за год. Может быть, никогда. Но он хотел перестать быть обузой. Хотел, чтобы в бою от него был хоть какой-то толк. Хотел, чтобы Арен, глядя на него, не качал головой с тем особым выражением жалости, которое Брон ненавидел больше всего.

Очередная атака Рогара застала его врасплох. Наёмник сделал обманное движение — ложный замах слева, — и когда Брон повёлся и сместил защиту, нанёс удар справа. Быстрый. Точный. Неизбежный.

Меч вылетел из рук принца. Сам он пошатнулся и рухнул на землю, подняв облако каменной пыли.

— Мёртв, — констатировал Рогар.

Брон лежал на спине, глядя в серое небо. Грудь вздымалась, воздух вырывался из лёгких с хрипом. Каждая мышца болела. Каждая клеточка тела кричала: «Хватит! Остановись! Ты не можешь!» Но он не остановился. Он упёрся ладонями в землю и начал подниматься. Медленно. С трудом. Преодолевая боль.

Рогар протянул ему руку. Брон, поколебавшись, принял её.

— Ты дерёшься так, будто хочешь умереть, — сказал наёмник, помогая ему встать. — Это неплохо. Но лучше драться так, будто хочешь жить.

— Я хочу жить, — Брон поднял меч, проверяя, не треснул ли он. — Просто я ещё не знаю, как.

— Узнаешь, — Золок подошёл ближе и положил тяжёлую ладонь ему на плечо. — Ты упрямый. Упрямые либо умирают быстро, либо становятся сильными. Ты, кажется, умирать не собираешься.

— Не собираюсь.

— Тогда тренируйся. Завтра — снова. И послезавтра. И каждый день, пока мы не выступим на Аэлорию.

— Я буду.

Золок кивнул и отошёл к Чёрной сотне, которая как раз заканчивала свои упражнения. Рогар задержался на мгновение.

— Есть ещё кое-что, — сказал он тихо. — То, что ты сделал. Тот удар в горло. Это было… жестоко.

Брон отвёл глаза.

— Я знаю. Я не хотел. Оно само.

— Знаю, что само, — Рогар пристально посмотрел на него. — В тебе живёт тьма, принц. И она никуда не денется. Но ты можешь научиться её контролировать. Не давать ей вырываться. Потому что однажды она вырвется не в спарринге. Однажды это будет настоящий бой. И тогда…

— И тогда?

— И тогда ты должен решить, кто ты. Принц, который хочет быть лучше. Или принц который хочет только разрушать.

Он похлопал Брона по плечу и ушёл, оставив его одного посреди плато. Ветер трепал волосы, холодный ветер с гор, пахнущий гарью и каменной пылью. Солдаты вокруг продолжали тренироваться, звенели мечи, гремели команды. А Брон стоял, сжимая рукоять учебного меча, и думал о том, что сказал наёмник.

Тьма. В нём действительно жила тьма. Он чувствовал её — тяжёлую, тёмную, похожую на грозовую тучу. Иногда она поднималась из глубины души, застилала глаза, заставляла руки действовать быстрее мысли. Он боялся её. Но он также знал, что она — часть его. Такая же неотъемлемая, как трусость, как неуверенность, как отчаянное желание быть хорошим.

Может быть, Рогар прав и тьму нельзя изгнать. Но её можно приручить. Как дикого зверя. Как волка, который когда-нибудь будет защищать своего хозяина, а не кусать его.

Он поднял меч и снова встал в стойку. Мышцы ныли, плечо болело, на ладонях под бинтами проступала кровь.

Он сделал выпад. Потом ещё один. Потом повторил связку, которую показывал Золок. Медленно. Неуклюже. Но упорно.

Где-то вдалеке, у входа в штольню, стояла Дея. Она наблюдала за тренировкой принца, скрестив руки на груди, и её разноцветные глаза — смотрели на него с выражением, которого он не видел. Если бы он обернулся, он заметил бы, что в этом взгляде больше не было насмешки. Только интерес. И что-то ещё. Что-то, чему даже она сама не могла подобрать названия.

Но Брон не оборачивался. Он продолжал тренироваться. И его меч рассекал воздух — раз за разом, упрямо, отчаянно. Как человек, который решил стать лучше. Или умереть, пытаясь.

У костра.

Вечер опустился на лагерь мягко, почти незаметно. Дневная суета улеглась, солдаты разошлись по палаткам, и только часовые на стенах да редкие костры нарушали тишину наступающей ночи. Ветер, дувший с гор весь день, наконец стих, и воздух стал прозрачным и холодным, каким бывает только высоко в предгорьях перед самой осенью.

В небольшой пещере, примыкавшей к штабной, горел очаг. Пламя бросало тёплые отблески на каменные стены, и в этом свете лица собравшихся казались вырезанными из старого дерева. Здесь, вдали от посторонних глаз, собралась та самая компания, которую война сплотила крепче, чем иные семьи, — генерал, наёмник, принц, лекарь и девушка с разноцветными глазами.

Они ужинали. Простой солдатский ужин — похлёбка из чечевицы с вяленым мясом, лепёшки, испечённые на камнях, и разбавленное вино из общих запасов, — но ели они с аппетитом, как едят люди, привыкшие ценить каждую крошку. Корвин, разумеется, ворчал. Он вообще всегда ворчал, когда находился рядом с Ареном, а тот находился рядом почти всегда.

— Генерал, — старый лекарь навис над Ареном с миской в руке, — вы опять не доели. Я специально положил вам добавку — там костный бульон, он для ран полезен, — а вы опять ковыряетесь, как девица на выданье!

— Корвин, — Арен поднял на него усталые глаза, — я съел почти всё. Оставь меня в покое.

— Почти всё — это не всё! — отрезал лекарь. — У вас швы только-только срослись, вам нужно питаться! Вы хотите, чтобы они снова разошлись?

— Я не собираюсь умирать, — спокойно ответил Арен. — Мне нужен покой, в том числе — от тебя.

— Покой! — фыркнул Корвин. — Какой покой, когда вы сидите над картами до полуночи и спорите о тактике вместо того, чтобы спать?

— Корвин, — вмешался Рогар, сидевший напротив, — если ты не перестанешь его пилить, он действительно не выздоровеет. Дай человеку поесть спокойно.

— Спокойно! — лекарь всплеснул руками. — Да разве с ним можно спокойно?! Лошадь хотя бы не спорит, когда ей меняют повязку, а он грозит отрезать мне руки!

— Лошадь лягается, — заметил Брон, не удержавшись.

— И то легче! — Корвин ткнул ложкой в его сторону. — Лошадь лягнёт — и успокоится. А этот, — он указал на Арена, — он спорит, приводит аргументы! Какие аргументы могут быть у человека, у которого полмесяца назад грудь была разорвана до кости?!

— Корвин, — вздохнул Арен, переглядываясь с Рогаром, — я ценю твою заботу. Но если ты не перестанешь надо мной кудахтать, я прикажу тебе тренироваться вместе с черной сотней. Посмотрим, как ты запоешь после пары часов с учебным мечом.

— Я лекарь, а не солдат! — возмутился Корвин.

— Вот и занимайся своим делом. Моё здоровье — это твоё дело. Но мои привычки нет, договорились?

Корвин что-то пробурчал себе под нос, но отстал. Правда, ненадолго — через минуту он уже снова подкладывал Арену лепёшку, пока тот не видел.

За столом, разложенным прямо на каменном полу, сидела Дея. Перед ней была расстелена карта — старая, потёртая на сгибах, с выцветшими чернилами и пометками, сделанными разными руками. Это была карта Алори, одного из южных городов Лифии, важного торгового узла, через который проходили пути снабжения. И Дея спорила о ней с Ареном.

— Вы читаете её неправильно, генерал, — говорила она, водя пальцем по пергаменту. Её разноцветные глаза горели азартом. — Вот здесь, видите? Эта линия — не дорога, а старый акведук. Он идёт под землёй, а не по поверхности. Если вы поведёте отряд по этой линии, вы упрётесь в скалу.

Арен склонился над картой, прищурился. Потом покачал головой.

— Это не акведук. Это дорога. Я был в Алори десять лет назад и помню её.

— Десять лет назад, генерал, акведук ещё не был построен. Его прорыли восемь лет назад, при новом градоначальнике. Вы помните то, чего уже нет. А я читаю то, что есть.

— Откуда ты знаешь?

— Я читала донесения разведчиков. И во всех трёх упоминается подземный ход, который местные называют Старым Руслом. Его нет на вашей карте — она устарела. А на моей, — она постучала пальцем по пергаменту, — он есть. Вот здесь. Маленькая прерывистая линия.

Арен долго смотрел на карту. Потом перевёл взгляд на Дею.

— Ты читаешь карты лучше, чем я, — признал он. — Где ты научилась?

— У отца, — коротко ответила она, и в её голосе мелькнула тень. — Он был картографом, да и не только.

— Твой отец, должно быть, был незаурядным человеком.

— О Великая вы не представляете насколько, — Дея отвела глаза.

— Если твоя карта верна, — задумчиво произнёс Арен, — это меняет всё.

— Моя карта точно верна, — твёрдо сказала Дея. — Я проверяла. Трижды.

Рогар, наблюдавший за ними, хмыкнул.

— Если бы все офицеры читали карты так, как ты, мы бы уже выиграли войну.

— Если бы все офицеры читали карты так, как я, — парировала Дея, и её губы тронула привычная усмешка, — вам бы не понадобилось столько генералов.

И тут полог отдёрнулся, и в пещеру вошла Вэлла.

Она появилась без предупреждения — просто откинула ткань и шагнула внутрь, как входят в собственный дом. Её длинная коса была переброшена через плечо, желтые глаза блестели в свете очага, а на губах играла всё та же холодная полуулыбка. За её спиной сгущалась темнота.

— Советник говорил, что здесь можно найти генерала Арена, — произнесла она. — Но я вижу, здесь целое собрание. Прямо семейная идиллия.

— Мы как раз заканчивали, — сухо сказал Арен. — Что вам нужно?

— С тобой тогда я поговорю позже, а сейчас мне нужна она — Вэлла перевела взгляд на Дею. — Твоя новая помощница. Или кто она тебе.

Дея медленно подняла голову от карты. Её разноцветные глаза встретились с тёмными глазами Вэллы, и в воздухе словно пробежала искра. Брон почувствовал это — напряжение, повисшее между двумя женщинами, было почти осязаемым.

— Что тебе от меня нужно? — спросила Дея. Её голос был спокоен, но в нём звенела сталь.

— Хотела познакомиться поближе, — Вэлла шагнула внутрь. — Ты появилась из ниоткуда и говоришь, что помогаешь советнику. Но никто не знает, кто ты, мои люди навели справки. Знаешь, что они выяснили?

— Просвети.

— Ничего. Вообще ничего. Как будто тебя не существовало до того, как ты объявилась в пустыне.

— Ты обвиняешь меня в чём-то?

— Пока нет, я просто хочу понять, кто ты. И почему Лу Кри доверяет тебе.

Брон заметил, как напряглись плечи Деи. Но она не повысила голоса. Напротив — заговорила ещё тише, и от этого её слова прозвучали весомее.

— Послушай меня, Вэлла. Я здесь не для того, чтобы отчитываться перед тобой и развлекать твоих людей своей биографией. Я здесь, потому что умею то, чего не умеешь ты. Потому что мои знания помогут взять Аэлорию. Этого достаточно.

— Недостаточно. Я не доверяю тем, кто приходит из ниоткуда.

— А я не нуждаюсь в твоём доверии. Ты здесь гостья, временный союзник. Ты получила своё золото и свои гарантии. Вот и занимайся своими наёмниками. А в мои дела не лезь. Когда мне понадобится твоё мнение — я спрошу.

В пещере стало тихо. Даже Корвин перестал помешивать свой отвар и уставился на двух женщин, забыв закрыть рот. Рогар напрягся, готовый вмешаться, если потребуется. Арен внимательно наблюдал. Брон затаил дыхание.

Вэлла долго молчала. Потом усмехнулась — холодно, остро.

— У тебя острый язык. Смотри, не порежься.

— Если ты закончила — выход там.

Вэлла вышла, не сказав больше ни слова. Полог опустился за ней.

Тишина, повисшая в пещере была густой, как туман.

— Ты только что нажила себе врага, — заметил Рогар.

— Я знаю, — Дея спокойно отпила из кружки. — Но она первая начала.

— Она опасна, — добавил Арен. — И её брат псих .

— Я знаю и это. Но я не собираюсь лебезить перед каждым, кто смотрит на меня косо. Если Вэлла хочет войны — она её получит. А пока пусть не мешает мне работать.

Она отодвинула миску и обвела взглядом собравшихся. Корвин наконец-то перестал ворчать и присел на край скамьи, вытирая руки о передник. Рогар откинулся к стене, скрестив руки на груди. Арен, забыв о карте, смотрел на Дею с интересом. Брон подался вперёд, сам не зная почему. Что-то в её голосе изменилось. Что-то появилось — глубинное, древнее, как сама Лифия.

— Раз уж мы все здесь, — сказала Дея, и её голос зазвучал иначе: тише, мягче, но с какой-то особой, завораживающей силой, — я расскажу вам одну историю. Вы все слышали легенду о Великой Богине. О том, как она превратила своих детей-магов в драгоценные камни. Но мало кто знает, что было потом.

Она помолчала, глядя на пламя очага.

— Когда маги были превращены в камни, прошло очень много лет. Люди постепенно забыли, кем были эти камни и перестали видеть в них души, а только лишь красивые, дорогие, редкие породы камней. Их добывали в шахтах, продавали на рынках и дарили возлюбленным. Их вставляли в короны и ожерелья. Никто не помнил, что каждый камень — это чья-то жизнь и душа.

Она перевела дыхание.

— Но по легенде, один камень остался нетронутым. Его просто не нашли. Он лежит где-то до сих пор — глубоко под землёй, в месте, которого никто не знает. И этот камень — особенный.

