Czytaj książkę: «Им было 23»

Пролог

Данил толкает подъездную дверь и выходит под дождь. На крыльце задерживается, будто забыл что-то наверху. Дверь за спиной медленно возвращается на место, потом хлопает — доводчик давно сломан.

Он спускается во двор. Над дорожкой горит жёлтый фонарь, у бордюра собралась вода. Данил наступает в неё, чувствует холод через кроссовок и только тогда замечает, куда идёт. Домой нужно в другую сторону.

Он останавливается. Расстёгивает бомбер, тянет ворот футболки. В груди тесно, вдох всё время обрывается, сколько ни пытайся набрать воздуха. На тренировках бывало, что после удара не мог разогнуться, но сейчас никто его не бил.

Из подъезда никто не выходит. Он успевает дважды посмотреть на дверь, прежде чем заставляет себя отвернуться.

Майя осталась там.

Данил прикладывает ладонь к груди, растирает через футболку. Наверное, надо сесть. У подъезда есть скамейка, но возвращаться к ней он не хочет: если Майя всё-таки выйдет, увидит его таким. Придётся поднять голову, что-нибудь ответить.

Он идёт к арке. Дождь уже промочил волосы, вода забирается за воротник. Бомбер липнет к плечам. В арке сухо только посередине; Данил проходит глубже и опирается рукой о кирпичную стену. Стоит, наклонившись, пока не начинает ныть запястье.

Перед глазами всё ещё балкон. Люди с бокалами, музыка из комнаты. Кто-то смеётся совсем рядом, а он смотрит на Майю и не может отвести взгляд.

Что она сказала потом?

Данил пытается вспомнить. Он видел, что она говорит, но в голове осталось только собственное: уйти отсюда, скорее.

Он достаёт телефон. Со второго раза попадает в переписку, вытирает мокрый экран рукавом. Вверху её имя. Ниже — сообщения, которые ещё несколько часов назад можно было читать спокойно.

«Зач».

Данил стирает буквы. Набирает «Пого», и телефон сразу предлагает: «Поговорим».

Он долго смотрит на это слово.

Можно вернуться. Он ещё недалеко ушёл. Подняться, позвать её, спросить нормально, без крика. Вот только придётся снова открыть ту дверь и увидеть всех, кто остался в квартире. И того человека тоже.

Данил стирает набранное.

Вспоминается Майя на кухне, летом. Она сидит возле открытого окна, смеётся, убирает волосы с лица. Он тогда что-то рассказывал ей, какую-то ерунду, и она всё перебивала вопросами. Он сердился, что не даёт закончить, хотя самому нравилось её смешить.

От этого воспоминания становится хуже. Данил гасит экран и засовывает телефон в карман.

— Почему я такой…

Он произносит это сквозь зубы, недоговаривает. Какой — такой? Что он вообще хочет от себя сейчас? Пойти обратно? Сделать вид, что ничего не было?

В животе громко урчит. Данил вспоминает, что собирался поесть у них, но так и не успел. На секунду ему становится стыдно даже за этот голод, будто сейчас нельзя думать о еде. Потом снова перехватывает дыхание, и всё остальное отступает.

Он выпрямляется, расстёгнутый бомбер цепляется за кирпич. Данил дёргает ткань, прижимает затылок к стене. Лишь бы удалось вдохнуть. Не нужно глубоко, пусть хоть как-нибудь.

За аркой проезжает машина. Он следит за ней, пока не гаснут красные огни, и замечает, что воздух понемногу проходит. Грудь ещё болит. Руки трясутся, особенно когда он пытается застегнуть молнию.

Данил оставляет её в покое. Стоит ещё немного, затем отходит от стены. До дома можно дойти пешком, там недалеко. Если станет хуже, сядет где-нибудь по дороге.

Им обоим было двадцать три.

Глава 1. Ночной дождь

Металлический звук закрывающейся двери сзади глухо бьёт по ушам. Это тяжёлая стальная дверь советской постройки с просевшей пружиной. Её удар не гаснет на улице — он отдаётся прямо в груди, под рёбрами. Данил вылезает из подъезда на мокрый асфальт и останавливается как вкопанный.

Ночь. Идёт мелкий холодный дождь, который моментально впитывается в ткань его бомбера, делает её тяжёлой и тёмной. Единственный жёлтый фонарь во дворе качается на растяжке между домами и отражается в лужах, похожих на разлитую мазутную плёнку. По краям тротуара стоят мокрые панельные пятиэтажки. В большинстве окон уже давно темно.

Данил стоит и не может сделать шаг. Его тело остановилось раньше, чем голова успела до конца понять и переварить то, что только что произошло там, на верхнем этаже. В горле застрял сухой воздух, внутри осталась только тяжёлая пустота. Капли дождя падают на лицо, стекают по лбу, попадают в глаза и затекают на губы. Он не моргает и не вытирает их. Пар изо рта вырывается короткими рваными толчками.

В голове крутится одна и та же мизансцена.

Минуту назад он поднялся по ступеням, открыл дверь и вышел на этот длинный открытый балкон, объединяющий квартиры на этаже. Вечеринка выплеснулась из тесной квартиры прямо сюда: дым от сигарет, громкие голоса, снизу доносится гул машин. В самом центре балкона стояла Майя. На ней было чёрное простое платье, длинные каштановые волосы растрепались от ветра.

Но рядом с ней стоял Вадим. Вадим нависал над ней, почти прижав к заграждению, и пытался взять за подбородок, тянулся поцеловать. Майя упиралась ладонями ему в грудь, отталкивала его и с раздражением говорила прямо в лицо: «Отодвинься, я кому сказала! У меня есть парень!».

Но Данил не услышал этих слов сквозь пьяное оранье компании и грохот музыки из динамиков. Он увидел только сам силуэт, чужие руки на её талии и то, как близко они стоят.

Когда Данил шагнул на балкон, Майя резко повернула голову. Их взгляды пересеклись на одну секунду. В её глазах мелькнул испуг, она открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть, но Данил уже развернулся. Он не стал подходить, не стал разбираться, искать виноватых или бить Вадиму морду. Он просто шагнул обратно к лестнице.

Янтарь. Одна секунда из прошлого. Её смех. Окно на кухне открыто настежь, летний тёплый ветер путает её волосы. Она смотрит на него через плечо, на её носу видны мелкие веснушки, и она улыбается самой чистой улыбкой.

Снова серый дождь. Снова мокрый холодный асфальт.

Данил заставляет себя сделать первый шаг. Ноги ощущаются как чужие, они налились тяжестью, но он ускоряет ход, буквально сбегая с этого двора. Ступни мгновенно промокают в первой же глубокой луже, холодная вода затекает в кроссовки, но ему всё равно. Ему нужно просто двигаться вперёд, прочь от этого балкона.

Рука сама кладётся на грудь с левой стороны и давит через мокрую ткань бомбера. Пальцы впиваются в одежду до хруста суставов. Ему действительно физически больно. Грудь передавило так, словно на рёбра положили тяжёлый бетонный блок. Он дышит ртом, жадно и отрывисто.

Данил сворачивает в тёмный арочный проём между хрущёвками. Здесь нет окон, никто не может его видеть. Он прижимает затылок к холодным, влажным кирпичам.

Достаёт из кармана телефон. Голубое свечение экрана режет глаза в темноте арки. Он открывает мессенджер. Пальцы дрожат. Он начинает набирать «Май». Стирает. Набирает «Зачем». Стирает снова. Пальцы путаются на сенсорной клавиатуре. Он злится на свои руки, потому что понимает: писать нечего и некому.

Данил нажимает кнопку блокировки. Свет гаснет.

— Почему так? — тихо спрашивает он в пустой арочный проём.

Ответа нет.

Никаких красивых речей из фильмов. Всё, что у него есть прямо сейчас, — это промокшая насквозь одежда, холодеющие пальцы и сырая кирпичная стена за спиной.

Данил отлепляет затылок от кирпичей и выходит из арки. Дождь усиливается, капли стучат по капотам припаркованных машин. Навстречу не попадается ни одного человека, только изредка по главной улице проезжает одинокое такси, разрезая фарами мокрую темноту. Он идёт на автомате к своему спальному району, где все дворы похожи один на другой.

Вот и его дом. Панельная пятиэтажка с обшарпанным фасадом. Данил подходит к подъезду, дёргает на себя тяжёлую металлическую дверь и шагает внутрь.

В подъезде пахнет сыростью, старой побелкой и кошачьим кормом. Под потолком на первом этаже горит тусклая лампочка, затянутая пыльной паутиной. Зелёная краска на стенах облупилась и пошла пузырями.

Данил делает три шага по бетонным ступеням, но ноги подкашиваются. Он просто валится спиной на зелёную стену и медленно сползает по ней вниз. Спина скользит по шершавому бетону, бомбер оставляет на побелке мокрый след. Данил садится прямо на грязный, холодный пол у основания лестницы.

Он подтягивает колени к груди, обнимает их руками и опускает голову.

Пальцы лезут в карман куртки и нащупывают пачку сигарет. Пачка мятая, намокшая по краям. Данил достаёт одну, зажимает в губах и вытаскивает старую металлическую зажигалку. Колёсико прокручивается с сухим треском, высекая искры. Только с четвёртой попытки появляется язычок жёлтого пламени.

Данил затягивается. Горький дешёвый дым обжигает горло, но этот ожог перебивает тупую боль в груди. Он сидит, опираясь затылком о холодный бетон, и смотрит, как серый дым медленно поднимается к тусклой лампочке.

Слёзы выходят сами. Без всхлипов и рыданий. Они просто текут из глаз — горячие дорожки, которые смешиваются с дождевыми каплями на щеках. Он не издаёт ни единого звука, просто сидит с зажжённой сигаретой в руке и смотрит в одну точку.

Через пару минут находит злость. Злость на себя, на свою слабость, на то, что он сидит здесь на полу. Данил поднимает руку и жёстко вытирает правый глаз тыльной стороной ладони. Побелевшие костяшки врезаются в скулу. Потом так же жёстко вытирает левый глаз. Кулак сжимается с такой силой, что хрустят суставы. Он смотрит на свою мокрую ладонь и снова сжимает её в кулак.

Снаружи слышен шум дождя, а где-то на верхних этажах из трубы ритмично капает вода: кап, кап, кап. За закрытыми дверями квартир работает телевизор — там идёт чужая, нормальная жизнь. Людям за этими дверями всё равно, что происходит здесь, на бетонном полу.

Сигарета догорает сама по себе, огонёк подбирается к фильтру и начинает обжигать пальцы, но Данил даже не вздрагивает. Он смотрит прямо перед собой — на зелёную облупленную стену напротив.

— Ладно, — тихо произносит он в пустую темноту подъезда. Голос получается хриплым и сухим.

Обоим героям на тот момент было по двадцать три года.

Глава 2. Рука на перилах

Данил сидит у подножия лестницы в подъезде. Последнее слово ещё звучит у него в ушах: «Ладно».

Он гасит окурок о край ступени, опускает руки и упирается ладонями в мокрую ступеньку. Пальцы соскальзывают по грязи, но он встаёт. Колени хрустят, ноги дрожат. Джинсы спадают с бёдер, потому что за последние месяцы он сильно похудел.

Данил делает первый шаг и берётся за перила. Коричневая краска на них облупилась. Он сжимает металл так сильно, что костяшки пальцев белеют.

Он поднимается выше. Подошвы кроссовок чавкают по мокрому бетону. На втором этаже пахнет жареной картошкой. Из-за двери слышно, как работает телевизор.

На третьем этаже Данил останавливается перевести дыхание. Он опирается плечом о зелёную стену. Пар изо рта идёт клубами. Он смотрит на свои мокрые пальцы со ссадиной на костяшке.

На четвёртом этаже лампочка перегорела. Данил идёт в темноте, держась за перила.

На пятом этаже он подходит к своей двери. Долго достаёт ключи из кармана бомбера. Пальцы не слушаются и путаются. Он вставляет ключ в замок и поворачивает его со второго раза.

В квартире темно. Данил не включает свет и не разувается. Он проходит в комнату и падает на диван лицом вниз.

Бомбер пахнет дождём и сигаретами. За окном стучат капли по жестяному отливу. Данил закрывает глаза и вспоминает июнь, открытое окно на кухне и Майю. Он утыкается лицом в подушку и стискивает зубы.

Утром за окном серый туман. Данил открывает глаза. Сухость в горле режет, в голове гудит боль. Он садится на край дивана и подтягивает спадающие штаны. На костяшке правой руки ссадина подсохла.

«Ладно», — говорит он в пустую комнату.

За окном грохочут трамваи и дворник скребёт асфальт. Данил идёт в ванную и умывается холодной водой. В зеркале у него синяки под глазами и белеет шрам над левой бровью.

Данил скидывает мокрый бомбер, снимает джинсы и кроссовки, надевает старое серое худи с вытянутым капюшоном и потёртые спортивные штаны. Снова натягивает подсохшие кроссовки. Берёт спортивную сумку и выходит на улицу.

Воздух на улице ледяной и сырой. Дождь прекратился, но асфальт всё ещё блестит. Изо рта вырываются густые клубы пара.

Данил идёт быстро. Голова опущена. Навстречу попадаются редкие прохожие, но он не смотрит им в лица. Он огибает спальный квартал, сворачивает за углом промтоварного магазина и проходит во двор хрущёвок, где находится неприметный спуск в подвал.

Это подвальный боксёрский зал. Простая металлическая дверь с облупившейся синей краской. Данил толкает дверь и спускается по бетонным ступеням вниз.

В небольшом углу комнаты дядя Витя наливает кипяток из потускневшего электрического чайника в кружку старомодного вида. Данил не здоровается; вместо этого он подходит к деревянной скамейке у стены, ставит сумку и перешнуровывает кроссовки.

Дядя Витя пьёт чай и пристально смотрит на Захарова; он замечает, что щёки Захарова впалые, плечи опущены, глаза пустые, а на правой руке ссадина на костяшке пальца.

Хриплым голосом тренер спрашивает: «Захаров, ты сбежал из морга или тебя сбил поезд?»

Данил не поднимает глаз; он завязывает узел, достаёт из спортивной сумки эластичные боксёрские бинты. Он тихо говорит: «Всё в порядке».

Дядя Витя встаёт из-за стола и направляется к рингу. «Выглядишь как труп. Ты пришёл тренироваться или просто чтобы чем-нибудь удариться головой?» — спрашивает он.

Данил начинает перевязывать правую руку бинтом. Бинт обхватывает его костяшки пальцев и закрывает ссадину. Данил затягивает бинт слишком туго. «Дядя Витя, я не хочу об этом говорить; просто дай мне потренироваться».

Закончив бинтовать обе руки, он надевает снарядные перчатки и подходит к тяжёлой кожаной груше. Данил бьёт по ней: левый джеб, потом правый прямой. В локте отдаётся боль, но он продолжает наносить удары: двойка, тройка, шаг в сторону. Он бьёт всё быстрее и сильнее, пока дыхание не сбивается. Пот каплет на резиновый пол, цепь над грушей скрипит.

Данил бьёт до тех пор, пока руки не опускаются от усталости. Он упирается лбом в грушу и тяжело дышит.

Дядя Витя смотрит на него и тихо спрашивает: «Всё?»

