Czytaj książkę: «Ромодановский шлях. Начало»

© Даниил Калинин, 2026

© Сергей Воронин, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Глава 1

28 июня 1659 года, окрестности города Конотоп

– Карабины готовь!

Семён кое-как отцепил собственное оружие от перевязи. С началом вражеской атаки время для него словно бы замедлилось, да и самому рейтару казалось, что он видит разгорающуюся битву будто со стороны, и что все происходит как бы и не с ним… Однако крик капрала, вторящего вслед за капитаном, привел рейтара в чувство, но одновременно с тем его охватил и ужас. Смертный ужас, а вовсе не какой-то рядовой страх! Руки онемели, пальцы дрожали и не слушались, и потому отцепить карабин от перевязи легким, привычным движением рейтар не смог. А сдвинуть лядунку на грудь Орлов так и вовсе забыл!

– Целься…

Затяжной крик Гаврилова пронесся по всей цепочке рейтаров, повторяемый множеством капралов и офицеров. Поспешно взведя курок, Семён как можно плотнее вдавил приклад карабина в плечо, направив дуло в сторону врага. Целился он по стволу и небольшому выступу-мушке, взяв чуть ниже груди стремительно приближающихся татарских лошадей. При выстреле ствол карабина обязательно задерет, и круглая пуля должна устремиться именно во вражеских всадников. Скачущих столь плотно, что нет никаких сомнений, пуля попадет в цель! Главное – правильно выбрать высоту прицела.

– Пали!

Семён послушно потянул спусковой крючок, стараясь сделать это простое действие без всякого рывка.

И отчаянно надеясь, что его выстрел не пропадет даром!

Утром того же дня

Рейтар четвертой роты Семён Орлов с присущей ему крестьянской старательностью и усердием правил тяжелый и крепко ржавый палаш. Семён неспешно работал точильным камнем, с видимым удовольствием возвращая грозную красоту лишь слегка изогнутому у рукояти клинку, заточенному с двух сторон. Непривычная для казаков и детей боярских форма оружия и стала причиной долгожданной покупки. Черкас из отряда Ивана Беспалого не стал ломить цену за давний трофей, взятый с мертвого ляха уже больше года тому назад. Возил в обозе про запас, а тут-то Семён и подвернулся…

Рейтар ненадолго прервался, взвесив в правой руке клинок, поднял его над головой, подставив солнечным лучам, после чего сделал им пару пробных взмахов. Хорош! Тяжелый, но под руку молодого, крепкого парня, привычного к тяжелому труду на земле, – ведь самое оно. Пусть даже и гарда открыта, не защищает кисти… Все равно ведь не обучен Семён искусству боя на саблях – это детей боярских и дворян сызмальства учат правильно рубить ими, парировать, ставить блоки. Ну а заодно и всяким хитростям – как подцепить, к примеру, ногу противника обратной стороной елмани, возвращая саблю после неудачного рубящего удара. Или как легонько ударить по самой кисти, обезоруживая противника.

Семён же пока мог лишь издали наблюдать за тем, как упражняются на саблях старые рейтары полка или новики, поверстанные из беспоместных детей боярских. Но ведь и те, и другие смотрели на вчерашних черносошных крестьян с изрядным презрением – и разговаривали с ними через губу, словно с какими холопами.

Будто сами крестьяне, поверстанные в рейтарский полк барона Анца Георга Фанстробеля, рвались в солдаты! Для даточных людей воинская служба ведь пожизненна…

А все потому, что затянулась война, – ой как затянулась война, вроде и счастливо начавшаяся для русского войска в Малороссии! Но вот уже долгие пять лет здесь щедро льется русская кровь… Как, впрочем, и польская, и литовская, и казачья.

С черкасами вообще все непросто. Вроде и единоверцы, и братья по крови… А при царе Иоанне Грозном первый атаман запорожских казаков Байда (князь Дмитрий Вишневецкий) так и вовсе перешел на службу к московскому государю со всей Сечью! И честно воевал против турок да татар. Но после казни Байды в Стамбуле ляхи сумели разделить черкасов, казаков натравили на московские владения, и те сожгли Стародуб. Тут-то и началось… Ляхи всеми силами притесняли черкасов в мирное время – ввели церковную унию, приняли крошечный реестр, стараясь прочих казаков обратить в холопы, запрещали им ходить на турок да татар. Но если вдруг какая война с Москвой или с турками – и тут же ляхи с казаками заигрывают, казакам обещают, казакам что-то жалуют… Кончилась война – и все обещания забываются, а малороссов притесняют с новой силой.

Не один и не два раза последние поднимали восстания, что ляхи неизменно подавляли силой оружия либо хитростью да предательством, выманивая казацких вожаков на переговоры, а уж там… В пытках да различных казнях ляхи большие умельцы! Но очередное восстание ни силой оружия, ни предательством подавить не удалось – поднял его славный гетман Богдан Хмельницкий, много раз громивший ляхов в честном бою! Правда, пока побеждал, гетман и не думал идти под руку московского царя, а вот когда припекло…

Впрочем, много ли о том знал сам Семён Орлов, бывший крестьянин рязанский да новоиспеченный рейтар? О притеснениях малороссов слыхать ему доводилось, но ведь те черкасы, кому совсем невмоготу приходилось, могли же уйти на Слобожанщину! Да, московские государи выделяли им земли за пределами Белгородской засечной черты – зато не закрепощали, и вообще не облагали никакими налогами. Более того, казакам разрешалось винокурение, им сохранялось самоуправление, да и оружие никто не отнимал! Наоборот, помогали черкасам, в том числе отстроить новые крепости вроде Харькова, Сумы, Суджи, Ахтырки… А что черкасы на Слобожанщине первыми встречали набеги крымских да ногайских татар? Так они хотя бы опирались на Белгородскую линию и могли получить помощь русских гарнизонов. В Малороссии же казакам ляхи вообще не помогали – разве что татары налетали на самих панов…

Зато на Рязанской земле, откуда родом Семён, черкасов хорошо помнят по зверствам лисовчиков, не оставлявших в живых ни млада, ни старика! Да по разорению рязанщины казаками гетмана Сагайдачного, шедшего на Москву от порубежного Ельца.

К слову сказать, отец Семёна как-то упоминал, что в Ельце могла жить их дальняя родня. Но уж очень дальняя – предки, то ли мещерские, то ли рязанские казаки, у них были общие. А вот дальше пути разошлись – кто-то ушел казаковать на вольный Дон, другие выбились в детей боярских. Ну а третьих, оставшихся на родной земле, объявили крестьянами, пусть и черносошенными, то есть лично свободными и со своей землей. Однако личная свобода предполагает и повинности, вроде даточной.

Служба в государевом войске – она ведь пожизненная! Да и потом – ну, сколько жизни отмерено простому мужику, коли брань с ляхами длится вот уже пятый год? Ведь не от хорошей же жизни вчерашних крестьян верстают в солдаты, включая и славные рейтарские полки! Значит, или потери даже среди хорошо защищенных прочным доспехом конных рейтар столь велики, что их невозможно закрыть за счет дворян и детей боярских… Или же столь тяжела эта война, что число рейтарских полков пришлось очень спешно увеличивать.

А что самое поганое – двоякость черкасов, изменчивость их натуры в полной мере проявили себя в новой войне с панами. Ведь когда государь Алексей Михайлович внял мольбам Хмельницкого и взял Малую Русь под свою руку, царю присягнули «всей землей»! Но стоило умереть славному гетману, как тотчас случился среди казаков раскол. Гетманскую булаву хитростью перехватил Иван Выговский, некогда и сам сражавшийся на стороне ляхов против черкасов. И если правобережные казачьи полковники нового гетмана приняли, то в Полтаве против него поднялись запорожцы и местные казаки. Гетман подавил восстание с помощью крымских татар, оплатив помощь поганых живым товаром: людоловы-крымчаки увели тысячи детей и женщин за Перекоп, разграбив все на своем пути…

После Выговский изменил царю в открытую, переметнувшись на сторону ляхов, да еще и присягнул крымскому хану для верности! И уже с помощью извечных ворогов Московского царства ударил по русским гарнизонам, осадил Киев. Злая насмешка – новоиспеченный гетман все же пытался как-то укрепить позиции казаков и малороссов в Речи Посполитой. И помимо королевства Польского и княжества Литовского, он предложил выделить в составе Республики также Великое княжество Русское, заодно назначив себя Великим князем… Но ляхи вновь обвели наивного казака вокруг пальца: король Ян Казимир договор подписал, да польский сейм его не утвердил!

Впрочем, Семён Орлов про коварство ляхов, обманувших гетмана, ничего не знал. Его ведь и поверстали-то в рейтары сравнительно недавно, всего с полгода тому назад… Вместо прочной вороненой кирасы крестьянину выдали трофейный литовский пансырь-кольчугу, вместо шлема-шишака – легкую мисюрку. Хоть небольшого и не очень резвого мерина Огонька (потому как рыжего отлива его шерстка) честно выделили Семёну! Но всей ратной сбруи – лишь единственный карабин с кремнёвым замком. Ни пары обязательных для рейтара пистолей, ни, что самое обидное, клинка.

Пистоли-то ладно. Московским рейтарам редко приходится встречаться в бою с неподвижными пикинерами, все чаще с легкой татарской или литовской конницей. А ордынцы как налетят, так тучей стрел издали засыпят – из пистоля же наверняка попадешь в ворога только с нескольких шагов. Вот карабин – другое дело, из кавалерийского карабина степняка можно достать прежде, чем тот стрелу на тетиву наложит!

Одно плохо – карабин однозарядный. И пусть замок у него и кремнёвый, куда более удобный и простой, чем колесцовый или фитильный, но одним карабином ведь много не навоюешь… Другое дело – добрый клинок!

Семён не шибко-то и рвался в солдаты. Но молодой мужичок, не успевший обзавестись собственной семьей, подходил на роль рейтара лучше прочих. Благо, что о престарелых родителях есть кому позаботиться – старшие братья хоть и поставили собственные избы, но живут с отцом и матерью в одном селе. У Ивана так и вовсе собственный сынок зимой народился. Да и Семён ведь предпочел бы прожить тихую и мирную жизнь на родной земле, жениться на милой его сердцу любушке-Настёне, дать жизнь паре сынов да дочкам…

Но сложилось, как сложилось. Орлов не роптал на свою участь, не гневил Бога зряшными обидами – и вместо того, чтобы сокрушаться о злой судьбинушке, старался радоваться пусть даже небольшим мелочам. Старался увидеть хоть что-то хорошее в солдатской жизни! Так вот, с детства обожавший былины о богатырях (особливо же о земляке Илье Муромце), Семён испытал истинно мальчишеский восторг при виде доставшейся ему кольчуги. А теперь вот сподобился купить и палаш, больно смахивающий на настоящий меч.

Рейтарские роты ведь до войны собирали из детей боярских да дворян, а у последних худо-бедно сабелька всегда при себе имелась. Вот и повелели рейтарам брать с собой родовые клинки. Потому-то большинство солдат полка и щеголяют кривыми степняцкими сабельками. Но что та легкая сабелька супротив палаша?! Он весит куда больше – и при случае провалит блок легкого татарского клинка! А кроме того, им вполне можно и колоть прямым выпадом.