— Чем? — тихо спросил Брон.

— Это был маг, который больше всех любил людей, — ответила Дея. — Он не хотел власти и могущества. Он просто хотел помогать, исцелять больных, учить детей и утешать скорбящих. Он был самым добрым из всех детей Великой. И когда пришла Великая чтобы убить его он не сопротивлялся. Он верил, что люди одумаются и вспомнят, сколько добра он им сделал.

— Но они не пощадили, — сказал Рогар. Это был не вопрос.

— Нет, — Дея покачала головой. — Его убили как и всех остальных. Зависть и страх оказались сильнее благодарности. Великая Богиня превратила его душу в камень, как и души его братьев и сестёр. Но по легенде, так как он остался нетронутым в месте своего захоронении, его можно воскресить.

В пещере повисла тишина. Даже пламя в очаге, казалось, замерло, прислушиваясь.

— Воскресить? — переспросил Арен. — Вернуть к жизни?

— Легенда говорит, что да, — Дея пожала плечами. — Но никто не знает как, все же это лишь догадки. Её уже почти не рассказывают даже в Лифии. Но я слышала её и запомнила.

— Это хорошая легенда, — сказал наконец Корвин, и его голос прозвучал неожиданно мягко. — Хоть и грустная, как все старые легенды.

— Легенды — это не просто сказки, — ответила Дея. — Иногда это предупреждения. Иногда — надежда. А иногда — карта. Нужно только уметь её прочитать.

Она свернула карту Алори и поднялась.

— Я пойду отдыхать.

И она вышла из пещеры, оставив остальных в задумчивом молчании. Брон смотрел на огонь и думал о Последнем Камне. О маге, который любил людей и был убит из-за них. О душе, заточённой в драгоценность.

Утро после очередного совета выдалось ясным и холодным. Солнце только-только показалось над скалами, и его лучи, ещё робкие и бледные, золотили каменную крошку под ногами. Ветер стих, и в воздухе стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только высоко в горах перед рассветом. Лагерь уже проснулся: гремели котелки, ржали лошади, звенели мечи — солдаты начинали свой привычный день.

Но на дальнем краю плато, в стороне от основных построений, происходило нечто необычное. Брон, закончивший собственную тренировку раньше обычного, стоял, прислонившись спиной к каменному столбу, и смотрел как тренируют Дею.

Это было… зрелище. Другого слова он подобрать не мог.

Девушка стояла в центре круга, образованного несколькими солдатами и генералами, и держала в руках учебный меч. Держала она его так, как держат дохлую рыбу, — неловко, неумело, с выражением крайнего отвращения на лице. Меч явно был для неё слишком тяжёлым, грубым, чужим — она вертела его в руках, не зная, куда деть, и рукоять то и дело выскальзывала из тонких пальцев.

Одета она была по-походному, но даже в простой одежде умудрялась выглядеть так, будто сошла с портрета в старинном замке. Белая рубашка из тонкого льна, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, открывала шею и ключицы. Тёмная жилетка, плотно облегающая фигуру, была зашнурована спереди кожаным шнурком. Простые штаны, заправленные в высокие сапоги на плоской подошве, сидели ладно и удобно. Но больше всего внимания привлекала, конечно, татуировка.

Она начиналась на левой стороне шеи, чуть ниже уха, и спускалась вниз, исчезая в рукаве рубашки. Это был сложный, замысловатый узор из переплетённых линий — чёрных, с едва заметным серебристым отливом, который проступал на свету. Линии извивались, как змеи, перетекали одна в другую, образовывали странные символы, похожие то ли на буквы давно забытого языка, то ли на звёздную карту, то ли на языки пламени. От шеи татуировка шла к плечу, от плеча — к локтю, от локтя — к запястью, и там, на запястье, заканчивалась изображением крошечной птицы с расправленными крыльями. Птица была вытатуирована так тонко, что казалась живой, — казалось, она вот-вот вспорхнёт с кожи и улетит. Вся татуировка была единым целым: нельзя было понять, где заканчивается один элемент и начинается другой. Она обвивала руку Деи, как вторая кожа, и в ней было что-то завораживающее. Что-то древнее, даже нечеловеческое.

Сейчас, когда Дея неуклюже размахивала мечом, татуировка двигалась вместе с её мышцами, и казалось, что птица на запястье действительно машет крыльями.

— Да что ж ты делаешь-то! — взревел Ирен, наблюдавший за ней с выражением крайнего отчаяния. — Это меч, а не помело! Держи его выше! Выше, я сказал!

— Я и держу выше! — огрызнулась Дея, пытаясь поднять клинок. — Он тяжёлый! Из чего вы его сделали, из свинца?!

— Из дерева! Это учебный меч, он легче настоящего в два раза!

— Значит, настоящий я вообще не подниму! Зачем мне тогда это всё?!

— Затем, что в бою тебе понадобится защищаться! — рявкнул Золок, стоявший поодаль со скрещенными на груди руками. — Даже если ты не собираешься убивать, ты должна уметь хотя бы блокировать удар! Иначе первый же ферийский солдат проткнёт тебя, как бабочку булавкой!

— Я не бабочка! — Дея с вызовом вскинула подбородок.

— Пока нет! Но если ты не научишься держать меч — станешь ею! Очень мёртвой бабочкой!

Рогар, стоявший рядом с Броном, тихо хмыкнул.

— Она хоть и слабая, но языком работает быстрее, чем мечом, — заметил он.

— Это точно, — пробормотал Брон, не отрывая глаз от Деи.

Тренировал её молодой боец из лифийской армии — парень лет двадцати пяти, коренастый, с добродушным лицом и заметным шрамом через левую бровь. Он явно не знал, как обращаться с этой ученицей: с одной стороны, перед ним стояла хрупкая девушка, которую было страшно ударить, с другой — она ругалась, как сапожник, и смотрела на него с таким видом, будто это он был виноват во всех её бедах.

— Давайте ещё раз, госпожа, — терпеливо сказал боец, поднимая свой учебный меч. — Просто попробуйте блокировать мой удар. Я буду бить медленно.

— Медленно — это как? — подозрительно спросила Дея.

— Вот так, — он сделал плавный, почти ленивый замах.

Дея попыталась подставить меч. У неё почти получилось. Почти — потому что в последний момент её запястье подвернулось, клинок выскользнул из пальцев и улетел в сторону, едва не задев проходившего мимо солдата. Солдат шарахнулся, выругался и пошёл дальше, качая головой.

— Проклятье! — Дея в ярости топнула ногой. — Да что ж это за оружие такое! Ну почему нельзя просто договориться?! Почему все сразу хватаются за мечи?!

— Потому что враги не хотят договариваться, — спокойно ответил Марен. Он стоял в стороне и наблюдал за тренировкой. — Если бы войну можно было выиграть словами, мы бы уже победили.

— Вот именно! — подхватил Ирен. — Так что давай, поднимай меч. И ради Великой, не держи его как сковородку!

— Я и не держу!

— Держишь! Даже хуже, как дохлую рыбу!

Дея пробормотала сквозь зубы что-то очень нелестное о близнецах вообще и об Ирене в частности. Брон, стоявший поодаль, невольно усмехнулся. Он знал этот тон: так ругаются люди, которые злятся не на других, а на себя. На свою слабость и беспомощность. На то, что тело не слушается разума.

Он знал это, потому что сам прошёл через то же самое.

Дея между тем снова подняла меч. На этот раз она встала в стойку — неуклюжую, неправильную, но в ней чувствовалась решимость.

— Давай, — сказала она бойцу. — Бей.

Боец ударил. Медленно, плавно, как и обещал. Дея блокировала — и на этот раз меч из рук не вылетел. Удар пришёлся в клинок, её повело в сторону, она пошатнулась, но устояла.

— Хорошо! — крикнул Ирен. — Уже лучше! Теперь попробуй ответный удар!

— Ответный? — Дея посмотрела на него, как на сумасшедшего. — Я едва блок держу, какой ответный?!

— Обычный! Замах, выпад — и вперёд!

Она попыталась. Замах вышел слишком широким, выпад — слишком коротким, и учебный меч описал в воздухе такую дугу, что боец легко ушёл в сторону, даже не напрягаясь.

— Мимо, — констатировал он.

— Да чтоб тебя! — Дея в сердцах швырнула меч на землю. — Это невозможно! У меня руки не для этого!

— Для чего? — поинтересовался Золок.

— Для карт, книг, перьев и тонкой работы! А не для этой… этой дубины!

— На войне, — Золок подошёл ближе и поднял её меч, — тонкая работа не всегда помогает. Иногда нужна дубина. И лучше уметь ею пользоваться.

Он протянул ей меч обратно. Дея посмотрела на оружие так, будто это была ядовитая змея. Потом вздохнула, выругалась сквозь зубы — таким замысловатым ругательством, что даже видавший виды Рогар удивлённо приподнял бровь, — и взяла меч.

— Ладно, — сказала она. — Давайте ещё раз. Но если я опять уроню — я за себя не ручаюсь.

— Ты и так за себя не ручаешься, — заметил Марен.

— А ты вообще молчи! Ты за всё утро два слова сказал, и оба — против меня!

— Три, — поправил Марен.

— Что?!

— Я сказал три слова. А не два.

Дея зарычала и с такой яростью бросилась на учебный манекен, стоявший в углу площадки, что даже Золок одобрительно хмыкнул. Меч врезался в соломенное чучело с глухим стуком. Не сильно. Не опасно. Но с чувством.

— Вот! — крикнула она, оборачиваясь. — Видели?! Я ударила!

— Ты ударила манекен, — уточнил Ирен. — А он не двигался и не уворачивался. Манекен не пытался тебя убить. Но для начала — неплохо.

Дея показала ему язык. Ирен расхохотался.

Брон смотрел на неё, и в его груди разливалось странное, тёплое чувство. Он любовался её упрямством, отказом сдаваться и яростью, которая горела в разноцветных глазах. Она была слаба. Очень слаба физически. Её руки дрожали после каждого удара, дыхание сбивалось, колени подгибались. Но она не уходила. Не просила пощады и не плакала. Она ругалась, дурачилась, когда думала, что генералы не смотрят, — корчила рожи манекену, показывала ему язык, шептала ему что-то явно нецензурное, — но продолжала.

Сила Деи была не в теле, а в уме. В том остром, быстром, беспощадном уме, который читал карты лучше Арена, расшифровывал донесения быстрее Лу Кри и находил ответы там, где другие видели только пустоту. Но сейчас, на этом плато, среди звона мечей и криков командиров, её ум не мог ей помочь. Здесь требовалось другое — сила, выносливость, ловкость. И она училась. Упрямо, отчаянно, как учился сам Брон.

Она как раз закончила очередной подход и теперь стояла, тяжело дыша, опираясь на меч. Солнце поднялось выше, и его лучи упали на её медные волосы, заставив их вспыхнуть, как расплавленный металл. Татуировка на руке блестела серебром. Глаза — зелёный и янтарный — смотрели на генералов с вызовом.

— Ну что? — спросила она, переводя дыхание. — Я уже лучше?

— Лучше, чем ничего, — честно ответил Золок. — Но до настоящего бойца тебе ещё далеко.

— Я и не хочу быть настоящим бойцом, мне нужно просто не умереть в первой же стычке.

— Этого мы и добиваемся, — сказал Марен. — Ещё раз. Стойка. Меч выше. Локоть ближе к корпусу.

— Локоть, меч, стойка… — проворчала Дея. — Вы хуже моего отца. Он хотя бы не заставлял меня мечом махать.

— А что он заставлял тебя делать? — спросил Ирен.

Дея на мгновение замерла. Потом усмехнулась — криво, невесело.

— Он заставлял меня думать, — сказала она. — И это было гораздо труднее.

И прежде чем кто-то успел ответить, она снова подняла меч и пошла в атаку. Неуклюже. Медленно. Но с такой решимостью, что даже Марен одобрительно кивнул.

Брон смотрел на неё и думал о том, что эта девушка — самая удивительная из всех, кого он встречал. Слабая телом, но сильная духом. Дерзкая, острая на язык, скрытная — и всё же вызывающая желание защищать. Хотя она, конечно, сказала бы, что в защите не нуждается.

— Хватит на сегодня, — объявил Золок, когда солнце поднялось уже высоко. — Завтра продолжим. И не смотри на меня так. Ты сделала больше, чем я ожидал.

— Это комплимент? — Дея прищурилась.

— Это констатация факта.

— Сойдёт, — она отдала учебный меч бойцу и, потирая уставшие плечи, направилась к краю плато. Проходя мимо Брона, она бросила на него короткий взгляд. Её губы дрогнули в улыбке — не насмешливой, а какой-то… другой. Мягкой.

— Что смотришь, принц? — спросила она. — Никогда не видел, как девушка мечом машет?

— Видел, — ответил он. — Но не так.

— А как?

— Неумело.

— Это ты сейчас кого неумелой назвал? — её глаза опасно блеснули, но в них плясали смешинки.

— Себя, — быстро сказал Брон. — Я себя назвал.

— То-то же, — она усмехнулась и пошла дальше, но у самого выхода с плато обернулась. — Эй, принц! Завтра твоя очередь меня тренировать. Готовься. Я буду ругаться.

— Я не сомневаюсь.

Она кивнула и исчезла за поворотом. Брон остался стоять, глядя ей вслед, и на его лице сама собой расплывалась улыбка — глупая, мальчишеская, совершенно неподобающая наследному принцу.

Прошла ещё неделя. Осень набросилась на предгорья, как голодный зверь на добычу, — стремительно, безжалостно, не оставляя ни шанса запоздалому теплу. Было сухо, колюче, промозгло — та особая, пробирающая до костей сухость, какая бывает только высоко в горах накануне первых снегопадов.

