Czytaj książkę: «Губернаторские блины»
Маруся вернулась из школы пораньше: как никак первый учебный день. Учителя, еще не успевшие привыкнуть к гулу и визгу, поспешили распустить детей по домам. Рыжеволосая девочка радостно распахнула калитку, пробежала по кирпичной дорожке, будто бы идя на взлет, и разом очутилась в родном доме, где вовсю настаивались бабушкины щи. Дивный аромат свежей капусты, которую они недавно собрали с грядок, захватил воображение Маруси. Не прошло и тридцати секунд, как она, скинув босоножки и впрыгнув в тапочки, оказалась на большой кухне – в бабушкином царстве. Нина Семеновна неторопливо помешивала большой поварешкой кастрюлю на десять литров, стучала по алюминию, что-то приговаривала. Внучка обхватила ее сзади, крепко прижалась к горячему телу пожилой женщины.
– Маруська? Ты что ли? А ты чего тут? Случилось чего? – нежно-обеспокоенным голосом спросила бабушка.
Она оторвалась от помешивания и перевела взгляд на внучку. Та гордо красовалась браслетиком, который обменяла на розовое колечко у подружки.
– Отпустили пораньше. Сказали, что в честь праздника, – с воодушевлением ответила Маруся.
– Ты браслетик-то лучше верни. Таня, наверное, так поносить дала, а ты и забрала? Сорока-белобока, – смеялась Нина Семеновна.
– Бабуль, нет! Честно-честно: она мне браслетик, а я ей колечко. Обмен, понимаешь?
– Бартер, хочешь сказать? – насупилась бабуля.
Страшное, непривычное для ребенка слово резануло слух. И что это еще такое – «бартер»? Первая мысль, вспыхнувшая в сознании Маруси, подсказывала ей, что «бартер» очень походит на «бутер» или «бургер», то есть на что-то съестное, но вредное. Бутерброды по утрам бабушка не приветствовала, потому варила пшенную, овсяную или гречневую кашу на всю семью. Но больше всего Маруся любила тыквенную: она и слаще, и сытнее.
– Бартер – это когда вы обмениваетесь какими-то вещами без использования денег. Ну вот как вы с Таней.
– А почему в магазинах не так? Почему ты берешь молоко для блинчиков за деньги, а не по…бартеру? – неловко вопрошала внучка и ковыряла носочком кухонный линолеум.
– Ой, это у папы лучше спроси. Он у нас тот еще политик-демагог, – захохотала Нина Семеновна. – Иди поздоровайся, а я пока щи доварю.
Проводив внучку, женщина стала проверять хлебницу и с радостью обнаружила, что зять выполнил просьбу: сходил за свежей буханкой черной хлеба.
Доверять нехитрое дело кому-либо Нина Семеновна не любила. «Лучше уж самой доковылять до пекарни, посмотреть, повыбирать, а не наобум брать, что попалось» – рассуждала она. Но сейчас, когда снова одолел ревматизм, ее хватало только на варку щей, после которых она обязательно отлежится за просмотром новостей.
Юрий Геннадьевич, работавший из дома, удобно расположился в компьютерном кресле из черной кожи, опустил лопатки, распрямил спину и чуть слышно включил плейлист с любимой группой.
– К настоящему колдуну, он загубил таких, как ты, не одну! – напевал рослый мужчина лет тридцати в домашней футболке и полинялых спортивных штанах. Резкая, колючая щетина пробивалась из-под смугловатой кожи.
Маруся, как пантера, незаметно подкралась, почти прыгнула на папу. Скрывать своих эмоций не любила. Если захочет обняться, то затискает до смерти, пока не шуганешь. Привыкший к ласковой дочке Юрий только потрепал ее по голове, провел рукой по заплетенным мамой косичкам и тоже поинтересовался, почему она вернулась так рано.
– А ты снова программыруешь? – почему-то именно это слово Марусе давалось тяжелее прочих, и она постоянно заменяла «и» на «ы».
– Программырую, ага, – посмеивался папа. – Вот работешки свежей подкинули. – И он указал на два экрана, с которых лился поток ослепляющих цифр. – До вечера надо управиться. Не будешь отвлекать меня? Как там бабушка?
– Да бабушка готовит…А мне скучно. Домашки нет, погулять сегодня никто не сможет. Все с родителями в парк пойдут.