Данил отвечает: «Всё. На сегодня всё».

Глава 3. Мёртвая рука

Проходит два месяца.

Данил просыпается в семь утра. В комнате серо и холодно. Он лежит на диване в одежде. На нём всё то же серое худи и спортивные штаны. Он встаёт, подходит к окну и смотрит во двор. На улице висит туман. Деревья стоят голые, под ними лежат мокрые листья.

Данил идёт в ванную. Включает кран, намыливает руки обмылком и смывает мыло. Смотрит в зеркало. Синяки под глазами стали темнее, щёки впали ещё сильнее. Он брызгает холодной водой на лицо и вытирает его старым полотенцем.

Он возвращается в комнату, подтягивает штаны на бёдрах и надевает подсохшие кроссовки. Завязывает шнурки на два узла. Достаёт из кармана бомбера телефон. Экран чистый, сообщений и звонков нет. Он перекладывает телефон в карман худи, берёт ключи и пакет с ботинком, выходит из квартиры и закрывает замок со второго раза.

Данил спускается по лестнице. В подъезде пахнет сыростью. Он не держится за перила, просто быстро идёт вниз по бетонным ступеням. Выходит на улицу.

Воздух на улице ледяной и сырой. Ветер дует в лицо. Данил натягивает капюшон на голову, суёт свободную руку глубоко в карман худи и идёт в сторону автобусной остановки. Он шагает быстро, чеканя шаг по мокрому асфальту. Навстречу идут люди, они спешат на работу, но Данил не смотрит им в лица. Он смотрит себе под ноги.

На остановке стоит десяток человек. Данил встаёт сбоку, у столба. Подходит старый жёлтый автобус. Двери открываются со скрипом. Данил входит в салон последним. Внутри тепло и пахнет мокрой одеждой. Он встаёт у заднего окна и опирается плечом о поручень.

Автобус трогается. За окном проезжают одинаковые серые панельные дома, закрытые магазины и пустые скверы. Данил достаёт телефон, смотрит на пустой экран и снова убирает его. Мужчина в синей куртке задевает его локтем, но Данил даже не поворачивает головы.

Через двадцать минут автобус останавливается в центре города. Данил выходит на тротуар. Здесь больше машин и шумнее. Он огибает крупный торговый центр и сворачивает в тихий двор за ним. Во дворе стоят гаражи и старые хрущёвки.

Данил подходит к неприметной двери в цокольном этаже. На дверях висит табличка с надписью «Ремонт обуви и ключи». Он толкает дверь и спускается по трём бетонным ступеням.

В подвале горит тусклая лампочка. Пахнет клеем, кожей и пылью. За деревянным верстаком сидит пожилой мастер в синем фартуке. На столе у него лежат молотки, гвозди и старые сапоги.

Данил подходит к верстаку и вытаскивает из пакета старый кожаный ботинок с ободранным каблуком.

— Мне нужно набойку сделать, — говорит Данил. Голос звучит сухо и тихо.

Мастер откладывает молоток, берёт ботинок и поворачивает его под лампой.

— Стёр совсем, — говорит мастер. — К четырём сделаю. Зайдёшь.

Данил достаёт из кармана бумажные деньги, кладёт их на верстак, берёт квитанцию, убирает пустой пакет в карман и молча выходит из подвала.

До встречи с Алёной ещё несколько часов. Данил бродит по центру, заходит погреться в торговый центр. Когда пора идти к фонтану, он задерживается у перехода.

Он возвращается на главную улицу и идёт по бульвару. На деревьях почти не осталось листьев. Ветер гоняет мусор по асфальту.

На деревянной скамейке у закрытого фонтана сидит девушка. На ней бежевое пальто, тёмные брюки и короткий вязаный шарф. В руках она держит бумажный стаканчик с кофе. Это Алёна. Она смотрит по сторонам, замечает Данила и встаёт со скамейки.

Данил подходит к ней и останавливается в метре. Руки остаются глубоко в карманах.

— Привет, — говорит Алёна.

— Привет, — отвечает Данил.

— Ты опоздал на пятнадцать минут, — говорит она и делает маленький глоток из стаканчика.

— На светофоре долго стоял, — говорит Данил.

Алёна пристально смотрит на его лицо. Она рассматривает впалые щёки, сухие губы и, когда он вынимает руку из кармана, тёмную ссадину на костяшке.

— Ты опять был в том подвале? — спрашивает она.

— Был, — отвечает он.

— Данил, ты обещал, что перестанешь туда ходить каждый день.

— Я просто бью грушу, — говорит Данил и смотрит в сторону.

Они поворачивают и медленно идут по аллее бульвара. Алёна поправляет шарф на шее и начинает говорить. Она рассказывает, что на работе поменяли график, что теперь приходится оставаться до восьми вечера. Говорит, что хозяйка квартиры подняла плату за аренду и поэтому в конце месяца придётся искать новое жильё.

Данил идёт рядом. Он смотрит строго перед собой на серый асфальт. Он слышит её голос, но слова пролетают мимо. В голове пусто.

— Ты меня вообще слышишь? — Алёна останавливается прямо посреди дорожки.

Данил делает ещё шаг и тоже останавливается.

— Слышу. Ты сказала про квартиру и про график.

— Данил, ты выглядишь как тень, — говорит Алёна. Голос у неё становится громче. — Ты нормальную еду ел сегодня?

— Ел, — врёт Данил.

— Что ты ел?

Данил молчит и смотрит на её бежевые сапоги.

— Ничего ты не ел, — вздыхает Алёна. Она качает головой и перехватывает стаканчик с кофе в левую руку.

Они доходят до края бульвара, где расположен пешеходный переход. Горит красный сигнал светофора. У края тротуара стоят несколько человек с зонтами, хотя дождя нет. Проезжают легковушки и грузовики.

Алёна поворачивается к Данилу. Она протягивает свою правую руку и берёт его за правую ладонь, которая висит вдоль тела.

Рука Данила сухая, холодная и абсолютно неподвижная. Пальцы не сжимаются в ответ. Они остаются прямыми и твёрдыми, как деревянные палочки. Алёна пытается сжать его ладонь сильнее, но Данил просто стоит и смотрит на проезжающие машины. Его пальцы не реагируют на её прикосновение.

Алёна держит его руку несколько секунд, потом резко отпускает.

— У тебя рука как мёртвая, — тихо говорит она. В её голосе слышится досада.

Данил поднимает правую руку, смотрит на содранную костяшку пальца и опускает руку обратно в карман худи.

— Она просто занемела на холоде, — говорит он.

Загорается зелёный свет светофора. Люди на тротуаре начинают движение. Данил и Алёна переходят дорогу и идут в сторону остановки.

Они подходят к остановке. Алёна допивает кофе и выбрасывает пустой стаканчик в урну.

— Я поеду к сестре, — говорит она. — Ей нужно помочь с вещами.

— Ладно, — отвечает Данил.

— Ты пойдёшь домой?

— Зайду в ремонт, заберу ботинок, потом пойду домой.

Алёна смотрит на него ещё несколько секунд. Она хочет что-то сказать, открывает рот, но потом машет рукой и отворачивается. Подходит её троллейбус. Она входит в заднюю дверь, двери закрываются, и троллейбус уезжает.

Данил остаётся один на остановке. Ветер становится сильнее. Он разворачивается и идёт обратно во двор за торговым центром.

Он спускается в подвал ремонта обуви. В помещении всё так же пахнет клеем. Мастер сидит за верстаком и забивает маленький гвоздь в каблук.

— Готов? — спрашивает Данил.

— Готово, — говорит мастер. Он берёт с полки ботинок, на котором стоит свежая чёрная резиновая набойка, и кладёт его на стол.

Данил берёт ботинок, проверяет каблук пальцем. Набойка держится крепко. Он засовывает ботинок в пакет, берёт пакет в левую руку и говорит:

— Спасибо.

— Носи на здоровье, — отвечает мастер, не поднимая головы от работы.

Данил выходит на улицу. Небо стало совсем тёмным, хотя сейчас только четыре часа дня. Начинает капать мелкий холодный дождь. Капли падают на асфальт и на капюшон его худи.

Данил идёт к остановке, садится в автобус и едет обратно в свой спальный район.

Он выходит на своей остановке. Покупает в киоске буханку хлеба и пакет молока. Заходит в магазин «Промтовары», покупает рулон серых мусорных пакетов и пачку дешёвого стирального порошка.

Данил идёт по двору среди пятиэтажных хрущёвок. Проходит мимо синей металлической двери подвального зала. Из подвала не доносится никаких звуков. Зал закрыт.

Данил подходит к своему подъезду, толкает тяжёлую дверь и заходит внутрь. В подъезде горит тусклая лампочка под потолком. Он поднимается на пятый этаж, не держась за перила.

Он достаёт ключи, открывает обитую серым дерматином дверь и входит в квартиру.

В прихожей темно и холодно. Данил разувается, снимает кроссовки и ставит их у стены. Заносит пакет с ботинком и едой на кухню.

На кухне стоит старый холодильник, стол и два табурета. Данил включает свет. Голая лампочка под потолком ярко вспыхивает. Он кладёт хлеб и молоко на стол, вытаскивает из пакета отремонтированный ботинок и ставит его на пол у входа.

Данил открывает холодильник. Внутри пусто: стоит только полбанки старой майонезной заправки и пачка сливочного масла. Он ставит молоко на полку и закрывает дверцу.

Он наливает в эмалированный ковш воду из-под крана и ставит его на газовую плиту. Зажигает конфорку. Спичка вспыхивает и гаснет.

Пока вода греется, Данил проходит в комнату. В комнате стоят диван, старый шкаф и стол, на котором лежит закрытый ноутбук. На ковре валяются скомканные чеки и пустые пачки из-под сигарет.

Данил берёт серый мусорный пакет, ходит по комнате и собирает с пола весь мусор. Он бросает в пакет пачки, чеки, обрывки бумаги и сухие салфетки. Потом подходит к шкафу, открывает дверцу. На полке лежат вещи Майи: старая зелёная футболка, пластмассовая расчёска и маленькая баночка из-под крема.

Данил стоит перед открытым шкафом. Он смотрит на зелёную футболку. Потом протягивает руку, берёт футболку, расчёску и баночку и бросает их в мусорный пакет. Завязывает пакет на узел и ставит его в прихожей у двери.

На кухне закипает вода в ковше. Данил возвращается, выключает газ. Насыпает в кружку две ложки растворимого кофе, заливает кипятком. Отрезает кусок хлеба, намазывает его маслом.

Он садится на табурет и ест хлеб, запивая горячим чёрным кофе. Еда кажется безвкусной, как вата, но он жуёт и глотает каждый кусок.

Закончив есть, Данил моет кружку и ковш под краном. Вытирает руки о штаны.

Он возвращается в комнату, подходит к столу и открывает ноутбук. Экран загорается. На рабочем столе висят папки с текстами и фотографиями. Данил выделяет папку с названием «Майя» и нажимает Shift + Delete. Система спрашивает: «Удалить папку безвозвратно?». Данил нажимает кнопку «Да».

Папка исчезает. Корзина пуста.

Данил закрывает крышку ноутбука. Выключает свет на кухне и в прихожей.

Он проходит в комнату, ложится на диван в худи и штанах и укрывается старым пледом. За окном стучит дождь по жестяному отливу. Данил закрывает глаза. В голове темно и тихо. Никаких мыслей нет.

Он засыпает.

Глава 4. Запах мазута и железа

Дорога до гаражного кооператива за промзоной занимала минут двадцать, если идти напрямую через пустырь вдоль железной дороги. Данил шёл быстро, засунув руки глубоко в карманы серого худи и пригнув голову от порывов сырого осеннего ветра.

После подвального зала дяди Вити мышцы в плечах приятно ныли и требовали покоя, но сидеть дома в четырёх стенах было ещё тяжелее. В пустой квартире каждая мелочь — от немытой кружки на столе до шума дождя за окном — настойчиво возвращала его к событиям той ночной вечеринки на открытом балконе. К Майе, к пьяному оранью компании и к Вадиму, который так хозяйски держал её за талию. Поэтому Данил просто двигался вперёд.

Под ногами хрустел крупный гравий. По обе стороны от узкой тропинки тянулись пожухлые кусты и ржавые сетчатые заборы складских территорий. За ними изредка глухо гудели проезжавшие по путям товарные составы. Воздух здесь пах отсыревшим углём, соляркой и палой листвой.

Свернув за угол длинного кирпичного забора, Данил вышел на главную аллею гаражного массива. Ряды однотипных серых и кирпичных боксов тянулись до самого горизонта. Кое-где из узких металлических труб над рубероидными крышами поднимался тонкий синеватый дым: местный народ уже с утра топил печки-буржуйки и ковырялся в старых машинах.

У сорок шестого бокса обе металлические створки ворот были распахнуты настежь.

Из глубины гаража доносился мерный, тяжёлый стук металла о металл, треск работающего радиоприёмника и глухой, твёрдый мат. Над входом висела тусклая лампочка в пыльном плафоне, но основной свет давал прожектор, установленный внутри на деревянной подставке.

Данил подошёл ближе и остановился у входа.

Из-под поднятого капота ярко-синей «шестёрки» виднелась согнутая спина в старой куртке. Это был Костян по прозвищу Мотор — давний приятель Данила и непревзойдённый местный умелец по части советского автопрома. Рядом у массивного верстака, заваленного гаечными ключами, банками со солидолом и разобранными карбюраторами, стоял отец Данила — Николай Захаров.

На Николае была его привычная рабочая спецовка из плотной тёмно-синей ткани с подвёрнутыми рукавами и тяжёлые ботинки с металлическими носками. Руки отца по самый локоть были измазаны чёрным мазутом. Седая короткая борода казалась ещё растрепаннее, а из-под густых бровей он строго рассматривал лежащую на ветоши деталь.

Николай отложил в сторону рожковый ключ, который звякнул об бетон, вытер широкие ладони о грязную тряпку и повернул голову к входу.

— Пришёл, — произнёс отец. Голос у него был глухой, сухой и раскатистый, как шаг по сухому гравию. — А мы тут с Мотором стартер ковыряем. Третий час возимся, втягивающее реле заклинило наглухо.

Из-под капота с тяжёлым кряхтением вылез Костян. Лицо у него было в полосах мазута, старая вязаная шапка съехала направо. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже чёрное пятно, и с облегчением ухмыльнулся:

— О, Данч! Здорово. Подсобишь хоть ты этим пролетариям, а то твой батя меня уже заездил. Он говорит — реле накрылось, а я говорю — там вся проводка к чертям сгнила за пять лет!

Данил ничего не ответил. Он скинул капюшон с головы, молча прошёл в глубь сухого гаража и сел на перевёрнутый деревянный ящик из-под овощей у стены.

— Здорово, Мотор, — тихо сказал Данил.

Он залез пальцами в карман худи, достал оттуда мятую пачку сигарет, вытащил одну и зажал в губах. Извлекая старую металлическую зажигалку, он чиркнул колёсиком. Кремень высек искры, и со второго раза вспыхнул ровный язычок пламени. Данил глубоко затянулся.

Отец подступил чуть ближе, не спеша вытирая пальцы тряпкой. Затем он достал свою пачку «Памира», вынул сигарету, зажал в губах и щёлкнул хромированной зажигалкой. Через секунду в гараже густо запахло дешёвым табачным дымом, смешанным с запахом бензина и отработанного масла.

