Czytaj książkę: «Солдаты как товар на рынке»
Глава 1
Наш отряд из семи оставшихся человек сидел в горном ущелье. Небольшой костерок прерывал чёрный мрак, над головой блестела луна. Мы сидели, и каждый из нас знал, что в любое время может быть убит, его труп останется посреди афганских гор, и никто про него более не вспомнит, а его тело обглодают песчаные жуки и мухи. Я не был исключением: такая участь могла быть применима и ко мне. Одна мысль о таком конце бросала меня в дрожь и вселяла ужас. Пару часов назад мы отправили целый грузовик с нашими ребятами, которые поедут на родину, в деревянных ящиках, а на грузовике красовалась потёкшая надпись : «ГРУЗ 200». Тех, кто не поместился в грузовик, мы закопали здесь, недалеко, в местном кишлаке, и прямо сейчас их останки разлагаются и осушаются местной землёй, хотя и землёй это назвать сложно — скорее это песок.
Из 208 человек осталось семеро — то есть мы. Мы сидели у костерка и делили последний сухпай, который у нас остался. Попытались связались с нашим командованием, и через два дня нас уже должны были эвакуировать и перегруппировать в другую дивизию. Мы разговаривали и обсуждали всё то, что сегодня произошло.
Как обычно, я проснулся в нашей казарме, на военном полигоне, часов так в шесть. Сегодня был важный день: мы едем на очередное задание. Я сделал все утренние дела и, как и другие, пошёл в наш буфет. В исправительной колонии мне много рассказывали о военной службе, хотя сами же и кормили детей отвратительной баландой, которую ели только для того, чтобы не умереть от голода. Сейчас же нас кормят нормальной, человеческой едой, особенно перед заданиями. Например, сегодня дали молочное пюре с отварными сосисками. Я, как обычно, взял поднос с едой и сел за стол, где сидели другие ребята из нашего отряда. Я молча начал есть, слушая стуки ложек о тарелки среди тишины, которая иногда прерывалась чьим-то смехом от очередного рассказанного анекдота.
После этого я пошёл на почту, которая открывалась только по субботам. Я не ходил туда за письмом — нет, у меня давно не осталось никакой родни. Я хожу туда за компанию со своим давним товарищем — Денисом. Почти каждую неделю его мать присылала что-то вкусное, то, что в обычном армейском магазине не достать. Этот раз не был исключением. Дверца бетонной коробки со стёршейся наверху надписью «ПОЧТА» распахнулась. Там была тётя Люся, которая работала во вторую смену, в первую же работала баба Надя. Каждую субботу они менялись. Быстро выстроилась очередь, которая немного вышла за пределы почтовой каморки. Я не стал занимать место в ней — смысла не было. Я слышал, как многим тётя Люся говорила, что им никакой весточки не было; в её голосе была слышна нотка сожаления. Быстро большая очередь растворилась в пространстве, и дошла очередь Дениса. Они о чём-то быстро покумекали, и тётя Люся передала ему в руки увесистый свёрток. Мы вышли из почты и где-то за её углом принялись разглядывать этот свёрток: он был обмотан в газету «Московская правда», я увидел заголовок со снимком Брежнева, в нём было написано: «Генеральный секретарь ЦК КПСС заявляет о продвижении советского контингента на территории Афганистана, в скором времени там будет установлен дружественный коммунистический режим!» Я лишь усмехнулся, как будто что-то знал из будущего.
Мы принялись распаковывать этот свёрток. В этот момент меня охватило чувство надежды; мне это напомнило то, как я в детстве, когда в исправительной колонии мне дарили 5 рублей от всего заведения. На прогулке я приходил к небольшому ларьку и на последние копейки покупал лотерейные билеты, надеясь на то, что я когда-то смогу выиграть огромные деньги и выбраться из этого ужасного места. Пухлая продавщица Галя всегда, когда я к ней приходил, покупала мне из своих денег какую-нибудь сладость: или батончик, или жвачку. Она знала, что в том, что я попал в колонию, не было моей вины. Знала, что мне приходилось воровать на рынках продукты, чтобы поесть, потому что мои родители не кормили меня неделями, спуская все свои деньги на то, чтобы купить у нашего соседа бутылку самогона. Я старался брать недорогие продукты, чтобы ущерб был незначительным; иногда приходилось жевать свои оборванные шматки одежды. Я до сих пор благодарен Гале за это. И всегда в среду я пропускал обед, чтобы проверить свой очередной билет. Включал старенький шумящий телевизор, который долго нагревался, чтобы вывести на экран передачу. И пока все ели, я отмечал номера на билетах, надеясь на светлое будущее…
Мы принялись разворачивать свёрток. Там лежали довольно банальные вещи, которые можно было всегда купить в универмагах в Союзе, но на чужой земле это казалось настоящим навесом золота. Особенно выделялся жирный кусок засоленного сала; этот всем знакомый аромат быстро ударил в нос. Недалеко от куска лежал кирпич ржаного хлеба, а на нём красовались зелёный лук и головка чеснока. В другой стороне от сала лежала знакомая мне упаковка. Это был брикет родной махорки; на упаковке красовался старенький дедушка, который курил папиросу с неким «аппетитом». Всё это было нарисовано выцветавшей краской, которая высохла под горячим афганским солнцем.