Природа вокруг шахт умирала — и это была не та красивая, умиротворённая смерть, какую воспевают поэты в элегиях, это была мучительная агония. Земля, и без того скудная, теперь окончательно омертвела и пошла глубокими трещинами, напоминавшими морщины на лице древнего старика. Редкие кустарники, ещё месяц назад цеплявшиеся за жизнь в расщелинах, стояли голые, чёрные, скрюченные, как пальцы парализованного. Трава превратилась в ломкую солому, которая хрустела под сапогами и рассыпалась в пыль при малейшем прикосновении. Даже мох, этот упрямый завоеватель северных камней, поблёк и осыпался серой трухой.

Но хуже всего был запах. В воздухе стоял странный, горьковатый аромат — смесь каменной пыли, пепла от костров и чего-то ещё, неуловимого. Чем-то это напоминало запах старой библиотеки, где книги веками никто не открывал. Или запах склепа. Солдаты шутили, что это сама Лифия пахнет смертью, — и в этой шутке было слишком много правды.

Внутри шахт всё было иначе. Здесь, в толще древней скалы, ещё теплилась жизнь — та подземная жизнь, которая не зависит от капризов погоды. Главный зал, бывшая штольня, расширенная и укреплённая за последние недели, напоминал внутренности гигантского каменного улья. Своды терялись в темноте на высоте тридцати футов, и свет сотен факелов не достигал их — он лишь выхватывал из мрака причудливые тени на стенах.

Сами стены светились. Драгоценные камни, вкраплённые в породу, пульсировали мягким, неровным светом — серебристым, голубоватым, золотистым. Солдаты уже привыкли к этому свечению и прозвали его Сердцебиением Шахт. И правда: свет то разгорался ярче, то угасал, словно камни дышали. Если приложить ладонь к стене, можно было почувствовать тепло.

От главного зала в разные стороны расходились тоннели — одни вели к жилым палаткам, разбитым прямо на каменном полу, другие к складам с оружием и провиантом, третьи к конюшням, устроенным в бывших вентиляционных штреках. Лошади не любили подземелья: они нервничали, фыркали, били копытами и косились на светящиеся стены. Но наверху, в скалах, не было укрытия от ледяного ветра, а здесь было тепло и сухо.

Повсюду горели костры и масляные лампы, наполняя воздух дымом и запахом горячего жира. Где-то в глубине шахт всё ещё работали кирки — солдаты расширяли проходы, готовя запасные пути. Эхо разносило их удары по всем коридорам, и казалось, что сама гора стонет от этой непрекращающейся работы.

Но генералы сегодня собрались не внутри, а снаружи, на краю плато, где ветер трепал их плащи и швырял в лица мелкую каменную крошку. Ирен, Марен и Золок стояли у грубой карты, натянутой на деревянную раму, и спорили об Алори. Карта хлопала на ветру, как парус, и Марену приходилось придерживать её обеими руками.

— Мы не можем просто пройти мимо! — Ирен в очередной раз ударил кулаком по раме, и карта угрожающе затрещала. — Если мы оставим ферийский гарнизон у себя в тылу, они ударят нам в спину! Ты хочешь, чтобы нас зажали с двух сторон?!

— В Алори стоит от силы две сотни солдат, — возражал Золок, скрестив руки на груди. — Они не смогут ударить в спину, даже если очень захотят.

— Две сотни солдат — это две сотни клинков! И они могут послать гонца в Аэлорию!

— Гонца можно перехватить, — спокойно заметил Марен. — Поставить заслон на дороге.

— А если гонец проскользнёт, то ферийцы узнают о нас раньше времени?! Мы потеряем преимущество внезапности!

— Мы не можем спасать каждый город по пути, — пророкотал Золок. — Если мы будем распылять силы на каждую деревню, мы дойдём до Аэлории через год. И с половиной армии.

— Алори — не деревня!

— Алори — ловушка. Именно этого и ждут ферийцы: чтобы мы завязли в осаде. А тем временем основная армия в Аэлории подготовится.

Ирен открыл рот, чтобы возразить, но осёкся.

Неподалёку, на тренировочной площадке, Дея как раз завершала свой очередной спарринг. И, судя по тому, что она лежала на земле, а молодой боец из лифийской армии стоял над ней с учебным мечом, — завершала она его не в свою пользу.

— Проклятье! — взревела она, ударяя кулаком по каменистой земле. — Да чтоб тебя вместе с твоим мечом! Чтоб тебя ферийцы поджарили!

Боец — тот самый коренастый парень со шрамом через бровь — стоял над ней с выражением крайней растерянности. Он явно не знал, как реагировать на этот поток брани.

— Госпожа, — осторожно начал он, — это всего лишь учебный бой.

Дея зарычала — низко, утробно, как рассерженная кошка. Потом с трудом поднялась на ноги, отряхнула штаны от пыли и снова встала в стойку. Её медные волосы выбились из косы и прилипли к влажному лбу, татуировка на руке блестела в скупом осеннем свете, а в глазах горела такая ярость, что боец невольно сделал шаг назад.

— Ещё раз, — сказала она. — Давай. Бей. И если я опять упаду, я за себя не ручаюсь.

Брон, стоявший поодаль и наблюдавший за тренировкой, невольно улыбнулся. Он видел, как она старается и как дрожат её руки после каждого удара, как подкашиваются колени и сбивается дыхание. Но она не сдавалась.

Тем временем генералы вернулись к спору.

— Мы пройдём мимо Алори, — твёрдо сказал Золок. — Но вышлем разведку. Двадцать человек. Заслон на дороге. Перехват гонцов. Если ферийцы попытаются высунуть нос — мы будем знать об этом заранее.

— А если они всё-таки выйдут? — упрямо спросил Ирен.

— Тогда у них будет выбор: либо сидеть за стенами и молиться, либо выйти в поле и умереть. Две сотни против двадцати тысяч. Даже ты справишься.

— «Даже я»? — Ирен прищурился.

Марен, до сих пор молчавший, вдруг напрягся. Его серые глаза сузились, и он очень медленно повернул голову. Золок заметил это и проследил за его взглядом. Ирен, почувствовав, что что-то происходит, тоже замолчал и посмотрел в ту же сторону.

По краю плато двигалась фигура.

Она была высокой, закутанной в тёмно-синий плащ, который был ей явно велик — полы волочились по земле, собирая пыль и мелкие камешки. Фигура двигалась странно: пригибаясь к земле, перебегая от одного укрытия к другому, замирая на несколько секунд и оглядываясь. Двигалась она при этом с грацией раненого медведя — неуклюже, но с какой-то отчаянной решимостью.

Золок прищурился. Его палец медленно поднялся, указывая на фигуру.

— Это… — начал он.

— Арен, — закончил Марен. — В плаще Корвина.

— Опять, — выдохнул Ирен.

И действительно: фигура, замершая на мгновение за грудой пустых ящиков, на секунду высунула голову, и все трое узнали бледное, осунувшееся, но решительное лицо генерала Лифии. Арен приложил палец к губам — мол, тихо! — и снова нырнул в укрытие.

Из-за скалы выскочил Корвин. Старый лекарь был в ярости — той праведной ярости, на какую способны только люди, посвятившие жизнь заботе о других и вынужденные мириться с их неблагодарностью. Его седые волосы стояли дыбом, очки съехали набок и грозили упасть, а в одной руке он сжимал дымящуюся кружку с отваром, а в другой — длинную деревянную ложку, которой, видимо, намеревался то ли лечить, то ли казнить.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — разнёсся над плато его крик. — АРЕН! Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ! У ВАС РЕЖИМ И ВАМ НУЖНО ПРИНЯТЬ ОТВАР! И ЛЕЧЬ! ЛЕ-Е-ЕЧЬ, ВЫ СЛЫШИТЕ?!

Арен, прятавшийся за ящиками, вжался в доски и замер. Его лицо выражало сложную гамму чувств: упрямство, вину, мальчишеский азарт и лёгкий страх перед перспективой быть обнаруженным. Генерал, прошедший через десятки битв, выживший после встречи с чудовищем, сейчас прятался от собственного лекаря, как мальчишка, стащивший варенье из буфета.

Корвин прошёл в двух шагах от ящиков, продолжая ворчать. Он был так поглощён поисками, что не заметил генерала, хотя тот находился буквально на расстоянии вытянутой руки.

— Даже пьяные наёмники после поножовщины ведут себя разумнее! Даже лошади! Лошади, говорю вам, умнее этого человека!

— бубнил лекарь себе под нос.

Он прошёл мимо. Арен, дождавшись, пока лекарь скроется за поворотом, осторожно высунул голову из-за ящиков, и в этот момент встретился взглядом с Золоком.

На секунду время замерло. Золок, Ирен и Марен стояли в ряд, скрестив руки на груди, и смотрели на своего товарища. Их лица были непроницаемы. Но в глазах плясали такие черти, каких не видели даже в самых лихих тавернах.

Арен медленно приложил палец к губам: «Тсс!»

Золок молча кивнул. Ирен, не выдержав, фыркнул в кулак, издав звук, похожий на сдавленный чих. Марен, всегда бесстрастный, позволил себе едва заметную улыбку — что, по его меркам, было равносильно истерическому хохоту.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — голос Корвина раздался с другой стороны плато, и в нём слышались нотки, близкие к отчаянию. — Я ВИЖУ ВАШ ПЛАЩ! ТО ЕСТЬ МОЙ ПЛАЩ! ЭТО УЖЕ ТРЕТИЙ РАЗ ЗА НЕДЕЛЮ! ВЕРНИТЕСЬ НЕМЕДЛЕННО!

Арен, поняв, что обнаружен, бросился наутёк. Вернее, попытался. Его раны всё ещё давали о себе знать, и бег больше напоминал трагикомический галоп — он бежал, прихрамывая на левую ногу, высоко подпрыгивая на каждой кочке и размахивая руками, как ветряная мельница. Плащ Корвина развевался за спиной, как знамя капитуляции. Капюшон свалился набок. Волосы генерала, обычно аккуратно зачёсанные, стояли дыбом.

Корвин заметил движение и ринулся в погоню. Старый лекарь, несмотря на возраст, двигался с неожиданным проворством — сказывались годы практики, за которые ему приходилось догонять не одного сбежавшего пациента. Он размахивал ложкой, как оружием, и кружка с отваром в его руке опасно раскачивалась, расплёскивая содержимое.

— СТОЙТЕ! ВЫ НЕ ПРИНЯЛИ ОТВАР!

— Я УЖЕ ЗДОРОВ! — крикнул Арен через плечо, не сбавляя хода и пытаясь перепрыгнуть через чью-то брошенную кирку. Перепрыгнуть не получилось — он зацепился ногой за рукоять, споткнулся, чудом удержал равновесие и побежал дальше.

— ЭТО МОГУ РЕШИТЬ ТОЛЬКО Я! А Я РЕШИЛ, ВЫ ВСЁ ЕЩЁ БОЛЬНЫ!

— Я ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ПРЕКРАСНО!

— ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ СЕБЯ ПРЕКРАСНО, ПОТОМУ ЧТО Я ВАС ЛЕЧУ! А ЕСЛИ ПЕРЕСТАНЕТЕ ПИТЬ ОТВАР — СНОВА СВАЛИТЕСЬ!

— НЕ СВАЛЮСЬ!

— СВАЛИТЕСЬ! ВСЕ ВЫ ТАК ГОВОРИТЕ! А ПОТОМ ЛЕЖИТЕ С ТЕМПЕРАТУРОЙ И БРЕДИТЕ!

Они описали круг по плато. Арен, спасаясь от преследования, сделал резкий поворот у конюшни, едва не врезавшись в выходящего оттуда солдата. Солдат шарахнулся в сторону, выронил седло и уставился на генерала круглыми глазами. Арен на бегу прижал палец к губам: «Молчи!» — и скрылся за углом. Корвин пробежал мимо через секунду, и солдат, всё ещё не пришедший в себя, машинально показал в ту сторону, куда убежал генерал. Потом, осознав, что только что сдал командующего армией, схватился за голову.

Тем временем Арен, петляя между палатками, налетел на группу солдат, которые как раз отрабатывали перестроение. Увидев генерала, бегущего в развевающемся плаще, новобранцы замерли, как вкопанные. Их командир открыл рот, чтобы отдать честь, но Арен на бегу крикнул: «Вольно! Продолжать!» — и исчез за грудой мешков с песком.

— ГЕНЕРА-А-А-АЛ! — Корвин пробежал мимо солдат через три секунды, и те, окончательно сбитые с толку, проводили его ошарашенными взглядами.

— Это что, учения? — спросил один из них.

— Не знаю, — ответил второй. — Но, по-моему, лекарь выигрывает.

Погоня продолжалась. Арен, уходя от преследования, нырнул в узкий проход между двумя палатками — и застрял. Плащ Корвина, оказавшийся слишком широким в плечах, зацепился за колья одновременно с двух сторон. Генерал дёрнулся раз, другой, третий — ткань трещала, но не поддавалась. Он оказался в ловушке, как муха в паутине.

— Попался! — торжествующе взревел Корвин, настигая его. — Стоять! То есть висеть!

— Это нечестно! — Арен предпринял ещё одну попытку вырваться. — Твой плащ — это ловушка! Ты специально!

— Я не специально! Это вы его украли, в третий раз за неделю! У вас что, своего нет?!

— Мой грязный!

— Мой тоже не первой свежести, но я же его ношу! — Корвин подошёл вплотную и схватил Арена за рукав злополучного плаща. — Всё. Хватит. Вы сейчас пойдёте со мной, выпьете отвар и ляжете в постель. И никаких «но»!

— А тренировки? — жалобно спросил Арен, всё ещё пытаясь высвободиться.

— Тренировки будут через неделю! Если вы будете хорошо себя вести! А пока — только покой, отвар и сон!

— Ты хуже ферийцев, — пробормотал генерал.

Арен, поняв, что сопротивление бесполезно, обречённо вздохнул и позволил отцепить себя от кольев. Корвин, продолжая ворчать, повёл его через всё плато в сторону лазарета, не отпуская рукава. Генерал Лифии, герой десятков битв, гроза ферийской армии, шёл за своим лекарем с видом побитого щенка.