Даже нужно!

Семён вновь прервал свою работу и, пружинисто встав с телеги, пару раз от души рубанул по воздуху, пытаясь примериться к оружию, привыкнуть к его весу. Конечно, стоило бы поучиться владеть «мечом», да одна беда: гонявший крестьянское пополнение до седьмого пота полковник Фанстробель напирал на обучение искусству верховой езды да владению карабином. Рейтар ведь не просто должен уметь верхом ездить – это черносошенный крестьянин Семён Орлов умел сызмальства (что, кстати, стало одной из причин становления его именно рейтаром). Нет, «черные всадники» должны уметь также держать равнение в конном строю как на марше, так и в атаке или в отступлении, при повороте или во время караколи. Должны уметь соблюдать дистанцию и в точности выполнять в бою все приказы. В том числе и те, что играет трубач. Это не говоря уже о владении карабином, изготовить который к бою (а уж тем более прицелиться из него и попасть!) есть отдельная наука.

Да, полковник без устали гонял новиков – но вот владение клинком, по мнению барона, в число обязательных навыков рейтаров не входило. А все потому, что дети боярские сызмальства владели саблями, а крестьяне их и вовсе не получили! Но Семён… Для Орлова именно меч был символом настоящего воина, и он купил клинок у черкаса с первого же жалованья. Пусть казак наверняка задрал цену, да и оружие досталось Семёну не в лучшем качестве. Но поправить палаш, убрать ржавчину, хорошенько наточить… И будет у Семёна настоящий меч на зависть дерущим нос детям боярским! А рубиться его научит тот самый казак, продавший ему палаш. Никола Ёрш – потому как ершистый, задиристый… Не откажет черкас – за оставшиеся от жалованья монеты точно не откажет!

Довольный собственной смекалкой Семён вновь начал орудовать точильным камнем, даже не смотря по сторонам. Да и что смотреть? Летний пейзаж давно знакомый, и за последние седмицы червеня ничего не изменилось. Вон виднеются впереди валы Конотопа – малоросской крепости, занятой казаками полковника Гуленицкого, преданного лично Выговскому. А вокруг самого рейтара – лагерь войска, вернее, «полка» князя Трубецкого. Но, конечно, не такого полка, каким командует барон Фанстробель, – лучше уж сказать, что целое войско! Как в старину, когда множество боярских да княжеских дружин составляли Большой полк или полк правой аль левой руки… Ну, как на Куликовом поле.

Всего же вокруг Конотопа возведено три больших осадных лагеря – князей Трубецкого, Куракина да Ромодановского. Царь Алексей Михайлович отправил на изменника Выговского большую рать – вот только нет у старшего его воеводы, князя Трубецкого, больших осадных пушек. А без них крепости не взять… Князь было бросил стрельцов да казаков на первый штурм – но ничего не добился, зазря только людей потерял. Впрочем, Алексей Никитич напрасно жертвовать солдатами не спешит, и после первой неудачи воевода начал правильную осаду, закрыв осадными лагерями все дороги, ведущие в Конотоп. Да промеж лагерей пустил конные разъезды, чтобы гонцов мятежных черкасов успевали перехватить. Заодно князь успел осадить и захватить несколько крепостиц поменьше Конотопа. К одной из них, Борзне, ходили даже рейтары Фанстробеля! Но рейтары князю Ромодановскому, быстро и с малыми потерями взявшему казачий острог, при штурме так и не потребовались…

Вот и выходит, что служит Семён уже больше полугода – а в настоящем деле покуда не был. Но солдат он старательный, неглупый, по-крестьянски трудолюбивый, да и сметливый от природы, чего уж там… У капрала Гаврилова на хорошем счету, опять же. На земле горбатиться не приходится, пропитание за казенный кошт! Да и жалованье вроде немалое, хотя и задерживают. Не столь уж и плоха жизнь солдата!

Заигравший вдруг сигнал тревоги заставил Семёна подскочить на месте и тревожно осмотреться – неужто черкасы Гуленицкого окончательно потеряли голову от безнадеги да голода и пошли на прорыв из Конотопа?! Да нет вроде, ворота крепости закрыты…

– Облачайся в броню, Орлов! Татары крымские на дозоры напали, сам Выговский к Конотопу идет!

Семён с недоверием воззрился вслед Микитке Иванову – пронырливому, вездесущему и всезнающему рейтару, поверстанному в солдаты из одного с ним села. Но вслух ничего не сказал, а принялся хоть и спешно, но без лишней суеты облачаться в броню, лежащую тут же, на обозной телеге…

Глава 2

Облачившись в броню, Семён принялся спешно заряжать карабин – в бою ведь когда доведется? Впрочем, в кожаной лядунке цельных четырнадцать пороховых зарядов… Но зарядить карабин – дело небыстрое, очень важно правильно подготовить замок. Семён придирчиво осмотрел курок с зажатым в нем камнем-кремнем, открыл полку, насыпал на нее немного пороха у самого затравочного отверстия, закрыл полку. Теперь засыпать в ствол пороха из футляра-зарядца, утрамбовать его шомполом, забить в ствол пулю и снова забить ее шомполом к пороху. Ну а затем черед пыжа, тугого валика из войлока, что также требуется забить шомполом, причем крепко-накрепко забить в ствол! Так, чтобы ни пуля, ни порох не вывалились во время конного марша из карабина, пристегнутого к перевязи и носимого за спиной.

Все. Осталось взвести курок, оттянув его до упора назад, и тогда при нажатии спускового крючка камень-кресало ударит по пластинке-огниву (составляющему единое целое с пороховой полкой), высекая искру. Та запалит порох на полке, а следом, через затравочное отверстие, и забитый в ствол заряд. Сложно? Сложновато, конечно, но Семён видел у старых рейтаров пистоли с колесцовыми замками – и остался весьма доволен своим оружием. Ибо если потерять ключ к колесцовому замку пистоля, последний уже не взвести. Это не говоря уже о том, что некоторые драгуны (стрельцы, разъезжающие на лошадях) по-прежнему вооружены устаревшими фитильными пищалями!

Впрочем, самое главное – пока Семён выполнял ставшие уже привычными ему действия по заряжению карабина, он успел немного успокоиться, прийти в себя. Шутка ли – враг большой силой идет на битву! Вон, Микитка говорит, что Выговский объявился вместе с крымскими татарами… Нет, когда царская рать шла войной на мятежного гетмана, Орлов внутренне готовился к сече. Но за время продолжительной осады Конотопа новоиспеченный рейтар уже успел крепко привыкнуть к размеренной, едва ли не «мирной» осаде града. И вот теперь уже сам гетман идет на русскую рать с крымчаками и ляхами!

А значит, сечи не избежать…

К слову сказать, ожидания Семёна оправдались в полной мере. Раздражающая недавнего крестьянина суета (Орлов-то с младых ногтей привык к основательности, неспешности и размеренности труда землепашца) охватила весь лагерь князя Трубецкого. Понукающие возгласы младших и старших командиров, собирающих солдат, какофония сигнальных труб, отыгрывающих команды для каждого шквадрона (а то и роты!), вопли самих служивых, отчаянно зовущих товарищей и соратников… Орлов почувствовал даже гордость за свой полк – не зря барон Фанстробель гонял своих рейтаров до седьмого пота, особливо же пополнение! Его шквадроны покинули расположение лагеря первыми, поротно строясь за оборонительным кольцом гуляй-города. Таким образом, они опередили как драгунские приказы, так и рейтарский полк Венедикта Андреевича Змеева – между прочим, отличившийся в бою со свеями под Гдовом!

Чем рейтары, служащие под началом Змеева, особенно гордились. Как, впрочем, и тем, что в их полку не было новобранцев из числа даточных людей. Но поди же – утерли «сивопалые» нос детям боярским да дворянам! Как и рейтарам немца Вилима Джонстона, выведшего своих солдат последними.

Н-да, утерли нос – что немного подняло общий настрой Орлова… Да и в чистом поле ведь дышится вольнее! Вот только не оставляет Семёна неприятное, сосущее изнутри чувство, подрывающее его уверенность и боевой дух. Вроде все и так – подняли по тревоге все три лагеря, и каждый покидает уже стройные ряды русских всадников, строящихся отдельными полками. Великая сила, многие сотни – да что там сотни, тысячи всадников! Да все одно же есть ощущение какой-то неправильности, что ли… Впрочем, разве ему, неграмотному крестьянину, думать сейчас о решениях воевод-князей в грядущей сече? Ему ведь просто не хочется в бой, потому как страшно…

Но вот уже и заиграла ротная труба, отдавая команду «вперед». Да не только в роте Орлова, а во всех рейтарских шквадронах; полк Фанстробеля дружно и по команде потянулся вперед, а за ним стронулись с места полки Змеева и Джонстона, драгуны же остались подле лагеря. Оно и правильно – «конная пехота» в кавалерийском строю сражаться не умеет, драгуны перед боем должны спешиться… А князь Трубецкой, по всей видимости, решил отбросить подошедших татар сильным ударом своей кавалерии. Потому и бросает в бой именно рейтаров, привычных драться с крымчаками.

Впрочем, не только рейтаров – так, от лагеря князя Ромодановского отделился также копейный шквадрон. Всадники последнего, облаченные в рейтарскую броню, вооружены не карабинами, а длинными копьями и парой пистолей. Ну и саблями для ближнего боя. Шквадрон насчитывает свыше двухсот всадников – и с началом сечи выходит вперед рейтаров, беря короткий разгон для тарана единой линией.

Также от полка князя Ромодановского к полкам Фанстробеля и Змеева присоединились рейтары полковника Фангалена, а затем «черных всадников» догнали конные ратники из лагеря князя Куракина. Дети боярские да служивые касимовские татары, что двинулись сразу в голову колонны всадников, а также большой отряд запорожских казаков наказного гетмана Беспалого. Почитай – все конные черкасы! Последние, правда, сильны как раз в пешем строю, но и всадники их в сече точно не будут лишними.

Выходит, большая часть всей русской конницы двинулась навстречу татарам!

Видя столь сильное войско, Семён невольно приободрился, а следующий подле него Микитка довольно осклабился:

– Все, конец пану гетману! Татар отгоним, а там и с конными хоругвями ляхов сойдемся! Наши конные копейщики гусарам их не уступят, а сила-то явно на нашей стороне. Сколько битые черкасами, царскими полками да свеями паны могли дать ратников предателю? По всему видать, что немного… А уж про казаков и говорить нечего. Выговский их силой собрал, угрозами, что семьи казачьи извечным ворогам, татарам крымским в полон отдаст. А как мы поганых да ляхов погоним, так черкасы правобережные сами перейдут на нашу сторону.

Семён, не спеша перебивать товарища, выслушал до конца, лишь покачав головой.

– Твои слова да Богу услышать… А где, говоришь, на дозоры наши татарва напоролась?

Иванов легонько пожал плечами.

– Говорят, что у Сосновки, сразу за рекой. Деревня у брода, помнишь?