Николай стоял над сыном и молча рассматривал его. Он вглядывался в туго перебинтованные эластичными бинтами кисти, в тёмные круги под глазами и в глубоко ввалившиеся щёки.

— Опять из-за бабы не ешь? — без прелюдий, тихо и прямо спросил отец.

Данил опустил глаза и уставился на носки своих кроссовок, измазанных глиной с пустыря.

— Пап, давай не надо, — хрипло попросил он.

— Чё не надо? — Николай сплюнул на цементный пол прямо себе под ноги. — На лице живого места нет. Щёки ввалились, плечи к ушам прижал, ходишь по району как призрак. Запомни, Захаров: железо от ржавчины чистят, а дурость из головы — работой. Взял тряпку, взял ключ — и пошёл. Сопли размазывать по углам любой дурак умеет.

Данил молча сделал ещё одну затяжку и выдохнул сизый клуб дыма в сторону верстака.

— Не всё так просто, пап.

— Всё просто, — отрезал отец. В его голосе не было злости или желания уколоть, только привычная житейская жёсткость человека, который всю жизнь проработал руками. — Она не вернётся. А если даже и вернётся каким-то чудом — ты её уже сам не примешь. Сам себе потом не простишь. Мужиком будь, Данил. Перестань себя заживо хоронить из-за того, что кто-то там на вечеринке не так посмеялся.

Костян в это время снова нырнул головой под капот «шестёрки», загремел там инструментами и крикнул оттуда:

— Данч, бросай курить, дай ключ на тринадцать! Он у тебя прямо под ногами лежит. Подержишь стартер снизу, а то у меня пальцы уже сводит от холода.

Данил посмотрел на тяжёлые ботинки отца, потом на блестящий от масла рожковый ключ, лежащий на полу. Он сжал сигарету зубами, нагнулся и подхватил холодный металл. На секунду на его лице появилось подобие кривой ухмылки.

— Держи, Мотор, — сказал Данил и поднялся с деревянного ящика. — Давай покажу, как нормальные люди этот гроб крутят.

Глава 5. Тридцатипятиваттная лампочка

Данил открыл глаза. За окном проехал тяжёлый трамвай. От этой вибрации тихо зазвенело стекло в старой деревянной раме, а потом всё снова затихло.

В комнате висел серый сумеречный полумрак. На потолке размазалось бледное пятно света от уличного фонаря. Этот фонарь висел во дворе на растяжке между двумя пятиэтажками и всегда качался от ветра.

Данил лежал на спине и просто смотрел в одну точку на потолке. Спину, плечи и поясницу ломило после вчерашнего подвала у дяди Вити и после работы в гараже у отца. Сбитые костяшки на правой руке подсохли и покрылись тёмной корочкой, но когда Данил сжимал пальцы в кулак, сухую кожу на кисти сильно тянуло и кололо.

Он пролежал без движения минут десять. Потом медленно сел на край дивана. Опустил голые ноги на холодный линолеум. Линолеум был старый, в углах давно задрался, а у дивана протёрся до самого бетона.

Данил опёрся локтями о колени и с силой провёл ладонями по лицу. Кожа на щеках была сухой и горячей. В ушах слегка шумело, а во рту стоял стойкий горький вкус вчерашнего дешёвого табака.

В квартире было тихо. Ни звука, кроме монотонного, низкого гула старого холодильника «ЗИЛ», который стоял на кухне у окна. Холодильник время от времени начинал громко дребезжать металлической решёткой сзади, потом затихал и снова продолжал гудеть на одной ноте.

Данил поднялся с дивана. Штаны спадали с бёдер — за последние пару недель он действительно заметно сдал в весе. Он подтянул резинку на спортивках и побрёл по коридору в ванную комнату.

В совмещённом узком санузле пахло сыростью, старым мылом и мокрыми тряпками. Под потолком на коротком проводе висела одна-единственная тридцатипятиваттная лампочка без плафона. Свет от неё был тусклым, жёлтым и слабым. Стекло лампочки давно покрылось слоем пыли, копоти и следами от мух, поэтому она едва освещала стены, выкрашенные пополам синей и белой краской.

Данил подошёл к раковине. Взялся за холодный металлический вентиль крана и повернул его против часовой стрелки. Из гусака со свистом, шипением и короткими плевками вырвалась тонкая струя ржавой воды. Данил подождал пару секунд, пока вода немного посветлеет, потом подставил ладони.

Вода была ледяной. Он набрал полную пригоршню и плеснул себе в лицо. Потом ещё раз. И ещё. Вода стекала по подбородку, затекала за воротник майки, обжигала холодом губы и щёки, но тупая головная боль и сухая дурнота в затылке никуда не уходили.

Данил выпрямился. С лица капало прямо на фаянсовый край раковины и в слив: кап, кап, кап.

Он поднял голову и посмотрел в небольшое прямоугольное зеркало, прикрученное к стене над краном.

Из мутного стекла на него смотрел уставший, осунувшийся человек. Щёки сильно ввалились, скулы обтянулись сухой кожей, как и говорил вчера отец в гараже. Под глазами залегли тёмные синяки, а над левой бровью выделялся тонкий старый шрам, полученный ещё в школе. Губы обветрились, потрескались по краям и слегка кровоточили. Зрачки в тусклом свете казались большими и тёмными.

Данил молча вгляделся в свои глаза. Постоял так секунд тридцать, не моргая.

— Психика в норме, — тихо и вслух произнёс он прямо в зеркало.

Голос прозвучал слишком хрипло, сухо и тихо. Отражение ничего не ответило и даже не изменилось в лице.

Данил снял с металлического крючка у двери потёртое вафельное полотенце. Вытер лицо и шею. Повесил полотенце обратно, щёлкнул выключателем, гася тусклую лампочку, и вышел из ванной.

На кухне было холодно. Форточка на ночь осталась приоткрытой, и из неё тянуло сырым осенним сквозняком. В воздухе пахло старой заваркой из эмалированного чайника и сырыми кирпичами за окном.

Данил подошёл к газу. Достал из коробки спичку, чиркнул о боковину. Спичка вспыхнула, наполнив воздух резким запахом серы. Он поднёс огонь к конфорке и повернул ручку. Синее пламя со свистом вырвалось из отверстий. Данил поставил на огонь тяжёлую чугунную сковороду, которая осталась от матери.

Он открыл дверцу холодильника. Внутри было почти пусто: полбанки кислых огурцов, старый кусок маргарина в засаленной бумаге, бутылка кефира с истекшим сроком годности и два яйца на верхней полке.

Данил взял яйца, закрыл холодильник. Достал из шкафчика полупустую бутылку подсолнечного масла. Налил немного на сковороду. Масло быстро нагрелось и пошло мелкими пузырями.

Он разбил первое яйцо о край сковороды. Белок тут же зашипел, раздался треск, и по кухне пошёл белёсый пар. Потом разбил второе. Желток одного из яиц лопнул и расплылся по чугунному дну жёлтой жижей.

Данил вытер испачканные в белке пальцы о штаны и подошёл к окну.

Он опёрся локтями о подоконник, а лбом уткнулся в холодное стекло.

За окном был самый обычный серый день. Солнца не было вовсе, небо просто затянуло ровной, плотной пеленой осенних туч. По асфальту во дворе медленно шёл дворник в оранжевом жилете поверх фуфайки. Он со скрипом и металлическим лязгом двигал перед собой широкую фанерную лопату, сгребая в кучи мокрую опавшую листву и мусор.

На деревянной скамейке у соседнего подъезда сидела мокрая дворовая кошка. Она поджала под себя лапы и смотрела на проезжавший по дворовой дороге мусоровоз. Мусоровоз гремел металлическими бортами, останавливался у контейнеров, сдавал назад и снова шумно газовал, выбивая из выхлопной трубы густые клубы сизого дыма.

Данил засмотрелся на то, как мусоровоз пытается разъехаться в узком проезде со старыми «Жигулями», и совершенно забыл про сковороду на плите.

Запах подгоревшего масла и жареного белка дошёл до него не сразу. А когда Данил наконец почувствовал едкую гарь, из сковороды уже валил густой белый дым.

Он резко повернулся и выключил конфорку. Ручка плиты повернулась с сухим щелчком.

Белок по краям сковороды сгорел до состояния абсолютного угля — он стал чёрным, сухим и пошёл мелкими пузырями. Желтки запеклись, покрылись серой коркой и стали твёрдыми, как куски сухого пластика.

Данил нашёл на столе старую кухонную тряпку, обмотал ей горячую металлическую ручку сковороды и снял её с плиты. Поднёс к пластмассовому ведру для мусора, которое стояло внизу под раковиной. Взял со стола столовую вилку и с усилием стал сдирать сгоревшую яичницу с чугуна.

Чёрный плотный блин оторвался от дна целиком и с глухим звуком упал на дно ведра прямо на старые газеты и очистки от картошки.

Сковороду он без раздумий бросил прямо в раковину. Повернул кран с холодной водой. Раздался громкий шипящий звук, вырвался столб горячего пара, а вода в раковине моментально стала грязной и пошла серыми масляными пятнами.

Есть ему больше не хотелось. Желудок сжался, в горле стоял плотный, сухой ком, через который тяжело было даже сглотнуть слюну.

Данил вышел из кухни, вернулся в комнату и стал собираться. Находиться в пустой квартире, где в углах стояла тишина, было тяжело.

Он скинул майку, натянул то же самое серое худи с вытянутым, разболтанным капюшоном, в котором вчера ходил в гараж. Сверху надел куртку, сменил спортивные штаны на джинсы. Натянул на ноги подсохшие за ночь кроссовки. Шнурки завязал туго, на два узла, чтобы не развязывались на ходу.

Проверил карманы. Зажигалка была на месте, ключи от квартиры лежали в правом кармане.

Данил вышел на площадку, захлопнул тяжёлую дверь и повернул ключ в замке два раза. Замок сработал с чётким металлическим щелчком.

На улице было сыро, ветрено и холодно. Мелкая осенняя морось не падала капля за каплей, а просто висела в воздухе густой сеткой, моментально оседая на ткани куртки, на капюшоне и на лице.

Данил шёл быстро. Руки он засунул глубоко в карманы куртки, плечи прижал к ушам, а голову опустил вниз.

Он шёл по привычной дороге через дворы спального района. Под ногами был тёмный от влаги асфальт. Кое-где на нём блестели глубокие лужи, в которых отражались серые стены пятиэтажек и голые ветви тополей.

Навстречу изредка проходили прохожие. Женщина в синем пальто тащила два тяжёлых пакета из магазина. Кобель на поводке тянулся к кустам у подъезда. Мужчина в шапке набекрень торопился на автобусную остановку, на ходу закуривая сигарету. Данил не поднимал глаз и не смотрел им в лица. Он просто перешагивал через трещины в бетоне, через грязные бордюры и через разлитую у мусорных баков воду.

Он обогнул угловой промтоварный магазин, у которого на окнах висели старые решётки, и пошёл в сторону круглосуточного гастронома. Этот гастроном стоял на самом перекрёстке двух улиц и был единственным местом в округе, где можно было купить сигареты в любое время.

Здание гастронома располагалось на первом этаже старой хрущёвки. Фасад был облицован мелкой зелёной плиткой, которая кое-где отвалилась. У входа стояли две ржавые металлические урны, доверху забитые окурками, пустыми пачками и смятыми пластмассовыми стаканами.

Данил поднялся по трём широким бетонным ступеням крыльца. Взялся за металлическую ручку, толкнул тяжёлую стеклянную дверь и шагнул внутрь помещения.

Над дверью тихо и коротко звякнул дверной колокольчик.

В магазине пахло свежим серым хлебом, сыростью с улицы, кислыми квашеными огурцами из открытой бочки и дешёвым стиральным порошком. Продавец — пожилая женщина в голубом фартуке поверх тёплой кофты — сидела за кассой и листала какой-то журнал. В зале больше никого из покупателей не было.

Данил подошёл к кассовой стойке.

— Пачку сигарет и буханку серого, — произнёс он. Голос от холода и долгого молчания снова прозвучал чужо и сухо.

Продавщица даже не подняла на него глаз. Она привычным движением повернулась к шкафчику за спиной, открыла дверцу и достала сине-белую пачку, потом повернулась к деревянному лотку с хлебом и вытащила буханку серого хлеба в прозрачном пакете. Выложила всё это на пластмассовую тарелочку у кассы.

— С вас сто сорок рублей, — сказала она.

Данил залез пальцами в карман джинсов. Достал горсть мелких и крупных монет. Отсчитал нужную сумму на пластмассу.

Продавщица сгребла монеты в ящик кассы. Данил взял хлеб под мышку, пачку сигарет засунул в карман куртки, развернулся и пошёл к выходу.

Он взялся рукой за ручку двери, надавил на неё и вытолкнул стеклянную створку на улицу.

Колокольчик над головой снова тихо звякнул.

Данил сделал шаг через порог на верхнюю ступеньку крыльца и сразу остановился.

Прямо перед ним у подножия ступеней стояла Майя.

На ней была короткая тёмная куртка и простые тёмные джинсы, заправленные в короткие ботинки. Длинные каштановые волосы были небрежно собраны на затылке в простой хвост, несколько прядей выбились от ветра и висели у лица. В правой руке она держала небольшой полиэтиленовый пакет из аптеки.

Она поднимала голову, чтобы зайти в магазин, и в этот момент их взгляды встретились. С той вечеринки прошло уже больше двух месяцев.

Прошло ровно три секунды.

Никто из них не дёрнулся. Данил не сделал шага назад, не попытался спрятать лицо под капюшоном и не отвернулся в сторону. Майя тоже замерла на месте у первой ступеньки.

За спиной Данила тихо дозвенел и затих дверной колокольчик. С улицы, со стороны перекрёстка, доносился ровный шум проезжающего троллейбуса и шуршание шин по мокрому асфальту. Где-то вдалеке залаяла собака.

Майя выглядела уставшей и замёрзшей. Под её глазами залегли лёгкие сероватые тени, мелкие веснушки на носу казались бледнее, чем обычно летом, а губы были слегка сжаты. Она переложила пакет из правой руки в левую и чуть сильнее сжала пальцы.

Данил смотрел на неё прямо с верхней ступеньки.

Внутри у него не зашевелилось вообще ничего. Не было ни той злости, которая давила его в подъезде на полу, ни обиды, ни желания что-то высказать, выяснить или спросить. Не было даже обиды на Вадима, который держал её на балконе. В груди стояло только чувство полной, стерильной и сухой пустоты — точно такое же, как в выстуженном отцовском гараже среди старого железа.

— Привет, — сказала Майя первой.

Голос у неё был самый обычный. Немного тихий и сиплый от сырого осеннего воздуха.

Данил не вынул рук из карманов куртки. Он просто чуть наклонил голову вперёд, обозначая короткий кивок.

— Привет, — ответил он.

Голос прозвучал ровно, без эмоций и без паузы.

Майя простояла на месте ещё секунду. Она смотрела на него снизу вверх — на его натянутый капюшон, на бледное лицо, на ввалившиеся щёки. Она словно ждала, что он добавит что-то ещё. Спросит, зачем она пришла, начнёт выяснять отношения или развернётся и уйдёт в сторону.