Ирен больше не сдерживался. Он хохотал так, что слёзы текли по его лицу. Он согнулся пополам, держась за живот, и издавал звуки, похожие на сдавленный вой.

— О Великая Богиня, я сейчас умру, и не доживу до Аэлории, я умру от смеха прямо здесь!

— Я думал, он споткнётся о кирку, — признался Золок, утирая выступившую слезу. — Но когда он застрял… это было лучшее, что я видел за всю войну.

В отдалении, у входа в главную штольню, стоял Лу Кри. Советник вышел на воздух, чтобы размять ноги и глотнуть свежего воздуха, насколько это было возможно в этом пыльном ветре, и стал невольным свидетелем всего представления. Он стоял, опираясь на посох, и откровенно смеялся. Его серые глаза, обычно холодные, сейчас лучились теплом, а на щеках проступил румянец.

Рядом с ним стоял Рогар, который тоже вышел на шум, и Дея, которая бросила тренировку, чтобы посмотреть, из-за чего весь этот переполох. Она всё ещё тяжело дышала после спарринга, но её разноцветные глаза сияли от восторга.

— Это самый смешной побег, который я когда-либо видела, — сказала она. — А я видела много.

— Советник, — окликнул Рогар, — вы в порядке?

— В полном, — ответил Лу Кри, вытирая выступившую слезу. — Я видел, как короли теряли короны, а империи рассыпались в прах. Я видел заговоры, предательства и казни. Но зрелище того, как боевой генерал крадёт плащ у лекаря, чтобы не пить отвар, а потом застревает между палатками, — это, пожалуй, самое прекрасное из всего, что мне довелось наблюдать. Жизнь прожита не зря.

— Он всегда такой? — спросила Дея.

— Всегда, — хором ответили Лу Кри, Рогар и подошедший Брон.

Из лазарета донёсся голос Корвина, громкий и отчётливый:

— ПЕЙТЕ! ДО ДНА! И НЕ КРИВИТЕСЬ! ЭТО ЛЕКАРСТВО, А НЕ ОТРАВА! ХОТЯ ДЛЯ ВАС, ГЕНЕРАЛ, Я БЫ И ОТРАВЫ НЕ ПОЖАЛЕЛ!

И жалобный голос Арена в ответ:

— Оно горькое…

— ПЕЙТЕ!

Плато содрогнулось от нового взрыва хохота.

А где-то над горами, за серыми облаками, первый снег уже начинал свой медленный путь к земле. Осень вступала в свои права, и до решающей битвы оставалось не много . Но сейчас, в этот момент, генералы Лифии смеялись, забыв о картах, о спорах, о войне. Смеялись так, как смеются только те, кто знает цену каждой минуте покоя.

Потому что завтра снова в бой, а сегодня можно просто смеяться.

Право на трон.

Прошла ещё неделя. Неделя, наполненная звоном мечей, потом, кровью и отчаянием — но также и надеждой. Солдаты тренировались, не жалея себя: с рассвета до заката плато гудело от топота ног, криков командиров и треска сталкивающихся клинков. Наемники гоняли лифийцев до седьмого пота, заставляя их повторять одни и те же связки десятки, сотни раз, пока движения не становились точеными. Никто не жаловался. Все знали: каждый час тренировок — это шанс выжить в бою. Каждая мозоль на ладони — это спасённая жизнь. Каждая капля пота, пролитая здесь — это капля крови, которую не придётся пролить под стенами Аэлории.

К концу недели даже самые безнадежные научились держать строй — а Брон всё ещё причислял себя к ним — перестали ронять мечи и спотыкаться о собственные ноги. Армия обретала форму и становилась силой.

И вот, когда очередной долгий день подошёл к концу, когда солнце, так и не показавшееся из-за туч, утонуло за горизонтом, а холодный ветер загнал солдат в палатки и штольни, — у главного костра собрались те, кто вёл эту армию в бой.

Костер был большим, жарким, сложенным из толстых поленьев, привезённых с юга ещё до войны и ждавших своего часа все это время на приисках. Пламя вздымалось высоко, разбрасывая искры в тёмное небо, и его свет падал на лица собравшихся, делая их похожими на фигуры с древних фресок. Здесь были все: Арен, всё ещё бледный после ранения, но уже без повязок, закутанный в тот самый многострадальный плащ. Корвин, смирившись, разрешил ему выходить к костру при условии, что он выпьет двойную порцию отвара. Золок, мрачный, он сидел, скрестив ноги, и смотрел в огонь; Ирен и Марен сидели плечом к плечу, как всегда; Брон устроился на перевёрнутом ящике; Дея же устроилась рядом с ним, поджав ноги и кутаясь в одеяло; Рогар стоял чуть поодаль, по своей неизменной привычке охраняя покой генералов. И наёмница Сира — женщина из Чёрной сотни Вэллы, которая за последние недели стала частой гостьей у костра лифийцев. Но её глаза — серые, умные, цепкие — смотрели на мир с прямотой, какая бывает только у тех, кто давно перестал бояться смерти.

Лу Кри сидел на почётном месте, у самого огня. Он молчал будто готовился рассказать что-то сокровенное. Все уже понимали, что сейчас будет рассказана сказка о такой прекрасной и непривычной Лифии. О ее наследии.

— Сильване — так их называли в древности, — начал Лу Кри. — Они жили в этом мире задолго до людей и ещё дольше — вместе с людьми. Они вплели свою магию в каждый камень Элейма и были как сёстры для магов. Вместе они создавали чудеса, учили людей. Вместе они любили этот мир.

Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание поленьев.

— После трагедии с магами они пытались остаться, но не могли поверить, что люди, ради которых они столько сделали, способны на такое. Они ждали. Но с каждым годом их становилось всё меньше. Феи и Великая были связаны невидимой нитью, и когда эта нить оборвалась, их магия стала таять, как снег под весенним солнцем. Последних сильван видели за сто лет до того, как прапрадед принца взошёл на трон. Значит, последних фей видели около трёхсот лет назад. Говорят, они жили в хрустальных гротах под водопадами в горах Пепельного Предела. Вулканическая порода, горячие источники, водопады, которые не замерзали даже зимой. Там, в пещерах, где вода стекала по кристаллам, создавая музыку, — там феи провели свои последние годы.

— Никто не ходил туда? — спросил Золок.

— Если верить легендам, то ходили многие, но никто не нашёл гротов. Феи умели прятаться. Они не хотели, чтобы люди видели их угасание.

Лу Кри снова замолчал. Пламя костра отражалось в его серых глазах, и казалось, что он видит что-то, чего не видят остальные. Что-то древнее и печальное.

— Я расскажу вам легенду.

Он выпрямился, и его голос зазвучал иначе — глубже, напевнее, как голос сказителя, который повторяет слова, заученные много лет назад.

— Среди сильван была одна, которую звали Лиэль. Она была настолько юной, насколько феи вообще могли быть, а это значило, что она видела, как растут горы, и помнила времена, когда пустыня ещё была морем. Она была прекрасна, как все феи: волосы её были цвета лунного света, глаза — как два изумруда, а крылья — тонкие, полупрозрачные, переливающиеся всеми оттенками зари. Она была хранительницей вод — рек, ручьёв, родников. Там, где она проходила, расцветали цветы и пели птицы. Люди, жившие в тех краях, почитали её как божество. Они оставляли ей дары у источников: хлеб, мёд, цветы. Она принимала их с благодарностью и исцеляла их больных, поила их поля в засуху, утешала их в горе. Она была феей, а это значит, что она сама природа. А природа не зла и не добра. Она просто есть. Но Лиэль… она была особенной. Она полюбила мага. Одно полюбила мага, он мог прикосновением заживлять раны, изгонять болезни, возвращать зрение слепым.

Они полюбили друг друга с первого взгляда. И это была любовь, о которой слагали песни: чистая, глубокая, как горное озеро, и сильная, как водопад. Они встречались тайно в хрустальных гротах под водопадами. Они говорили о мире, о магии, о людях. Они мечтали, что однажды феи, маги и люди будут жить в мире и война между ними закончится.

— Но она не закончилась, — сказал Арен.

— Нет, — Лу Кри покачал головой. — Люди боялись магов и завидовали их силе. И однажды этот страх вылился в резню. Вы знаете эту часть истории. Позже феи начали угасать. Лиэль знала, что её время тоже уходит. Но она не боялась смерти. Она боялась другого — что её возлюбленный, не выживет. Потому что, в отличие от неё, он не был духом природы.

— В последнюю ночь, когда маг лежал без сна и готовился к последнему рассвету фея отдала все свои силы природе. Она не могла жить без любимого и так же ушла. Но у них остался ребёнок, — тихо добавил Лу Кри. — Она родилась за год до гибели мага. Девочка была наполовину феей, наполовину магом и поэтому ее спрятали. От ее силы если верить легендам, мир содрогается по сей день.

Советник поднялся, опираясь на посох.

— Завтра снова тренировка. Отдохните. Набирайтесь сил. И помните: за что бы вы ни сражались — сражайтесь так, те, кто был до вас.

Он ушёл в темноту, и его фигура растворилась в тенях штольни.

У костра ещё долго молчали. Каждый думал о своём. Арен — о тех, кого он потерял. Золок — о наследии, которое он должен принять. Братья Несс — о битве, которая их ждёт. Сира — о том, что даже в наёмнице может проснуться что-то, похожее на веру. Рогар — о чести, которую он так долго искал и, кажется, начинал находить.

Брон смотрел на Дею. Её разноцветные глаза были устремлены в пламя. В них стояли слёзы — но она не плакала. Она просто смотрела в огонь, и её губы беззвучно шевелились, словно она повторяла слова древней легенды.

— Ты в порядке? — тихо спросил он.

— Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Просто… эта история грустная.

— Ты веришь в неё?

Дея помолчала. Потом повернулась к нему, и в её глазах — он увидел что-то, чего не видел раньше.

— Да, — сказала она. — Потому что я знаю, что феи существовали. И я знаю, что кровь сильван всё ещё течёт в этом мире. В некоторых из нас.

Она поднялась и ушла, не сказав больше ни слова. Брон проводил её взглядом, и в его голове крутились догадки.

Татуировка на руке Деи. Её разноцветные глаза. Её тайна, которую она так тщательно оберегала.

Может быть, легенда была правдой, и Дея знала больше, чем говорила. Может быть, она сама была частью этой истории о фее, которая пожертвовала собой ради любви, и о маге, что любил людей?

Восточный тоннель, где разместилась Вэлла со своими доверенными людьми, отличался от остальных штолен лагеря. Здесь было темнее, тише, и воздух казался холоднее, хотя подземные источники тепла грели все тоннели одинаково. Может быть, дело было в самих наёмниках — солдаты из этого отряда не пели песен у костров, не травили байки и не смеялись. Они сидели вдоль стен, чистили оружие, и их глаза провожали каждого, кто проходил мимо. В этих глазах не было враждебности — только холодное, оценивающее любопытство. Так смотрят волки на чужака, забредшего в их логово.

Золок шагал через этот строй, не глядя по сторонам. Его огромная фигура, двигалась уверенно и тяжело. Он шёл к Вэлле — и ничто не могло его остановить.

Палатка главы наёмников стояла в глубине тоннеля, у самого выхода к старой вентиляционной шахте. Она была больше других, но такая же спартанская: никаких украшений, никаких гобеленов — только грубая ткань, походный стол, несколько табуретов и жаровня, в которой тлели угли. Вэлла сидела за столом, скрестив длинные ноги, и точила короткий клинок. При виде Золока она не встала, даже не подняла головы. Только её губы тронула лёгкая, презрительная усмешка.

— А, наследник, — произнесла она, растягивая слова, — Долго же ты шёл.

Золок замер у входа. Его кулаки сжались, но он заставил себя говорить спокойно.

— Когда ты узнала?

— Давно, — Вэлла отложила клинок и наконец подняла на него глаза. В них плясали насмешливые искры. — С того самого дня, как ты переступил ворота Альзахара. Неужели ты думал, что я не оставлю своих людей на границе?

— И молчала? — голос Золока дрогнул от сдерживаемой ярости. — Всё это время ты знала, что я законный наследник, и ничего не сказала?

— А зачем? — Вэлла пожала плечами. — Ты сам должен был прийти и заявить свои права.

— Сейчас я здесь, — сказал Золок.

— Сейчас, — повторила она, и в её голосе проскользнула странная нотка. Не то разочарование, не то усталость. — Сейчас — это поздно. Или рано. Смотря как посмотреть.

Она встала. Вэлла двигалась с текучей грацией, которая бывает у очень опасных людей. Она обошла стол и остановилась напротив великана, глядя ему прямо в глаза.

— Ты хочешь трон, Альтаир. Я это знаю. Но подумай, может ты просто желаешь власти, мести, либо справедливости?

— Своего, — ответил Золок. — Я хочу того, что принадлежит мне по праву.

— Долгие годы я удерживаю эту проклятую землю от хаоса. Знаешь, что было до меня? Твой дед был слабым правителем. Он не смог удержать знать и договориться с гильдиями, не смог защитить границы. Когда он умер, всё упало на плечи твоей матери, которая всеми силами пыталась спасти Пепельный предел. Я пришла и навела порядок. Железной рукой — да. Но порядок. Торговля идёт, шахты работают, вулкан спит. А ты хочешь прийти и всё это отнять? Ты? Незаконнорожденный!

— Я хочу вернуть своё, — твёрдо сказал Золок. — И я вызову тебя на поединок. Победитель получает всё.

Вэлла долго смотрела на него. Потом вдруг рассмеялась — не зло, а скорее устало.

— Ты забавный, — сказала она. — Огромный, сильный, благородный. И такой… наивный. Ты думаешь, поединок — это просто бой? Два клинка, и кто выжил — тот и прав? Нет, Альтаир. Поединок — это ритуал. И в этом ритуале есть правила. Одно из них гласит: тот, кого вызывают, может выставить вместо себя своего родича.

