Czytaj książkę: «Призрак: Отряд»

Пролог

Последний раз я был счастлив в десять лет. В канун Рождества, на коленях у отца, слушая его твёрдое: «Завтра будет самый лучший день». Я верил. Я ему всегда верил. Но в тот раз он меня обманул. Это был худший день в моей жизни.

На следующий день родители уехали по делам. С нами осталась соседка. Они обещали вернуться к ужину и привезти торт. Дверь закрылась. Их шаги затихли в лифте. Они не вернулись. Никогда.

Пришли чужие люди. Объяснили что-то соседке, тихо, но я услышал: «...авария...», «...не справились с управлением...», «...забираем в приют...». Они помогли нам одеться и пошли к выходу. Но тут я вспомнил про белую кружку с логотипом BTS, мою, в которой было всегда самое вкусное какао. Чья-то рука схватила меня за локоть, резко потянув за собой. А кружка, которая стояла на краю стола, упала на пол и разбилась о кафель на мелкие осколки. Как и моя жизнь после. Этот звук похоронил «до». И моё детство.

Потом был приют. Недолго, пару месяцев. Но нас разлучили с братом и сестрой почти сразу, как приехали туда, из-за разницы в возрасте. Не могу забыть, как братик плакал. Хорошо, что сестрёнка пока не понимала, что происходит, и тихо спала на руках у одной из женщин. Был поздний вечер, поэтому даже не проснулась, когда нас забирали.

А потом меня перевели в другое место: казармы и лаборатории Системы. Поселили в комнату с ещё семью ребятами. Химия работала на остальных исправно: их тела крепли и росли, обрастая стальной мускулатурой, голоса грубели, они даже выглядеть стали старше своих лет и агрессивнее. Как я позже узнал, тестостерон у них был повышен. А на мне программа дала генетический сбой. Мускулатура осталась жилистой и выносливой, но не раздалась вширь, не набрала массу и сильно выраженный рельеф. Вместо этого волосы стали платиново-белыми, кожа более светлой и ровной, а глаза приобрели глубокий, неестественный сиреневый оттенок. Андрогинная внешность, которую я ненавидел. Я не стал оружием в их понимании. Я стал ошибкой в двенадцать лет, сбоем. На их фоне я выглядел неправильным. И этого было достаточно. В казарме эта чуждость сделала меня мишенью. Я научился уходить в себя, отключаясь от реальности. Зато мой мозг, отточенный отчаянием, схватывал всё: тактику, языки, коды. Я должен был стать лучшим, чтобы выжить, чтобы меня оставили в покое. И я им стал.

И тогда же, в тринадцать, я впервые взломал базы Системы. На самом деле не взломал, а просто получил допуск, когда решили, что я готов работать с информацией. Нашёл Минсо и Юну, брата и сестрёнку. Увидев в их файлах холодные пометки «высокий потенциал», я испугался и разозлился. Обычно Система забирала детей в двенадцать-четырнадцать лет. Я попал раньше, потому что во мне разглядели что-то особенное. Не важно, что именно, просто так получилось. Минсо и Юна были слишком малы на момент смерти родителей: семь и три. Поэтому их не тронули, просто занесли в базу и стали ждать, когда подрастут. Гены не врут: если подошёл я, могли подойти и они. Всю ночь, стиснув зубы, я вписывал в их цифровые досье ложные болезни, снижал показатели, создавал призрак неадаптивности. Я вычеркнул их имена из потенциальных активов списков Системы. Это была моя первая настоящая победа. Тихое и никому неизвестное спасение.

В четырнадцать я стал Призраком. Не только голосом в наушниках, который возвращал отряды целыми, но и тем, кто лично участвовал в операциях. Я полевой аналитик. Это значит, что должен был подготовить операцию и провести её на месте. Сперва в меня не верили из-за внешности. Ну, это нормально, я бы тоже не поверил, если бы такое мелкое недоразумение увидел.

