Czytaj książkę: «Раскол»

Глава 1. Пробуждение

Земля под спиной была не просто холодной — она казалась абсолютной, вымороженной пустотой, впитавшей в себя вековой подземный мрак, сырость непроветриваемых разломов и едкий, въевшийся в самый камень дух могильного тлена. Где-то в глубине невидимых глазу расщелин монотонно, с леденящей душу регулярностью капала вода. Капля за каплей. Этот глухой звук отбивал ритм, подозрительно и пугающе похожий на замедленный, сбивающийся с такта чужой пульс.

Умбер попытался вдохнуть, но грудную клетку сковало так, будто её стянули ржавыми тисками. Воздух в пещере стоял густой, тяжелый, почти осязаемый — он першил в горле гарью от тлеющих угольков, смердел перепревшей, заплесневелой соломой, застарелым потом и липким, удушливым смрадом лампадного масла, выгоревшего до самого дна. Осознание реальности возвращалось медленно, мучительно, продираясь сквозь пелену липкой дурноты. Самым первым сигналом стала тупая, пульсирующая боль в затылке. Каждое движение глазного яблока отдавало в черепе резким, колющим спазмом, словно ему в основание черепа вогнали тупой, раскалённый ржавый гвоздь и теперь проворачивали его на миллиметр за миллиметром. Он лежал на голых, покрытых скользкой, маслянистой на ощупь зеленоватой слизью каменных плитах. Из всей одежды на его окоченевшем теле оставались лишь грязные, разорванные в клочья брезентовые обноски, насквозь пропитанные ледяным потом и сыростью. Мысли путались, рассыпались на осколки, отказываясь складываться в единую картину. Он не понимал, где находится, что произошло и как вообще здесь оказался. Реальность казалась чужой, расколотой на куски, а память хранила лишь пустоту и гудящую боль.

В самом центре просторной, уходящей во мрачные своды пещеры раскинулось древнее святилище. Здесь был выложен замкнутый круг из массивных, грубо обтесанных камней, исчерченных глубокими, темными трещинами, и древний алтарь со стёртым гербом и высеченным на нем расколотым пополам кругом. По внутреннему периметру этого каменного круга, прямо в специально выдолбленные углубления и пазы в полу, были установлены тяжелые факелы. Их живое, дрожащее пламя отбрасывало высокие тени на стены и выхватывало из темноты фигуры людей. Шестеро старших жрецов стояли неподвижно внутри этого круга, словно изваяния, высеченные из той же сырой породы. Они облачены в тяжёлые, до блеска засаленные по краям шерстяные рясы, от которых разило кислятиной, старостью, перепревшей шерстью и густым, осязаемым страхом. Этот страх исходил от них невидимыми волнами — липким, животным ужасом перед лицом неведомого. Вдоль узкого, уходящего в непроглядную черноту извилистого коридора жались ещё около полутора десятков младших послушников. Они не вставляли факелы в стены — каждый из них держал тяжелый деревянный шест с горящим факелом прямо в дрожащих руках, освещая путь во тьму. Никакой фальшивой злобы, зависти или показной грубости в глазах жрецов не было и в помине. Перед ними стояло живое, пугающее до паралича в пальцах чудо — воплощенная, осязаемая воля богини Иллитории, впервые за всю историю здешних родов решившейся призвать кого-то из иного мира. Никто до него не удостаивался подобного зова; это казалось невероятным, содрогающим самый фундамент их веры знамением, спустившимся в этот выжженный карьер из неизведанных высей.

Старший из жрецов, дряхлый старик с провалившимся беззубым ртом, покрытой старческими пятнами кожей и безумными, налитыми лихорадочным, истеричным экстазом глазами, тяжело задышал. Его сухие плечи затряслись в мелкой дрожи. Издав странный, похожий на всхлип хрип, он рухнул на колени прямо в липкую, грязевую жижу у самых ног Умбера. Старик прижался лбом к холодным плитам, судорожно сжимая и разжимая иссохшие, покрытые цыпками пальцы, и зашептал срывающимся, полным истеричного благоговения шепотом:

— Озарил… Сам с небес… Озарил нашу темень, о великая милость… Смилуйся, божественное дитя, не оставь нас впотьмах… Услышь мольбу нашу, не отринь раков твоих…

Умбер чувствовал этот нависший над ним молитвенный гул как физическую тяжесть. Но ответить он не мог — горло пересохло, словно набитое раскаленным песком.

В этот самый миг реальность вокруг него на долю секунды дала жуткий, выворачивающий наизнанку сбой. Сырой, могильный подземный смрад мгновенно испарился, сметенный внезапным порывом незнакомой, неземной стихии. В нос ударил резкий дух жжёной смолы и тяжелой, липкой вони, не имеющей имени в этом мире. Этот внутренний сбой, эта фантомная вспышка погасла сама себя так же внезапно, как и возникла, растворившись в сырости пещеры.

И тут же, прямо внутри черепной коробки, поверх пульсирующей боли в затылке, отчетливо и громко прозвучал приказ, ввинтившийся в мозг раскаленной иглой. Это был тонкий, надтреснутый, сорванный мальчишеский голос — голос, от которого по спине побежали ледяные мурашки и который почему-то казался пугающе, до скрежета в зубах знакомым, хотя Умбер не мог бы назвать ни его хозяина, ни откуда он его знает. Голос, заставлявший кровь стынуть в жилах:

«Спаси этот мир».