Но Данил ничего не добавлял. Он просто стоял на верхней ступеньке крыльца и смотрел не на неё, а куда-то мимо — на серую пятиэтажку напротив и на проезжавший троллейбус.

Майя чуть поджала губы, перевела дыхание и сделала шаг в сторону, освобождая узкий проход у перил крыльца.

Данил спустился по бетонным ступеням вниз. Подошвы его кроссовок чавкнули по мокрому асфальту.

Он пошёл прямо по тротуару вдоль стены дома, не ускоряя и не замедляя шага. Руки лежали в карманах куртки, хлеб был зажат под мышкой.

Он не оборачивался назад.

Глава 6. Сплетня под чашку латте

В кафе «Корица» на углу двух центральных улиц пахло молочной пеной, свежемолотым кофе, жжёным сахаром и сладким ванильным сиропом.

За большими панорамными окнами сплошным потоком шли машины, с шумным шуршанием прорезая колёсами мокрый асфальт. Мелкая осенняя морось била в стёкла, стекая вниз длинными прозрачными кривыми полосами, и весь город за ними казался размытым, серо-жёлтым пятном от фар и уличных фонарей.

Алёна сидела за круглым столиком у окна в самом дальнем углу зала. Перед ней стоял высокий стеклянный бокал с латте. Пышная белая пенка сверху уже полностью осела, покрывшись тонкой бежевой коркой. Алёна крутила в пальцах плотную бумажную салфетку — сначала сжимала её в мелкий плотный катышек, потом аккуратно расправляла ногтями на столе, снова сминала и сворачивала пополам.

Напротив неё сидела Лера. На Лере был яркий зелёный свитер с широким высоким горлом и массивные серебряные серьги-кольца, которые касались её шеи при каждом повороте головы. Лера быстро и без остановки листала ленту новостей в телефоне, периодически отпивая по маленькому глотку из своей чашки с чёрным американо и с громким сухим стуком ставя её обратно на фарфоровое блюдце.

— Настя опять со своим рассталась, — сказала Лера, не поднимая глаз от светящегося экрана. — Третий раз за один месяц. В сторис выложила какую-то цитату про предательство и чёрно-белую фотку с балкона. Смешно просто, ей-богу. Каждые две недели у них трагедия на всю жизнь.

Алёна ничего не ответила. Она повернула голову и посмотрела на свой телефон, который лежал на столе экраном вниз, прямо рядом с бокалом латте. За последние три с половиной часа Данил так ничего и не написал. Последнее короткое сообщение от него пришло ещё вчера вечером — сухое «Я дома, лягу рано, не жди». И всё. Ни «доброе утро», ни вопроса, как у неё дела, ни предложения встретиться вечером после её учёбы.

Дверь кафе зазвенела колокольчиком, впустив в тёплый зал влажный, сырой сквозняк с улицы. В помещение вошла Яна.

На ней был длинный светлый бежевый тренч, распахнутый на груди. Каштановые волосы подколоты вверх, на губах яркая тёмная помада. Она коротким движением отряхнула плечи от мелких капель дождя, быстро окинула взглядом полупустой зал, сразу заметила их столик у окна и пошла к ним, громко и ритмично стуча тонкими каблуками сапог по плиточному полу.

— Ужасная погода, просто невыносимая, — с ходу произнесла Яна, на ходу скидывая тренч и бросая его на спинку свободного деревянного стула. — На улице мелкая дрянь капает, у меня все волосы моментально пушиться начали. Привет всем.

Она нагнулась, поочерёдно поцеловала Леру и Алёну в щёку, обдав их холодным воздухом и резким запахом дорогих сладких духов, и опустилась на стул рядом с Алёной.

— Ты опоздала почти на полчаса, — заметив время на экране телефона, сказала Лера.

— На мосту огромная пробка. Там опять какая-то старая развалина заглохла прямо посреди средней полосы, — Яна махнула рукой с аккуратным свежим маникюром и взяла из деревянной вазочки на краю стола ламинированный лист меню. — Что вы себе уже взяли?

— Я латте, Лера американо, — тихо ответила Алёна.

К их столику подошёл молодой официант в чёрном длинном фартуке и с блокнотом в руках. Яна, даже не поднимая на него глаз и не отрываясь от меню, быстро и отчеканенно проговорила:

— Мне большой флэт уайт на миндальном молоке и кусочек морковного торта. Только без корицы сверху, пожалуйста. И без орехов, если они у вас сверху сыплются.

Официант быстро записал заказ в блокнот, кивнул и ушёл в сторону стойки.

Яна достала из своей маленькой кожаной сумочки круглое зеркальце, щёлкнула замочком, внимательно осмотрела своё отражение, поправила помаду на нижней губе кончиком мизинца, с громким хлопком закрыла крышку и убрала зеркало обратно в сумку.

— Ну что у вас тут нового? — спросила она, переведя внимательный, оценивающий взгляд с Леры на Алёну. — Алён, ты чего сидишь такая кислая? Всё время молчишь. Что с лицом случилось?

Алёна пожала одним плечом и снова взялась пальцами за холодную стеклянную ручку своего бокала.

— Нормальное у меня лицо. Просто не выспалась сегодня, поздно легла.

— Да из-за Данила она опять заморачивается, — вставила Лера, решительно откладывая свой телефон на стол экраном вверх. — Ходит он опять сам не свой, как пыльным мешком ударенный. Вчера на перекрёстке у парка его видела — прошёл прямо мимо меня, даже не поздоровался толком, пока я сама его не окликнула. Буркнул что-то неопределённое себе под нос, капюшон на самые глаза натянул и дальше попёрся. Выглядит вообще как тень.

Яна опёрлась локтями о край стола, сплела пальцы в замок и чуть подалась корпусом вперёд, к Алёне. В её глазах проскочил быстрый, живой и острый интерес.

— А что с ним вообще происходит? — спросила она тихо, слегка понизив голос, будто сообщала какую-то тайну. — Вы поругались, что ли?

— Да нет, мы не ругались, — быстро сказала Алёна, чувствуя, как внутри начинает подниматься неприязненное, липкое чувство. — Он просто тренируется сейчас очень много. У дяди Вити в подвале торчит каждый день, потом в гараже у отца какими-то железяками занимается, с машиной помогает. У него постоянно какие-то дела, он устаёт сильно.

Яна тихо усмехнулась. Это была короткая, сухая усмешка самым уголком губ, в которой не было ни капли сочувствия. Она взяла из вазочки прямоугольный пакетик с сахарозаменителем, стала крутить его в пальцах, перекладывая из руки в руку, но открывать так и не стала.

— В гараже у отца, говоришь? — переспросила Яна, слегка приподняв одну бровь. — Ну-ну. Алён, ты только не обижайся на меня, ладно? Но ты реально как будто в розовых очках сидишь и снимать их вообще не хочешь. Или просто делаешь вид, что ничего вокруг не замечаешь, потому что так удобнее.

Алёна отстранилась от стола, нахмурилась и с глухим стуком поставила бокал с латте обратно на салфетку.

— В каком смысле? О чём ты сейчас вообще говоришь, Яна?

Официант вернулся к столику, тихо поставил перед Яной большую белую чашку с кофе и тарелку с кусочком морковного торта, молча положил салфетку и сразу же отошёл.

Яна подождала пару секунд, пока официант уйдёт на безопасное расстояние, отложила пакетик, взяла десертную ложечку, но к торту даже не прикоснулась. Она снова посмотрела прямо в глаза Алёне.

— Я про Майю твоего Данила говорю, — ровным, обыденным тоном произнесла Яна, будто обсуждала вчерашнюю погоду или цены на бензин. — Ой, а вы что, реально не знаете, что про эту Майю вообще в городе говорят? Или Данил тебе сказочки рассказывает про то, какая она бедная, несчастная и как она случайно в его жизни всплывает?

Алёна замерла. Пальцы на бумажной салфетке сжались сами собой, превратив её в рваный кусок.

— А что про неё говорят? — спросила Алёна. Голос прозвучал чуть тише, чем она хотела.

— Да то и говорят, — Яна опёрлась подбородком на руку и с лёгким пренебрежением качнула головой. — Что она Данилу твоему мозги крутила одновременно ещё с двумя пацанами. Пока он из-за неё на сборы не поехал и кулаки себе в подвалах сбивал, она спокойно с Вадимом каталась на его машине и ещё с одним типом из центра мутила. Она всех их за дураков держала и между собой стравливала, пока всё это наружу не вылезло. А сейчас, когда Вадим её кинул и уехал, она снова к Данилу лезет. Наглая вообще до ужаса. Мне Настя лично рассказывала, что Майя ему до сих пор пишет по ночам и вызванивает, когда выпившая. Помощи просит, плачется ему в трубку, а он как дурачок бегает вокруг неё или ходит потом сам не свой, сопли на кулак наматывает.

В воздухе над столиком повисла тяжёлая, сухая пауза. Было слышно только, как за окном с шумом проехал очередной троллейбус и как тихо гудит кофемашина за барной стойкой.

Алёна сидела неподвижно, уставившись на коричневую плёнку на своём латте. В груди всё сжалось в один тугой, горячий узел. Ей хотелось сразу же ответить, сказать, что Яна всё врёт и собирает чужие сплетни, но слова застряли где-то в горле. В голове моментально всплыли все последние дни: хмурое лицо Данила, его постоянное молчание, синяки под глазами, сбитые костяшки и его сухие, короткие ответы по телефону.

Лера в это время подвинула свою чашку ближе к себе, опёрлась локтями о стол и активно поддакнула, глядя прямо на Алёну:

— Вот и я тебе о том же твержу уже какую неделю, Алён! — громко и уверенно сказала Лера. — Ты сидишь, ждёшь чего-то, оправдания ему постоянно придумываешь. «У него тренировки», «у него гараж», «он просто устал». Да бросать его надо нафиг, и чем быстрее, тем лучше для тебя же! Ты посмотри на себя — ты из-за него сама нервная стала, сидишь тут зелёная вся. Он же тянет тебя вниз за собой. Застрял в своих подвалах, в своих пробитых проблемах с бывшей и с папашей своим, а ты вокруг него как сиделка пляшешь. Оно тебе надо вообще? Тебе двадцать три года, а ты сидишь и выслушиваешь его молчание по вечерам.

Яна аккуратно отщипнула ложкой маленький уголок от морковного торта, отправила его в рот, медленно прожевала и запила глотком флэт уайта.

— Лера права, — спокойно и веско добавила Яна, вытирая губы бумажной салфеткой. — Мужик либо решает свои прошлые хвосты и нормальным становится с бабой, либо продолжает сопли с бывшими жевать. Данил твой явно из вторых. Майя эта из него верёвки вила, а он до сих пор от одного её имени дёргается. Тебе этот мусор чужой зачем впитывать? Ты у него сейчас просто как анестезия временно сидишь, пока он от той ситуации не отошёл. Вот увидишь, она ему ещё пару раз на шею бросится, и он к ней побежит, роняя тапки. А ты останешься виноватой во всём.

Алёна медленно подняла глаза на Яну, потом перевела взгляд на Леру. Обе смотрели на неё с искренним, как им казалось, участием и уверенностью в своей правоте.

Грязь, которую только что аккуратно, шаг за шагом, налила Яна, оседала внутри Алёны ровным, тяжёлым слоем. Она знала, что Яна любит преувеличивать и собирать слухи по всем компаниям, но часть из этого слишком точно попадала в то, о чём Алёна сама боялась думать по ночам.

Алёна молча протянула руку, взяла со стола свой телефон, перевернула его экраном вверх.

Экран был абсолютно чистым. Ни одного нового уведомления. Ни одного пропущенного звонка.

— Ладно, — тихо и сухо сказала Алёна, опуская телефон обратно. — Давайте закроем эту тему.

— Да без проблем, — пожала плечами Яна и снова взялась за ложку. — Мы просто тебе глаза открыть хотим, чтобы ты потом слёзы не проливала. А дальше сама думай.

Алёна больше не прикасалась к своему латте. Кофе в стеклянном бокале окончательно остыл.

Глава 7. Янтарная секунда

Данил сидит на полу в комнате. Диван разложен. На линолеуме стоят коробки и лежат вещи из нижнего ящика. Там старые штаны, серая футболка, тетради в клетку и мелкий хлам.

Данил перебирает вещи. Берёт предмет, смотрит пару секунд, откладывает. Что не нужно, бросает в чёрный мусорный пакет. Что пригодится в гараже у отца, складывает на край дивана.

В углу ящика лежит обувная коробка. Крышка в серой пыли. Данил цепляет крышку пальцем, снимает.

Внутри лежат ключи от замка, гаечный ключ на двенадцать, сгоревшие предохранители и мятый бумажный прямоугольник.

Данил достаёт бумагу. Это старый чек из кинотеатра «Октябрь». Бумага жёлтая, по краям коричневая. Чернила выцвели, но разобрать ещё можно: Зал 2, Ряд 4, Места 7 и 8, 18 октября 2024 года.

Данил держит чек на ладони. Кожу на костяшках правой руки слегка тянет.

Два года назад шёл октябрь. На улице стоял холод. Весь день капал мелкий дождь, к вечеру пошёл мокрый снег.

Данил и Майя вышли из зала кинотеатра поздно. Сеанс закончился в одиннадцать. Фильм крутили скучный. Они почти не смотрели на экран, сидели на четвёртом ряду, шептались и с хрустом ели попкорн из стакана.

В холле стояла тишина. Свет наполовину выключили. Уборщица мыла пол грязной тряпкой.

У самого выхода стояла пластиковая рекламная стойка. Майя шла первой. Она крутила головой, смеялась и зацепила пластик курткой.

Стойка упала на пол с грохотом, задела стеклянную витрину. Витрина громко звякнула.

Из дежурки выскочил охранник. Мужик в синей форме, с животом, с дубинкой на ремне.

— Эй, вы чё там творите, стой на месте, — закричал он на весь холл и пошёл на них.

Майя схватила Данила за рукав худи, дёрнула на себя.

— Бежим, — сказала она.

Они побежали к запасной двери во двор. Данил толкнул ручку. Дверь со скрипом открылась. Они выскочили наружу, железо громко хлопнуло за спиной.

На улице валил снег. Асфальт блестел от воды. В лужах горел жёлтый свет фонарей.

Охранник выскочил на крыльцо, орал вслед, угрожал милицией. Они не останавливались.

Они бежали по переулку между кинотеатром и стройкой. Майя бежала первой. Кеды скользили по грязи. Капюшон слетел с головы, волосы лезли в лицо. В кулаке она сжимала чек.

Данил бежал следом. Ноги промокли сразу. Спине под курткой стало жарко.

Они свернули за угол магазина, пробежали через тёмный двор.

В хрущёвке напротив дверь подъезда стояла приоткрытой. Майя дёрнула её за ручку. Они забежали внутрь.

Данил прижал дверь рукой, чтобы она не хлопнула. В подъезде пахло жареной картошкой, мокрыми тряпками и горячими батареями.

Они стояли у стены под лестницей. Майя тяжело дышала, упершись ладонями в колени. Щёки горели красным.

Она выпрямилась, посмотрела на Данила и тихо засмеялась. Прикрыла рот ладонью.