В пятнадцать меня закопали заживо. Я ошибся. Враги, месть, гроб, шум падающей земли сверху. Меня спасли, но появилась фобия. Я не боюсь тесных помещений. Боюсь оказаться запертым в чём-то похожем на гроб, и если это случится, то накрывает меня паника. Это единственный мой нелогичный страх.

В шестнадцать я забрал управление проектом, который начал идиот-аналитик ранга B. Он не учёл их психику, а это самая необъяснимая и одна из самых важных переменных в людях. Мне же пришлось довести до конца то, что он начал: четырнадцать девушек, лучших в своих сферах, превращали в солдат, в парней ростом под два метра с развитой мускулатурой. Они подходили под проект намного лучше остальных. В официальном отчёте этого недоаналитика было написано: женское тело менее эффективно из-за гормональных всплесков в течение месяца и скачков эмоций, кроме того, физическое развитие идёт сложнее. Но при этом они были одними из лучших в своём деле. Как же глупо это было делать! А ведь я знал ещё с детства, что их настоящая сила была не в мышцах. Женская хитрость и адаптивность могут переиграть грубую силу. Но изменить уже ничего не мог, только смотреть, как они ломаются под чужие стандарты. Я спасал им жизни, калеча навсегда. Процесс уже нельзя было остановить и откатить назад без риска убить их.

Двоих из них, Сокола и Молота, я помог вывести к их братьям, дезертирам Системы. Ну как дезертирам... Это не был побег в привычном смысле, я просто дал им цель, когда они почти сломались и были готовы закончить всё сами. Братья стали причиной жить, а Система узнала позже. Возвращать не стали: в них было вложено слишком много ресурсов, а ликвидировать было невыгодно. Вместо этого их оставили в покое. Точнее, сделали вид, что забыли, а на самом деле им тайно подкидывали мелкие задачи с оплатой — настолько незначительные, что гонять ради них отряд было бы расточительством. Они до сих пор верят, что сбежали из Системы, и не знают, что всё ещё работают на неё.

В семнадцать меня официально комиссовали. Повод нашёлся легко: два года я скрывал последствия той ночи в гробу, но травма клаустрофобии всё же всплыла в отчётах психологов, точнее, мы позволили ей всплыть. Но это мелочи. Теперь для большинства я стал браком, но для тех, кто знал моё настоящее дело, я стал приманкой. Я согласился сам. Это был самый быстрый способ найти предателей. А Система не убивает без необходимости. Она просто отпускает, адаптируя для мирной жизни, но если понадоблюсь, то снова использует. Мне вручили папку, в которой лежали ключи от квартиры на окраине мегаполиса, банковская карта и безупречный пакет документов на моё настоящее имя. Двадцать девятое октября, день моего рождения. Биография, вшитая во все базы: вундеркинд с двумя дипломами в семнадцать, ученик закрытой школы. Легенда для одинокой жизни, но условие было одно: молчать. Если информация попадёт в СМИ или интернет, то жить мне останется не больше суток. Так мне сказали. Будем считать, что я поверил. Хотя, зная Систему, ликвидация — это крайний случай, может быть просто изоляция от мира.

Ну и, конечно, опекуны, куда без них. Семья оперативников в соседней квартире, которые уже на «пенсии», но по факту живут и работают, как обычные люди. Официально я сам справиться не могу. Ага, конечно! Но бумагам виднее.

И вот я стою на пороге. Чужой город за окном, чужая жизнь впереди. Квартира, легенда и роль одинокого подростка, который слишком много знает, чтобы его не заметили. Мне семнадцать. Я стратег, запертый в теле с платиновыми волосами и сиреневыми глазами. Моя внешность — это не такая уж редкость, для айдола, но для оперативника уже повод не воспринимать всерьёз. Сколько же проблем из-за этого было и насмешек.

Теперь моя миссия не спасти отряд, а просто выжить в тишине и ждать.

А где-то в этом же мире живут Сокол и Молот, а также ещё двенадцать изменённых, моё самое чудовищное творение и единственное оправдание. И мои братик с сестрёнкой тоже. Как я хочу с ними встретиться...