– Помню…

На цельную версту (а то и поболе!) вытянулась огромная колонна конных ратников русского царя; в полном порядке миновала она брод у Сосновки – а там уже показались и крымчаки. Касимовские служивые татары, следующие в голове колонны, начали с ними перестреливаться, и те и другие ведь конные лучники, одна манера боя, да и кровь одна. Корень так уж точно… Но касимовские татары давно уже приняли руку русских царей и мало-помалу обжились в их владениях – а что прежнее родство? Так давно уже разошлись пути давних родичей…

Впрочем, перестрелка лучников лишь скрыла приближение к крымчакам рейтаров полковника Фангалена. И по сигналу командующего русской конницей князя Семёна Пожарского (двоюродного племянника Дмитрия Михайловича, героя Смуты) касимовские татары подались в стороны. А приблизившиеся к врагу рейтары дали густой слитный залп из карабинов! Сотни крымчаков лишились живота в един миг, густое облако порохового дыма скрыло от глаз врага стремительный рывок копейного шквадрона. Всадники последнего бросили в тяжелый галоп лучших, самых мощных и быстрых в стремительном разгоне коней, и протаранили не успевших бежать поганых, сминая и стаптывая всех, кто окажется на их пути.

Следом за шквадроном устремились в атаку и дети боярские, и казаки, и вся масса железных рейтарских полков. Драгуны из числа немецких наемников Выговского, не успев дать ни единого залпа, развернули лошадей вслед за крымскими татарами, надеясь сохранить свои жизни… Да и крымчаки, опрокинутые стремительным натиском русских копейщиков, бросились стремглав бежать, надеясь спастись!

И князь Пожарский погнал их, погнал, не позволяя прийти в себя и опомниться, оторваться от преследования. Погнал в сторону Пустой Торговцицы, через гать и болото, где большая часть русской конницы вынужденно замедлилась. Да и колонна ее заметно сузилась во время преследования.

Но ведь не отстают сотни служивых детей боярских от извечных своих врагов, крымских степняков! Мертвой хваткой вцепились они в хвост татарской рати, словно ловчие псы, загоняющие волчью стаю. Без устали рубя оторвавшихся, замедлившихся всадников да расстреливая татар в спину из собственных луков и пистолей.

Семён же Орлов, чей полк так и не успел вступить в бой, беспокоился лишь за Огонька, вынужденного нести всадника в какой-никакой броне, да еще и участвовать в преследовании. Крепкий и нестарый еще меринок явно степных пород, его верный конь все же порядком устал – и Семён буквально почуял, что верный друг вскоре захрипит, начнет жевать удила с пеной на губах. А там ведь и недолго скакуну пасть. И где тогда искать замену? Тем более что с Огоньком как-то сошлись же, сроднились…

Татары в конце концов сумели оторваться, выбравшись на открытую местность. Впрочем, оторвались они лишь для того, чтобы собраться воедино, дав короткий отдых лошадям на довольно обширном поле, окруженном, впрочем, лесом с трех сторон и заболоченной местностью с четвертой. Дети боярские да казаки запорожские тотчас устремились на крымчаков, запертых в ловушке! А Семён Орлов, чей полк только-только покинул гать, неотрывно следуя за рейтарами Фангалена, вдруг подумал, что последняя, словно узкое горлышко какого кувшина, ведет в открывшуюся его глазам долину. Неприятно кольнула его эта мысль, но тотчас запела ротная труба, подавая команду выровнять ряды. Что рейтары полковника Фанстробеля и принялись спешно выполнять, смещаясь на левое крыло русской кавалерии.

…Татары показались из леса внезапно. До поры они прятались на его опушке, где деревья растут не столь густо; возможно, поганые даже ухитрились очистить ее от подлеска. Да ведь и в тени деревьев многочисленных всадников поначалу было не разглядеть… Но вдруг загремели барабаны, и огромная масса конницы нежданно рванула навстречу русским всадникам! Причем не пытаясь вступить в перестрелку, по степняцкому обычаю (хотя на сближение крымчаки, конечно, стреляли), но прежде всего давя массой всадников, во много раз превосходящей числом русские полки.

Дети боярские и запорожцы Беспалого мгновенно оказались связаны боем, не успели толком встретить врага рейтары Фангалена и Джонстона. Командиры их просто растерялись – и вместо слитного, убийственного в упор залпа карабинов и пистолей татар встретили лишь хаотичные, не очень частые выстрелы. Однако же не растерялся полковник Фанстробель: заиграла полковая труба и, вторя ее сигналу, подали команду развернуться фронтом к врагу и прочие ротные трубачи. Так получилось, что полк Фанстробеля встретил не главные силы хана Мехмед-Гирея, а встал на пути конницы Карач-бея, заходящей с левого крыла…

– Карабины готовь!

Семён кое-как отцепил собственное оружие от перевязи. С началом вражеской атаки время для него словно бы замедлилось, да и самому рейтару казалось, что он видит разгорающуюся битву будто со стороны и что все происходит как бы и не с ним… Однако крик капрала, вторящего вслед за капитаном, привел рейтара в чувство, но одновременно с тем его охватил и ужас. Смертный ужас, а вовсе не какой-то рядовой страх! Руки онемели, пальцы дрожали и не слушались, и потому отцепить карабин от перевязи легким, привычным движением рейтар не смог. А сдвинуть лядунку на грудь Орлов так и вовсе забыл!

– Целься…

Затяжной крик Гаврилова пронесся по всей цепочке рейтаров, повторяемый множеством капралов и офицеров. Поспешно взведя курок, Семён как можно плотнее вдавил приклад карабина в плечо, направив дуло в сторону врага. Целился он по стволу и небольшому выступу-мушке, взяв чуть ниже груди стремительно приближающихся татарских лошадей. При выстреле ствол карабина обязательно задерет, и круглая пуля должна устремиться именно во вражеских всадников. Скачущих столь плотно, что нет никаких сомнений, пуля попадет в цель! Главное – правильно выбрать высоту прицела.

– Пали!

Семён послушно потянул спусковой крючок, стараясь сделать это простое действие без всякого рывка.

И отчаянно надеясь, что его выстрел не пропадет даром!

Впрочем, результат его рейтар все равно не мог видеть – Орлов зажмурился, как только курок пошел вниз, высекая искру… Ведь иначе вспышка пороха на полке могла его ослепить, а то и вовсе обожгла бы правый глаз.

Но как же громко грянул выстрел родного карабина! Слившийся в единый оглушительный залп рейтаров Фанстробеля…

Отдача толкнула карабин в плечо вроде бы и не столь сильно, и тут же Семён рванул шомпол, надеясь все же успеть перезарядить оружие. Но парой мгновений спустя левую щеку его вдруг что-то обожгло, дернулся и отчаянно заржал Огонек, а слева коротко свистнуло, и тут же послышался жуткий булькающий хрип. И только когда пороховое облако, окутавшее ряды рейтаров после залпа, чуть рассеялось, тогда до Орлова дошло, что свистят густо летящие в них стрелы. А заодно и увидел, что хрипит дружок его, Иванов Микитка, отчаянно выпучивший глаза и тянущий в сторону Семёна правую руку.

Левой же он закрыл густо кровоточащее горло, пробитое навылет степняцкой стрелой.

Зрелище было столь пугающим и одновременно отталкивающим, что Семён невольно послал отчаянно ржущего Огонька вперед, нарушая единый строй полка. Впрочем, стоило ему обескураженно оглянуться, как Орлов тут же понял – рейтары, успевшие дать единственный залп по накатывающим на них татарам, уже на четверть выбиты густо летящими стрелами. И ведь бьют поганые навесом так, чтобы точно накрыть линию «черных всадников» Фанстробеля!

Осознав это, Семён вновь ударил пятками по конским бокам, надеясь вырваться из-под смертоносного града стрел. Плохо слушающийся, раненный срезнем мерин все же пошел вперед, а Орлов выпустил шомпол из правой руки. Перезарядить карабин не успеть, татары уже слишком близко, и приближающиеся степняки оголили клинки!

Страх, именно страх, а вовсе не храбрость, заставили Семёна послать коня вперед, а заодно и вспомнить о недавней своей покупке. Рванув из ножен трофейный польский палаш, Орлов скорее даже не закричал, а протяжно завыл от ужаса, предчувствуя скорый конец. Но ведь стоять на месте и ничего не делать, лишь ожидая приближающуюся смерть, было куда страшнее.

А еще краем сознания Семён цеплялся за горькую обиду – обиду на свой скорый бесславный конец. Неужто сгинет, так и не срубив ни одного татарина? Да не бывать тому!

Видимо, заговорила в Орлове буйная казачья кровь, спавшая в Семёне большую часть его короткой жизни.

Молодой рейтар, в своем кольчужном пансыре и легкой мисюрке и сам похожий на крымских уланов, устремился навстречу ворогу, твердо решив для себя, что одного – пусть хотя бы одного! – он обязательно достанет. Но отчаянно боясь как-то неумело, неуклюже ударить, он просто склонил клинок параллельно земле, стремительно сближаясь с летящим навстречу крымчаком. Наверное, столь же молодому татарину было так же страшно. Но он твердо держал саблю над головой, рассчитывая в последний миг послать коня чуть в сторону и достать бешеного, дико завывающего уруса кончиком елмани, рубанув под основание шеи рейтара, когда тот уже проскочит мимо.

Наверняка бы ему это удалось. Но когда татарин уже потянул поводья, посылая скакуна влево, цепко держащий его взглядом Орлов рефлекторно потянул руку с палашом к себе, разворачиваясь в седле боком, лицом к противнику. А после инстинктивно выбросил ее навстречу крымчаку – выбросил в длинном выпаде, достав острием меча бок ворога! И обоюдосторонний польский клинок вонзился под ребра вскричавшего от боли татарина, а поржавевшая сталь окрасилась красным.

В следующий миг шею Орлика поразила пущенная в упор татарская стрела – нацеленная в живот рейтара, она все же досталась бедному мерину. Оглушительно завизжав, животное рухнуло на бок, подгребая под себя и всадника. От сильного удара затылком о земную твердь Семён Орлов потерял сознание…

Он уже не видел, как масса татарской конницы, подобно неудержимой морской волне, захлестнула заметно поредевшую цепочку рейтарского полка, задавив солдат Фанстробеля числом. В короткой, хоть и жаркой сече пал и полковник, и большинство его офицеров… Окруженные, сгинули в неравной сече также и дети боярские, и казаки Беспалого, и рейтары Фангалена; полковник разделил участь своих солдат.

Не было ни единого шанса у русских ратников – купились на старый, как мир, степняцкий прием ложного отступления. И попали в засаду всей крымской орды! Так, что на каждого воина было по меньшей мере пять татар…

Лишь рейтары полковника Змеева, едва-едва миновавшие гать, получили короткую передышку. Следующий впереди шквадрон конных копейщиков упрямо ударил в лоб, пытаясь пробиться к князю Пожарскому. Пробиться-то к воеводе они еще смогли, а вот вырваться из гибельного кольца татарского окружения на израненных степняцкими стрелами скакунах – уже нет… Но рейтары Змеева встретили татар уже у самой гати, не позволив себя окружить, а после начали отступать назад, отчаянно рубясь с наседающими на плечи крымчаками. Теперь уже русские всадники стали жертвой, а татары охотником, но преследовать опытных и умелых в сече рейтаров крымчаки не стали.