Она щёлкнула пальцами.

Полог палатки отдёрнулся, и вошёл Карпэн.

Его лицо — если это можно было назвать лицом — сияло безумным, лихорадочным восторгом. Он смотрел на Золока, и его маленькие глазки дёргались в нервном тике.

— Великан, — просипел он, облизывая губы. — хочу поскорей попробовать твои кишки.

Золок не ответил. Он смотрел на Вэллу, и его глаза темнели от гнева.

— Ты выставляешь его вместо себя? — спросил он.

— Таков обычай, — Вэлла развела руками. — Ты вызываешь меня. Я могу выставить родича. Карпэн — мой брат. Он согласен и очень, очень хочет с тобой подраться. Правда, Карпэн?

— Да, да, да! — закивал тот, брызгая слюной. — Хочу! Очень хочу! Боль! Кровь! Смерть! Я так ждал! Я молился! Я резал себя, пока ждал, смотри.

Он задрал рукав, демонстрируя предплечье, покрытое свежими порезами — десятками тонких, параллельных линий, некоторые из которых ещё сочились сукровицей. Вэлла даже не поморщилась.

— Видишь? — сказала она. — Он в восторге. Так что готовься, Альтаир. Твой поединок будет с ним.

Золок посмотрел на Карпэна. Потом на Вэллу. Потом снова на Карпэна. И вдруг — неожиданно для самого себя — улыбнулся. Это была холодная, опасная улыбка, совсем не похожая на его обычную сдержанность.

— Хорошо, — сказал он. — Я убью его. Природа явно сотворила такое, чтобы кто-то сжалился над ним и убил.

— Возможно, — согласилась Вэлла. — Но сначала он убьёт тебя.

Она подошла ближе — так близко, что Золок почувствовал запах её кожи: металл, дым и что-то ещё, неуловимое. Её глаза смотрели на него с выражением, которого он не мог разгадать.

— Знаешь, — сказала она вдруг, и её голос стал тише, мягче, — ты мог бы пойти другим путём.

— Каким?

— Я не злодейка, генерал. Когда-то я была просто женщиной, и всё ещё ею остаюсь. Мы могли бы править вместе. Пепельная граница под нашей общей рукой. Ты и я.

Золок замер. Это было так неожиданно, что он на мгновение потерял дар речи. Вэлла предлагала ему союз.

— Ты предлагаешь мне брак? — медленно произнёс он.

— Я предлагаю тебе выход, — поправила она. — Подумай. Война с Ферией, осада Аэлории, бесконечные битвы — это всё пройдёт. А Пепельная граница останется. И ей нужен сильный правитель. Или двое сильных правителей.

Золок молчал. В его груди боролись десятки чувств — гнев, удивление, недоверие. Она узурпировала Пепельный предел, люди ее боятся.

— Нет, — сказал он. — Если мы заключим союз, это будет значить, что править ты будешь так же, как и я. А я этого не хочу. Я хочу освободить людей от тебя.

— Надо же, оказывается ты благороден, — Вэлла усмехнулась, и её усмешка была почти горькой. — Что ж, значит — поединок. Завтра на рассвете. По законам Чёрной сотни, победитель получает всё, проигравший умирает.

— Я буду готов, — сказал Золок.

— Я знаю. А теперь иди. Тебе нужно отдохнуть, ведь завтра тебе понадобятся все твои силы. Карпэн — не обычный противник.

Золок развернулся и вышел. Его плечи были напряжены, но походка оставалась твёрдой. У выхода из палатки он столкнулся взглядом с Карпэном. Брат Вэллы стоял у стены, прижимая к груди свои ножи, и смотрел на великана снизу вверх с выражением щенячьего обожания.

— До завтра, — прошептал он. — До завтра, великан. Я буду ждать. Я не буду спать. Я буду резать себя и думать о тебе. Ха-ха. Ха-ха-ха.

Золок ничего не ответил. Он прошёл мимо, и его шаги затихли в темноте тоннеля.

Вэлла стояла посреди палатки, глядя на опущенный полог, и её лицо сейчас было странно уязвимым. Она провела рукой по волосам — усталый, человеческий жест.

— Дурак, — сказала она тихо.

И никто не знал, кого она имела в виду: Золока, Карпэна или саму себя.

Вечер опустился на лагерь тихо и буднично, как опускается усталый путник на придорожный камень. Дневная суета улеглась, и солдаты, закончив свои очередные тренировки потянулись к кострам. Таков был неписаный закон армии: перед битвой — отдых, перед маршем — песня, перед смертью — легенда. И назавтра хоть и не планировалась смерть, услышать красивую сказку всегда хотелось. У главного костра собралось особенно много народу.

Пламя вздымалось высоко, разбрасывая искры в тёмное небо. Здесь были не только генералы и их приближённые. Солдаты, наёмники, лекари, кузнецы — все, кому не спалось, пришли к огню, чтобы согреться и послушать истории.

Старый сержант по имени Орвин, с седой щетиной и глубоким шрамом через всю щёку, как раз заканчивал рассказ о Пепельной границе — или, как еще ее называли, Пепельном Пределе. Он говорил, оживлённо жестикулируя, и его голос, хриплый от многолетнего командования, звучал как скрип старой двери.

— …и вот, значит, приходит этот парень — здоровенный, как бык, родом откуда-то с восточных равнин, — и говорит: «Я хочу в Чёрную сотню». А ему в ответ: «Тогда бейся». И выводят против него Тарена. Так вот, парень этот продержался ровно четыре удара. На пятом его голова покатилась по песку, а Тарен даже не запыхался. Чёрная сотня — это вам не прогулка, туда кого попало не берут.

Солдаты одобрительно загудели. Кто-то присвистнул, кто-то постучал кружкой по камню. Рыжебородый наёмник из Чёрной сотни — тот самый, что когда-то помогал новобранцу, — сидел тут же, у костра, и усмехался в бороду. Его звали Гаррет, и он был одним из наёмников Вэллы, кто охотно общался с лифийцами. Рядом с ним сидела Сира.

— Так и есть, — подтвердил Гаррет, поймав вопросительный взгляд одного из лифийцев. — Чтобы вступить в Чёрную сотню, нужно победить одного из нас в поединке.

— И много желающих? — спросил молодой наемник с веснушчатым лицом. Его звали Томас, он был одним из тех, кто пришёл с последним подкреплением, и до сих пор смотрел на всё широко раскрытыми глазами.

— Раньше было больше, — усмехнулся Гаррет. — Люди не любят умирать. Люди приходят со всего света. Наёмники, изгнанники, бывшие солдаты. Те, кому нечего терять, кто ищет смерти, либо же те, кто хочет доказать, что они чего-то стоят. Пепельный Предел принимает всех. Но остаются только сильнейшие.

— Пепельный Предел, — задумчиво повторил Томас. — А почему его так называют? Потому что граничит между Лифией и Ферией?

— И да, и нет, — раздался голос от входа в штольню. Лу Кри медленно приближался к костру, и лицо его освещённое пламенем, было спокойным, но в глазах горел тот особый огонь, который появлялся у него всякий раз, когда речь заходила о древних временах. — Пепельный Предел — называют потому что ограждает первую страну созданную в нашем мире Великой. А так же, это месте, где заканчивается известный мир и начинается что-то иное. Там, в жерле вулкана, до сих пор спит Огненное Сердце. А в пещерах под водопадами, по легендам, всё ещё можно найти хрустальные гроты. Пепельный Предел — это порог. И те, кто приходят туда, либо находят себя, либо теряют навсегда.

Солдаты расступились, освобождая место для советника. Лу сел на перевёрнутый ящик, и его окружили, как дети окружают деда, обещавшего рассказать сказку. Здесь были все: Арен, Золок, Ирен, Марен, Брон, Рогар, Сира, Гаррет, молодой Томас, сержант Орвин, ещё несколько солдат и наёмников. И, конечно, Дея. Она сидела чуть поодаль, скрестив ноги, и её глаза — смотрели на советника с выражением, которого Брон не мог разгадать.

— Расскажите легенду, советник! — попросил Томас, подаваясь вперёд. — Вы знаете тысячи легенд. Расскажите хоть одну!

— Да, расскажите! — поддержал его Орвин. — Послушать старую историю — значит вспомнить, за что мы сражаемся.

Лу Кри усмехнулся — едва заметно, уголками губ.

— Легенд у меня действительно много, — сказал он. — Я собирал их всю жизнь. Но сегодня я расскажу вам то, для чего настало время.

Он помолчал, обводя взглядом собравшихся. Его серые глаза на мгновение задержались на Дее. Она едва заметно кивнула.

— Дея — моя дочь.

— Я думал она спит с вами. — выдохнул Томас, и в его голосе звучало неподдельное изумление.

— Как видишь, — Лу Кри кивнул. — Её мать умерла давно и я растил её один. Я отправил её в безопасные места, когда опасность подошла слишком близко. А когда пришло время — позвал, потому что она действительно может нам помочь.

Дея сидела, не шевелясь. Её лицо было спокойным, но в разноцветных глазах читалось все :любовь, боль, благодарность.

— Почему вы не говорили раньше? — спросил Арен. В его голосе не было укора — только удивление.

— Потому что обязан был защитить её, — ответил Лу Кри. — Если бы кто-то узнал, что у советника Лифии есть дочь, её бы нашли и использовали против меня. Я не мог рисковать.

— Но теперь? — заметил Золок.

— Война уже идет, все самое страшное происходит в этот самый миг. И к тому же, я стар, и не знаю, вернусь ли из этого боя. И если я не вернусь — вы должны знать. Дея — моя наследница. Всё, что я знаю, я передал ей.

Генералы молчали. Потом Арен поднялся, подошёл к Дее и протянул ей руку.

— Твой отец — величайший советник из всех, кого я знал, — сказал он. — Если ты хоть наполовину такая же, как он, — Лифия в надёжных руках.

Дея приняла его руку и пожала.

— Можешь не сомневаться генерал, — сказала она.

— И ты молчала? — Ирен наконец обрёл дар речи. — Все это время ты молчала? Я же рассказывал тебе секреты. Например как рыть ямы, или делать ловушку. А ты оказывается дочь советника?!

— У тебя, кстати, отличные уроки. Я уже могу замаскировать волчью яму так, что даже Марен не заметит. — с улыбкой ответила девушка.

— Неправда, — коротко сказал Марен.

— Правда. Проверим завтра.

По кругу пробежал смех. Напряжение, повисшее было в воздухе, рассеялось. Солдаты заговорили разом, обсуждая новость. Кто-то хлопал Дею по плечу, кто-то качал головой, кто-то спрашивал, сколько ещё тайн скрывает советник. А Лу Кри сидел и смотрел на свою дочь — и в его серых глазах, обычно холодных, сейчас светилась такая теплота, какой никто никогда не видел.

Брон подошёл к Дее, когда шум немного утих.

— Значит, ты — дочь Лу, — сказал он.

— Значит, да, — она повернулась к нему. Её глаза блестели в свете костра. — Ты разочарован?

— Нет. Скорее — удивлён. Не думал, что у него есть дети. Но теперь многое становится понятным. То, как ты читаешь карты, знаешь древние языки и смотришь на мир.

— Меня учили этому всю жизнь, — она слабо улыбнулась. — Отец хотел, чтобы я была готова ко всему. К войне. К миру. К тому, что однажды мне придётся занять его место.

— И ты готова?

— Нет, — честно сказала она. — Но я учусь.

Брон посмотрел на неё — на её медные волосы, на татуировку, обвивающую руку от шеи до запястья, на разноцветные глаза, в которых сейчас не было ни насмешки, ни дерзости. Только усталость. И решимость.

— Твой отец верит в тебя, — сказал он. — И я верю.

— Спасибо, принц, — она коснулась его руки — легко, почти невесомо.

Костер догорал. Солдаты расходились по палаткам, обсуждая услышанное. Завтра поединок Золока с Карпэном, который решит судьбу Пепельной границы.

Но сегодня, в этот последний вечер, они стали немного ближе друг к другу. Потому что тайна, так долго хранимая, наконец была раскрыта. И тайна эта была не оружием и не проклятием. Она была о любви отца к дочери — любви, которая пряталась, ждала и наконец вышла на свет.

Где-то в темноте, у восточного тоннеля, Карпэн хихикал в своей палатке, гладил ножи и ждал рассвета. Но здесь, у костра, этого никто не слышал. Здесь смеялись, прощались и желали друг другу спокойной ночи. Потому что скоро— война. А сегодня — ещё мир.

Принц.

Утро наступило холодное и ясное. Солнце поднялось над скалами, залив плато бледным золотом, и лагерь ожил. Но у небольшого костра, в стороне от общей суеты, было тихо. Здесь, на расстеленном одеяле, сидели двое. Брон и Дея завтракали.

Завтрак был простым, солдатским — таким же, какой ели все в лагере. Глиняные миски с пшённой кашей, сваренной на воде и приправленной щепоткой соли да каплей жира, исходили паром в холодном воздухе. Рядом лежали лепёшки — грубые, из муки грубого помола, испечённые на раскалённых камнях, с хрустящей корочкой и мягкой серединкой. В кружках дымился горячий травяной отвар — Корвин расщедрился и выдал им по щепотке сушёных ягод можжевельника и горных трав для вкуса. Ничего особенного — простая еда, от которой не заболеешь и не умрёшь с голоду. Но обоим она казалась удивительно вкусной. Может быть, потому что они ели её вместе.

Брон был одет в простую рубаху тёмно-синего цвета, потёртую на локтях, но чистую — вчера он наконец-то добрался до лохани с ледяной водой. Сверху был накинут тот самый плащ, который когда-то служил подстилкой для умирающего Арена. Плащ был старый, с заплаткой на плече и следами засохшей крови, которые так и не удалось отстирать до конца. Но Брон носил его, не снимая. Он стал для него чем-то вроде талисмана — напоминанием о том, через что они прошли, и о человеке, которого он не бросил.