Его замутило. Прежде чем он успел осмыслить этот приказ, двое молодых послушников сделали шаг вперед. Их лица были белее мела, а руки дрожали так сильно, что факелы в их пальцах заходили ходуном, заставляя тени метаться по сводам. Боясь вздохнуть лишний раз, они бережно, с благоговейным ужасом подхватили его под слабые, ватные руки, помогая ему приподняться над землей.

Один из них суетливым, трепетным движением накинул на зябнущие, покрытые мурашками плечи Умбера тяжелый, донельзя пропахший прелым ладаном, старостью и тлением шерстяной балахон. Второй послушник, испуганно озираясь назад на темный зев коридора, дрожащими пальцами протянул ему тяжёлый, уродливый предмет — кусок кованого металла, сплошь изъеденный рыжими хлопьями въевшейся ржавчины.

— Держи… Дар храма нашего… — пролепетал послушник, едва слышно шурша губами и тут же отпрянув назад, в спасительную тень.

Собрав последние остатки воли, Умбер тяжело качнулся вперед и встал на ноги. Земля под ногами казалась шаткой, но он сделал первый шаг. Шестеро жрецов, падая ниц по мере его продвижения, расступались перед ним в глубоком поклоне, провожая пришельца восторженными, полными слёз, безумия и суеверного трепета глазами. Не сказав ни слова, опираясь на шаткие колени и сжимая в онемевших пальцах ржавый кусок железа, он медленно двинулся по узкому, вырубленному в суровой скале коридору, уходя во тьму, туда, где за изломанными ступенями угадывался неверный, грязный свет поверхности Эйдоса.

Подъем по выбитым в грубом камне ступеням казался бесконечным, изнуряющим испытанием. Каждый шаг давался с трудом: ослабшие, ватные колени дрожали и норовили подогнуться, а тупая, ритмичная пульсация в затылке отдавалась в висках тяжелыми, свинцовыми ударами. Накинутый на плечи тяжелый шерстяной балахон пах прелым ладаном, застарелым потом и тлением; его грубая, жесткая ткань царапала шею, а при каждом движении раздавался глухой скрип, сливающийся с чавкающим звуком шагов по влажному камню. Позади, во мраке подземного святилища, оставались липкий могильный смрад, удушливый чад факелов и безумный, шепчущий ужас жрецов, но легче от этого не становилось. В зажатой потной ладони лежал тяжелый, холодный кусок металла — уродливый, сплошь изъеденный рыжими хлопьями ржавчины обломок, который давил своей мертвой тяжестью на пальцы. А в голове, поверх нарастающего глухого раздражения, вновь и вновь всплывал этот ненавистный, сорванный мальчишеский голос: «Спаси этот мир». Умбер с ненавистью сжал зубы, отгоняя навязчивый фантом. В голове царила абсолютная, выжженная пустота. Никаких воспоминаний, никаких ответов на вопрос, кем он был до этого и где находился — лишь звенящий вакуум, в котором не существовало ни прошлого, ни привычной реальности, ничего. Он просто возник здесь, в этой подземной дыре, и этот факт казался диким, абсурдным, выворачивающим наизнанку саму логику бытия. Узкий туннель сузился, потолок резко пошел вверх, и впереди забрезжил тусклый, белесый просвет. С каждым шагом воздух менялся: сырой подземный холодок начал вытесняться тяжелой, удушливой атмосферой внешнего мира. Наконец, Умбер переступил порог пещеры.

Удар грязно-серого дневного света был подобен физическому тумаку. Глаза, долгие часы пробывшие в абсолютной темноте, мгновенно пронзило острой, режущей болью. Веки судорожно сжались, по лицу непроизвольно потекли слезы, а в голове затылочная боль вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Он зажмурился, тяжело прислонившись плечом к холодному, шершавому косяку выхода, и судорожно задышал открытым ртом, пытаясь совладать с подступающей тошнотой и липким ужасом от собственной беспомощности. Когда зрение кое-как вернулось, пропуская сквозь пелену слез размытые контуры, перед ним открылся Эйдос. Он замер в полном шоке, не в силах вымолвить ни слова. Перед ним лежал чужой, уродливый, враждебный мир. Здесь не было ни зелени, ни открытого синего неба — лишь бесконечный, давящий купол свинцовых, затянутых гарью туч, сквозь которые солнце пробивалось грязным, белесым пятном. Прямо перед глазами возвышались циклопические, монолитные стены древних полуразрушенных руин. Они были сложены из гигантских, грубо отесанных глыб, почерневших от вековой копоти и исчерченных глубокими трещинами, в которых застряла мертвая пыль. У подножия горы раскинулось убогое поселение, слепленное из шлака, глины, навоза и обломков серого камня. Над низкими лачугами вились чадящие струйки едкого дыма, смешиваясь с тяжелой взвесью в воздухе. Чуть в стороне, на крутом, изрытом склоне, чернел прямоугольный провал небольшой местной шахты — зловещая пасть, уходящая в недра горы, где беспрерывно, эоны напролет, вручную долбили породу. Атмосфера давила наваливавшейся со всех сторон духотой. В воздухе висел тяжелый коктейль из дешевого табака, тлеющего кизяка, запаха тухлой, прокисшей похлебки, въевшейся угольной пыли и металлического привкуса ржавчины на губах.