В конце концов, им еще предстояло добить угодивших в хитрую западню русских всадников и запорожских казаков с левого берега Днепра…

Глава 3

Тонконогий, порывистый в движениях арабский скакун нервно перебирал копытами под Петром Сергеевичем Бурмистровым, молодым всадником из числа детей боярских.

– Тихо, тихо… – успокаивающе прошептал он, поглаживая коня по шее, после чего подтянул перевязь с саблей, бестолково бьющей по ноге. Вроде уж и не первый день на царской службе – да все пока как-то нескладно… Для лета в Малой Руси было неожиданно прохладно, но набивной тягиляй, поддетый под прочную гусарскую кирасу, согревал, как надежда на лучшее будущее.

– Ты, Пётр, чего задумался? – окликнул товарища боярский сын Василий Шилов.

– Да больно как-то долго от наших вестей нету. Через реку перешли – и словно сгинули… А ведь ежели они с татарами схлестнулись, так мы должны звуки боя заслышать! Рейтары залпами бьют – за версту, а то и за две грохот стоит… – скакуну, как видно, передалось смятенное состояние Бурмистрова.

– Тебе о том думать не надобно. Нам что Андрей Васильевич прикажет, то и делать будем. Скажут в дозор идти – идем в дозор! Скажут рубать воров да татар, будем рубать! – последние слова Шилов произнес с жарким предвкушением грядущей сечи и ратных подвигов. В отличие от Петра, его товарищ рвался в свой первый бой и крепко надеялся на приказ воеводы Бутурлина.

Андрей Васильевич Бутурлин, более известный под прозвищем «Клепик», был человеком уважаемым и почитаемым. Немолодой уже воевода в бою не горячился, людей своих берег, побеждал ворога умением и хитростью, а потому среди ратников пользовался неизменным уважением и почтением. Дед Петра застал Бутурлина еще на воеводстве в Ливнах, а отец под его началом отправился на полудень, строить новую крепость на высоком правом берегу реки Корочи.

Это было славное время, когда Московская Русь стремительным рывком продвинулась в степь на сотни верст, прикрыв огромный кусок богатого черноземом «Дикого поля» оборонительными валами, засеками, сторожами и, конечно, крепостями. Порядка десяти новых укреплений выросли на границе со степью всего за пару лет, и еще больше в последующие годы. Татары, не ожидавшие столь стремительного рывка Москвы на полудень, стройке новой засечной черты помешать не успели – да и не смогли. Ведь в ту пору крымчаки и турки безуспешно штурмовали захваченный донскими казаками Азов, приковавший к себе лучшие силы как осман, так и татар, вынужденных подчиниться султанскому приказу из Царьграда.

Да, практически стертый с лица земли Азов, основательно разрушенный турецкими осадными орудиями и тяжелыми мортирами, царь под свою руку принять не смог, и османы нынче отстроили новую, даже более мощную крепость в устье Дона. Но благодаря подвигу донцов Московское царство сумело в кратчайший срок заселить и освоить огромный кусок плодородной черноземной земли, сопоставимый размерами с не самым захудалым европейским королевством. Что позволило Руси быстро оправиться как от последствий Смуты, так и безуспешной Смоленской войны.

Правда, Корочу тогда еще молодой воевода Бутурлин достроить не успел – место, выбранное им для закладки крепости на меловой горе, сочли не самым удобным, и на следующий год уже воевода Львов поставил в Короче крепкий дубовый тын с пятью башнями, опоясанный рвом. А Андрея Васильевича сперва послали на воеводство в Кольский острог, затем в Воронеж, а затем вновь вернули в Ливны – для бережения от крымских татар. Когда же Богдан Хмельницкий поднял казачье восстание и попросился в царское подданство, Андрея Васильевича направили ему в помощь, позволив набрать служивых людей в следующий на Малую Русь полк, и Сергей Бурмистров вновь оказался под началом славного воеводы. Да только пять лет уже прошло с тех пор, как отец Петра пал от руки ляха. Вот и вышло, что Пётр Сергеевич стал едва ли не последним представителем рода Бурмистровых по мужской линии (насколько ему самому было о том известно). Род сей был совсем небогат и не особо знатен – ибо происходил от бежавшего откуда-то из Саксонии немца еще лет триста тому назад. Но при этом никто из Бурмистровых от службы государевой не бегал и живота своего на службе той не жалел.

– Петруха, ну продай ты мне коня! – с товарищами поравнялся русоволосый богатырь в добротном, сияющем на солнце стальными пластинами бахтерце и остроконечном шеломе.

– Который раз просишь, – отмахнулся Пётр. – Ты, Алексей Григорьевич, лучше о предстоящем думай!

– А я всегда к сече готов, – улыбнулся здоровяк.

Он уже цельную седмицу докучал Петру предложением купить коня за любые деньги. Ведь в отличие от Бурмистровых, дворянский род Жуковых обладал значительным состоянием. Но Пётр и не думал продавать своего Ветерка – ведь подарок же отца, успевшего взять у ляхов жеребенка в качестве трофея. Ну, а заодно и кирасу с шишаком, да добрый карабин. Жеребенок был или чистокровным арабским скакуном, или же очень близкой к последнему помесью с местными польскими лошадьми. А может, и татарскими… Но как бы то ни было, резвый и стремительный на скаку, Ветерок оказался также необычайно выносливым скакуном и слушался только Петра, а по всему «полку» Григория Ромодановского пронесся слух, что быстрее коня не сыскать.

Впрочем, Алёшка Жуков внутренне уже смирился с тем, что продавать скакуна Пётр не собирается, и использовал сие предложение под предлогом подокучать, посмеяться или даже просто завязать разговор. Вот и сейчас, оглянувшись назад, он с гордостью сообщил:

– Красиво идем!

С этим было не поспорить, так что Бурмистров лишь согласно мотнул головой. Действительно, воины из полка князя Григория Ромодановского, следующие к броду через Куколку единой кавалерийской колонной в две с половиной тысячи всадников (за исключением высланных вперед разъездов из казаков донских да детей боярских), производят впечатление строгим порядком и равнением среди полков и шквадронов.

Так, впереди следуют драгуны полковника Инвалта в зеленых кафтанах, с легкими тульскими карабинами. Из последних еще можно стрелять с седла, в то время как для выстрела из тяжелого немецкого мушкета уже необходимо спешиться. Драгун в большинстве своем набирают из городских да слобожанских казаков. И стрелки отменные, и в пешем строю действовать привычны, но и лошадей хорошо знают, и конному порядку обучены. Строгие и суровые лица у этих воинов – чуют, что будет сеча, и ждут ее хоть без страха, но и без особой радости.

А следом за солдатами полковника Инвалта неотрывно держатся десяток возцов с небольшими полевыми пушечками. Но хоть и не столь велики эти орудия, однако вблизи так шарахнут картечью, что никому мало не покажется!

В противовес драгунам – красные кафтаны да вороненые кирасы мценских рейтаров Ивана Семёновича Саса. Рейтары, ловкие и молодцеватые, гарцуют на своих лошадях, готовые в любой момент ринуться в бой. Они доказали свою полезность еще при деде Петра – Степан Бурмистров однажды поведал, что в Смуту его спас немчин из рейтаров, Севастьян. Шквадрон Ивана Саса князь Григорий Григорьевич придержал при себе, выделив Пожарскому лишь копейный шквадрон да рейтаров полковника Фангалена.

Ну и, наконец, дворяне и дети боярские Белгородского разряда, да с ними также поместная конница воеводского полка Андрея Бутурлина, в коем служат Бурмистров со товарищи. Дети боярские, как говорится, кто во что горазд, но конный строй на марше держат! Ну и потом, у большинства ратников – прочные бахтерцы да шеломы, и пистоли да карабины заместо лука и стрел. Последние, впрочем, у некоторых всадников также имеются – и даже копья у кого-то из дворян есть. Но после огромных потерь, что русская поместная конница понесла в годы Смуты, искусство конной стрельбы из лука стало неуклонно забываться. Ведь сколько отцов тогда выжило, чтобы передать столь непростую ратную науку своим сыновьям?! Вот то-то и оно… А стрельбе из карабинов да пистолей выучиться куда проще будет, да и бьют карабины подальше татарской стрелы.

В конной перестрелке так уж точно…

Главное же – дети боярские Белгородского разряда привычны к схваткам с татарами и при случае в бою со степняками не потеряются. Хотя боевой опыт имеется у всех полков и шквадронов. И ведь князь Ромодановский не просто так пустил вперед именно драгун да пушкарей – последние при появлении врага должны спешиться, построиться в линию и прикрыть соратников слитными залпами. В то время как дети боярские да рейтары смогут разойтись на крылья и ударят по ворогу всей силой, прижимая татар к реке. Коих, впрочем, не видать даже на переправе…

Полуденное солнце хотя и светит ярко, но не приносит тепла, зато весело играет бликами на копейных наконечниках да бронях московских ратников. Пыль за колонной всадников стоит столбом в полверсты! А глава этого грозного войска (уж по меркам Петра Бурмистрова, так точно грозного) – сам князь Григорий Григорьевич Ромодановский. Воевода успел неплохо повоевать с ляхами, отличился в бою под Городком, и поговаривают даже, что дружил с покойным гетманом Хмельницким. Но дружба сия была сложной – по слухам, споры между Григорием Григорьевичем и Богданом Михайловичем едва ли до мордобоя не доходили! Что неудивительно – ведь Ромодановский крепко не любит ляхов, а во время переговоров с делегацией осажденного Львова открыто издевался над панами и оскорблял их. Если бы все зависело только от него, Ромодановский и вовсе не вел бы переговоров с поляками, ибо его ненависть и презрение к ним чрезвычайно сильны. Впрочем, неприязнь не затмевает разума воеводы, в бою князь хладнокровен и бережет своих людей, не отправляя ратников на бездумную и напрасную погибель.

В то время как конный полк Ромодановского продолжает движение к реке, в воздухе повисло безмолвное напряжение. Князь вывел всю свою кавалерию из лагеря и получил в подкрепление всадников Бутурлина не просто так. Согласно донесению гонцов, Семён Пожарский, возглавивший мощную конную рать, отбросившую было татар, увлекся погоней, но встретил главные силы Выговского. Так что ныне каждый шаг приближает ратников к битве, и любой из них понимает, что закат увидят уже не все. Впрочем, грохота выстрелов покуда действительно не слышно, и отправленный в дозор Пётр ныне лишь настороженно вглядывается в сторону реки да виднеющегося за ней леса.

А по сторонам, куда ни кинь взгляд, бескрайние ковыли, колыхающиеся под порывами ветра, словно морские волны.

– Мчится кто-то, – Бурмистров прищурился, первым разглядев медленно рысящего на усталой лошадке одинокого всадника, следующего от переправы. А когда тот приблизился к устремившимся навстречу дозорным, последние с легким холодком разглядели страшно посеченную броню и бурую подсохшую кровь, густо залившую бахтерец незнакомца.