Но хватит о прошлом, игра началась. Теперь нужно только дождаться следующего шага тех, кто должен прийти за мной...

Глава 1 Первый провал после Системы

Квартира оказалась маленькой. Я прошёлся из прихожей в комнату, из комнаты на кухню, в ванную и обратно. Везде было чисто, пусто и тихо. Тишина здесь была другая — не натянутая, а спокойная. Я сел на кухонный стул и просто сидел, глядя на белую дверцу холодильника. Надо было что-то делать. У меня давно не было свободного времени, а тут появилось. Надо же чем-то его занять. Первое, что пришло в голову, было печенье. Такое, с глазурью, из детства. Идея показалась глупой, но другой пока не было.

А раз решил, то точно надо пойти и купить. Тем более у меня сегодня день рождения. И я пошёл в ближайший супермаркет. Полки, свет, музыка. Всё яркое и шумное. Нашёл ту самую пачку. Она была точно такой же, только медвежонок на ней как-то потускнел. Купил её, расплатившись деньгами с карточки, выданной мне Системой, и понёс домой. Там было и другое, но я захотел вспомнить именно это, как в детстве. Решил, что у меня ещё много времени, и другое попробую потом.

Дома положил пачку на стол. Долго с ней возился. Сначала не мог найти, с какого конца вскрывать, потом просто разорвал целлофан, чуть не рассыпав всё печенье. Почти уронил, но удалось поймать. И наконец высыпал его в тарелку. Оно лежало горкой, и от него пахло ванилью и шоколадом. Включил чайник и ждал, пока он закипит, наблюдая за пузырьками внутри него. Он зашипел, потом заурчал, и это урчание стало единственным звуком во всей квартире. И тут вспомнил, что у меня нет чая в доме. И кофе тоже нет. Ну и ладно, так попью.

И в этот момент, ровно когда раздался тот самый щелчок, когда отключается чайник, и пар повалил из носика, в дверь позвонили.

Звонок был коротким. Я очень удивился. Никто не должен был звонить. У меня пока что нет знакомых в городе. Я, конечно, ждал, что рано или поздно ко мне подойдут, но не так же нагло! Не в первый день и уж точно не в мою квартиру, где за стеной живут мои опекуны. Если бы они оказались дома, то просто скрутили бы угрозу ещё на пороге. Те, кто должен был прийти, сначала наблюдают, изучают, а потом уже выходят на контакт. Где-нибудь на улице, в кафе, может, в парке. Но чтобы вот так сразу, без разведки, да ещё и в дверь звонить. Это было слишком глупо для них. Значит ничего страшного, надо открывать. Пусть думают, что я глупый и наивный, и не разбираюсь в обычной жизни и людях. Поэтому я и открыл, решив, что за дверью вряд ли стоит кто-то опаснее соседа.

За дверью стоял незнакомец. Обычный мужчина в синей ветровке. Невзрачный даже, я бы сказал.

— Я, кажется, не…

В шею, чуть ниже уха, вонзилось что-то острое и холодное. Больше похоже на удар, чем на укол. Я отшатнулся, но было уже поздно. В глазах потемнело почти сразу, как-то неестественно быстро, как будто выключили свет. Горло сдавила тугая, невидимая удавка, каждый вдох давался с трудом. Комната накренилась и поплыла. Ноги подкосились, а пол ушёл из-под ног. Услышал, как чайник на кухне перестал шуметь. Последним, что почувствовал перед тем, как всё поглотила чернота, был сладковатый запах печенья. Я его даже не попробовал.

Сознание вернулось. Первое, что услышал, был монотонный гул двигателя, а потом почувствовал вибрацию, шедшую от пола, холод и скованность в запястьях. Меня везут. Я в плену.