— Видел его рожу, — шёпотом сказала она. — Он думал, мы там всё разнесли.

Данил молчал, вытирал пот со лба рукавом.

Майя разжала кулак. На ладони лежал измятый, мокрый чек.

— Держи, — сказала она и засунула бумажку ему в карман куртки.

— Зачем? — спросил Данил.

— Чтобы помнил, как мы от ментов убегали.

— Это был просто охранник из кинотеатра.

— Всё равно круто было, — сказала Майя и прислонилась головой к его плечу.

От её куртки пахло дождём и сладкими духами. Данил поднял руку, обнял её за спину.

В подъезде было тихо. За дверью на втором этаже бубнил телевизор. Снаружи по жестяному отливу стучал мокрый снег.

Они простояли так минут десять, пока не перевели дыхание.

Данил моргает.

Он сидит на полу в комнате. За окном проезжает трамвай, стекло в раме тихо звенит. Под потолком горит жёлтая лампочка.

Данил смотрит на чек. Бумага сухая, жёлтая.

Он сжимает чек пальцами в катышек. Подносит руку к мусорному пакету на полу, разжимает пальцы.

Катышек падает на дно, на старые газеты и пачки от сигарет.

Данил встаёт с пола. Колени хрустят. Он подтягивает штаны, которые спадают с бёдер. Берёт из коробки гаечный ключ на двенадцать и кладёт его на стол.

Данил подходит к столу и берёт гаечный ключ. Металл холодный, тяжёлый. Он перекладывает ключ из руки в руку, потом опускает на деревянную столешницу. В комнате снова становится тихо.

Он подходит к окну. За стеклом серый туман затянул весь двор. Трамвайные пути блестят от сырости. На ветке тополя сидит ворона и чистит перья. Данил упирается лбом в холодное стекло. Резина на уплотнителе рамы давно высохла, от окна тянет сквозняком.

В горле всё ещё сушит. Данил идёт на кухню.

На столе стоит немытая кружка с засохшей заваркой на дне. В раковине лежит пара тарелок. Данил открывает кран. Вода гудит в трубах, идёт сначала ржавая, потом становится прозрачной. Он набирает в ладонь ледяную воду и пьёт прямо из-под крана. Вода обжигает зубы. Данил вытирает губы тыльной стороной ладони, проводит мокрой рукой по шее и затылку.

В коридоре раздаётся короткий звонок в дверь.

Данил замирает у раковины. Капля воды медленно падает с его подбородка на линолеум.

Звонок повторяется. На этот раз дольше и громче. Затем следуют два быстрых удара костяшками по деревянной двери.

— Захаров, открой, я знаю, что ты дома! — раздаётся из-за двери мутный голос.

Это Серёга, сосед с третьего этажа.

Данил вздыхает, вытирает руки о спортивные штаны и идёт в коридор. Он щёлкает засовом и открывает дверь.

Серёга стоит на пороге в засаленном спортивном костюме и домашних тапках на босу ногу. В руках у него полупустая пластиковая бутылка пива. От Серёги разит перегаром и табаком.

— О, живой, — говорит Серёга и усмехается. — А я думаю, чего у тебя трамваи гремят, а ты не выходишь. Слушай, дай гаечный ключ на двенадцать. У меня на кухне крепление под мойкой разболталось, подкрутить надо.

Данил смотрит на него молча. Глаза у Серёги красные, под левым глазом желтеет старый синяк.

— Щас, — тихо говорит Данил.

Он поворачивается, идёт в комнату, берёт со стола ключ и возвращается к двери. Протягивает его Серёге.

Серёга забирает ключ, взвешивает его на ладони и заглядывает Данилу через плечо в квартиру.

— Ты чего один сидишь? Случилось чего? — спрашивает Серёга. — Выглядишь как из гроба вылез.

— Всё нормально, — говорит Данил. — Вернёшь, когда закончишь.

Данил начинает закрывать дверь, но Серёга подставляет тапок.

— Подожди. Тебе дядя Витя передал, чтоб ты в зал сегодня не приводил никого. Там трубу прорвало в раздевалке, сушить будут до вечера.

Данил кивает.

— Понял.

— Ну давай. Спасибо за ключ.

Серёга убирает ногу, и Данил закрывает дверь. Засов щёлкает. За дверью слышно, как сосед шаркает тапками вниз по бетонным ступеням.

Данил возвращается в комнату. Смотрит на коробку на полу, на открытый ящик дивана. Складывать вещи обратно не хочется.

Он подтягивает спадающие штаны, берёт со стула серое худи, надевает его и натягивает подсохшие кроссовки. Достаёт из кармана куртки ключи.

Надо пройтись. Сидеть в четырёх стенах больше нет сил.

Данил выключает свет, выходит из квартиры, запирает дверь и спускается по лестнице. На втором этаже всё так же пахнет жареной картошкой. На улице сырой воздух сразу забивает лёгкие. Данил суёт руки глубоко в карманы худи, опускает голову и шагает по мокрому асфальту в сторону сквера.

Глава 8. Ночные силуэты

Данил идёт по скверу. Подошвы цепляют гнилые листья. Ветки тополей чёрные, голые.

Руки в карманах худи. Капюшон натянут до носа. Воздух ледяной, изо рта валит густой пар.

У карусели стоит Костян. Опирается на ржавый поручень, щёлкает семки. Рядом, на обочине, его старая девятка. Левое крыло мятое, глушитель на проволоке висит.

Костян видит Данила, плюёт шелуху под ноги и машет.

— Захаров, ты чего как черепаха, — орёт он. — Я тут полчаса мерзну. Думал, мимо пройдёшь. Опять в диван врос?

Данил подходит, останавливается.

— Не ори. Чё надо?

— Погнали на промку. Там пацаны с Заречья подтянулись. Бабки ставят, резина горит. Хватит тухнуть дома.

— Никуда я не поеду.

Данил разворачивается к дому.

Костян догоняет его и хватает за плечо.

— Слышь. Ты в зеркало смотрелся? Синюшный весь. Тебе проветриться надо. Сел в тачку, быстро.

Данил смотрит на него.

У Костяна глаза красные. На щеке свежая царапина. От куртки прёт бензином и дешёвым табаком.

Данил молчит несколько секунд. Потом дёргает плечом, сбрасывает руку.

— Ладно. Всё равно дома делать нечего.

— Во. Другой разговор.

Костян хлопает его по спине.

Они подходят к девятке. Данил открывает дверь и садится на пассажирское сиденье.

На сиденье под ним пружина упирается в бок. На панели лежит пачка жвачки, зажигалка и какие-то чеки.

В нос бьёт запах ёлочки-освежителя, бензина и сырой тряпки.

На заднем валяются пустые канистры, ключи и старая куртка.

Костян садится за руль. Крутит ключ.

Мотор заводится со второго раза. Машину начинает трясти, вся панель ходуном ходит.

— Давай, давай, — говорит Костян.

Врубает первую, бросает сцепление.

Колёса визжат на мокром асфальте. Тачку кидает вбок. Костян одной рукой выкручивает руль и выравнивает машину.

Они вылетают со двора.

Мелькают серые пятиэтажки, магазины, тусклые фонари. На остановке стоят три человека. Один курит, прикрыв сигарету ладонью от ветра.

Стрелка спидометра ползёт к восьмидесяти.

Данил смотрит вперёд.

Мотор ревёт так, что Костяну приходится говорить громче.

— Слышал про Майку?

Данил поворачивает голову.

— Нет. И не хочу.

— Да ладно тебе. Я её вчера возле ТЦ видел.

Данил снова смотрит в окно.

— С каким-то хмырём на белой бэхе тёрлась, — говорит Костян. — Ржала на всю улицу. Забыла она тебя, Захаров. И ты забей.

Данил молчит.

Кулаки в карманах сжимаются.

За стеклом дождь. Капли ползут по окну и тут же уходят назад.

— Я сказал, не хочу.

— Ну не хочешь, так не хочешь.

Костян замолкает.

Через минуту сворачивает на объездную.

Асфальт тут разбит. В ямах стоят лужи. Тачку треплет из стороны в сторону. Подвеска каждый раз глухо бьёт.

Из колонок орёт какой-то глухой рэп.

Костян прибавляет громкость, потом сразу убавляет.

— Бесит эта хрень, — говорит он.

Данил ничего не отвечает.

Впереди появляются красные и жёлтые пятна.

— Уже приехали, — говорит Костян.

Промзона.

По сторонам стоят заброшенные бетонные коробки. Окна выбиты. Вдоль дороги натянута сетка-рабица, кое-где она провалилась.

У обочины стоят машины.

Старые жигули, побитые иномарки, пара тачанок с синей подсветкой снизу.

Толпа греется у костра в железной бочке. Кто-то держит в руках бутылку, кто-то сидит на капоте.

Из открытых дверей одной машины орёт музыка.

Пахнет горелой резиной и выхлопом.

Костян тормозит у обочины, глушит мотор и оставляет ключ в замке.

— Приехали. Вылезай.

Данил открывает дверцу и выходит.

Едкий дым сразу щиплет нос.

Костян вылезает следом.

К ним направляется рослый парень в косухе — Серый с Заречья. В руке у него пачка мятых сотенных купюр.

— О, Костян приполз, — скалится он. — На корыто своё ставить будешь или так, поглазеть?

— Моё корыто твоё ведро порвёт со старта, — орёт Костян.

— Да ну?

— Да.

Серый смотрит на девятку.

— На косарь?

— На косарь. До дальнего ангара.

— Кто рулить будет?

Костян кивает в сторону Данила.

— Захаров.

Серый смотрит на него.

— Он?

— Он.

— А чего сам не рулишь?

— А я сегодня деньги считать буду.

Костян смеётся.

Серый тоже усмехается.

— Ладно. Погнали.

Костян тычет пальцем в Данила.

— У него реакция нормальная. Он на бокс ходит.

— И чё?

— А то. Сожги эту резину, братуха.

Данил смотрит на дорогу.

Тёмная полоса асфальта между заборами. Дальше стоит старый бетонный ангар. На финише горят аварийки двух машин.

Кто-то уже стоит возле машин.

— Давай, Захаров!

— Серый, ставь тачку!

— Чё, испугался?

Данил молча обходит девятку.

Открывает дверь и садится за руль.

Костян плюхается рядом.

— Во, наш парень.

Бьёт ладонью по торпеде.

— Дави из неё всё.

Данил поворачивает ключ.

Мотор заводится сразу.

Левая нога стоит на сцеплении. Правая рука на ручке КПП.

Рядом становится чёрная семёрка Серого.

Машина грязная, на переднем бампере трещина. Из выхлопной трубы идёт белый дым.

Мотор басит глухо и тяжело.

Данил смотрит вперёд.

На середину дороги выбегает девчонка в короткой куртке. На голове чёрная шапка. В руке белый шарф.

Она поворачивается к машинам.

Костян пристёгивается и поправляет ремень. Данил тоже тянет ремень через грудь.

— Давай, Захаров.

Данил сильнее нажимает на газ.

Мотор начинает орать.

Стрелка тахометра поднимается к красной зоне.

Данил смотрит на шарф.

В голове на секунду появляется Майя.

Потом балкон.

Пустая квартира.

Данил снова смотрит на дорогу.

Девка поднимает шарф.

Кто-то из толпы кричит:

— Поехали!

Шарф падает вниз. Девчонка отскакивает к обочине.

Данил бросает сцепление и давит газ в пол.

Девятка дёргается вперёд.

Колёса буксуют на месте. Из-под них летят брызги. Через приоткрытые окна тянет дымом от бочки.

Тачку ведёт влево.

Данил резко ловит руль и выравнивает машину.

Семёрка рвёт рядом, вырывается на полкорпуса вперёд.

— Давай! — орёт Костян.

Данил давит газ.

Первая передача заканчивается.

Он с хрустом втыкает вторую.

Кузов содрогается.

Стрелка спидометра ползёт к восьмидесяти.

Семёрка идёт рядом.

Из-под её колёс летит грязь прямо в лобовуху. Стекло покрывается коричневыми каплями.

Данил не включает дворники. Впереди и так видно дорогу.

Он втыкает третью. Стрелка спидометра переваливает за сто.

Коробка воет.

В салоне начинает пахнуть горелым маслом.

— Дави, Захаров! — орёт Костян.

Он вцепился в ручку над дверью.

До финиша остаётся метров пятьдесят.

Семёрка идёт чуть впереди.

Серый что-то кричит из окна.

Данил давит газ ещё сильнее.

Впереди лужа.

Семёрка заезжает прямо в неё.

Заднюю часть машины кидает в сторону.

Серый выворачивает руль.

Семёрка начинает разворачиваться.

Данил проходит мимо.

До машин с аварийками остаётся несколько метров.

Девятка пролетает между ними первой.

— Есть! — орёт Костян.

Данил сразу бьёт по тормозам.

Колёса блокируются.

Тачку юзом несёт по мокрому асфальту.

Машину разворачивает боком.

— Тормози! — орёт Костян.

Данил выворачивает руль.

Девятка летит к бетонному блоку.

До блока остаётся несколько метров.

Данил крутит руль до упора.

Переднее колесо цепляет грязь.

Машину бросает в сторону.

Девятка разворачивается и останавливается недалеко от блока.

Мотор глохнет.

В салоне становится тихо.

Под машиной потрескивает остывающий глушитель.

Данил сидит и смотрит перед собой.

Костян тоже молчит.

Секунда проходит.

Потом он отстёгивает ремень, открывает дверь, вылезает наружу и начинает орать:

— Сделали!

Костян бьёт ладонью по крыше.

— Захаров, ты маньяк! Мы их сделали!

К машине уже бегут несколько человек.

Кто-то смеётся.

Кто-то хлопает Костяна по плечу.

Серый подъезжает следом. Семёрка останавливается у обочины.

Серый выходит из машины и смотрит на девятку.

— Повезло, — говорит он.

— Конечно, повезло, — отвечает Костян. — Косарь гони.

Серый достаёт деньги.

— На.

Костян забирает купюры, пересчитывает.

— Всё.

Данил остаётся в машине.

Он смотрит на руки.

Пальцы дрожат.

Данил несколько раз сжимает и разжимает ладони.

Костян открывает пассажирскую дверь.

— Ты чё, нормальный?

— Нормально.

— Выходи давай.

Данил не отвечает.

Костян стоит рядом с открытой дверью.

— Захаров.

— Щас.

Костян закрывает дверь.

Данил откидывается на спинку сиденья и закрывает глаза.

Снаружи кто-то газует. Люди разговаривают. Из одной машины снова орёт музыка.

Под капотом что-то тихо щёлкает.

Данил сидит с закрытыми глазами и слушает.

Глава 9. Разбитая кружка

— Перелезай, я поведу.

Данил открывает глаза. Костян стоит возле водительской двери, держит в руке деньги. Одну сотню ветер загнул пополам, и он всё пытается расправить её большим пальцем.

— Сначала посмотри, что там снизу, — говорит Данил.

— А что там?

— Не знаю. Стукнуло.

Костян убирает деньги в карман и приседает возле переднего колеса. Подсвечивает телефоном, заглядывает под бампер.

— Вроде ничего. Земли набрали.