– Разбили! Разбили нас, братцы! Татары, засада… Тьма их!

Пётр не удержался, первым подстегнул Ветерка и помчался навстречу; вблизи стало понятно, что вырвавшийся из сечи всадник едва держится в седле. В притороченном к седлу колчане виднеется всего одна стрела, а вот из груди скакуна торчит уже татарская, да и из крупа тоже. Это, видимо, уже во время бегства.

– Кто таков? Ну же, рассказывай! – вопросил Пётр, приблизившись к раненому. Несмотря на все попытки придать уверенности своей речи, голос его предательски задрожал.

– Михайло Степанов я, сын Голенищев-Кутузов. С поместной конницы князя Куракина… – выдавил из себя всадник, чьи губы задрожали от боли и напряжения.

На него было страшно смотреть: татарская сабля оставила глубокую метину на щеке и срубила кончик носа, а левая, сильно посеченная рука повисла безвольной плетью. И все же раненый продолжил свой сказ, понимая, как важны сейчас его сведения для следующих к броду московских ратников.

– У Сосновки татар встретили, ударили, крымчаки побежали. Через болота их погнали, через гать. Да только ждали нас в западне – как гать миновали, из леса выступила тьма кромешная! Тысячи и тысячи ханские, везде: спереди, сзади, по бокам. Попытались мы развернуться, но куда там! Тысячи стрел, братец, тысячи… Наших вроде немало было, сильная рать, но тут на каждого по шесть татар разом навалилось. Лишь рейтары Змеева, не успев толком гати миновать, сумели отступить да от погони татарской отбиться. Да теперь за ними уже сам Выговский с ляхами да черкасами поспевает!

Михайло страдальчески прикрыл глаза, уже совсем откровенно пошатываясь в седле, да и коня его бьет крупная дрожь, того и гляди, падет.

– Погоди, браток! – растормошил раненого Пётр, чувствуя при этом, как отчаянно забилось сердце в груди. – С князем-то что?

– Того не ведаю… Коли выжил – так верный полон.

На последних словах взгляд конника окончательно потух, тело его обмякло. Пётр едва сумел удержать раненого, чтобы тот не вывалился из седла.

– Выручайте, братцы! Нужно его в лагерь доставить да коня заводного дать, иначе помрет. А я к воеводе, доложить! Разбиты Львов и Пожарский, а к броду уже Выговский с ляхами да черкасами спешит…

Быстроногий Ветерок словно ждал мгновения, когда Бурмистров бросит его вскачь. Не успевшая выгореть на солнце трава тотчас слилась в единый малахитовый ковер под копытами жеребца, а бьющий в лицо ветер аж выдавил слезу из глаз. Сперва Пётр вознамерился скакать с докладом к своему воеводе, Андрею Васильевичу Бутурлину, доложить окольничему все как есть, а уж тот сам сообщит Ромодановскому. Но стоило дозорному приблизиться к драгунам, как по глазам ему ударил яркий солнечный блик, отразившийся от позолоты на зерцальном доспехе князя Ромодановского, следующего с драгунами в голове войска. И тотчас смекнув, что в столь напряженной обстановке он и сам имеет право обратиться с докладом к командующему конной ратью, Пётр развернул скакуна к князю и окружающим его рындам – отборным ратникам-телохранителям.

– Куда-а-а! – конные стражи князя ожидаемо перегородили Бурмистрову путь одоспешенной грудью, и тот поспешно закричал:

– Беда, княже! Князья Семён Пожарский и Семён Львов разбиты ханским войском, угодили в западню! Уцелели только рейтары Змеева! Они оторвались от татар, но теперь отступают от Выговского, преследующего рейтар главными силами.

Словно в подтверждение слов гонца, где-то далеко впереди послышались редкие выстрелы самопалов, а парой мгновений спустя – неожиданно мощный, гулкий залп. Да белесое облако дыма поднялось за рекой в стороне лесной опушки.

Григорий Григорьевич, вовсе не старый еще, крепкий мужчина чуть больше сорока, напряженно воззрился вдаль и только после обратился к гонцу, послав крепкого вороного жеребца вперед:

– Тебя-то как величать, сын боярский?

– Пётр Бурмистров, Сергея Бурмистрова сын, – склонил голову всадник, подивившись силе голоса Ромодановского. Да и облику его он тоже подивился: черные густые усы, зачесанные в стороны, и до синевы выбритый подбородок на европейский манер. Да еще длинный такой, прямой нос. Крепок и тучен воевода – впрочем, тучность зерцальный доспех скрывает, а вот ширину покатых плеч уже никак не скрыть.

– Знавал батюшку твоего, Царствия ему Небесного. Достойный был воин. Не посрами память его!

– Не посрамлю! Жизнь за то отдам! – с жаром воскликнул Пётр.

– Жизнь раньше времени отдавать не смей! После восьмого десятка в бою гибни, – улыбнулся воевода. – Понял приказ?!

– Понял! – Пётр улыбнулся в ответ, но Григорий Григорьевич уже повернул голову в сторону трубача:

– Труби приказ «Рысью!». Идем к броду, нужно успеть занять его прежде Выговского!

Глава 4

Князь не зря приказал воинам поспешать – выйти к броду войско Ромодановского успело раньше врага. Как раз уставшие от боя и погони рейтары Змеева миновали реку и тотчас были включены в полк Григория Григорьевича. Воевода дал отдых уставшим лошадям «черных всадников», но не позволил им самим отступить. Ведь с рейтарами Змеева его рать стала едва ли не на треть больше! Ничего, вышедшим из боя солдатам дали перевести дух, покуда драгуны сноровисто возводили земляные шанцы под орудия. Да прочие, также спешившиеся ратники строили гуляй-город из обозных возов и телег, взятых из ближайшей деревеньки. До появления Выговского на флангах орудийной батареи и занятых драгунами шанцах выросли сразу два открытых с тыла табора, да еще и надолбы успели поставить на выходе с брода, вбив в землю наспех заостренные и склоненные к врагу бревна. К Трубецкому был послан гонец с докладом, ну а пока командующий русской ратью принимал решение, где и каким порядком встречать мятежного гетмана, Григорий Григорьевич решил во чтобы то ни стало задержать ворога на переправе.

Дети боярские под общим командованием Бутурлина заняли табор на левом крыле, рейтары, в свою очередь, на правом. Сам Андрей Васильевич также спешился, да еще и поднялся на одну из телег, чтобы все воины его видели. Но и ему самому с возвышения было сподручнее следить за врагом.

– Готовь карабины к бою, братцы! Но без команды не палить!

Далеко не у всех ратников поместной конницы имелись при себе достаточно дальнобойные кавалерийские карабины, большинство детей боярских предпочитали пистоли, да только последние хороши лишь накоротке, в ближнем бою. Тем не менее стрелков с карабинами у Бутурлина набралось под три сотни, замерших ныне у сцепленных промеж собой телег, и благодаря подарку отца Пётр вошел в их число.

– По всему видать, погибать нам тут…

Жуков, также вооруженный ладным тульским карабином, тяжело вздохнул. Бурмистров неприятно удивился перемене настроения в необычно мрачном товарище и легонько толкнул его в бок.

– Ты же всегда готов к сече, нет? Хотя бы раньше смерти-то не погибай, – улыбнулся Пётр, хотя и у самого под ложечкой засосало при виде массы вражеской конницы, скапливающейся на противоположном берегу. – Мне вон Григорий Григорьевич вообще помирать запретил до осьмидесяти лет.

– Ну, раз приказал, так ты сей приказ исполняй! – все же вымученно улыбнулся приятель. – А мне жена умирать запретила… Это даже посерьезнее наказ будет!

В этот раз Алексей улыбнулся уже пошире, попривычнее – да глаза его заволокло мечтательной дымкой при упоминании жены. Но тотчас над табором раздался зычный клич Бутурлина:

– Приготовились! Идут!!!

И действительно, враг двинулся вперед. Причем если черкасы Выговского предпочли спешиться на том берегу, то наемные польско-литовские хоругви упрямо рванули вперед. Паны бросились в атаку прямо через брод, отчаянно подстегивая коней, как видно, рассчитывая смять силы Ромодановского первой же лихой атакой.

Не иначе самоубийственной… Но Петру не было дела до их лихости, храбрости или безрассудства. Он не видел в ляхах отчаянных и достойных сочувствия смельчаков – нет, это были враги. Враги, отнявшие его отца… И сцепив зубы, Бурмистров лишь поплотнее утопил приклад в плечо, ловя на мушку скачущих к нему боком всадников да с нетерпением ожидая команды воеводы.

Она не заставила себя ждать. Бутурлин резко опустил руку с булавой, нацелив ее в сторону ляхов, и зычно закричал, перекликая гигиканье и одиночные выстрелы всадников:

– Пали-и-и! – проревел воевода.

– За тебя, батя…

Пётр утопил спусковой крючок карабина, на мгновение зажмурив глаза. Выстрел! Оружие не ударило, а лишь толкнуло в плечо – значит, верно приладил приклад. А вот открыть рот позабыл! Зря – гулкий залп сразу двух сотен кавалерийских пищалей ударил оглушительно, страшно, в ушах зазвенело, а табор поместной конницы заволокло густым пороховым дымом.

Но даже сквозь «вату» в ушах Бурмистров услышал второй залп, раздавшийся справа, от укрепления рейтаров. А затем страшный грохот орудийных выстрелов да четырехсот драгунских карабинов, подобно раскату грома ударивших по центру позиций Ромодановского.

Последние, впрочем, разрядили оружие в два слитных залпа, следующих друг за другом.

Когда дым рассеялся, взору Бурмистрова предстала «мертвая река», в буквальном смысле мертвая – сотни тел людей и животных усеяли брод и противоположный берег Куколки. Всего пара вражеских всадников доскакали до надолбов на русской стороне и также бесславно там сгинули. Уцелевшие кавалеристы бежали, развернув лошадей, испуганных страшным грохотом, но покуда русские ратники принялись спешно перезаряжать карабины, у ворога появился шанс.

И черкасы рискнули им воспользоваться, бросившись в атаку пешими через брод да двинув своих стрельцов к самому берегу.

– Целься!

Над табором вновь раздался зычный голос воеводы, вот только казаки Выговского, вооруженные мушкетами и пищалями, оказались быстрее. Да и оружие их, по всему видать, дальнобойнее кавалерийских карабинов: с противоположного берега и переправы раздался густой залп, и свинцовые шмели засвистели вокруг ратников поместной конницы. Рядом с Петром послышался густой шлепок и, оглянувшись, Бурмистров с ужасом воззрился на незнакомого ему ратника, с выпученными глазами зажавшего левую щеку. Из-под пальцев его густо потекла кровь, а мгновением спустя глаза раненого закатились, и тот рухнул наземь на подкосившихся ногах.

– Пали-и-и!!!

Опомнившись, Пётр вскинул к плечу заряженный карабин, но из-за облака дыма, поднявшегося как на вражеском берегу, так и на переправе, он не смог разобрать, где противник. А затем грянул общий залп царских ратников и, поколебавшись всего мгновение, Бурмистров выстрелил, уже не целясь, тотчас о том пожалев.