– А, там сегодня опять агитация будет, – с ленцой парировал папа.
– А что такое «агитация»? – задалась вопросом Маруся и, когда слезла с отца, задумчиво уставилась на него.
– Ерунда это. Жирные коты предлагают таким, как мы, отдать за них голос. Не бери в голову. Помоги бабушке что ль на кухне, не знаю, – мысли Юрия вновь отдались миру двоичного кодирования.
Всякий раз, когда он отвлекался от единиц и нулей, его одолевала одна пугающая до дрожи мысль: уволят – под Бахмут поедет. Тогда он ежился, расправлял футболку, покрытую катышками, громко хрипел и возвращался к большим экранам. Расплывался в довольной улыбке, когда глядел на подаренные государственной телекомпанией колонки, делал музыку громче. Довольно выдыхал, радовался, думал про себя: «Пронесло. И дальше пронесет». Черно-оранжевая буква «Z» на футболке выцвела и потому начала навевать жуть на Маруську, и она силилась, чтобы не обращать внимание на острую, как щетина папы, букву.
Приученный выполнять заказы вовремя, он знал, что каждый час простоя – деньги, без которых не получится съездить летом на отдых, оплатить Нине Семеновне санаторий в Краснодарском крае и отложить на будущую учебу Маруси.
Дочка раздосадовано вздохнула, потупила зеленые глазки, передавшиеся ей от отца, и скучающе направилась исследовать дом. Отец застучал по клавишам китайского компьютера, бабушка с удвоенной силой принялась помешивать густые, наваристые щи с крапивой, которую нарвала на днях с Марусей. При сборе она рассказывала и о лопухе, помогающем при воспалении, и внучке захотелось нарвать побольше листов, но Нина Семеновна предложила собрать полевые цветы для мамы. Так и вышло.
Теперь, поднявшись в спальню родителей, девочка внимательно изучала собранный букет. Ярко-желтые горицветы и белые ромашки стояли на подоконнике, в стаканчике с водой, отогревались на солнце. Марусе почудилось, будто бы через приоткрытое окно залетел пухлый шмель. Он осел на цветках, чтобы напитаться сочным нектаром, и, пожужжав всласть, полетел дальше. А может быть, думалось ей, в голове жужжат и вопят одноклассники и ребята постарше, которые устремятся с родителями в парк, где будет проводиться та самая агитация. Агитация представлялась Марусе великим праздником: на нем обязательно раздают мороженое, проводят конкурсы для детей, а взрослые рассуждают о важных вещах, возможно, спорят, но все проходит мирно, с уважением друг к другу.
Бродя по дому, вдыхая запах сготовленных щей, она искренне не понимала, почему папа так не любит агитацию и почему они не могут сходить в парк вместе с остальными. Сегодня, конечно, уже не успеют. Маруся с сожалением взглянула на настенные часы: минутная и часовая стрелки сошлись на цифре один. Наверное, все мороженое уже съели, а самые интересные выступления вот-вот начнутся. Марусе хотелось услышать и о бартере, и посмотреть на «жирных котов», в которых не видела ничего плохого.
Их кот, вальяжно развалившийся на тканевом диване в зале, лениво потягивался во сне. Маруся поцеловала Коржика в лоб, почесала за ушком и уселась рядом, чтобы поговорить о бартере и агитации. Оба слова, узнанные случайно, никак не выходили из головы, и тягучие минуты становились вязкими, как бабушкин кисель. Нина Семеновна трубила обеденный сбор, но есть девочке не хотелось. Прежде всего она думала о парке, но, подгоняемая бабушкой, все же отправилась на кухню.
К вечеру вернулась мама. Уставшая, полусонная, она плелась в зал, чтобы поздороваться с матерью и дочкой. Маруся обрадованно запрыгнула на нее, расцеловала в обе щеки, когда как Лариса Сергеевна потерлась с ней носами.
– Как смена, доча? – поинтересовалась Нина Семеновна, не отрываясь от телевизора, где начались ее любимые «60 минут».
– Нормально. Мамуль, ты ужин сделала? Или мне сделать? – отягощено спросила Лариса.
– Мы с бабушкой пюре с котлетами сварганили. Я картошку чистила, а бабушка котлеты лепила, – поделилась Маруся, принявшаяся носить кота по всему залу.