Данил отстёгивается. Кнопка замка не поддаётся с первого раза. Он нажимает ещё раз, сильнее, и ремень уходит за плечо.

Снаружи холоднее, чем было до заезда. Или в машине успело стать жарко. Данил выходит, придерживается за дверцу и смотрит на бетонный блок. На нём белеет старая надпись, от которой осталось три буквы. До переднего крыла — два шага.

Костян поднимается с корточек.

— Я ж говорил, реакция у тебя…

— Не надо.

— Чего?

— Про реакцию.

Костян смотрит сначала на него, потом на блок. Телефон всё ещё светит ему в штанину.

— Ну, занесло. Бывает.

Данил обходит машину. На пассажирском сиденье лежит выпавшая из-под панели пачка жвачки. Он убирает её в дверной карман и садится.

Костян задерживается снаружи. Кто-то зовёт его к бочке, предлагает ещё один заезд. Он отвечает, что на сегодня хватит.

Мотор заводится с долгим скрежетом.

Обратно Костян едет медленнее. Перед первой ямой почти останавливается, и Данила качает вперёд уже не от скорости, а от неожиданности.

— Пятьсот твои, — говорит Костян.

— Оставь.

— Ты рулил.

— На глушитель потрать.

— Глушитель у меня нормальный.

Из-под днища раздаётся металлическое дребезжание.

Костян несколько секунд молчит.

— Почти нормальный.

Данил отворачивается к стеклу. За забором медленно проплывают освещённые окна проходной. В одном сидит женщина, наклонившись над столом. Рядом с ней термос, маленький телевизор, пакет с чем-то круглым. Яблоки, наверное.

— Ты хоть понял? — спрашивает Данил.

Костян убавляет печку.

— Чего?

— Мы бы туда приехали. В блок.

— Я видел.

— Тогда зачем орёшь, что сделали?

На следующем светофоре Костян останавливается слишком далеко от стоп-линии. Подтягивает машину на метр.

— А что я должен был орать?

Данил не отвечает.

— Я тоже обосрался, если тебе интересно, — добавляет Костян. — Только ты сидишь молча, а у меня вот так получается.

На панели мигает зелёная стрелка поворотника. Костян выключает его: поворачивать здесь некуда.

До дома они больше не разговаривают о гонке.

У подъезда Данил открывает дверь, но не выходит сразу.

— Больше меня без спроса не выставляй.

— Ладно.

— Я серьёзно.

— Да понял я, Данч.

Костян тянется к бардачку, достаёт маленький пакет жареного арахиса.

— На. А то ты сегодня вообще ел?

Данил берёт пакет.

— Ты его сам открой. У тебя руки целее.

Дома ничего не изменилось. Нижний ящик дивана выдвинут, коробка стоит посреди комнаты. На полу лежат штаны, которые он собирался отнести в гараж. Данил переступает через них и только потом возвращается, подбирает.

В прихожей мешает завязанный серый пакет. Рядом он ставит чёрный, с бумагами из ящика, и завязывает ручки. Оба пакета выносит сразу, пока не успел разуться.

У контейнеров приходится поднять тяжёлую крышку. Пакеты падают внутрь один за другим. Данил придерживает крышку, чтобы не грохнула, и возвращается к подъезду.

Алёна звонит, когда он высыпает арахис в блюдце.

— Ты дома?

— Да.

— Я написала тебе.

Он смотрит на экран. Над её именем висит уведомление из мессенджера.

— Не видел.

— Заметно.

В трубке шуршит ткань. Алёна, кажется, переодевается: голос то приближается, то становится глуше.

— Завтра можно зайти?

— Можно.

— Ты точно не занят?

Данил подвигает блюдце подальше от края стола.

— После двух буду дома.

— Хорошо. Я тогда по дороге куплю что-нибудь.

— Не надо.

— Себе куплю, Данил. Я тоже иногда ем.

Он почти улыбается.

— Ладно.

После звонка Данил наливает воды из крана. Рука уже не дрожит, но, когда он поднимает стакан, вспоминается белая надпись на бетоне.

Он ставит стакан обратно и некоторое время держит ладонь на столе.

Алёна приходит на следующий день в половине третьего. Данил слышит её шаги ещё до звонка: каблуки на последнем пролёте, короткая остановка у площадки.

В руках у неё два пакета.

— Ты в магазин собралась переезжать? — спрашивает он.

— Один с едой. Во втором мои сапоги, из ремонта забрала.

Он принимает у неё тяжёлый пакет. Алёна проходит в прихожую, снимает пальто. Данил освобождает крючок от своей куртки.

— Вешай сюда.

Она держит пальто ещё секунду, будто не сразу понимает, что он предлагает, потом вешает.

— Спасибо.

На кухне она достаёт контейнер с курицей, лаваш, помидоры и банку сметаны.

— Это готовое, — говорит она. — Разогреть только. Я не собираюсь стоять у тебя у плиты три часа.

— Я не просил.

— Я знаю.

Алёна произносит это без раздражения. Но пакет складывает слишком тщательно: сначала вдоль, потом ещё раз, приглаживает сгиб ладонью.

Данил убирает продукты в холодильник. Сметана не помещается рядом с молоком, и он переставляет её на верхнюю полку.

— Чай?

— Давай. Только кружку сполосни.

Он оглядывается на стол.

На дне белой кружки засох тёмный след. У ручки небольшой скол — не острый, давно обтёршийся.

— Я другую дам.

— Да мне всё равно какую. Просто чистую.

Данил ставит чайник и достаёт из шкафчика зелёную чашку. Ему самому остаётся белая. Он наливает в неё воду, проводит внутри губкой. Налёт отходит не сразу.

Алёна стоит у окна. Пальцем отодвигает край занавески.

— Здесь всё время так холодно?

— Из рамы дует.

— Можно заклеить.

— Можно.

— Я не в смысле прямо сейчас.

— Я понял.

Он ставит чашки на стол. Алёна садится на табурет, который качается. Проверяет его, перенося вес с одной ноги на другую.

— Он меня выдержит?

— Меня выдерживает.

— Очень убедительно. В тебе сейчас килограммов двадцать.

Данил тянет табурет к себе.

— Давай поменяемся.

— Да сиди. Я уже устроилась.

Она поджимает одну ногу под перекладину и берёт чашку обеими руками. На указательном пальце свежая царапина.

— Это где?

Алёна смотрит на руку.

— Молнией на сапоге. Вечно заедает.

Он кивает. Чайник ещё шумит, хотя Данил уже выключил газ.

Несколько минут они пьют чай и обсуждают её квартиру. Хозяйка всё-таки не передумала поднимать плату. Комната, которую Алёна смотрела вчера, оказалась проходной, хотя в объявлении об этом не было ни слова.

— Причём женщина мне говорит: «Мы редко ходим». А у неё там кухня за этой комнатой. Они что, через окно собираются?

— Может, едят редко.

— Тебя бы устроило.

На этот раз Данил улыбается. Алёна замечает и продолжает рассказывать: о ковре на стене, об огромном кресле, которое нельзя выносить, о хозяйском сыне, который якобы приезжает только раз в месяц.

— Сын в тапках дверь открыл. Очень удачно я в этот единственный день попала.

— Другие варианты есть?

— Есть. Дороже.

Она ждёт, но Данил только подвигает к ней блюдце с арахисом.

Алёна берёт один орех.

— А ты вчера где был?

— С Костяном ездили.

— Куда?

— На промку.

— В гараж?

— Нет. На заезды.

Она перестаёт чистить орех от тонкой красной шелухи.

— Ты тоже ездил?

— Один раз.

— За рулём?

— Да.

Алёна смотрит на его правую руку. Потом на лицо.

— И как?

— Больше не поеду.

Он говорит это так, что она не задаёт следующий вопрос сразу. Только кладёт орех обратно в блюдце.

— Что-то случилось?

— Чуть машину не разбил.

— Чуть?

— Все целы.

— Это не совсем ответ.

Данил проводит большим пальцем по ободку кружки. Находит скол, убирает руку.

— Занесло после финиша. Остановились возле блока.

Алёна ставит чашку.

— Данил.

— Что?

— Ничего. Просто… зачем?

Он мог бы сказать, что Костян уговорил. Что все вокруг кричали, что было неудобно отказаться. Но за руль он сел сам.

— Хотелось.

— Разбиться?

— Проехать.

Алёна опускает глаза на стол.

— Ладно.

Это «ладно» ему не нравится. Слишком похоже на его собственное.

Он встаёт.

— Давай курицу разогрею.

— Я пока не хочу.

Пока Данил ищет в комнате зарядку для её телефона, Алёна моет помидоры. Потом тарелку, которая лежит в раковине. За ней вторую.

Он возвращается с проводом.

— Здесь розетка за холодильником. Или в комнате.

— В комнате поставь, пожалуйста.

— Пароль нужен?

— Нет. Просто воткни.

Когда он снова заходит на кухню, белая кружка уже пустая и стоит рядом с раковиной. Алёна протирает стол мокрой тряпкой.

— Я ещё пил.

— Там на донышке было. Я новый налью.

Данил останавливается в дверях.

— Я не просил убирать.

— Да я просто стол вытерла.

Она поднимает тряпку, показывая, насколько невелико её преступление.

Он сам слышит, как это прозвучало. Но вместо того чтобы сказать что-нибудь нормальное, смотрит на блюдце. Орехов на нём больше нет.

— А это где?

— Что?

— Арахис.

— В шкаф убрала. Там пакет открытый был, я пересыпала.

Алёна открывает дверцу и показывает банку.

— Вот. Не выбросила.

— Я вижу.

Она закрывает шкаф. Не хлопает, но придерживать дверцу тоже не пытается.

— Можно было просто спросить.

— Я и спросил.

— Нет.

Алёна отворачивается к раковине. Берёт белую кружку, ставит под кран. На ручке остаётся пена от губки. Данил замечает, что ей неудобно: вторая тарелка лежит поперёк мойки, кран слишком низкий.

— Дай сюда, — говорит он и подходит.

— Я сама.

Она перехватывает кружку за ручку, но мокрые пальцы соскальзывают.

Кружка ударяется о край раковины, затем о пол.

Крупная часть с ручкой остаётся возле Алёниного сапога. Остальное разлетается под стол и холодильник.

Они оба смотрят вниз.

— Блин, — говорит Алёна.

Данил делает шаг к ней.

— Стой.

Она замирает.

— Я нечаянно.

— Не двигайся. У тебя под ногой.

Алёна смотрит на него, потом опускает голову. Между подошвой и линолеумом белеет острый осколок.

Данил берёт её за локоть и отводит к двери.

— Здесь постой.

Он достаёт из-под мойки совок и щётку. Алёна остаётся на пороге, прижав руки к животу. На одном пальце висит мыльная пена.

— Я куплю другую.

— Не надо.

— Данил, ну разбилась. Что теперь?

Он поднимает голову.

— Я тебе что-то сказал?

— Ты посмотрел.

— Потому что она упала.

Он собирает крупные осколки. Ручка отделилась ровно, почти целиком. Он кладёт её на совок, затем выметает крошки из-под табурета.

Алёна проходит в ванную смыть мыло. Возвращается без сапог, в носках, но остаётся за порогом кухни.

— Она Майина была?

Данил перестаёт мести.

— Что?

— Кружка.

— Нет.

— Я просто спросила.

— Из магазина она. Обычная кружка.

Алёна поправляет рукав свитера.

— Хорошо.

Данил высыпает осколки на старую газету, заворачивает. В мусорное ведро кладёт свёрток осторожно.

— Почему ты спросила?

— Забудь.

— Алён.

Она смотрит в коридор, туда, где заряжается телефон.

— Потому что я здесь ничего не понимаю.

Он ставит совок на пол.

— В смысле?

— В прямом. Тебе нельзя писать много — ты устаёшь. Мало пишешь — тоже непонятно, встретимся мы вообще или нет. За руку брать не надо. Стол протереть нельзя. Я уже у кружки спрашивать должна, можно её трогать или она памятник.

— Я не говорил, что нельзя за руку.

— Ты не говоришь.

В кухне ещё течёт вода. Данил тянется и закрывает кран.

Алёна ждёт, пока он повернётся обратно.

— Вот это и тяжело.

Он смотрит на мокрое пятно возле раковины.

— Я вчера чуть Костяна не угробил. Сегодня ты спрашиваешь про Майину кружку. Я не понимаю, что мне отвечать.

— Про Костяна я узнала десять минут назад. Я не умею угадывать.

— Знаю.

— Не похоже.

Она проходит в комнату. Данил слышит, как отодвигается стул. Когда он заглядывает, Алёна стоит возле стола и вытаскивает зарядку из телефона.

— Ты уходишь?

— А ты хочешь, чтобы я осталась?

Он не отвечает сразу.

Алёна кивает сама себе и убирает телефон в сумку.

— Вот.

— Подожди.

Она останавливается.

Данил прислоняется плечом к косяку, но тут же выпрямляется. Ему кажется, что со стороны это выглядит так, будто он перегородил выход. Он отходит.

— Хочу. Только не знаю, как сейчас нормально…

— Не надо нормально. Скажи как есть.

Он смотрит на неё.

— Я не злился из-за кружки. Меня бесит, когда без меня всё переставляют. Пришёл — а я опять ничего не нахожу.

— Хорошо. Больше не буду.

— И я не должен был с тобой так.

Алёна оставляет сумку на стуле.

— Не должен.

Они возвращаются на кухню. Данил сначала проводит по полу мокрым бумажным полотенцем, потом ещё одним. Под холодильником находится последний мелкий осколок.

Алёна стоит рядом с табуретом и смотрит, как он выбрасывает полотенце.

— Мне Яна кое-что рассказала, — говорит она.

— Какая Яна?

— Подруга. Ты её не знаешь.

— Про меня?

— Про Майю. И про тебя тоже.

Данил выпрямляется.

Алёна замечает это и говорит быстрее:

— Я не утверждаю, что правда. Поэтому спрашиваю у тебя.

— Спрашивай.

— Вы общаетесь?

— Нет.

— Она тебе звонит по ночам?

— Нет.

— Ты к ней ездишь?

— Нет, Алён.

Она садится. Проводит пальцем по ещё влажному столу.

— А Яна говорит, что ездил. Что Майя тебя просит помочь, ты всё бросаешь…

— Спроси у Яны, когда.

— Она сама не видела. Ей Настя рассказала.

Данил коротко усмехается.

— Понятно.

Алёна поднимает голову.

— Мне — нет. Мне ничего не понятно. Я не хочу верить этим разговорам. Но ты исчезаешь на целый день, потом отвечаешь двумя словами. Я хоть что-нибудь должна думать.

— Можно у меня спросить.

— Я сейчас спрашиваю.

Он замолкает.

За окном хлопает крышка контейнера. Данил поворачивается на звук и снова смотрит на Алёну.

— Встретил её возле магазина на днях.

Алёна убирает ладони со стола.

— И?

— Поздоровались. Всё.

— Почему не сказал?

— А что говорить?

Она собирается ответить, но передумывает.

— Ладно. Наверное, правда нечего.

Данил садится напротив.

— Я к ней не езжу.

— Хорошо.

— И ночью мы не разговариваем.

— Я услышала.

Некоторое время они сидят молча. Теперь Алёна не отворачивается к окну и не проверяет телефон. Данилу от этого не легче.