Приоткрыл глаза, не шевелясь, заставив дыхание оставаться ровным. Прямо перед лицом была решётка. Осторожно огляделся и понял, что я в клетке. И тут услышал голоса:

— …он и есть тот самый уценённый товар? — спросил один голос, молодой, с ленивой усмешкой. — Не похож. Сопляк какой-то.

— По описанию — это он, — ответил второй, судя по голосу старший и совершенно безразличный. — Белые волосы, сиреневые глаза. Генетический брак, списанный из какой-то лаборатории.

— И что, он и правда того…?

— Регенерация, да. И сила не по виду. За такие диковинки на «Яме» хорошие деньги дают. Особенно если выживать будет.

«Яма». Подпольные бои. Всё встало на свои места с леденящей ясностью. Меня похитили для боёв. Ну да, конечно, не кофе же пригласили попить... Но странно, я других гостей ждал. Кто же просчитался из наших? И сработали же быстро и грубо. Как назло, никого не было рядом. Ну всё... Они меня потеряли.

Аккуратно осматриваюсь и вижу ещё одного бедолагу. Рядом с клеткой, на полу фургона, лежал другой пленный, спиной ко мне. Большой, с мощными, даже в бессознательном состоянии, плечами. Его руки были грубо скручены за спиной. Видимо, похитители не удостоили даже клетки, посчитав, что он менее опасен, чем я. Может, просто уличный боец. А я… я был особенным. Поэтому клетка и кандалы.

Перевёл взгляд к голосам. У задних дверей, на ящиках, сидели двое охранников. Те самые. Один, помоложе, держал в руках телефон, другой, постарше, пил воду из пластиковой бутылки, смотря перед собой в одну точку. Они просто выполняли работу. Доставляли живой груз.

Я снова закрыл глаза, притворившись, что всё ещё без сознания. Что же делать? Пожил спокойно, называется...

Глава 2 Подарок на день рождения

Туман в голове не проходил полностью, тело было как чужое. Я лежал неподвижно, притворяясь, что так и не пришёл в сознание, и слушал. Гул двигателя, вибрация пола, жужжание телефона младшего охранника.

Внезапно двигатель взревел на повышенных оборотах, а сразу за этим резкий, пронзительный визг тормозов. Меня швырнуло вперёд, наручники сильнее впились в запястья. Металл кузова скрежетнул, фургон дёрнулся и замер.

— Ё-моё! Козёл! — рявкнул из кабины водитель, открывая со скрипом дверь. — Совсем обалдел?! Щас я этому… — начал он, вылезая наружу.

Снаружи, у кабины, послышались приглушённые звуки: короткий, оборванный возглас, глухой удар и звук волочения чего-то тяжёлого по асфальту, а потом всё затихло. Вывод был очевиден даже сквозь туман в голове: фургон остановили, водителя нейтрализовали. Быстро, профессионально и очень знакомо.

Тишина на три секунды. Потом послышался лёгкий скрип, и кто-то осторожно забрался в кабину через уже открытую дверь. Шаги были лёгкими, крадущимися. В грузовом отсеке охранники встрепенулись. Молодой, тот, что сидел поближе к кабине, шагнул к решётчатой перегородке.

— Эй! Ты там! Что происходит? — в его голосе послышалась паника.

В ответ из-за решётки донеслись два быстрых, едва слышных «пффт». Охранник дёрнулся, схватился за шею, глаза его округлились от непонимания. Он беззвучно осел на пол. Второй охранник, у задних дверей, только начал поворачиваться. Новый «пффт». И он вскрикнул, роняя оружие и хватаясь за бок, сполз по стенке, а его дыхание стало частым и свистящим. Транквилизаторы. Умно. Кто-то из моих коллег готовил операцию. Но не меня же вытаскивают, вряд ли. Видимо, второго, кто рядом лежит.