– Вы ж мои хорошие, – ласково пропела Лариса.
Засиявшая на морщинистом лице улыбка на миг вернула ей свежесть и молодость, но после, когда она огляделась вокруг и поняла, что предстоит небольшая вечерняя уборка, руки опустились. Она сгорбилась, скрючилась. Маруся тотчас заметила изменения в мамином настроении. От нее пахло выпечкой, потому как в гипермаркете, где она работает администратором, есть своя пекарня. Этот запах самсы с курицей девочка легко отличала от сосисок в тесте. Однако, как и днем, аппетит мгновенно пропал, стоило только ей посмотреть на изнеможенную мать.
Меж тем по телевизору объявили об очередном этапе украинского контрнаступления. Эта великая, но на самом деле мнимая битва, по словам телеведущих и экспертов, велась не первый месяц, и с каждым днем потери противника возрастали, а наши, наоборот, уменьшались.
«Хунта Зеленского собирается послать на убой всех. Война будет длиться до последнего украинца. Кто ответит за реальный, невыдуманный геноцид восточнославянского населения?» – с тревогой в голосе обращалась холеная женщина с макияжем. По виду – ровесница Ларисы.
«Я думаю, что нам не останется ничего другого, кроме как жахнуть двумя ядерными бомбами. Первой – по Киеву, чтобы всю либерастическую и западную шваль выжечь. Второй – по Львову, по логову нацистских свиней» – заключал пожилой полноватый эксперт, брызгавший слюной и стучавший по трибуне.
От таких речей Маруся обомлела. Ядерная бомба, нацизм, шваль – все эти слова звучали чужеродно, от них веяло опасностью. Ее сковал невидимый страх, и Лариса, заметив реакцию дочери, прикрикнула: «Выруби ты эту хрень. Каждый день одно и то же. Че их слушать?».
– Да погоди ты. Умных людей дай послушать, – ответила Нина Семеновна и сделала громче.
– Мама, а когда кончится война? – поинтересовалась Маруся, сумевшая разжать онемевшие от испуга губы.
– Не война, Маруся, а специальная военная операция, – отчеканил услышавший их разговор отец. – Не война это, а так. Забава. Мы толком ничего и не начинали.
– Ой, ладно вам! На работе хватает обсуждений. Так не начинали, что у девок мужья калеками возвращаются, а у Людки-кладовщицы и вовсе – цинковый!
– Что значит «цинковый»? – вновь задалась вопросом Маруся, давно отпустившая кота. Он, потревоженный громкой дискуссией, забился под кровать и попытался уснуть, скрутившись в клубок.
– Цинковый… – задумалась мама.
– Погиб, значит. В цинковом гробу вернули его, – нисколько не теряя аппетита за ужином, ответил Юрий.
– Помалкивал бы! – вдруг вставила Лариса и прижала к себе дочь. – Маруся, покормишь маму котлетами с пюре? Кстати, у нас к чаю есть что-нибудь?
– Я взяла сухарей подешевше и пряников. Цены скаканули так…Вот куда ломят, куда? – завелась Нина Семеновна.
Когда речь заходила об инфляции, она негодовала так, что голоса громких телеведущих и кричащих экспертов затихали, словно они и вправду замолкали, чтобы вслушаться в праведный гнев пожилой женщины.
– Конфеты самые простые – 450 за кило! Самые простые, понимаешь, Лар? Ну это куда годится? Такие сраненькие, резиновые, тьфу! Жевать невозможно. Ты пряничек помакай в чай. Или сухарик с изюмом возьми. Его тоже макни. Я Маруське взяла шоколадку, но она уж стрескала. Ниче и не осталось от нее. Да, сластена?
Маруся спряталась за лестницей, хоть и знала, что мама ругать не будет – не за что. Постепенно все вернулось на прежний лад: бабушка прибавила громкости, чтобы послушать о кознях президента Америки, о гей-парадах в европейских столицах и зверствах украинских оккупантов; папа и мама разговорились о мясе, которое выходит «в копеечку», и новой одежде, которую лучше покупать на «Вайлдберизе», чем в торговых центрах.