Дея сидела напротив, поджав ноги. На ней была всё та же белая рубашка, но сегодня она надела поверх неё тёплую вязаную кофту — серую, с высоким горлом, явно позаимствованную у кого-то из солдат. Рукава кофты были длинноваты, и она то и дело поправляла их, пряча замёрзшие пальцы. Её медные волосы были распущены и свободно падали на плечи — она ещё не успела заплести свою обычную косу, и тяжёлые пряди переливались в утреннем свете, как расплавленный металл. Татуировка на шее, обычно скрытая воротником, была видна целиком: сложный, замысловатый узор из переплетённых линий спускался от уха к ключице и исчезал под тканью рубашки, чтобы появиться снова на запястье — там, где крошечная птица с расправленными крыльями, казалось, вот-вот вспорхнёт с кожи.

— Ты сегодня без косы, — заметил Брон, отламывая кусок лепёшки.

— Волосы мокрые, — ответила она, дуя на горячую кашу. — Только вымыла. Вода была ледяная, но я решила, что пока есть возможность нужно хотя бы попытаться стать чистой. Ты, кстати, тоже помылся — я заметила. Вернулся вчера от лохани синий и дрожащий, как новорождённый щенок.

— Ты видела? — он поперхнулся кашей.

— Я всё вижу, принц. Я дочь советника, забыл?

Они замолчали, поглощая завтрак. Но это было хорошее молчание — то самое, которое не требует слов и не тяготит.

— Знаешь, — вдруг сказала она, отставляя миску, — отец мне много рассказывал о глазах богини, но я никогда раньше не видела их в живую. Твои глаза как вечернее небо сразу после заката, когда звёзды ещё не зажглись, но солнце уже ушло. Это очень красиво.

Брон замер. Ложка застыла на полпути ко рту. Он ожидал чего угодно — очередной насмешки, вопроса о тренировках, обсуждения плана марша, — но не этого.

— Говорят, что сама Великая Богиня благословила первого короля из династии ва Фарт, и с тех пор у всех потомков этого рода глаза цвета аметиста. Люди преклонялись перед этими глазами веками.

— Благословение, — повторил Брон, и в его голосе прозвучала горечь. — Да, так говорят. Люди преклонялись перед отцом из-за этих глаз. Они смотрели на него — и падали ниц, потому что видели в его глазах саму судьбу.

— А ты?

— Когда я был маленьким, — продолжал он, — рос в старой части Элейма и думал, что глаза дают мне право быть тем, кем я хочу казаться. Я был жестоким, капризным и требовал, чтобы всё было по-моему. Я наказывал слуг за малейшую провинность и наслаждался властью — той властью, которую давали мне эти самые глаза, моё имя, моя кровь. Я был чудовищем, Дея. Маленьким, избалованным чудовищем.

— А потом? — тихо спросила она.

— А потом я остался один в пустыне, с умирающим генералом на руках. И тогда я понял, что мне противно от самого себя. На самом деле я всегда это ощущал, но при этом я считал, да и продолжаю считать свою жизнь ценнее прочих.

Он замолчал. Его голос, и без того тихий, упал почти до шёпота.

— Арен изменил меня. То, как он говорил о Лифии. Он был готов отдать жизнь за своих людей и смотрел на меня — без страха. Я поверил, что могу стать другим.

Дея долго смотрела на него. Потом медленно, очень медленно протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были теплыми после кружки с отваром, но прикосновение было мягким, почти невесомым.

— Я не знала тебя прежнего. Я слышала слухи, сплетни, обрывки разговоров. Говорили, что принц Лифии мальчишка, которого боялись даже собственные слуги. Но я в них не верю, я доверяю тому, что вижу. А вижу я человека, который тренируется каждый день до кровавых мозолей.

Брон покраснел. Дея усмехнулась — но мягко, без обычной насмешки.

— Твои глаза — это благословение, — сказала она. — Но не потому, что так решила Богиня. А потому, что ты сам решил. Ты мог остаться чудовищем. Но ты выбрал путь быть здесь, с нами. И он делает тебя достойным этих глаз.

Она убрала руку и снова взялась за кружку, но её голос продолжал звучать — тихо, задумчиво.

— Люди преклонялись перед фиолетовыми глазами, потому что видели в них знак силы. Но сила — это всего лишь инструмент. Как меч, он может убивать, а может защищать. Твои глаза — это такой же инструмент. Ты можешь использовать их, чтобы внушать страх. А можешь — чтобы внушать надежду. Выбор за тобой.

— Надежду? — Брон горько усмехнулся. — Кто будет надеяться на меня? Я принц-трус. Я даже меч держать не умел, пока Золок не взялся за меня.

— А теперь умеешь. Ты был трусом — а теперь сидишь в военном лагере и готовишься к битве за столицу, которая когда-то была твоим домом. Это не трусость, Брон. Это что-то другое.

— Что?

— А этого мы пока не знаем,— она улыбнулась. — Но я узнаю, я привыкла искать ответы.

Он смотрел на неё, и что-то внутри него медленно, неохотно отпускало. Тот тугой узел, который он носил в груди всю жизнь, — узел из страха, стыда и ненависти к себе — чуть ослаб. Совсем чуть-чуть. Но этого было достаточно, чтобы он смог вдохнуть полной грудью.

— Знаешь, — сказал он, — когда ты говоришь со мной, я иногда забываю, кто я.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Наверное.

Она кивнула, принимая это. Потом вдруг спросила:

— Расскажи мне о жизни. О чём ты мечтал, когда был маленьким? Что ты любил, чего боялся?

Брон задумался. Этот вопрос застал его врасплох. Его редко спрашивали о таком. Вернее — никогда.

— Я любил море, — сказал он наконец. — Я никогда не видел его по-настоящему, только на картинках и во сне. Когда я родился природа уже стала умирать. Но я представлял, как оно пахнет солью, ветром, свободой. Я мечтал, что однажды сбегу из дворца, наймусь юнгой на корабль и уплыву куда-нибудь далеко-далеко. Туда, где нет ни отца, ни трона, ни войны. Только волны.

— Море, — повторила она, и её глаза затуманились. — Я тоже люблю море. Как то я с отцом ездила по поручению в Ферию и там есть бухта. Я часто ходила туда, когда была маленькой. Садилась на камни, смотрела на волны и думала: вот оно, бесконечное, вечное. Море было здесь до нас и будет здесь после нас. Это успокаивало.

Она поднялась, собирая посуду. Брон тоже встал. Он хотел сказать ей что-то ещё — что-то важное, что-то, что она унесёт с собой. Но слова, как всегда, застряли в горле.

— Дея, — окликнул он.

— Что?

— Твои глаза тоже красивые, — сказал он, и на этот раз голос не дрогнул. — Как лес и солнце. Я никогда не видел таких глаз ни у кого, кроме тебя. И это не благословение Богини. Это просто… ты.

Она замерла. Её спина была напряжена, и он на мгновение испугался, что сказал что-то не то. Но потом она обернулась — и улыбнулась. Не насмешливо. Не снисходительно. Просто улыбнулась — тепло, открыто, почти застенчиво. Её глаза сияли.

— Спасибо, Брон, — сказала она. — Это очень приятно.

И ушла, унося с собой миски и кружки. А Брон остался стоять у костра, глядя ей вслед, и его сердце колотилось где-то в горле. Он сделал это. Он сказал комплимент. Сам. Без подготовки. И она не рассмеялась, а улыбнулась.

Может быть, он не так безнадёжен, как думал. Может быть, он действительно меняется. И может быть — только может быть, — это чувство, которое он так боялся назвать, не было проклятием. Может быть, оно было благословением. Таким же, как его фиолетовые глаза. Таким же, как море, которого он никогда не видел, но в которое верил.

Через пару часов в дальнем тоннеле, у старой кузни, превращённой в учебную комнату, состоялся первый урок. Дея стояла у стены, на которой углём были начерчены карты, даты и схемы. Перед ней сидели Брон, Арен и десяток наёмников, перешедших под знамёна Лифии.

— Значит, так, — начала Дея, скрестив руки на груди. — Раз уж мой отец решил, что вы глупы, начнём с того, что ты, принц, должен был знать, но не знаешь.

Брон нахмурился.

— Я изучал науки.

— И что именно? — Дея прищурилась.

— Политику, этикет, языки, историю королевских династий и все важные даты.

— А военное дело?

Брон отрицательно покачал головой.

— Вот именно, — Дея усмехнулась. — Ты знаешь, когда родился твой прадед. Но не знаешь, как он защищал свои границы. Ты знаешь, сколько лет правил твой дед. Но не знаешь, сколько людей он потерял в битве при Вердане.

— В Вердане была битва? — спросил Брон.

— Сто двадцать лет назад, — ответила Дея. — На него напало королевство Меркандия. Они хотели захватить серебряные рудники. Собрали армию в три тысячи человек.

— И что случилось? — спросил один из наёмников.

— Ничего, — Дея пожала плечами. — дед твоего деда — узнал об этом за три месяца и послал в Меркандию шпиона. Тот добрался до военного министра и подкупил его. Министр снял с должности лучших генералов, заменил их своими людьми — некомпетентными, но верными. Армия развалилась изнутри, они так и не напали.

— То есть он победил без боя? — удивился Брон.

— Да, — Дея кивнула. — Дальше, — Дея вернулась к стене. — Сто пятьдесят лет назад. Королевство Вельгард хотели заполучить драгоценные камни, которые хранились в сокровищнице Лифии. Да, да, те самые камни из легенд, на тот момент не все были проданы.

— И что они сделали? — спросил Брон.

— Послали шпионов, — Дея ткнула пальцем в схему. — Они проникли в Серебряный Брод — это город на юге, где находилась одна из сокровищниц. Попытались украсть камни, но их поймали.

— И?

— Король Тарен не стал их казнить, а использовал. Отправил обратно в Вельгард с ложной информацией. Сказал, что камни хранятся в другом месте и враг поверил. Послали туда своих лучших шпионов. А Тарен тем временем укрепил Серебряный Брод и перевёз камни в Аэлорию.

— Значит перехитрил, — сказал Арен.

— Да, — Дея кивнула. — И это было только начало. Вельгард не сдался, они объявили войну. Никаких больших битв. Без лишнего шума шпионы убивали шпионов и это длилось семь лет.

— Так долго? — удивился принц.

— Да, — Дея посмотрела на него. — Семь лет тихой войны, но по документам никто не победил. Оба королевства истощились. Хоть в одной из хроник я и вычитала, что победа была за Лифией, и я даже знаю почему.

— Почему? — спросил Арен.

— Потому что у Лифии были лучшие шпионы, — Дея усмехнулась. — И к тому же Тарен умел ждать. Он не бросался в бой, а ждал, пока враг ослабнет.

— А что было при моём отце? — спросит принц.

— Твой отец, — начала она. — Так же не любил большие битвы, а предпочитал дипломатию. Иногда подкуп и очень часто интриги. Когда он только взашел на трон, заключил союз с королевством Лорнхейм. Они вместе выступили против пиратов, которые грабили торговые суда. И так же, они подкупили капитанов пиратского флота, те перерезали своих главарей и сдались.

— Без боя, — сказал Брон.

— Да, — подтвердила Дея. — Хоть твой отец и был добрым, но о его хитрости ходили легенды. То, что происходит сейчас, сложно назвать войной, это бойня и в победителях, увы не мы. Нам нужны деньги, оружие, еще солдаты и лекарства.

— А что насчёт Зелёных Врат? — спросил Арен, который до этого молчал.

Дея посмотрела на него.

— Зелёные Врата? — переспросила она. — Это было двести лет назад. Нападение варваров с севера. Хотели захватить если я не ошибаюсь кусок земли. Собрали войско, но король Алдрик не стал ждать, а послал шпионов в их стан. Был пожар, который спалил почти всю армию, но это не война, а скорее шалость. И так принц, к чему я веду — это и есть тактика ва Фартов, хитрость, терпение и ум.

— Почему тогда отец не использовал это против Ферии? — спросил Брон.

Дея долго молчала. Потом вздохнула.

— Потому что Ферия напала не в самое подходящее время. Как я сказала ранее, нам необходимы ресурсы и люди, но их нет. Королевство в упадке.

Брон молчал.

— Значит, мой отец проиграл, потому что страна умирает.

— Да, — Дея кивнула. — И потому что он не готовил тебя к войне, а учил этикету. Вероятно думал, что тебе это не понадобится и войны не будет.

— Но она началась, — тихо сказал Брон.

— Началась, — согласилась Дея. — И теперь тебе нужно учиться и быстро. Потому что Аэлория — это не Вердана и не Лорнхейм. Это война, которую нельзя выиграть силой. Но можно попробовать мозгами. Слушайте дальше, — Дея повернулась к стене. — И запоминайте.

И она продолжала. Она рассказывала о битвах, которых не было. О войнах, которые закончились, не начавшись и хитростях, которые спасли тысячи жизней. Брон слушал и пытался все запоминать.

Вечером того же дня плато, ещё вчера служившее тренировочной площадкой, превратилось в арену. Солдаты и наёмники выстроились широким кругом, и в центре этого круга, на утоптанной каменной крошке, должно было решиться всё. Пепельная граница. Чёрная сотня. Судьба.

Небо над горами было серым, низким, и ветер, снова поднявшийся к полудню, трепал знамёна и плащи. Пахло снегом, хотя первый снег ещё не выпал. Пахло кровью, хотя бой ещё не начался.

Брон вышел в центр круга. Его глаза смотрели на толпу без страха. Он не был воином — это знали все. Но он был принцем. И сегодня, впервые в жизни он по доброй воле выйдет держать речь перед своим народом.

— Я, Брон ва Фарт, — его голос разнёсся над плато, усиленный неестественной тишиной, — наследный принц Лифии, сын Энда ва Фарта, внук Элдара ва Фарта, потомок древней династии, что ведёт свой род от первых королей Аэлории и благословлена самой Великой. Я объявляю этот поединок. Бой за право владения Пепельной Границей и Чёрной сотней. По законам наёмников и чести. До смерти.