Тишина снова накрыла фургон, нарушаемая только этим тяжёлым, неровным хрипом. За решёткой кабины зашевелилось. Послышался тихий щелчок отмычки, потом второй. Замок на двери из кабины сдался. Створка приоткрылась, и в проёме показался человек в тёмной тактической экипировке. Клинок?! Один из семи моих бывших сослуживцев и соседей по комнате в приюте. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по второму пленному, затем метнулся к клетке. Он замер, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то вроде удивления. Он узнал меня. Не подав виду, отвернулся и потянулся к внутреннему замку задних дверей фургона. Ещё один щелчок, и двери с глухим стуком отъехали в сторону.

В проёме, на фоне тусклого уличного света, стояли двое: Гром, напряжённый, как пружина, и за его спиной массивный силуэт Молота. Они быстро заскочили внутрь. Гром тут же наклонился над вторым пленником, приложил пальцы к его шее.

— Наш. Жив. Под снотворным, — его голос был низким и ровным, но в нём слышалась сдержанная ярость. — Молот, забирай.

Молот шагнул вперёд и начал поднимать второго пленника, которым оказался… Сокол?! Точно! Чёртов транквилизатор, как я сразу не понял и не заметил маркеры третьей попытки.

— Клинок, помоги, — бросил Молот, не отрываясь от процесса.

Клинок тут же подскочил, подхватив Сокола под плечи. Вместе они подняли его. И в этот момент, когда их движения синхронизировались, Молот бросил беглый, непроизвольный взгляд на мою клетку. Я увидел, как его глаза на миг остановились, как в них промелькнуло что-то острое и знакомое — не просто любопытство, а узнавание и… ненависть. Ожидаемо. Но губы его сжались, и он тут же отвернулся, уставившись в пол, будто ничего не видел. Он узнал и промолчал.

А Гром тем временем подошёл прямо к клетке. Луч его фонаря ударил в лицо и замер, слегка подрагивая. Наступила пауза.

— Твою ж… — выдохнул он. — Призрак. Какого хрена тут происходит?!

— Тоже забираем? Два в одном, так сказать, — уточнил Клинок, уже переложив вес Сокола на себя, — а вот этого пора на диету. Тяжёлый, зараза.

Гром замер на секунду, его взгляд пробежал по клетке, кандалам, моему лицу.

— Забираем, — отрезал он. — Молот, Клинок, давайте выносите этого придурка. А Призрака я беру. У нас тридцать секунд. Штурман, дверь!

Гром щёлкнул фонарём, закрепив его на разгрузке. Времени не было. Он присел у клетки, открыв её, его рука в тактической перчатке впилась в куртку на моей груди, вторая в ремень. Рывок. Меня вырвало из клетки. Я рухнул на пол фургона, сильно ударившись, боль пронзила ключицу. Мои ноги дёрнулись, но не нашли опоры. В полёте как бы сложно сгруппироваться… Гром видел это, но его руки уже двигались дальше, без паузы, как по отработанной схеме. Он наклонился, перехватил меня, и его плечо жёстко упёрлось под диафрагму. Мир кувыркнулся. Я повис на его плече, голова закружилась от резкого движения и прилива крови.

Клинок и Молот, уже подняв Сокола, быстрым шагом направились с ним к выходу.

— Выдвигаемся! — бросил Гром и рванул вслед за ними.

Я болтался на его плече, мир качался в такт его бегу. Мелькнул под ногами последний клочок грязного металла пола фургона, а потом резкий переход в темноту и холод. Холодно же! Почти ноябрь. В нескольких метрах, с двигателем на холостых, стоял микроавтобус с открытой боковой дверью. Молот и Клинок уже загружали туда Сокола. Гром подбежал, сбросил меня с плеча на заднее сиденье. Я шлёпнулся на кожаную обивку. Дверь захлопнулась, заглушив все звуки. Спереди хлопнули двери кабины, двигатель взревел, и мы рванули с места.

Сидел, привалившись к холодному стеклу, смотрел, как за окном плывут, расплываясь в глазах, огни ночного города. Гром молча смотрел вперёд. Шок, холод и остатки наркоза сменились тихой, внутренней дрожью. Но не от страха, а от того, что рухнула только что построенная стена одиночества. Узнали те, кого не ждал сегодня увидеть. Узнал и тот, кто должен был ненавидеть больше всех, но промолчал.