Маруся, пожевав с мамой сухарей, кружила вокруг родителей, занимавшихся подсчётом расходов за предыдущий месяц. Каждое первое число они дружно садились за большим кухонным столом, доставали калькуляторы, тетрадки с чеками, открывали онлайн-банк и скрупулезно высчитывали любую копеечку, ушедшую и на корм коту, и на лекарства бабушке, и периодически на обновление «железа» Юрия.
К одиннадцати вечера, изможденные и покрасневшие, они едва разбирали каракули, однако понимали, что потратили больше, чем заработали, то есть снова залезли в конверт, отложенный на Турцию и санаторий. Уже второй год подряд, с тех пор, как пролилась кровь, Юрий и Лариса, как и миллионы других соотечественников, выбирали на чем сэкономить. «Раньше было не так» – вздыхала мать и уходила в ванну, чтобы подготовиться ко сну.
– Папа, может сходим на агитацию? Папа! – требовала Маруся.
– Доча, не до агитации сейчас. Ты на море хочешь?
– Хочу…
– Хотя какое сейчас море. В Крым теперь не съездишь – обстреляют. В Турции цены скаканули. Перелеты подорожали. Придется поменьше тебе сладкого есть. Бабушка сухари будет нам печь.
– А агитация? – вновь вернулась к ней дочь и топнула ножкой. – Я очень хочу побывать на агитации. Нам сегодня в школе рассказывали, что ответственные граждане участвуют в жизни страны. А мы что…не граждане?
– Граждане, Маруся, граждане, – тоскливо ответил Юрий и отпил клюквенной настоечки. Чтоб лучше спалось, так сказать.
– Пошли ты сходим, Юр, – вклинилась в разговор вышедшая из ванны Лариса.
Из ванны вырвался не запах подвальной сырости, как пахло у некоторых одноклассников Маруси, а запах фруктового шампуня, бальзама для волос из экстракта лечебных трав и нежного крема для рук.
– Ребенка хоть выгуляем. Когда там эта агитация будет? Вроде на выходных. Вот и сходим. Мам, ты пойдешь?
– Нет, что ты. А вы сходите, сходите. Погоду хорошую передают. Я сейчас почитала в Интернете. Кстати, а вы слышали, что…
И бабушка начала рассказывать про диверсантов, которые взрывают дома по всей России. Мол, они работают на СБУ и ЦРУ, вывозят мертвых детей, распродают их на органы, финансируют войну в Украине. Жутко стало Марусе от этих историй, и мама отвела ее в комнату, почитала «Алису в стране чудес» и, поцеловав в теплый лоб, исчезла за дверью.
К выходным Маруся принарядилась. Она попросила маму заплести не простые косички, а косички с белыми бантами. К выходу на агитацию она отнеслась серьезно: почитала вместе с бабушкой о политических партиях, о выборах, которые пройдут в этом году в их регионе, поинтересовалась у папы, чем отличается ЛДПР от ЛГБТ, на что Юрий, стесненный вопросом, ответил коротко: «Первые – партия, а вторые – враги народа». Почему это так, девочка не поняла, но, расправляя розовое летнее платьице, нанося, как мама, духи на шею и запястья, она представляла, как будет хвастаться одноклассникам, как покажет классной руководительнице фотографии с мероприятия. Тем более что сегодня должны были агитировать за действующего губернатора, который собирался избираться на третий срок подряд.
Лариса и Юрий оделись попроще, но тоже прилично. Лица их приобрели восторженно-праздничный вид, будто бы они и сами уверовали, что идут на праздник. Добирались до парка полчаса на автобусе, где надышались чужим потом, старушечьими болезнями и подростковым дымом от электронных сигарет. В душном, тесном автобусе Маруся сидела у окна, глядела, как по мере приближения к центру города растет толпа, как на билбордах возникают изображения их бессменного, розовощекого губернатора в очках.
Когда они вышли из автобуса, народная толчея захватила их, и великий поток увлек за собой, потянул к сцене, на которой распинались представители партии власти. Перед сценой, на какой-то специально оборудованной площадке, возвышались огромные блины, диаметром в несколько метров. Запах горячих промасленных яств, казалось, привлек половину города. Остервенелая, голодная толпа толкалась у сцены, и в их гаме, в безумном гвалте было невозможно различить конкретные предложения по улучшению жизни в регионе. Из всего того шума, что господствовал в парке, Маруся, зажатая между взрослыми, успела различить и запомнить похабную, но бодрую частушку:
«На блины налетай
И страну поднимай!