Он перевёл дыхание.

— Со стороны законного наследника Пепельного трона выступает Золок Альтаир, сын княгини Оноры Альтаир, генерал армии Лифии. Со стороны правящего дома Пепельной Границы, по праву родича, выступает Карпэн, брат Вэллы, предводительницы Чёрной сотни.

Он отступил на шаг.

— Да начнётся бой.

Золок вышел в круг. Он был без доспехов — только простая рубаха, под которой бугрились мышцы, да старые штаны, заправленные в сапоги. В правой руке он сжимал топор. Родовое оружие Альтаиров, доставшееся ему от матери. Топор, который помнил руки его деда. Топор, который когда-то защищал Альзахар. Топор, который теперь должен был вернуть Пепельную границу законному наследнику.

Карпэн вошёл в круг напротив. Он был ещё более отвратителен, чем обычно. Его тучное тело, затянутое в грязный камзол, тряслось при каждом шаге. Бледная кожа, покрытая красными пятнами и сыпью, лоснилась от пота, хотя день был холодным. Его маленькие глазки бегали, дёргались в нервных тиках, а рот кривился в вечной полуулыбке, обнажавшей гнилые зубы и сочащуюся слюну. В каждой руке он держал по ножу — изогнутому, зазубренному, явно созданному не для честного боя. В его безобразии была сила — та извращённая, безумная, которую даёт человеку полное отсутствие страха и совести.

— Великан, — просипел он, облизывая губы длинным, мокрым языком. — Ты вернулся. Я ждал. Я так ждал. Сегодня будет больно, великан. Очень, очень больно. Тебе. Мне. Всем. Ха-ха-ха!

Золок ничего не ответил. Он просто поднял топор и встал в стойку. Он помнил Альзахар — город, который должен был стать его домом. И он собирался вернуть его.

— Начали, — сказала Вэлла, стоявшая в первом ряду. Её голос был ровным, но пальцы, сжимавшие рукоять меча, побелели.

Карпэн атаковал первым — дёргано и непредсказуемо, как всегда. Он бросился на Золока, размахивая обоими ножами, и его движения были лишены какой-либо логики. Один нож метнулся к горлу, второй — к паху, и Золок едва успел отбить оба топором. Лезвия зазвенели, высекая искры.

— Да! — взвизгнул Карпэн, отскакивая. — Да, да, да!

Он снова бросился в атаку, и на этот раз его нож достиг цели. Лезвие полоснуло по левому предплечью Золока, оставив длинный, рваный порез. Кровь брызнула на каменную крошку, и толпа ахнула. Но генерал даже не поморщился. Он перехватил топор здоровой рукой и нанёс ответный удар — мощный, размашистый, целящий Карпэну в плечо.

Карпэн уклонился с неестественной, пугающей ловкостью. Его тело, казалось, гнулось в невозможных направлениях, и топор просвистел в дюйме от его уха. Но Золок не остановился. Он продолжил атаку — удар за ударом, заставляя Карпэна отступать, уворачиваться, падать. Один раз топор рассёк камзол на груди безумца, и оттуда хлынула кровь — тёмная, почти чёрная, смешанная с гноем. Карпэн закричал — но это был крик наслаждения.

— Больно! — визжал он. — Больно! Ещё! Ещё!

Он выбросил руку вперёд, и нож вошёл Золоку в бедро. Глубоко, по самую рукоять. Толпа закричала. Ирен рванулся вперёд, но Марен удержал его за плечо. Арен, стоявший рядом с Броном, стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки.

Золок пошатнулся. Кровь хлынула из раны, пропитывая штанину, стекая в сапог. Но он не упал, а посмотрел на Карпэна, на его торжествующее, безумное лицо, и в его глазах что-то изменилось. Ярость ушла. Остался только холод.

Он выдернул нож из бедра — один резкий рывок, от которого его лицо даже не дрогнуло, — и отбросил в сторону. Потом снова поднял топор.

— Довольно, — сказал он.

И ударил.

Топор вошёл в плечо Карпэна — туда, где рука соединяется с туловищем. Раздался мерзкий, влажный хруст: лезвие перерубило ключицу, рассёкло мышцы, раздробило кость. Правая рука безумца, всё ещё сжимавшая нож, упала на землю отдельно от тела. Кровь — густая, тёмная, зловонная — хлынула фонтаном, заливая всё вокруг.

Карпэн закричал. Это был настоящий крик — не визг наслаждения, а вопль невыносимой боли. Он рухнул на колени, зажимая обрубок плеча левой рукой, и его лицо исказилось гримасой, в которой смешались боль, ужас и что-то ещё — что-то похожее на экстаз.

— Рука, — прокричал он, глядя на свою отрубленную конечность. — Моя рука. Она ушла. Она больше не моя. Ха-ха. Как больно. Как…

Золок не дал ему договорить. Второй удар топора обрушился на левую руку Карпэна — и отсёк её по локоть. Второй нож упал на землю. Карпэн завалился на бок, и из его ран хлестала кровь, смешанная с какой-то мутной, гнойной жидкостью. От его крика кровь стыла в жилах.

— Ещё… — прохрипел он. — Ещё… пожалуйста… боль…

Золок стоял над ним, тяжело дыша. Его собственные раны кровоточили. Левое предплечье было рассечено до кости. Бедро — пробито насквозь. Но он стоял. Он поднял топор для последнего удара — и тут Карпэн сделал то, чего никто не ожидал.

Он дёрнулся вперёд и вцепился зубами в руку Золока — в ту самую, что держала топор. Его гнилые зубы сомкнулись на пальцах великана, и он рванул, как бешеная собака. Раздался хруст. Золок взревел от боли и попытался отдёрнуть руку, но Карпэн держал мёртвой хваткой. Когда он наконец отшвырнул безумца, тот выплюнул на землю три пальца. Мизинец, безымянный и средний пальцы левой руки Золока — откушенные, изжёванные, окровавленные. Упали на каменную крошку с мерзким, влажным шлепком.

Толпа замерла в ужасе. Кто-то закричал. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Корвин, стоявший в первом ряду, побледнел как полотно и схватился за свою медицинскую сумку.

Генерал посмотрел на изуродованную руку, на три обрубка, из которых хлестала кровь, на Карпэна, который лежал на земле и давился смехом, выплёвывая ошмётки его плоти. И его лицо — искажённое болью, залитое кровью — стало совершенно спокойным.

— Ты хотел боли, — сказал он. — Ты её получил.

Он перехватил топор правой рукой и обрушил его на шею Карпэна.

Удар был чистым. Голова безумца отделилась от туловища и покатилась по каменной крошке, оставляя за собой широкий кровавый след. Глаза ещё моргали, рот ещё шевелился, нашёптывая что-то беззвучное, — но это была уже агония. Через несколько секунд тело обмякло. Из обрубка шеи хлынула последняя волна крови, смешанная с какой-то тёмной, зловонной жижей. Запах стоял удушающий — запах смерти, гнили и разложения.

Карпэн был мёртв.

Тишина, такая, что было слышно, как ветер свистит в скалах. Золок стоял над телом поверженного врага, опираясь на топор. Кровь стекала с его левой руки непрерывным потоком. Он был смертельно бледен, — но держался на ногах. Его глаза, тёмные и глубокие, обвели толпу.

— Поединок окончен, — произнёс он, и его голос, хоть и ослабленный болью и потерей крови, разнёсся над плато. — Пепельная граница моя. Чёрная сотня моя. Кто оспорит?

Никто не ответил. Никто не посмел. Даже Вэлла стояла молча, и её лицо было белым как мел. Она смотрела на обезглавленное тело своего брата, на его отрубленные руки — и в её глазах не было ни скорби, ни гнева. Только пустота и холод.

— Лекаря! — крикнул Арен, первым приходя в себя. — Корвин, быстро!

Корвин уже бежал через круг, размахивая сумкой. За ним спешили его помощники с носилками. Но Золок не дал себя уложить. Он отстранил лекаря здоровой рукой и очень медленно пошёл к выходу из круга. Каждый шаг давался ему с трудом. Кровь капала на каменную крошку, оставляя за ним алый след. Но он шёл. Сам.

Генералы бросились к нему. Ирен подхватил его под правую руку. Марен зашёл слева, стараясь не задеть изуродованную кисть. Арен, забыв о собственных ранах, шагал рядом, готовый подставить плечо, если великан начнёт падать. Рогар расчищал путь. Сира и Гаррет из Чёрной сотни молча встали по краям, отсекая толпу. А Брон шёл позади, глядя на эту картину, и в его груди теснилась гордость за Золока. Гордость за то, что он знает этого человека и за то, что он — часть всего этого.

Золока довели до лазарета. Корвин немедленно принялся за работу — жгут, бинты, отвары, инструменты. Три пальца были потеряны безвозвратно. Рана на бедре требовала немедленного зашивания. Порез на предплечье — тоже. Великан потерял очень много крови. Но он был жив. И он был князем.

Настоящим князем Пепельной Границы.

А за стенами лазарета, на залитом кровью плато, тело Карпэна уже убирали. Никто не скорбел о нём и не плакал. Даже Вэлла, стоявшая в стороне, просто смотрела, как её брата заворачивают в грубую ткань, — и молчала.

Пепельная граница была свободна. Чёрная сотня получила нового предводителя. А Золок Альтаир, князь Пепельного Предела, доказал своё право на трон — кровью, сталью и собственной плотью.

Брон стоял у входа в лазарет и не мог сделать ни шага.

Внутри кипела работа. Корвин, старый лекарь, которого ещё недавно никто не воспринимал всерьёз — просто странный старик, найденный в пустыне — теперь командовал, как генерал на поле боя. И его слушались. Двое молодых помощников, которых он муштровал последние недели, беспрекословно выполняли его приказы. Даже те лекари, что прибыли с последними отрядами наемников признали его главенство без слов — просто потому, что увидели, как он работает. Быстро, чётко и без страха.

— Жгут! — рявкнул Корвин, не оборачиваясь. — Да не этот, болван, широкий! Ты хочешь, чтобы он руку потерял?! Вот этот! Да, этот! Затягивай туже! Ещё туже! Не бойся, не сломаешь!

Молодой лекарь, тот самый веснушчатый парень, который когда-то впервые увидел живого Арена и не мог отвести глаз, теперь дрожащими руками затягивал жгут на предплечье Золока. Кровь всё ещё текла — медленнее, чем раньше, но всё ещё текла. Три обрубка на месте пальцев были обработаны какой-то едкой жидкостью, от запаха которой у Брона скрутило желудок. Корвин уже накладывал швы на бедро — игла входила в плоть, нить тянулась следом, и каждый стежок был ровным, точным, почти красивым. Если можно назвать красивым зашивание человеческой плоти.

Брон смотрел на всё это — и не мог пошевелиться. Его ноги словно приросли к земле. В висках стучало, а перед глазами всё плыло.

Кровь. Её было так много. Она была везде — на бинтах, на инструментах, на руках лекарей, на полу. Она пропитала рубаху Золока, его штаны и сапоги. Три пальца, откушенные Карпэном, лежали на отдельном подносе — их, видимо, собирались изучать или хоронить, Брон не знал. Вид этих трёх изуродованных кусочков плоти вызывал тошноту. И вместе с тошнотой поднималось что-то ещё тёмное. Что-то, что он так надеялся похоронить.

Страх.

Да, это был страх. Тот самый, старый, липкий, унизительный страх, который преследовал его всю жизнь. Страх перед кровью, болью и смертью. Он думал, что победил его. Думал, что тренировки, битвы, пустыня — всё это выжгло из него трусость. Думал, что прежний Брон мёртв, похоронен в песках. Забыт.

Нет. Он был здесь. Он стоял у входа в лазарет и боялся вида крови. Боялся сделать шаг вперёд и помочь.

И вместе со страхом пришла ярость. Тёмная, жгучая ярость, которая всегда пряталась где-то глубоко внутри. Ярость на самого себя и свою слабость. На свою никчёмность. «Ну почему?! — кричал внутренний голос. — Почему ты не можешь просто взять и помочь?! Почему ты стоишь, как истукан, пока другие работают?! Ты же принц! Ты же наследник! Ты же должен быть сильным!»

Но он не был сильным. Он стоял и смотрел. И с каждой секундой ненависть к себе росла. Он ненавидел свою слабость. Ненавидел свой страх. Ненавидел то, что он всё ещё чувствовал это — ту тёмную, злую часть себя, которая хотела обвинить других. Но он знал правду. Виноват был только он и его собственный страх. Только его собственная слабость.

А потом он увидел Дею.

Она была рядом с Корвином. Её волосы были собраны в тугой узел на затылке — она всё-таки заплела их, но несколько прядей выбились и прилипли к влажному лбу. Рукава серой кофты были закатаны по локоть, и татуировка была вся в крови. Она держала таз с водой, пока Корвин промывал раны, и делала это спокойно, уверенно, без тени страха. Её глаза смотрели на изуродованную руку Золока, на три обрубка, на сочащуюся кровь, — и в них не было ни ужаса, ни отвращения. Только сосредоточенность и желание помочь.

Она была смелой, ловкой и отважной. Она ничего не боялась. Даже сейчас,

после всего, что случилось на плато, — она стояла и помогала. Она не пряталась и не убегала.

«Она ничего не боится, — подумал он с горечью. — А я как был трусом, так и остался. Всё, что я делал эти недели, — притворство. Я не изменился. Я просто научился прятать свой страх получше. Но он всё ещё здесь. Он всегда будет здесь».

Он развернулся и вышел.

Никто не заметил его ухода. Корвин был слишком занят ранами Золока. Дея подавала инструменты. Помощники бегали с бинтами. Даже Арен, стоявший у стены с мрачным лицом, не обратил внимания на принца. Все были сосредоточены на великане и его спасении.