Мы свернули на ухабистую грунтовку, потом резко остановились. Ворота, ещё поворот, и тишина. Двигатель заглох. Снова подхватили под руки, вывели, повели внутрь здания. Запах бетона, старой пыли и… еды. Готовой еды.

Усадили на ящик, кто-то подал в руки кружку с чем-то дымящимся. Кто именно, я не понял, голова ещё кружилась, увидел только руку.

— Пей и отогревайся, мелкий, — судя по голосу, чай мне дал Берсерк, только он называл так меня, с такой интонацией.

Взял кружку, но не пил. Просто смотрел на пар, поднимающийся над тёмной жидкостью. Сокола куда-то увели. Вокруг суетились тени прошлого, которые теперь, по иронии судьбы, стали спасителями. Никогда не верил в судьбу или удачу, а они есть. И сегодня они преподнесли мне хороший подарок на день рождения. Сидел здесь, на их базе. Не в новой жизни, не на боях, а в грубой, но прочной реальности старой. Ирония была настолько горькой, что чуть не рассмеялся. Вместо этого просто сжал кружку в ладонях, чувствуя, как её тепло, первое за этот долгий день, медленно проникает в окоченевшие пальцы. Я наконец-то попью чай. Только без печенья.

Глава 3 Новая старая команда

Я сидел на ящике, и пар от кружки стлался в холодном воздухе, скрывая моё лицо. Тишина в подвале была напряжённой, пока голос Грома не разорвал её.

— Феникс, к нему, проверь состояние. Клинок, обыщи, чтоб проблем не было потом. Ну чего застыли? Я понимаю, что давно не виделись, но правила ещё никто не отменял. Как раз ближе пообщаетесь.

Приказ командира даже не звучал, как приказ. Это была констатация факта, но не подколоть он просто не мог. Айсберг усмехнулся. Весело они тут живут, но как-то аскетично. Надо было сказать, чтобы им нормальную оплату давали. Неудобно получилось.

Передо мной опустился на корточки человек, Феникс, медик этого отряда. Я для него сейчас был всего лишь набором симптомов, не более. Его пальцы нашли на моей шее точку укола. Он надавил на неё, и по телу пробежала дрожь, а к горлу подкатила тошнота.

— Дыши, — сказал он ровно, глядя мне в глаза, но видя только реакцию зрачков на свет. — И не пытайся говорить. У тебя пульс зашкаливает.

Сбоку материализовался Клинок, рукопашник, превративший своё тело в орудие. Его руки скользнули по моим бокам, под мышками, вдоль рёбер — быстро, жёстко, без лишнего нажима. При этом старался сделать аккуратно, не причиняя боли. Проверял на наличие оружия, как будто меня бы с ним оставили. Хотя есть, конечно, но не надо ему знать. Мой шнурок для волос не похож совсем на что-то опасное.

— Чисто, — бросил он через плечо Грому, не глядя на меня. — Только химия в крови. Дерьмовый состав, кстати. Могли и сердце остановить.

Айсберг, аналитик, мой коллега, откинулся на своём ящике чуть поодаль. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь меня. Я чувствовал, как он уже раскладывает моё появление по полочкам, строит гипотезы, ищет логические нестыковки. Для него я перестал быть человеком. Я стал оперативной задачей. Почти боевой режим. Ну что ж, я дал тебе недостающий фрагмент. Теперь думай.

У стены, залитый мерцающим светом мониторов, Шёпот что-то быстро бормотал в микрофон. Ну, этот как обычно, мысли вслух для себя озвучивает, чтоб работать было легче, или напарнику по игре говорит, чтоб подождал. Его пальцы мелькали над клавиатурой.

— Глушение активно. Эфир чист. Камеры в радиусе трёхсот метров на цикличной петле. Периметр под контролем, — его голос, тихий и спокойный, долетел из темноты. Он был щитом в цифровом мире, и сейчас этот щит сомкнулся вокруг базы.