— Ты по ней скучаешь? — спрашивает она.

Он смотрит на зелёную чашку. Чай в ней почти нетронутый.

— Да.

Алёна медленно кивает.

— Я так и думала.

— Я не хочу тебе врать.

— Лучше не надо.

Она берёт чашку, но пить не становится.

— Только честность — это не когда ты говоришь «да», а мне потом самой решать, что с этим делать.

Данил трёт большим пальцем шов на штанах.

— Я пока не знаю, что могу обещать.

— Тогда не обещай.

Алёна ставит чашку обратно.

— Но и не делай вид, будто у нас всё само как-нибудь получится. Я не приходящая женщина с пакетами. У меня тоже день бывает плохой.

— Знаю.

— Вот сегодня был. Я ещё до тебя на работе наслушалась.

— Что случилось?

Она недоверчиво смотрит на него.

— Ты правда спрашиваешь?

Данил кивает.

И Алёна рассказывает.

Не сразу связно. Сначала про начальницу, потом про график, который опять переделали, потом возвращается к утру: чужую ошибку повесили на неё, а она вместо того, чтобы возразить, начала оправдываться. Теперь злится и на начальницу, и на себя.

Данил один раз перебивает, чтобы уточнить, кто именно менял таблицу. Алёна объясняет. Он пытается предложить, что можно сделать, но она качает головой.

— Завтра разберусь. Сейчас я просто злая.

— Понял.

На этот раз она ему верит.

Курицу они разогревают вместе.

Данил ставит сковороду, Алёна показывает, сколько добавить воды, чтобы мясо не высохло. Он режет помидоры. Один оказывается мягким внутри, и Данил откладывает его.

— Этот не надо.

— Я специально выбирала, — говорит Алёна.

— Он тебя обманул.

Она коротко смеётся. Потом просит нож и вырезает испорченную часть.

Они едят с одной большой тарелки: Данил не находит вторую чистую, а Алёна говорит, что не собирается снова мыть посуду.

— Я помою, — отвечает он.

— Вот и договорились.

Разговор про Майю не исчезает. Он остаётся между ними, но теперь хотя бы произнесён вслух. Алёна не пытается придвинуть табурет ближе. Данил не делает вид, что не замечает.

Когда она собирается, уже темнеет.

Он приносит из комнаты её зарядку. Алёна убирает провод в сумку, проверяет, на месте ли пакет с сапогами.

— Завтра у меня смена до восьми, — говорит она.

Данил кивает.

Она застёгивает пальто.

— Это не намёк.

— Я понял.

Он берётся за дверную ручку, потом отпускает.

— Можно встречу?

Алёна смотрит на него.

— Если не захочешь, напиши заранее. Только не в половине девятого.

— Хорошо. Где?

Она называет остановку.

Данил достаёт телефон и записывает.

— Ты забудешь название?

— Время могу.

Алёна смотрит, как он ставит напоминание, и больше ничего не уточняет.

У двери она сама касается его щеки губами. Быстро, без попытки задержаться. Данил кладёт ладонь ей на спину поверх пальто и убирает, когда она отступает.

После её ухода он возвращается на кухню.

На столе две тарелки, нож, раскрытая сметана. Зелёная чашка стоит у края, там, где Алёна её оставила. Данил убирает продукты в холодильник, моет посуду и вытирает стол.

Потом открывает шкафчик.

Рядом с банкой арахиса остаётся свободное место. Он ставит туда зелёную чашку, ручкой наружу, и закрывает дверцу.

Глава 10. Уличный бой

Утром Данил находит на телефоне напоминание: «Алёна. Остановка. 20:00». До него почти двенадцать часов. Он проверяет, включён ли звук, и кладёт телефон рядом с хлебницей.

На кухне сохнет вымытая вечером сковорода. Зелёная чашка стоит в шкафу ручкой наружу. Данил достаёт другой стакан, с толстым дном, и насыпает в него кофе. Вчерашнюю курицу ест холодной, стоя у стола. Потом садится. Торопиться некуда.

Костян присылает фотографию глушителя. На фотографии почти ничего не разобрать: вспышка отражается от металла, в углу торчит большой палец.

«Всё. По заводу».

Данил увеличивает снимок. Проволоки больше нет.

«Завод в курсе?»

Ответ приходит голосовым. Костян смеётся и требует явиться в сорок шестой: нужно помочь разобрать старые полки. Отец обещал заехать с дрелью, но его пока нет.

Данил допивает кофе. Перед выходом снимает с сушилки бинты и кладёт в спортивную сумку. Вечером можно успеть в зал, а оттуда — к Алёне. Он представляет, как она выходит с работы, оглядывается и сразу его замечает. Просто стоит человек, который обещал прийти. Ничего особенного.

В гараже Костян встречает его с картонной коробкой в руках.

— Угадай, что здесь.

— Хлам.

— Не оскорбляй имущество. Здесь пятнадцать лет моей жизни.

— Тебе двадцать три.

— Рано начал.

В коробке лежат три дверные ручки, треснувший плафон, ремень неизвестного назначения и пачка календариков с голыми женщинами. Данил вынимает один. Две тысячи девятый год.

— Лет шесть тебе было. Действительно рано.

Костян отбирает календарик.

— Это батин. Историческая ценность.

Они освобождают стену. Полки разбухли от сырости, крепления уходят в кирпич на разную глубину. Костян держит доску, Данил пытается вывернуть последний шуруп. Шлиц сорван.

— Только не дёргай, — говорит Костян. — Я на ноге держу.

— Убери ногу.

— Тогда упадёт.

— Так отпусти.

Они смотрят друг на друга и одновременно отпускают. Доска падает плашмя, поднимая пыль.

— Сложная была операция, — говорит Костян.

К полудню возле ворот скапливаются обрезки, банки и связанный провод. Костян выносит календарики отдельно и прячет в бардачок. Данил замечает, но ничего не говорит.

Отца всё ещё нет. По телефону он сообщает, что у соседки перестала закрываться входная дверь.

— Пускай Мотор не сверлит без меня. Он прошлый раз провод нашёл.

— Один раз, — кричит Костян из глубины гаража.

— Одного достаточно.

Данил убирает телефон. От работы затекла спина, на рукаве белеет кирпичная пыль. Он не замечает, как подъезжает серебристый фургон.

Водитель привозит две канистры масла. Костян знакомит их, не отрываясь от расчётов на картонке:

— Руслан. Сервис за путепроводом. Данч, мой друг.

— Боксёр? — спрашивает Руслан.

Данил пожимает плечом.

— Занимаюсь.

Руслан оглядывает его сумку на ящике, расстёгнутую настолько, что виден край бинта.

— Ты у Виктора?

— Да.

— Слышал про тебя. У нас сегодня парень не приехал. Вес примерно твой. Три раунда, по две минуты. Показать людям бокс.

Костян перестаёт писать.

— В сервисе, что ли, опять?

— А где мне, в филармонии?

Руслан ставит канистру на верстак и объясняет: вечером после работы освобождают бокс, приходят знакомые, иногда скидываются на пары. Никакого турнира, никакой записи в книжку. Проигравшему тысяча, победителю четыре.

— Спарринг, — говорит он. — Только зрители есть.

Данил смотрит на его куртку. На рукаве вышито название сервиса, половина букв залита маслом.

— Кто второй?

— Паша. Крепкий парень, без глупостей. Тоже не первый день.

— Врача нет? — спрашивает Костян.

— Скорая через дорогу. Не начинай.

Данил понимает разницу между врачом и зданием, в котором стоит скорая. В зале дядя Витя за такой ответ выгнал бы обоих. Здесь Руслан уже достаёт телефон, будто они договорились.

— Во сколько?

— В шесть. К семи освободишься.

— У меня потом встреча.

— У всех потом встречи.

Костян кладёт ручку.

— Данч, пойдём покурим.

Они выходят за ворота. Данил не достаёт сигарет.

— Ты вчера сказал, хватит, — говорит Костян.

— Я про гонки сказал.

— А, ну тогда вопросов нет. Другая дурь — не считается.

— Здесь я хоть умею.

Костян смотрит на него без обычной ухмылки.

— Четыре штуки тебе надо? Я дам. За полки, за стартер. Мы всё равно не посчитались.

— Мне не надо давать.

— Тогда не бери. Просто не ходи.

Данил переводит взгляд на сумку в гараже. Четыре тысячи означают нормальные продукты, проезд, возможность не пересчитывать мелочь возле кассы. Но это не главная причина. Главная хуже звучит: он хочет хотя бы в одном месте оказаться не тем человеком, которого надо кормить, уговаривать и спрашивать, ел ли он.

— Я сам решу.

— Да я заметил.

Руслан ждёт возле фургона.

Данил говорит, что приедет.

К половине шестого из среднего бокса убирают машины. На бетоне лежат состыкованные маты, по углам стоят четыре стойки с натянутой лентой. У стены сохнет вымытый коврик из багажника. Пахнет тормозной жидкостью и разогретой едой из микроволновки.

Костян привозит его сам. По дороге не отговаривает, только уточняет адрес Алёниной остановки.

— Если долго провозимся, отвезу напрямую.

Данил показывает запись в телефоне.

— Успеем.

Ему дают место в маленькой раздевалке. На одном крючке висит промасленная роба, на другом — детский рюкзак с динозаврами. Данил садится на скамью. Бинты в сумке ещё чуть влажные.

Паша входит следом и здоровается первым. Он ниже Данила, шире в плечах. На переносице старый след от перелома, на предплечье неудачно сведённая татуировка.

— Ты заменил Санька?

— Наверное.

— Он мне вчера писал, что отравился. Не верь. Женился недавно, теперь всё время отравлен.

Данил улыбается.

Паша достаёт из рюкзака капу в пластиковой коробке.

— Давно выходил?

— В зале работаю.

— Ясно.

Он не спрашивает больше. Поправляет шнурок на шортах, который всё время развязывается, и ругается на узел.

Данилу нравится эта обычность. Никаких обещаний убить друг друга, никаких злых взглядов. Двое переодеваются в помещении, где слишком тесно для двух сумок.

Возле матов уже шумят. Мужчина в жилетке держит телефон на вытянутой руке, снимает кругом. Руслан просит его пока убрать камеру, и тот нехотя опускает её к животу.

Данил отдаёт Костяну телефон и куртку.

— В карман положи. Не на капот.

— Я не первый день с вещами.

Перчатки оказываются чужими, но целыми. Данил проверяет застёжки. Человек, который будет разводить их, перечисляет правила и торопится: из соседнего бокса кричат, что пора начинать.

Паша протягивает перчатку. Данил касается её своей.

Первый раунд получается даже удобным. Данил видит плечи соперника, успевает отойти, слышит собственное дыхание. Паша не лезет бездумно, пробует достать корпус. Несколько раз Данил проходит мимо удара и отвечает.

— Хорош! — выкрикивает кто-то.

Он не смотрит на зрителей. Давно забытое удовольствие приходит не от крика, а от точного движения: получилось именно то, что делал сотни раз. Не надо подбирать слова. Не надо убеждать другого человека, что с тобой всё нормально.

В перерыве Костян подаёт воду.

— Он тебе по животу хорошо попал?

— Терпимо.

— А со стороны вообще как телевизор.

Данил сплёвывает в ведро и впервые за день смеётся открыто.

— Только без рекламы?

— Реклама после. Масло, фильтры, похороны.

— Мотор.

— Всё, молчу.

Во втором раунде Паша прибавляет. Данил чувствует, что ноги начинают опаздывать. Работа в гараже, плохой сон, два месяца еды через силу — всё это не остаётся в раздевалке только потому, что он надел перчатки.

Он пропускает в корпус. Отступает, задевает пяткой край мата. Паша уже рядом. Данил успевает вернуться, но злится на этот неловкий шаг и отвечает слишком широко.

Правый удар он замечает поздно.

Челюсть дёргает в сторону. Звук в боксе на мгновение становится плоским, будто выключили одну из колонок. Данил отходит, поднимает руки. Ему кажется, что капа села криво.

Человек между ними спрашивает, продолжит ли он.

Данил кивает.

У стены Костян больше не шутит.

До конца раунда Данил не пытается понравиться зрителям. Двигается осторожнее, отвечает коротко. Когда объявляют перерыв, идёт к своему углу, хотя никакого угла здесь толком нет.

— Давай закончим, — говорит Костян.

— Последний остался.

— Я вижу, сколько осталось.

Данил берёт воду. Нижняя губа не слушается, несколько капель падают на грудь.

— Нормально.

Костян отбирает бутылку.

— Ты другое слово знаешь?

Зовут на третий раунд.

Последние две минуты Данил потом вспоминает кусками. Пашино мокрое плечо. Чужой крик «Работай!». Запах резины, когда он оказывается возле стоек. Он не теряет сознания, понимает, где находится, но время идёт странно: то долго не слышно сигнала, то вдруг всё заканчивается.

Они стоят рядом, пока двое у стены сверяют записи. Руслан заглядывает им через плечо.

Победителем объявляют Данила.

Костян вскидывает руку, делает шаг вперёд — и останавливается. Данил даже не поднимает перчаток. Паша обнимает его одним плечом.

— Хороший первый был.

— Спасибо.

Говорить неудобно. Каждое слово отдаётся возле уха.

Кто-то просит их встать вместе для фотографии. Паша отказывается за двоих и уводит Данила в раздевалку.

На скамье Данил не сразу попадает ногой в штанину. Поднимает её, опускает, пробует снова.

— Сядь ровно, — говорит Костян.

— Я сижу.

— Вижу.

Он помогает снять перчатку, потом вторую. На бинте остаётся кровь из разбитой губы. Данил трогает подбородок и убирает руку: больно даже от лёгкого нажатия.

Руслан приносит деньги. Четыре купюры по тысяче, сложенные вдвое.

— Молодец. Заходи ещё. Если надо, пару найдём.

Костян протягивает руку раньше Данила.

— Мы теперь в театр ходим.

— Чего?

— Деньги давай.

Руслан оставляет купюры на скамейке. Уходит, не попрощавшись.

Данил наклоняется за сумкой, и желудок сразу подступает к горлу. Он выпрямляется, сглатывает.

Костян приседает перед ним.

— Тошнит?

— Немного.

— Так. Едем.

— Куда?

— Проверяться. Не к Алёне.

Данил тянется за телефоном. Восемнадцать сорок семь. До встречи ещё больше часа. Он находит её номер, но палец задерживается над вызовом.

Можно написать про дела в гараже. Про отца. Про что угодно, что не заставит её сейчас замолчать на другом конце.

Он нажимает вызов.

Алёна отвечает не сразу. Позади неё слышен женский голос, затем закрывается дверь.

— Что?

— Я не смогу встретить.

— Ты заранее. Уже хорошо. Почему?

Он смотрит на свои бинты.

— Дрался. Едем к врачу.

— С кем?

— Бой был. В сервисе.

Она молчит. Костян застёгивает сумку и отходит к двери.

— Насколько плохо? — спрашивает Алёна.

— Не знаю пока. Челюсть болит. Мутит.

— Ты один?

— С Костяном.

— Дай ему трубку.

Костян слушает, дважды говорит «да». Возвращает телефон.

— Я после смены поеду домой, — говорит Алёна. — Напиши, что скажет врач.