– Идут черкасы! В сабли!

Из-за густого облака порохового дыма, затянувшего табор, что-либо разобрать оказалось просто невозможно. Правда, по центру вновь грянули залпы драгун, меняющих друг друга шеренгами, по всем правилам. Но у детей боярских не было такой выучки, да и такого количества стрелков с карабинами.

При этом залпы драгун, стреляющих уже не целясь, а лишь по направлению, заглушили все посторонние звуки, включая плеск воды и отчаянные крики раненых. Так что приказ воеводы стал лишь мерой предосторожности на случай, если кто-то из черкасов уцелеет и продолжит атаку.

Так ведь чуйка воеводу не подвела! И уцелели, и продолжили правобережные казаки свой яростный рывок, четко понимая, что уйти им уже никто не даст, что расстреляют их в спину на переправе. Что спасение лишь в ближнем бою да в победе в сече! Причем, когда дым рассеялся, стало понятно, что большинство уцелевших черкасов ринулось именно на табор детей боярских. Еще десятка три-четыре их вцепились в колья надолбов, спеша раскачать их и вырвать из земли, в то время как перестроившиеся польско-литовские хоругви уже начали вторую атаку через брод, верхами.

– Да как они уцелели-то?!

– В дыму их не видать было, так что и палили мы не прицельно. В белый свет, как в копеечку!

Пётр, лихорадочно забивая пулю шомполом, ответил товарищу мимоходом; тот, впрочем, уже не услышал его, разрядив пистоль в голову черкаса, поравнявшегося с их телегой. Но другой казак тотчас запрыгнул на нее, замахнувшись для удара саблей. «Не успею!» – промелькнуло у Петра в голове, и совершенно бездумно перехватив ствол карабина обеими руками, он словно дубиной ударил по ногам черкаса, сбив того наземь. Второй удар приклада обрушился уже на чубатую голову, пока Жуков, прикрывая соратника, разрядил последний свой самопал. И тут же зазвенела сталь – очередной казак налетел на Алёшку, тесня его резкими размашистыми ударами тяжелой мадьярской сабли.

Пётр отбросил карабин, чтобы выхватить собственный клинок, и едва успел отшатнуться назад, уходя от неизбежной смерти. Теперь уже на него бросился чернявый вислоусый казак с отвратительной гримасой ярости, исказившей лицо, и безумным огоньком в глазах.

В одно мгновение Бурмистров вспомнил все, чему когда-то учил отец, его сабля свистнула в воздухе, но противник ловко уклонился. И уже вражеский удар рассек воздух в вершке от лица Петра, чудом успевшего отпрянуть. Сердце ратника бешено зашлось от ужаса, в третий раз уклониться не сумеет. Страх придал сил и подстегнул вперед, скакнув к ворогу, Бурмистров от души рубанул сверху вниз, целя в чубатую голову. Но черкас умело закрылся поднятой над головой саблей, причем в самый момент удара казак подшагом влево сместился от сына боярского. Так, что клинок последнего словно бы соскользнул по блоку противника вниз. А затем ворог легко крутанул саблю кистью, и та, описав короткий полукруг над головой черкеса, устремилась к открытой шее Петра.

– А-а-а!!!

Не иначе ангел-хранитель выручил Бурмистрова, чуть подтолкнув того вправо, удар широкой елмани пришелся на кирасу и, уже потеряв силу, вспорол тягиляй, так и не добравшись до тела ратника. Все одно тот пошатнулся и упал на правое колено, потеряв равновесие, но прежде чем казак рубанул бы вновь, на чубатую голову уже обрушилась сабля Жукова.

– Пригнись, братец!

Ничего не понимая, Пётр все же послушался товарища, сгорбившись да наклонив голову вниз, разве что мельком успел разглядеть в просвет промеж телегами, что ляхи практически доскакали до вывернутых из земли надолбов. Но затем шанцы окутались дымом, грянул убийственный, в упор, залп картечи. И так же гулко грянуло над головой. Только теперь Бурмистров понял, для чего Алёшка призвал его залечь: организованные воеводой дети боярские разрядили пистоли залпом, так же в упор по прущим вперед черкасам.

А когда дым над табором рассеялся, Пётр облегченно выдохнул. Картечь вновь остановила атаку всадников, а там еще и рейтары добавили из карабинов, и сами драгуны огрызнулись залпом, пусть и единственным. Досталось и атакующим табор поместных ратников черкасам. И когда прореженные польско-литовские хоругви обратились вспять, запорожцы устремились следом, справедливо посчитав, что без поддержки рвущейся к русским пушкам панцирной кавалерии у них нет ни единого шанса. И наоборот, пока московские ратники перезаряжают карабины, остается немного времени, чтобы уйти. Авось, в спину-то палить не станут, поберегут порох…

– С тебя чарка, – Жуков с довольной усмешкой хлопнул Бурмистрова по плечу, после чего добавил: – Как я и говорил, всегда готов!

– Спаси тебя Бог, мил человек! Но ты не зазнавайся – с тебя тоже чарка. Ведь черкас, коего я сбил с ног да прикладом приголубил, на тебя саблей замахивался.

Алексей неожиданно легко согласился, с ноткой едва уловимой горечи протянув:

– Пусть так. Выпьем меда хмельного, да хоть чуть-чуть забудемся…

Несмотря на все страхи Петра, впервые оказавшегося в реальном бою и едва избежавшего встречи как со свинцовой пулей, так и с казацкой саблей, Выговский не стал бросать своих черкасов да ляхов на новый штурм. Вместо этого уже казаки мятежного гетмана принялись возводить земляные шанцы на том берегу реки; пользуясь случаем, русские драгуны покинули батарею и спешно обновили надолбы.

А там уже прибыл и гонец от Трубецкого, призвавшего князя Ромодановского держать переправу столько, сколько возможно, в то время как командующий собирает силы в кулак и готовит позиции для полевого сражения.

Что показалось Бурмистрову немного странным, – природа вокруг табора продолжала жить своей жизнью. Где-то вдалеке пели птицы, и ветер все так же неспешно шевелил ковыли, в зарослях которых вновь послышался стрекот кузнечиков. А может, он и не смолкал? И птицы пели вблизи, просто сквозь «вату» в ушах их плохо слышно? Так или иначе, в гуляй-городе царила другая реальность – реальность войны. Да, тела павших и раненых уже убрали, но пыль, поднятая ногами воинов, осела прямо в лужицы человеческой крови, припорошив их, но не скрыв. И пусть клубки порохового дыма давно уже развеялись, но обоняние ратников забивал стойкий запах гари, наглухо отрезавший любые иные запахи.

Впрочем, немногочисленным донским казакам, вставшим в табор вместе с детьми боярскими, все было нипочем. Раскурили люльки, затянули песнь:

 
Вы, ребята, молодцы,
Ляхов бити много!
Ой вы, грозные донцы,
Царева подмога…
 

– Лучше бы князь стрелецкие да солдатские полки, да батареи свои развернул бы у брода. Глядишь, Выговский восвояси бы и повернул!

Последнее замечание принадлежало Васе Шилову, воссоединившемуся с товарищами, – ему достался карабин увечного ратника, подраненного пулей в щеку. Брезгливо оттерев чуть запекшуюся кровь с приклада, Василий не удержался от едкого замечания, на что Жуков беззлобно ругнулся:

– Дурак! Что нам эти Конотопы, коли Выговский бежит с татарами да ляхами, ну? Вот перейдет гетман Куколку, сойдется в сече с русскими полками, надорвет свои силенушки хилые, пытаясь сбить нас с шанцев подготовленных. А как выдохнутся черкасы да татарове, так мы всей силой и ударим! К реке прижмем и всех ворогов порубим в капусту, на чем мятеж гетмана и закончится.

Пётр молча покивал головой, соглашаясь с дворянином. Судя по всему, именно такую цель и ставил перед собой князь Трубецкой – разве что Бурмистров не был уверен в слабости рати Выговского. Вон, что говорил Михайло Кутузов? Татар – тысячи, вся ханская рать на бой явилась! Да и ляхов с черкасами, на первый взгляд, прорва. Коли и быть сече, легкой она точно не станет.

Словно в ответ на размышления Петра (вяло жующего, а скорее даже рассасывающего кусок жесткой солонины) с противоположного берега Куколки гулко грянул пушечный выстрел. Дымящееся ядро перелетело реку за пару ударов сердца, чтобы переломить телегу пополам в полсотни шагов от товарищей Бурмистрова. А затем, еще удар сердца спустя, вдруг грянул мощный взрыв, и тотчас с противоположной стороны выстрелили еще два орудия.

– Гранатами бьют черкасы! Отходим от табора, братцы, отходим!

Воевода первым разобрался, что происходит, и поспешил отвести людей. Черкасы подвезли пушки, поставили их на шанцы и принялись густо обстреливать позиции княжеской рати. Русские артиллеристы попытались было ответить ворогу – но их легкие полевые орудия с черными стволами, кажущиеся вблизи грозными и внушительными, все же не смогли разрушить казачьих шанцев. А сбить чугунными ядрами удалось всего лишь пару вражеских пушек. При этом потеряли три своих, да обслугу побило знатно – ворог-то использовал гранаты! То есть полые внутри, не столь и большие ядра, наполненные порохом и взрывающиеся, как только прогорит заранее вставленный в гранату фитиль. Если очень повезет, его можно успеть вытащить из ядра, не повезет… На дюжины шагов после взрыва никого в живых не останется.

В этих условиях Ромодановский отвел назад кавалерию, отставив крепко побитые таборы. Отвел он также и драгун, и пушкарей, но при этом собрал в кулак всех ратников с карабинами, включая и солдат Инвалта, и рейтаров, и детей боярских. Причем последних, кое-как выстроив в одну линию, поставили впереди, и только вражеский обстрел кончился, как драгунские офицеры поспешно погнали к шанцам Петро со товарищи.

А на другом берегу Куколки польская труба уже заиграла кавалерийскую атаку…

– Сто-о-ой! Прикладывайся!

Быстро вскинувший карабин к плечу Пётр, замерший в паре метров от свежей земляной насыпи высотой ему примерно по грудь, рефлекторно огляделся. Никакой прямой линии из детей боярских не вышло, замерли на месте ломаной кривой, словно причудливо изогнутая ветка.

– Целься!

Бурмистров поймал на мушку конскую грудь вырвавшегося вперед всадника, стараясь при этом выровнять ствол карабина единой линией к мушке.

Хотя ведь во время выстрела все равно же задерет ствол, и пуля полетит чуть выше, но при правильном прицеливании как раз в грудь или в голову ляха.

– Пали!!!

Дружно защелкали кремнёвые замки на карабинах, и тотчас грохнул общий залп детей боярских. На сей раз Пётр догадался открыть рот, одновременно зажмурив глаза, так что и новую, непривычную для поместных ратников команду, он расслышал вполне отчетливо:

– Садись!