Голос свой отдавай,
На блины налетай!».
На сцену, где прежде выступали партийные головы, высыпались девушки-лебедушки в русских народных костюмах. Грянула бодрая плясовая. Балалаечный наигрыш ударил по барабанным перепонкам. Девицы в костюмах запели частушки на новый лад, когда как другие славно отплясывали под улюлюканье голодной, заведенной запахом блинов толпы.
«Поставь галочку-выручалочку!
Не боись, не робей
Голосуй поскорей!».
А рассвирепевшая толпа, уставшая ждать раздачи блинов, ринулась на площадку. Огромные боровы в кожаных куртках топтались на блинах, отрывали здоровые куски и кидали своим знакомым. Организаторы празднества подскочили с лопатами, попытались оттеснить кабанов, но те, скинув щуплых молодых людей и отобрав лопаты, продолжили раскидывать куски. Нестихавшая балалайка заиграла сильнее: плясуньи звонко отстукивали каблуками красных сапог, а певички задорно заливались частушками.
«Будет Русь воскресать,
Если голос отдать!
За блинами пришел –
На участок пошел!».
Остальное Маруся почти не запомнила. Последним, что она заметила, стало обрушение площадки с вкусностями. Жадная до блинов толпа с озверением кинулась подбирать блины с грязной земли. Бабушки толкали взрослых мужчин, пищали и верещали, словно их истязали в подвалах гестапо. Жены кидались вслед за мужьями, чтобы урвать побольше кусков. Лишь на выходе из парка Маруся заметила, что и ее родители ухватили грязных, изорванных, помятых блинов.
Через неделю провели голосование, на которое Маруся тоже хотела сходить. Библиотечная, тишина, спокойствие, сонное умиротворение так поразили девочку, что она разом начала уговаривать родителей отдать голос за губернатора, который накормил их такими вкусными, теплыми блинами. Лариса с Юрием долго упорствовали, потому как пришли сюда только из-за дочери. Папа хмурился, хотел было устроить мини-скандал: уж очень много претензий накопилось у него по поводу ЖКХ, автобусов и качества здравоохранения. Но его постоянно осаждала Лариса. Она не рвалась голосовать, скорее, просто ждала, когда дочь нагуляется по участку, а затем вернется к ним, и они дружной компанией пойдут…нет, не в парк. По дому куча дел, да и Нине Семеновне нужно разобраться с анализами. Куда, что и когда сдавать – та еще морока!
И все, кажется, шло к тому, к возвращению домой. Однако Маруська не сдавалась. Этому она научилась у Тимура из повести Аркадия Гайдара, который смело боролся с «врагами социалистического Отечества», пускай и на своем, маленьком уровне. Девочке верилось, что они с родителями совершат настоящий гражданский подвиг. А может, и не подвиг, но хотя бы активное действие!
Но никакой активности не случилось. Ничего не знавшие о других кандидатах, кроме действующего губернатора, Лариса и Юрий все-таки взяли бюллетени.
– А блины какие вкусные были! Вы помните, мам, пап? Не хуже, чем у нашей бабушки! Жаль, что их раздербанили так…
– Помним, дочка. Помним, – вздохнула Лариса.
Ей нужно было убираться в доме, а Юрия ждали друзья и пиво: договорились вечером собраться в спортивном баре и поболеть за любимую футбольную команду. В конце концов, они опустили бюллетень в урну с нужным голосом. Уж очень приятные были блины…
А через месяц, на осенних каникулах, пришло постановление: дом Маруси изымают в муниципальное пользование для прокладки федеральной платной трассы по губернаторской программе улучшения инфраструктуры. Услышав эту новость, Нина Семеновна свалилась в обморок. И долго всей семьей ее приводили в порядок, отпаивали валерьянкой, пичкали таблетками. Маруся горько вздыхала, не понимая, почему они должны переехать на другой конец города, в тесную двушку в старой панельке.
За вздохами она изредка вспоминала губернаторские блины, их жар, промасленность, помятые, но все равно такие вкусные бока, и на душе появлялась надежда: в следующем году снова будет агитация.
И она сразу же улыбалась.