— Хорошо.

— И не садись за руль.

— Я не за рулём.

— Данил, я сейчас не могу тебя успокаивать.

— Я не прошу.

— Знаю. Просто говорю.

Она отключается. Данил кладёт телефон в карман. Ему стыдно не от того, что она не приедет. Оттого, что он уже успел представить, как приедет.

В приёмном отделении их усаживают на пластиковые стулья. Женщина возле окна держит в полотенце ладонь. Мужчина в рабочей куртке ходит по коридору, каждый раз читая одну и ту же табличку.

Костян приносит воды, но Данилу не хочется пить.

— Давай я сам дальше, — говорит он.

— Куда дальше?

— Ты домой езжай.

— У меня там не приём английской королевы. Подожду.

С телефоном в руках Костян выглядит необычно тихим. Он не включает звук, не показывает смешные ролики. Только отвечает кому-то: «Завтра».

Врач спрашивает, куда пришёлся удар, была ли потеря сознания, рвота. Данил отвечает. На вопрос о драке начинает говорить «спарринг», но Костян из-за плеча добавляет:

— В автосервисе. Без врача. Он после удара ещё продолжал.

Данил смотрит на него.

— А что? — говорит Костян. — Как было.

Осмотр длится дольше, чем Данил надеялся. Его отправляют на обследование, потом снова зовут в кабинет. Перелома челюсти не находят. Врач объясняет, что после удара по голове отсутствие переломов ещё не означает, что можно завтра идти на тренировку. Сейчас — домой с сопровождающим, покой, наблюдение; при ухудшении немедленно возвращаться. Даёт лист с рекомендациями и уточняет, кто будет рядом ночью.

— Я, — отвечает Костян.

Данил открывает рот.

— Ты не один живёшь? — спрашивает врач.

— Один.

— Тогда пусть друг побудет.

В машине Костян кладёт медицинские бумаги на панель, потом вспоминает, что сам только что получил замечание про вещи, и убирает в сумку.

— Отцу скажешь? — спрашивает он.

— Скажу.

— Сам?

— Сам.

Звонок получается коротким. Данил успевает сообщить, где был и что перелома нет. Николай спрашивает адрес больницы, потом, узнав, что их уже отпустили, долго молчит.

— Завтра позвоню, — говорит он наконец.

— Пап, не надо с утра.

— Когда освобожусь, тогда позвоню. Ты телефон включённым держи.

Данил обещает. Спрашивать, злится ли отец, не нужно. Но перед тем, как отключиться, Николай ещё раз уточняет, остаётся ли Костян на ночь.

Дома Костян находит в морозилке пакет овощей, заворачивает в полотенце. Данил прикладывает к щеке. Потом фотографирует врачебные рекомендации и отправляет Алёне.

«Перелома нет. Дома. Мотор останется».

Она отвечает через несколько минут:

«Прочитала. Выполняй, пожалуйста».

Данил кладёт рядом четыре тысячи. Одна купюра испачкана на углу — то ли маслом, то ли кровью. Костян смотрит на них и отворачивается.

— Постелю тебе, — говорит Данил.

— Сиди. Я видел, как твой диван раскладывается. Справлюсь без инженера.

Он вытаскивает из нижнего ящика плед. На пол падает старая тетрадь. Костян поднимает её и кладёт на стол, не заглядывая.

Телефон Данила снова загорается. Напоминание, которое он забыл отменить: двадцать ноль-ноль уже прошло, экран предлагает отложить ещё на десять минут.

Он отключает его.

Костян возится на полу, устраивая себе место между диваном и шкафом.

— Ты храпишь? — спрашивает Данил.

— Я сегодня остаюсь на общественных началах. Отзывы не принимаются.

Данил пытается засмеяться и сразу придерживает челюсть.

— Не смеши.

Костян выключает верхний свет. Оставляет маленькую лампу у стола и садится рядом с телефоном. Больше он не шутит.

Глава 11. Забытая дочь

На пакете с творогом мать написала фломастером: «ДО СРЕДЫ». Майя замечает это раньше, чем успевает снять куртку. Пакет лежит на тумбочке в прихожей рядом с квитанциями, очевидно приготовленный ей с собой.

— Он по паспорту так или ты решила? — спрашивает она.

Из кухни доносится стук ножа.

— Не умничай. На упаковке мелко.

— Теперь даже из лифта видно.

— Зато не отравишься.

Майя снимает ботинки. Один шнурок затянулся в узел; она дёргает, потом садится на маленькую скамью, которую помнит ещё со школы. Под сиденьем всё так же стоит коробка с кремами для обуви. Из неё торчит старая ложка с загнутым концом.

— Мама, у тебя есть ножницы?

— Для чего?

— Ногу отрезать. Шнурок не развязывается.

Ирина Сергеевна выходит с кухонными ножницами, видит ботинок и сразу убирает их за спину.

— Давай сюда. Сейчас разрежешь, потом будешь ходить с разными.

— Я новые куплю.

— Зачем новые, если эти целые?

Мать опускается перед ней на корточки. Майя протягивает руку, собираясь забрать ботинок, но Ирина Сергеевна уже поддевает узел ногтем.

— Не дёргай, видишь, затянула.

Несколько движений — и шнурок свободен. Мать поднимается, придерживаясь за скамью.

— Вот.

— Спасибо.

Майя ставит ботинки к стене носками наружу. Мать всё равно разворачивает один ровнее.

В квартире жарко. После улицы очки Ирины Сергеевны, висящие на шнурке у груди, кажутся особенно домашней вещью. Майя отодвигает ворот свитера. Из кухни пахнет запечённой рыбой, укропом и чем-то сладким.

— Я ненадолго, — говорит она.

— Ты всегда ненадолго.

— Мам.

— Молчу. Руки помой.

На кухне заменили занавески. Раньше висели белые в мелкий цветок, теперь — жёлтые, без рисунка. Подоконник освободили от двух горшков, и стало непривычно светло, хотя на улице уже вечереет.

— А куда герань?

— На работу отнесла.

— Всю?

— Две оставила в комнате. Там её Светлана заливает, скоро обратно понесу.

— Ты же отдала.

— Я не говорила, что насовсем.

Майя садится на своё место у стены. На столе стоят две тарелки, салат, нарезанный хлеб. Мать достаёт из духовки форму.

— Осторожно, горячее.

— Я ещё не трогаю.

— Потом забуду сказать.

Рыба разваливается под лопаткой. Ирина Сергеевна сердится на новую бумагу для выпечки, к которой всё пристаёт. Майя придерживает форму прихваткой, и вдвоём они переносят порции на тарелки, оставив половину кожи на дне.

— Красота, — говорит Майя.

— Нормально получилось. Это бумага плохая.

— Я не про рыбу. Про нашу работу. Можно в ресторан подавать: «Треска после эвакуации».

Мать отмахивается, но смеётся. Майя тоже. Несколько секунд смех никак не заканчивается: Ирина Сергеевна пытается снять последнюю полоску кожи, та соскакивает с лопатки и снова прилипает.

— Всё, — говорит мать. — Кто хочет кожу, пусть ест вместе с бумагой.

Они садятся. Майя берёт хлеб. Он ещё мягкий, тёплый возле корки. В маминой кухне можно какое-то время не решать, что делать дальше: рыбу уже приготовили, соль стоит справа, вилка лежит ручкой к тебе.

— Как у тебя на работе? — спрашивает мать.

— Мужчина сегодня заказал табличку «Закрыто» и хотел, чтобы мы повесили её у себя.

— Почему?

— У нас очередь была. А ему быстро.

Майя работает в небольшом копировальном центре возле колледжа. Печатает документы, принимает заказы, объясняет, почему фотография из мессенджера не станет чёткой на плакате метр на полтора. Работа ей не отвратительна. Иногда получается помочь человеку, который уже отчаялся разобраться с заявлением или потерянным файлом. Но к вечеру в ушах стоит звук резака и чужое «а побыстрее можно?».

Мать спрашивает про зарплату. Майя называет сумму за прошлый месяц.

— Маловато.

— Я знаю.

— У нас девочка в расчётном отделе увольняется. Можно узнать.

— Мам, я там ничего не умею.

— Научат.

— У меня образование не то.

— Сейчас у всех не то.

Майя отделяет вилкой небольшой кусок рыбы. Мать наблюдает, как она перекладывает его с одного края тарелки на другой.

— Кости выбираешь?

— Да.

— Там филе.

— Значит, привычка.

Ирина Сергеевна хочет что-то сказать, но вместо этого подвигает салат.

— Огурец возьми.

Майя берёт. Говорит про сломанный ламинатор и про коллегу, которая уверена, что техника слышит грубые слова. Мать рассказывает, как у них на работе подписывали конверты для праздника и перепутали отчества. Они обсуждают незнакомых друг другу людей, и это удобно. Ни один из них не может внезапно появиться на кухне и спросить, почему Майя второй месяц отвечает матери через раз.

Потом Ирина Сергеевна говорит:

— Данила на днях встретила. То есть не я, тётя Люба из пятого.

Майя кладёт вилку.

— У вас там смены? Кто когда встречает Данила?

— Не начинай. Она сама сказала.

— Что сказала?

— Похудел очень.

Майя смотрит на собственную тарелку. Рыба почти целая.

— Я тоже видела.

Мать сразу выпрямляется.

— Вы говорили?

— Поздоровались.

— И всё?

— И всё.

Ирина Сергеевна поправляет салфетницу, хотя та никому не мешает.

— Ты бросила его ради этого нового?

Майя некоторое время не отвечает. Вытаскивает из-под тарелки край салфетки, расправляет на коленях.

— Какого нового?

— Ну, этого. На машине который. Мне имени никто не говорил.

— А что говорили?

— Майя, я тебя спрашиваю, а не кого-то.

— Только спрашиваешь так, будто всё уже выяснила.

Мать берёт свою вилку, затем кладёт.

— С Данилом у вас хоть душа была. А тут что? Ты сама на себя не похожа. Приезжаешь, не ешь, на каждое слово огрызаешься.

Майя отодвигает стул. Ножки цепляются за край коврика.

— Вадим не мой парень.

— Я не говорила, что Вадим.

— А я говорю. Потому что другого имени у ваших новостей нет.

— Почему ты кричишь?

Она и правда повысила голос. Из коридора доносится короткий стук: кто-то проходит по лестничной площадке.

Майя заставляет себя сесть обратно.

— Он ко мне полез. На балконе. Я его отталкивала.

Ирина Сергеевна не двигается.

— Что значит — полез?

— Целоваться. Руками хватал. Я сказала, чтобы отстал.

— Данил видел?

— Кусок. Как мы стояли. И ушёл.

Мать складывает руки на столе. Очки съезжают со шнурка под локоть, она вынимает их и кладёт рядом.

— Почему ты сразу ему не объяснила?

— Я вышла за ним. Его уже не было.

— Позвонить можно.

— Я звонила.

— И?

Майя смотрит на жёлтые занавески. Их низ подшит криво: справа край на сантиметр выше. Мать, наверное, сама укорачивала вечером.

— Он не взял. Потом я написала, что ничего не было. Он ответил, что видел достаточно.

Ирина Сергеевна ждёт.

— А я написала: «Тогда и не спрашивай». И всё.

Она не рассказывала это матери. Кристина слышала другую версию, более короткую: поругались, Данил ушёл. В той версии не было этих двух последних сообщений, после которых каждому стало удобнее молчать.

— И из-за этого два месяца? — спрашивает мать.

— Не только из-за этого.

— А из-за чего ещё?

Майя не знает, откуда начинать. С вечеров, когда Данил приходил из зала и засыпал раньше, чем она успевала договорить? С того, как сама смеялась над его нежеланием идти в новую компанию, хотя видела, что ему неприятно? С их способности откладывать разговор до выходных, а в выходные делать вид, что разговора нет?

Ни один из этих ответов не означает, что Вадиму было позволено её трогать. Но мать уже ждёт список причин, из которого можно выбрать главную и устранить.

— Мы до этого ссорились, — говорит Майя. — И я потом тоже наговорила. Не в тот вечер. Раньше.

— Все ссорятся.

— Вот именно.

— Это не повод всё бросать.

— Мам, я не бросала его ради другого!

Теперь она кричит по-настоящему. Ирина Сергеевна вздрагивает и отодвигает стакан от края.

— Я поняла. Зачем так?

— Потому что ты не слышишь!

— Я тебя кормлю, сижу, слушаю…

— Мне не нужно, чтобы ты меня кормила вместо того, чтобы слушать!

Она замолкает сразу после этих слов. Мать смотрит на форму с рыбой. На прихватку, которую они вдвоём держали десять минут назад.

Майя встаёт.

— Я в ванную.

Ирина Сергеевна не отвечает.

Защёлка в ванной работает туго. Майя поворачивает её, открывает кран и опускается на край ванны. На стиральной машине лежат сложенные полотенца. Верхнее — её старое, с выцветшим зайцем.

Она прижимает ладони к лицу. Не для того, чтобы не было слышно: вода и так шумит достаточно. Просто не хочется видеть здесь этого зайца, материнские расчёски, резинку для волос на стакане. Всё осталось на своих местах, а она пришла и накричала.

Плакать получается некрасиво. Нос сразу закладывает, приходится искать бумагу. Майя отрывает слишком длинный кусок, комкает, вытирает лицо. Потом встаёт и выключает воду.

За дверью тихо.

Ей хотелось, чтобы мать сказала: «Как он мог уйти, не спросив?» Тогда можно было бы защищать Данила. Объяснять, что издалека всё выглядело плохо, что музыка гремела, что они оба были не в себе. Но мать сказала другое, и Майе пришлось защищать уже себя.

Она достаёт телефон. Переписка с Данилом не наверху. Чтобы найти её, нужно ввести имя.

Последнее её сообщение по-прежнему там. Короткое, без опечаток. Она прекрасно помнит, сколько времени подбирала эти четыре слова, чтобы они выглядели безразличными.

Выше — его ответ. Ещё выше — её «Ты всё не так понял. Ничего не было». Ни объяснения, что Вадим не выпускал её сразу, ни вопроса, где Данил, ни просьбы остановиться и выслушать. Она писала человеку, который, как ей тогда казалось, обязан был и так знать её лучше.

Майя закрывает переписку. Она не собирается сейчас писать из маминой ванной. Не потому, что нашла новый веский довод молчать. Просто не знает, что сможет вынести, если он ответит так же.

В дверь негромко стучат.

— Май, тебе плохо?

— Нет.

— Рыба нормальная была.

Майя выдыхает через рот. От неожиданности почти смеётся, но получается всхлип.

— Мам, не из-за рыбы.

— Я понимаю. Просто спрашиваю.

Шаги удаляются.

Майя умывается, вытирает лицо полотенцем без зайца. На веках остаются красные пятна. Она приглаживает выбившиеся волосы и открывает дверь.

Мать стоит возле плиты и перекладывает остывшую рыбу в контейнер. Майина тарелка всё ещё на столе.

— Я не должна была говорить про кормить, — произносит Майя.

Ирина Сергеевна защёлкивает крышку. Один угол не попадает, приходится нажать снова.

— Я не знала про балкон.

— Теперь знаешь.

— Надо было сразу рассказать.

Майя опирается на дверной косяк.

— Я сейчас опять начну ругаться.