Брон шёл через лагерь, не разбирая дороги. Его шаги были быстрыми, почти бегущими. Он не хотел, чтобы кто-то видел его сейчас. Не хотел, чтобы кто-то заметил, как дрожат его руки и побледнело лицо. Как в его фиолетовых глазах стоят слёзы ярости и стыда.

Он добрался до своей палатки. Она была маленькой, тесной, но здесь, в этом лагере, это было единственное место, которое он мог назвать своим. Он рухнул на тюфяк, обхватил голову руками и закрыл глаза.

«Я думал, что похоронил его, — пронеслось в голове. — Думал, что прежний Брон мёртв и я стал другим. Что я больше не боюсь. Но нет. Он всё ещё здесь и всегда будет здесь. Я никогда не изменюсь. Никогда».

Он лежал и слушал, как где-то вдалеке звенит оружие, как перекликаются часовые и гудит лагерь. Жизнь продолжалась. Золок боролся за жизнь в лазарете. А он, Брон ва Фарт, наследный принц Лифии, прятался в палатке от собственного страха.

Брон сидел на тюфяке в своей палатке, обхватив голову руками. С того момента, как он вышел из лазарета, прошло, наверное, не больше часа, но ему казалось, что минула целая вечность. Он всё ещё видел перед глазами кровь Золока и слышал крики Карпэна. Всё ещё чувствовал тот липкий, унизительный страх, который приковал его к месту и не дал сделать ни шага.

Он не заметил, как в палатку вошёл Лу Кри.

Советник появился бесшумно, как всегда, — просто откинул полог и шагнул внутрь, опираясь на свой посох. Его лицо, покрытое сетью морщин, было спокойным, но серые глаза смотрели на принца с тем особым выражением, которое Брон уже научился распознавать. Так советник смотрел, когда собирался сообщить что-то важное. И, скорее всего, неприятное.

— Принц, — сказал Лу вместо приветствия. — Я искал вас.

Брон поднял голову. Его фиолетовые глаза, всё ещё влажные от непролитых слёз, встретились с глазами советника.

— Я здесь, — ответил он глухо. — Просто… мне нужно было побыть одному.

— Понимаю, — Лу Кри кивнул и, не спрашивая разрешения, опустился на табурет напротив. — То, что случилось,— это тяжёлое зрелище даже для опытных воинов, а ты принц, который учится. И то, что ты чувствуешь сейчас, — это нормально.

— Нормально? — Брон горько усмехнулся. — Я стоял и не мог пошевелиться. Я смотрел на кровь и боялся, как ребёнок. Я не помог.

— Ты ещё поможешь, — спокойно сказал советник. — И начнёшь прямо сейчас.

Он достал из-под плаща небольшую оплетённую бутыль. Стекло было тёмным, почти чёрным, а восковая печать на горлышке — старой, с оттиском. Брон узнал этот символ: печать королевского дома Лифии. Такие бутыли хранились в подвалах Элейма десятилетиями, а может, и веками.

— Это вино, — пояснил Лу Кри, протягивая бутыль Брону. — Очень старое, его заложили в погреба Элейма ещё при первом короле. Последняя бутыль и я берёг её для особого случая.

— Зачем мне вино? — Брон непонимающе уставился на бутыль.

— Не тебе. Вэлле.

Брон моргнул.

— Ты хочешь, чтобы я пошёл к Вэлле после того, как Золок убил её брата?

— Именно поэтому, — Лу подался вперёд, и его голос стал тише, твёрже. — Послушай меня, принц. Вэлла — не дура. Она знала, на что шла, когда выставляла Карпэна вместо себя. Как и знала, что он может погибнуть. Возможно, она даже хотела этого — избавиться от безумного брата, который был для неё обузой. Но Пепельная граница и Чёрная сотня — это другое дело. Это власть и сила. Это то, ради чего она жила последние годы. Она так просто не откажется от них.

— Но поединок…

— Поединок решил всё по закону, — перебил советник. — Золок победил и чёрная сотня теперь его. Пепельная граница тоже. Таков закон, и никто из наёмников не посмеет его оспорить — ты видел их лица. Они признали Золока. Но Вэлла может попытаться и ударить в спину, либо попытаться увести часть людей. И тогда, даже с победой Золока, мы окажемся в проигрыше. Нам нужен мир с ней. Настоящий мир, а не вынужденное перемирие.

— И ты хочешь, чтобы я заключил этот мир? — Брон неверяще посмотрел на советника. — Я? Я ранее таким не занимался, все делал ты.

— Я хочу, чтобы ты отнес ей вино, — Лу Кри чуть заметно улыбнулся. — И поговорил с ней. Как принц с предводительницей. Как равный с равной. Ты умеешь говорить, Брон. Тебе этому учили всю твою жизнь, осталось только вспомнить, тебе пора становиться настоящим королем.

Брон долго молчал. Его пальцы сжимали бутыль, и холодное стекло постепенно нагревалось от его ладоней. Идти к Вэлле и говорить с ней после всего, что случилось. После крови и отрубленных пальцев. После того, как Золок едва не погиб. Это казалось невозможным. Но Лу Кри смотрел на него — и в его глазах не было ни тени сомнения. Он верил в него.

— Хорошо, — сказал Брон. — Я пойду.

Лу Кри кивнул и поднялся.

— Вот и славно. И помни: Вэлла — бывший враг, который может стать союзником. Или остаться врагом. Всё зависит от того, как ты с ней поговоришь.

— А если она не захочет говорить?

— Тогда ты хотя бы попробуешь,— советник направился к выходу, но на пороге задержался. — И ещё, принц. То, что ты чувствуешь сейчас — страх, стыд, ярость на себя, — это не слабость, а совесть. Слабый человек не чувствует ничего.

И он вышел, оставив Брона одного с бутылью старого вина в руках и с заданием, от которого зависело будущее Лифии.

Брон ещё несколько минут сидел неподвижно, глядя на тёмное стекло. Потом встал, поправил плащ и вышел из палатки.

Путь к Вэлле лежал через весь лагерь. Солдаты провожали его взглядами — кто-то с любопытством, кто-то с уважением, кто-то с затаённой тревогой. Он шёл, не глядя по сторонам, и его фиолетовые глаза смотрели только вперёд. Он всё ещё боялся и стыдился. Всё ещё чувствовал ту тёмную, жгучую ярость где-то на дне души. Но теперь у него была цель. И эта цель была важнее его страха.

Восточный тоннель встретил его тишиной. Наёмники, сидевшие вдоль стен, не проронили ни слова. Они просто смотрели на него — и в их взглядах читалось что-то новое. Признание? Может быть. В конце концов, именно он объявлял поединок и он стоял рядом с Золоком. Он был принцем, которого они теперь — пусть и нехотя — уважали.

Брон стоял у входа и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Минуту подумал и вошел.

В помещении было темно и душно. Единственная масляная лампа на столе отбрасывала дрожащий свет на стены, и в этом свете лицо Вэллы казалось вырезанным из старой кости — острые скулы, твёрдый подбородок, холодные глаза. Она сидела за столом, выпрямив спину, и не шевельнулась при его появлении. Только её пальцы, лежавшие на столешнице, чуть заметно напряглись.

Рядом с ней, на отдельном столике, стояли тарелки. Брон невольно скользнул по ним взглядом. Еда была другой — не солдатская. Брон вдруг понял это с кристальной ясностью — она не доверяла никому в этом лагере настолько, что даже еду для неё готовили отдельно. И, возможно, пробовали перед ней.

— Принц, — произнесла она, и её голос был как удар хлыста — короткий, резкий, без тени приветствия. — С чем пожаловал?

Брон шагнул вперёд и поставил бутыль на стол. Стекло глухо стукнуло о дерево.

— Я пришёл поговорить. И принёс это в знак уважения.

Вэлла посмотрела на бутыль долго и внимательно. Потом перевела взгляд на Брона — и усмехнулась. Это была холодная, острая усмешка, в которой не было ни капли веселья.

— Уважения, — повторила она, растягивая слово, как кусок гнилой ткани. — Твой друг несколько часов назад убил моего брата. Отрубил руки, голову, а ты говоришь мне об уважении?

— Это был честный поединок, — сказал принц, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Ты сама выставила Карпэна. Таков закон.

— Закон, — она кивнула. — Я знаю законы и живу по ним. Но не думай, что я не понимаю, что происходит. Вы думаете, что победили. Чёрная сотня теперь ваша, а я смирюсь и уйду в тень, как побитая собака.

— Мы просто хотим мира.

— Мира? — Вэлла вдруг подалась вперёд, и её глаза блеснули в свете лампы. — Ты приносишь мне отраву и говоришь о мире? Да я не душевнобольная, чтобы брать что-то из рук врага!

Она резким движением смахнула бутыль со стола. Та упала на каменный пол и разбилась вдребезги. Тёмное вино растеклось по камню, как кровь, и в воздухе запахло терпким, древним ароматом — вино было очень хорошим, выдержанным столетиями. Теперь оно смешивалось с пылью и осколками стекла.

— Там отрава, — сказала Вэлла, глядя на лужу. — Я знаю ваши методы. Лу Кри не посылает подарков просто так.

— Там не было яда! — голос Брона дрогнул. Он попытался взять себя в руки и быть хладнокровным, как учил его Арен. Но не получалось. Перед ним сидела женщина, которая только что потеряла брата — пусть безумного, чудовищного, но брата, — и она была в ярости. А он стоял здесь с разбитой бутылкой и чувствовал, как его собственный гнев поднимается из глубины души, тёмный и жгучий.

— Ты не знаешь наверняка, — отрезала Вэлла. — Ты вообще ничего не знаешь, принц. Ты думаешь, что изменился, и это дает тебе право диктовать мне как поступать. Ты всё тот же испуганный мальчишка, который прячется за спинами генералов.

— Я не прячусь! — Брон ударил кулаком по столу. Лампа подпрыгнула, пламя заколебалось. — Я пришёл сюда один! Без оружия и стражи! Я пришёл говорить с тобой, как равный с равной, а ты…

— Как равный? — Вэлла расхохоталась — резко, лающе. — Ты? Равный мне?

Брон замер. Его гнев схлынул так же быстро, как и поднялся, оставив после себя только холод.

— Я хочу, чтобы мы не были врагами. Золок победил, но ты можешь остаться как союзник. Как командир. Мы не хотим изгонять тебя.

— Как благородно, — она усмехнулась. — Вы не хотите изгонять меня. Вы позволяете мне остаться. Это очень щедро.

— Это не…

— Знаешь, что я сделала, пока вы тут праздновали свою победу? — перебила она. Её голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я написала письмо. Гонцу. В Аэлорию. Ферийцам.

У Брона похолодело внутри.

— Что?

— Письмо, принц. Я написала им всё, что знаю, а знаю я немало. Я в этом лагере давно. Я слушала, наблюдала, отправляла своих шпионов. Мне ведомо то, что вы собираетесь ударить с юга через катакомбы и все это теперь известно ферийцам. Или будет известно, как только мой гонец доберётся до Аэлории.

— Ты блефуешь, — сказал Брон, но его голос прозвучал неуверенно.

— Думаешь? — Вэлла откинулась на спинку стула. — Может быть, когда вы подойдёте к стенам Аэлории, вас будет ждать не спящий гарнизон, а целая армия. Сможешь ли ты рискнуть и проверить?

Брон молчал. Его мысли метались, как птицы в клетке. Если она не блефует и письмо действительно отправлено, — то весь план летит к бездне. Ферийцы подготовятся. Катакомбы перекроют. Южные ворота укрепят. И тогда штурм Аэлории из рискованного предприятия превратится в самоубийство.

— Зачем тебе это? Ты же знаешь, что Ферия — враг. Они не пощадят ни Лифию, ни Пепельную границу. Если они победят, то придут и за тобой.

— Может быть, я договорюсь с ними и они оставят мне Пепельную границу в обмен на помощь. Я могу стать их вассалом. Это лучше, чем быть изгнанной собственными наёмниками.

— Твои наёмники признали Золока.

— Мои наёмники признали победителя. Сегодня это Золок. Завтра это может быть кто-то другой. А послезавтра — я. Время покажет.

Она поднялась. Высокая, стройная, в своём неизменном чёрном плаще, она обошла стол и остановилась напротив Брона. Теперь они стояли лицом к лицу, и принц чувствовал исходящий от неё холод стали, расчёта, человека, которому нечего терять.

— Ты пришёл сюда с вином и словами о мире, — сказала она. — Но ты не понимаешь, с кем имеешь дело. Я не пью из рук врага. Я не ем еду, которую готовят на вашей кухне. Я не доверяю никому — ни вам, ни своим, ни даже собственному брату, который теперь мёртв. Я выжила в Альзахаре, где каждый второй хочет тебя убить, а каждый третий — предать. Думаешь, меня можно задобрить вином?

— Я думал, что можно договориться, — сказал Брон.

— Договориться? — она усмехнулась. — Договариваются те, у кого равные силы. У тебя нет силы, принц, а лишь только слова. А слова — это ветер.

— Словами можно убить, либо исцелить. Можно заключить мир — или развязать войну. Ты сама сказала, что написала письмо, слова которого могут погубить нас всех.

Вэлла долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.

— Хорошо, принц. Ты прав. Слова — это оружие. Но я уже использовала своё. Письмо отправлено. И единственное, что ты можешь сделать сейчас, — это попытаться перехватить его. Но ты не знаешь, какой дорогой он пошёл, как он выглядит.

— Тогда зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что я хочу, чтобы ты знал, — Вэлла наклонилась ближе, и её голос упал до шёпота. — Я хочу, чтобы ты знал, что я не сломлена, я всё ещё опасна. Я не буду сидеть тихо, пока вы забираете у меня всё, что я строила долгие годы. Ты пришёл сюда с миром — а получишь войну.

Брон стоял неподвижно. Его кулаки сжимались и разжимались. Он хотел что-то сказать — что-то, что изменило бы её решение, что-то, что заставило бы её передумать. Но слова не шли. Вэлла была права. У него не было силы. У него были только слова. И те кончились.

Он развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.