Воины принялись спешно садиться на колено, чтобы не мешать рейтарам, вставшим куда как ровнее, взять прицел по направлению брода. И как только пороховая дымка чуть рассеялась, открыв «черным всадникам» все еще скачущих вперед ляхов (хорошо, пушки черкасов разбили надолбы), прозвучала повторная команда:

– Пали!!!

Грохнул еще один залп, и мценские рейтары Саса поспешно сместились назад (благо что ранее их полк был драгунским), пропуская вперед солдат Инвалта. А те вновь выждали, позволив дыму чуть рассеяться, и только когда ляхи уже выскочили на русский берег Куколки, раздался зычный рев:

– Пали!!!

Драгуны встретили ворогов залпом в упор! А потом и вторым, сохраняя идеальный порядок при смене стрелковых шеренг. И наконец, последними встретили врага рейтары Змеева, огрызнувшись еще парой залпов. Густое облако пороховой гари затянуло брод. К тому мгновению, когда все русские ратники отстрелялись, Пётр уже закончил перезаряжать карабин, с легким холодком в душе отметив, что на его перевязи-берендейке осталось лишь семь из двенадцати пороховых зарядцев. Почитай, больше трети боеприпасов уже израсходовано. А выдастся ли в круговерти боя случай добыть еще огненного зелья?

– Подымайся!

Наконец-то детям боярским позволили встать; Бурмистров тотчас вскинул карабин к плечу, но его взору вновь предстала лишь «мертвая река» да спины уцелевших всадников, развернувших лошадей. И пусть на сей раз польско-литовские хоругви не встречал огонь из таборов, разящий вдоль колонны всадников с обеих сторон. Но правильная, точно выверенная смена стрелковых шеренг позволила Ромодановскому дать по ворогу аж пять залпов. Причем последние четыре ударили уже в упор… А поскольку князь сосредоточил своих стрелков строго напротив переправы, то и плотность их скученной стрельбы была немногим слабее, чем огонь картечи.

– Ну что, черкасы снова через брод пешими ринутся?

Шилов кивком головы указал на двинувшихся к речному берегу пешцев противника, вооруженных мушкетами, на что Пётр лишь отрицательно мотнул головой, а Жуков простодушно усмехнулся:

– Ты посмотри на них – все в единой одежке, словно наши стрельцы! Нет, брат, это не иначе как драгуны ляхов. Палить по нам будут залпами, у них, кажись, карабины немецкие. Пули тяжелые и далеко летят.

Но Алексей оказался прав лишь наполовину. Первыми по русским ратникам, укрывшимся за шанцами, открыли огонь пушки Выговского.

Глава 5

– Давай к шанцам, за ними укроемся!

Жуков, не дожидаясь команды незнакомого драгунского офицера, первым нырнул за земляной валик, и товарищи последовали за ним, подав пример прочим детям боярским, вставшим в первой линии. Васька же Шилов, в силу природного любопытства и неуемности характера (ну точно, шило в одном месте!) высунулся за гребень шанца и тотчас нырнул вниз – с противоположного берега раздался густой залп польских драгун.

– Слышишь, дворянчик, врешь ты все! Пули у немецких карабинов, может, и тяжелые, но бьют они не шибко дальше наших «тульцев». Вон, драгуны ляхов у самой кромки воды встали, вполне можно достать!

Алексей, однако, ничего не ответил, напряженно вслушиваясь в разрывы гранат, накрывших позицию русской батареи. Русские драгуны и рейтары уже подались назад, спасаясь от бомб и залпов вражеских стрелков, однако последовать за ними было опасно. И просто страшно. Только поднимешься, покажешь спину, и тут же в нее прилетит здоровенная пуля, выпущенная немецким карабином.

– Есть кто из сотенных голов иль драгунских офицеров?

Собравшись с духом, Жуков решился принять командование на себя и, не дождавшись ответа, еще громче закричал:

– По моему приказу встаем! Пищали на гребень шанцев и, укрывшись, палим по ворогу! Давай!!!

Заслышав крик товарища, Пётр пружинисто распрямился и тотчас умостил ложе карабина поверх земляного вала, стараясь как можно быстрее поймать драгун на мушку. Прицел взял на уровне колен, рассчитывая попасть в живот, и только вдавил приклад в плечо, как сразу раздался крик Алексея:

– Пали-и-и!!!

Пётр послушно утопил спусковой крючок – выстрел! Карабин вновь толкнул в плечо, а шанцы окутались густым дымом, ведь дети боярские в большинстве своем успели перезарядить оружие. Так что теперь залп по меньшей мере сотни ратников накрыл польских драгун, замерших у воды столь ровной, четкой линией, словно на смотре. Ну, так по ней и целиться было сподручнее… С противоположного берега Куколки раздались отчаянные крики увечных, но и пушкари черкасов мгновенно сообразили, что за земляными укрытиями остались русские ратники, и перенесли огонь на них.

Гранаты стали густо взрываться за спинами детей боярских, отсекая путь к отступлению и калеча осколками.

Первым сориентировался пронырливый Шилов – не дожидаясь, когда очередная бомба рванет точно за их спиной, он вновь высунулся за гребень шанца и тотчас полез через насыпь.

– Айда за мной, братцы!

Второй раз приглашать не пришлось – и Бурмистров, и Жуков сразу смекнули, что земляная стенка дает защиту, если только граната взрывается перед ней. А вот даже не очень глубокий, узкий ровик, оставшийся перед шанцами, есть куда лучшее укрытие. На манер апрошей. Конечно, специально их не копали, но ведь нужно же было драгунам да пушкарям откуда-то взять землю для укреплений? Да и дополнительное препятствие на пути врага, что ныне так выручило детей боярских! Поместные ратники поспешили укрыться во рву, надежно схоронившись от осколков, теперь разве что бомба угодит точно в траншею, но шансы на то совсем невелики.

– Васька, здорово придумал!

Пётр потрепал товарища по плечу, тот же вымученно улыбнулся: вроде и схоронились, но все одно ведь страшно. Страшно было и Бурмистрову, но он первым решительно взял карабин в руки, принявшись засыпать в ствол порох из зарядца да трамбовать его шомполом.

– Перезаряжай пищали, братцы! Ведь отстреляются и снова конницу пустят!

Жуков с некоторым неодобрением посмотрел на Петра, перехватившего у него бразды командования, но ничего не сказал – совет-то в любом случае был дельный. И действительно, как только вражескую батарею заволокло дымом столь густо, что черкасы уже не могли целиться, в клубах дыма послышался сигнал польской трубы, играющей «атаку».

Шилов только и выдохнул:

– Ну, пошла Настя по ненастьям…

В то время как сам Пётр горячо прошептал:

– Господи, спаси и сохрани!

За спинами детей боярских, пока еще на отдалении послышались стремительно приближающиеся шаги сотен ног – русские драгуны и рейтары вновь побежали к шанцам, спеша успеть встретить вражеские хоругви на переправе. Но как только дым на противоположном берегу Куколки развеялся, Бурмистров с удивлением понял, что вражеская кавалерия в атаку не пошла! Неужто уже повыбило всех самых отчаянных и храбрых дураков из числа спесивых панов, и те отказались идти в атаку?

Нет… Ответом на предположение Петра стал грохот ударивших разом черкасских пушек, да взрывы гранат за спиной, да крики пораненных русских ратников, угодивших под удар врага.

– Обманул, гадина, обхитрил, провел!

Жуков в ярости ударил кулаком по стенке траншеи, на что помрачневший Бурмистров негромко заметил:

– Руку не зашиби… Сейчас наши откатятся назад, вот тут-то ляхи и попрут буром через брод. Нам их одним встречать, так что каждый стрелец на счету.

Алексей удивленно выпучил глаза, а после, согласившись с доводами товарища, зычно воскликнул:

– Приготовились, братцы! Сейчас ляхи через реку пойдут, а мы по лошадям ударим, как только паны к броду приблизятся. Так мы их замедлим да, глядишь, успеем перезарядить пищали-то, когда через реку перемахнут.

Никто ничего не крикнул в противовес словам Жукова, только Шилов тихонько заметил:

– А ведь прав ты был, Петруха…

Действительно, как только попавшие под артиллерийский обстрел ратники в смятении подались назад, к броду уже без всякого сигнала трубы или горна во множестве устремились польские всадники.

– Братцы, прикладывайся, целься! По лошадям целься!

Пётр, высунувшись из ровика, послушно прицелился, положив указательный палец на спусковой крючок, да на мгновение задержал дыхание, чтобы сподручнее было удержать мушку ровно.

– Пали-и-и!!!

Щелкнул замок, кремень выбил искру, запалившую порох на полке, и Бурмистров выдохнул в тот самый миг, когда грохнул выстрел, а карабин привычно толкнул в плечо. Вновь потянуло густой пороховой гарью, дымная пелена закрыла обзор, но сейчас ратник поместной конницы даже не пытался вглядеться вдаль, надеясь угадать, попал он или нет. Нет, Пётр принялся спешно перезаряжать оружие, на краткое мгновение опередив отчаянный крик Жукова:

– Перезаряжай, братцы, перезаряжай!

Насыпать порох из зарядца, утрамбовать. Забить пулю шомполом, сверху тканевый пыж. Отвести курок назад, открыть полку дрожащими от напряжения пальцами. Поспешно насыпать на нее немного пороха из натрусницы в надежде, что затравочное отверстие не забито нагаром (вроде ведь до того чистил).

В спешке Пётр перепутал порядок заряжания – обычно ведь подготавливают к бою замок, а уже потом возятся со стволом. Но ему было простительно, Бурмистров спешил подготовить карабин прежде, чем на берег выскочат польские всадники, готовые рубить русских саблями и палить в них из самопалов. Но когда дым рассеялся, сын боярский буквально обомлел: река оказалась совершенно пуста. Да, противоположный берег у входа на брод завален телами раненых, еще дергающихся и отчаянно визжащих лошадей, бьющих копытами по воздуху или другим увечным животным. Крепко досталось и наездникам, угодившим под залп поместных ратников. И все же ляхи могли продолжить атаку, даже несмотря на затор из тел раненых лошадей, пусть и упустили бы время.

Как видно, самые горячие головы действительно повыбили!

Выговский наверняка пытался организовать новую атаку. Но ни черкасы, большинство которых мятежный гетман насильно собрал в войско под угрозой продажи их родных в татарский полон, ни понесшие существенные потери панцирные всадники в бой не спешили. В итоге к реке вновь двинулись польские драгуны, но укрывшиеся в апрошах дети боярские практически без потерь расстреливали врага залпами, загнав драгун обратно в шанцы. Знал бы Выговский, что у русских ратников заканчивается уже порох в зарядцах, наверняка бы заставил хоть кого-то пойти в бой, но… Гетман решил извести противника артиллерийским обстрелом – и потерял время.

Ибо уже русские драгуны приблизились к оставленным ранее шанцам настоящими извилистыми апрошами, словно при осаде крепости. Они да рейтары Саса сменили уставших и пораненных детей боярских, коих князь Григорий Григорьевич лично благодарил за верную службу, что удержали брод в самый напряженный момент боя. Ратники успели даже развести костры, запарить пшенной каши с солониной и отобедать на глазах у разъяренного гетмана. Но очередная наспех организованная им атака пеших черкасов была вновь отбита, после чего у брода до самого вечера продолжалась вялая перестрелка.

Пока вдруг не раздался заполошный крик:

– Татары прорвались! Татары нас обошли!

Пётр Бурмистров со товарищи к этому времени вернулись в апроши в числе сотни восстановивших силы детей боярских, треть которых получили карабины увечных или убитых соратников. Ничего не попишешь, крик вызвал неподдельную панику среди ратников, а тут еще и черкасы с имеющимися у них пищалями да драгуны ляхов двинулись к берегу плотными, ровными шеренгами.

– Пали-и-и! Пали-и-и!!!

– Отходим!

– Окружают татарове!

– К лошадям!

Кажущаяся несокрушимой оборона русских воинов, залегших в апрошах, мгновенно рассыпалась из-за охватившей воинов паники. Напрасно надрывался Жуков, попытавшийся было вновь организовать ратников. Крик бегущих, выпрыгивающих из траншей людей, повернувшихся спиной к ворогу, заглушали его голос, как и команды сотенного головы Васильева, как и окрики драгунских офицеров, призывающих к порядку.

Лишь десятая часть ратников, среди которых был и Пётр Бурмистров, все же встретили врага пальбой вразнобой. Встретили, но остановить не смогли.

У большинства же ратников перед глазами застыл Голенищев-Кутузов и прочие подобные ему страдальцы (или счастливчики?), чудом выбравшиеся из татарской западни – посеченные саблями, пораненные стрелами, залитые кровью. Чем обернется татарский полон, они представляли вполне себе ясно, и теперь, когда степняки обходили их, замыкая кольцо гибельного окружения, мужики загнанной дичью рванулись прочь из охотничьего загона крымских людоловов.

Вот только зря они подставили спину польским драгунам – грохнувший с того берега залп собрал богатую жертву среди бегущих. А уж там ожили и пушкари Выговского, и вой, крики увечных, поднявшиеся на русском берегу, заглушили все прочие звуки.

Бурмистров и его товарищи потеряли несколько лишних мгновений на то, чтобы разрядить свои карабины в сторону врага, – это их и спасло. Пётр только-только вознамерился выбраться из ровика, когда со стороны ляхов раздался залп. И опередивший его ратник рухнул обратно в окоп с выпученными от боли глазами, под спиной его мгновенно растеклась лужа крови.

– Уходим! По апрошам уходим, не высовываясь!

Жуков подтолкнул обоих товарищей – Шилов вознамерился было перезарядить карабин, Бурмистров хотел помочь увечному. Но Алексей крикнул ему в самое ухо, подталкивая в спину:

– Он тяжело ранен, быстро кровью изойдет. Сам пропадет, и тебя за собой потянет! Уходим!

Пётр послушно побежал вперед по траншее, уже соединенной с извилистыми апрошами драгун, на ходу прицепив карабин к берендейке. Вот только апроши оказались заняты ратниками, кто еще не успел их покинуть или кто вовремя спрыгнул обратно, спасаясь от осколков гранат. Быстрого и стремительного бегства у товарищей не получилось, а когда бомбы перестали рваться среди шанцев, Бурмистров вдруг четко осознал: враг уже на берегу.

– Братцы, ляхи здесь! Промедлим, тут и останемся!

Пётр первым выскочил из ровика – и тут же на глаза ему попался мертвый рейтар. Возможно, офицер, прямо на кирасе его в специальном чехле на перевязи покоился пистоль, наверняка заряженный. Второй лежал подле руки мертвеца. Недолго думая, Бурмистров подхватил тот пистоль, что был в нагрудном чехле, – павшему уже без надобности, да и оставлять ляхам какой смысл? А заряженный самопал в ближней схватке точно лишним не будет.

Убедиться в истинности этого утверждения пришлось уже в следующий миг – над самым ухом раздался отчаянный крик Жукова, рванувшего из-за пояса собственный пистоль:

– Ляхи!!!

И действительно – отряд драгун, в конном порядке перебравшихся через брод, теперь спешились, перемахнув через земляную насыпь шанцев. Кто-то схватился за карабины, кто-то в азарте потянул уже сабельки из ножен. И на пути их оказались Пётр с товарищами да еще несколькими ратниками из детей боярских.

Грохнул выстрел пистоля, потом еще один – вслед за Алексеем свой единственный самопал разрядил в ворога Шилов. В ответ так же вразнобой ударило несколько выстрелов, но, как видно, целились драгуны или в бегущих, или в соратников Петра. Ему повезло, свинцовый шмель вновь просвистел рядом, свой же пистоль Бурмистров разрядил в рванувшегося к нему первым ляха, и тотчас болезненно вскрикнул.

Вражеская пуля хлестнула по щеке, буквально срезав мочку левого уха.

А следом сквозь облачко порохового дыма на Петра ринулся поляк с яростно перекошенным с досады лицом: стрелял в голову москаля, да тот дернулся в последний миг, вот и промахнулся.

Противник Бурмистрова не иначе как офицер – настоящий шляхтич, настоящий павлин. Парчовый кунтуш да кольцо с каменьями прямо на правой руке, сжимающей эфес сабли. Последняя молнией устремилась к Петру, но тот успел перекрыть собственным клинком, впрочем, тяжелый удар врага едва не провалил его блок. Сталь высекла искру при ударе о сталь, и в тот же миг кольцо попало на глаза Бурмистрову, невольно отметившему украшение.

Еще удар, стремительный, резкий, смертоносный! Русский ратник едва успел отпрянуть, мельком взглянув на противника; глаза пана горят яростью, а на губах его играет презрительная усмешка. Сейчас расправится с молодым москалем и примется за другого. Уверен в себе, наверняка опытен, по-польски спесив. А ведь вокруг кипит сеча, раздается лязг встречающихся клинков и глухая брань соратников, коим сам Пётр никак не может помочь. Да и они не могут прийти на помощь товарищу.

А вот ляху вскоре поспеет подмога.

– За отца!

Разжигая в себе ярость, заглушившую природную неуверенность и страх, Бурмистров ударил первым, но ударил слабо, тут же отдернув руку с клинком. Получилась какая-то неловкая, топорная обманка, но перекрывшийся саблей шляхтич с яростным ревом рубанул вдогонку. Однако клинок его вдруг соскользнул по лезвию дедовой сабли, направленной острием вниз. А Пётр, сместившийся вправо коротким подшагом, точь-в-точь повторив движение чернявого казака, крутанул саблю над головой и рубанул наискось, сверху вниз, вложив в удар всю злость на врага.

– За отца!

Удар рассек шею шляхтича с протягом, и противник замертво рухнул наземь – вовремя! На Петра тотчас налетел еще один драгун, чуть-чуть не успевший на выручку офицеру, и его клинок со звоном встретился с дедовской саблей Бурмистрова. Отцовская сгинула вместе с батей… Пётр парировал удар и скакнул назад, разрывая дистанцию, но поляк тут же пошел на сближение, закрутив клинком настоящий круг смерти. Впрочем, уже в следующий миг его сабля прервала завораживающую пляску отточенной стали, рухнув на голову Петра. Тот чудом успел перекрыться и даже рубанул вдогонку, но противник отскочил назад, изрыгая отборную брань. Бурмистров не остался в долгу:

– Собака польская!

– Курва!

Лях вновь пошел на сближение и резко рубанул от себя, снизу вверх. Удар его пришелся на «заставу», первую треть клинка, и ведь драгун специально целил по сабле! Она едва не вылетела из пальцев Бурмистрова, а кисть его пронзило острой болью. Поляк же тотчас вскинул клинок над головой, крутанув для добивающего удара – но в сей же миг Пётр увидел, почувствовал нутром свой шанс! И прежде, чем наточенная елмань обрушилась бы на его шишак, он с шагом навстречу ворогу резво присел, закручивая корпус влево, и одновременно с тем рубанул саблей с протягом через незащищенный живот противника.

Готов.

– Уходим к коням, уходим!

Жуков также вышел из схватки победителем, потянув за собой пошатывающегося, раненного в правую руку Шилова. Пётр мгновенно сориентировался и подставил товарищу плечо, но уйти бы им никто не дал. Как вдруг едва ли не над самыми головами детей боярских загремели выстрелы карабинов и пистолей – Ромодановский отправил на выручку своим воям рейтаров Саса, приведших также заводных коней. Залп рейтаров остудил пыл ляхов, а уцелевшие ратники со слезами счастья принялись забираться в седла чужих коней. Лишь бы вырваться!

На счастье Петра, Ветерок сам рванулся к Бурмистрову, а Жуков помог ему усадить Шилова в седло. Верный жеребец недовольно всхрапнул, но хозяин его уже ловко запрыгнул в пустующее седло незнакомого ему пегого коня да схватил Ветерка под уздцы.

– Уходим!

Внутренне Бурмистров готовился к худшему – к прорыву сквозь густую массу татар, сквозь дождь из стрел. К аркану на своей шее. Но оказалось, что князь сумел организовать отпор крымчакам, бросив навстречу прорвавшимся рейтарский полк Змеева практически в полном составе. А следом и часть конных детей боярских. В свою очередь, и татарва миновала неизвестный русским ратникам брод (указанный, как позже оказалось, перебежчиком-запорожцем) не в полном составе ханской рати.

Рейтары встретили врага залпом в упор – после чего началась хаотичная конная схватка, в которой смешались «черные всадники» и дети боярские, крымчаки и ногайцы… Но русские воины эту схватку выиграли, отбросив степняков в яростной сече!

А уцелевшим драгунам, детям боярским и рейтарам Саса повезло поспеть уже к самому концу боя и благополучно вырваться из гибельного кольца окружения с прочими воинами князя Ромодановского.

Закатное солнце медленно опускалось за горизонт, окрасив землю царственным багрянцем. Последние лучи его нежно коснулись ковылей и прочих степных трав, обратив их в золотистые и медные волны, потревоженные ветром. Каждый стебель, каждая цветущая ромашка или колосок пшеницы словно начали вдруг светиться, как будто и сами впитали в себя солнечные лучи.

Но ведь и сам небесный свод обратился холстом гениального художника, кисть которого смешала голубые, оранжевые и пурпурные оттенки, причудливо перетекающие друг в друга.

А еще ветер принес с собой ароматы степи – свежесть полевых цветов, сладковатый запах трав и легкую нотку земли, прогретой солнцем. И все это было столь необычно и непривычно после целого дня, провонявшего сгоревшим порохом да людской кровью. Столь разительным был контраст между красотой, созданной Творцом природы, и мраком бойни, едва не затянувшей в свои гибельные объятья Петра Бурмистрова, столько раз шагнувшего сегодня к самому краю, что из глаз ратника по щекам его невольно побежали слезы.

Впрочем, оплакивал он тех ратников, кто остался на переправе, павших на его глазах товарищей, кому он уже никак не смог помочь. А заодно и всех тех несчастных, кто угодил в ловко подготовленную ханом западню.

Так закончился первый, самый черный день битвы при Конотопе. Но в сущности, решающее сражение ведь только начиналось!