У лестницы, спиной к комнате, замер Штурман. Он не просто стоял на страже, а сканировал темноту лестничного пролёта, каждым мускулом ощущая пространство так же, как чувствовал дорогу за рулём. Он был шансом на быстрый отход, и сейчас его роль свелась к одному — убедиться, что этого не потребуется.

В самом тёмном углу, слившись с грудой ящиков, стоял Берсерк. Он молчал, как и раньше, никогда не любил много говорить. Но был готов взорваться от первого неверного звука. Таран отряда, его сокрушительная сила, и сейчас эта сила была сжата в тугой комок, ожидающий команды.

А у дальней стены, на голом бетоне, сидели двое. Сокол и Молот. Им не дали приказов. Соколу надо было прийти в себя, а Молот был рядом, чтоб в случае необходимости помочь или успокоить.

Сокол, снайпер, сидел, сгорбившись, уткнувшись лбом в согнутые колени. Его плечи мелко дрожали.

— Идиот… — доносился из-под прикрывавших лицо рук хриплый, прерывистый шёпот — …сам виноват, кретин… на азарт купился, как последний лох… — шипел он, глядя в пол и яростно потирая запястья. — На слабо взяли… И взяли же, блядь… Совсем обнаглели, твари…

Его слова были обращены не к нам, это был суд над самим собой. В его ругани сквозила не только злость на похитителей, но и злость на себя, уничижительное презрение к собственной оплошности. Его темперамент, его взрывной характер, что были его же главным оружием, на этот раз подвели. Он попался не потому, что он оказался слабее, а потому, что его заманили, сыграв на его самоуверенности и азарте. И это жгло его изнутри сильнее любого стыда. Розовые пряди в его тёмном хвосте казались в полумраке бледными. Он не смотрел на меня, видимо, боясь сорваться.

Рядом с ним Молот, сапёр. Он сидел прямо, его взгляд был прикован ко мне. Почти не моргал, не шевелился. В его коротких тёмных волосах зелёные пряди казались в полумраке ядовитыми прожилками. Он не произнёс ни слова. В нём не было ярости Сокола. Там была окончательная, ледяная ясность. Он дал мне шанс в фургоне не из милосердия, а отложил расплату. И теперь наблюдал, взвешивал, стоит ли того подаренный ими шанс. Если я допущу хоть одну ошибку, то без раздумий со мной разберётся.

Я сидел, закутанный в чужое одеяло, с пустой кружкой в закоченевших пальцах. Они были отлаженным механизмом, где каждая деталь знала своё место. Гром — командир. Феникс — медик. Клинок — оружейник и боец. Айсберг — аналитик. Шепот — хакер. Штурман — водитель. Берсерк — штурмовик. И двое — снайпер и сапёр, чья настоящая природа была известна только мне и им.

И теперь от меня зависело, что со мной будет. Тепло окончательно ушло из кружки. Стало ясно, что спасение — это всего лишь другая форма плена. И самые прочные решётки были сделаны не из металла, а из общей боли, вины и ненависти, что смотрела на меня двумя парами глаз из темноты. Но у меня есть принципы. Я им должен за спасение. Отработаю, а потом уйду назад, в свою квартиру. Но придется раскрыться частично.

Я поднял голову. Голос, когда заговорил, прозвучал ровно и без дрожи, как будто ничего необычного не произошло. Смотрел прямо перед собой, в пространство над их головами, адресуя слова не конкретному человеку, а всему отряду.

— Спасибо за моё спасение. Я его отработаю. Год моей работы за спасение, думаю, что будет честно. Я полевой аналитик SSS-ранга. Могу быть немного полезен. Регенерация у меня ускоренная: пулевое ранение зарастает за двенадцать часов, если достать пулю, и за двадцать четыре, если телу нужно её вытолкнуть самому. На внешность не смотрите. Я не слабее любого из вас, точнее я эффективнее. Помехой не буду. И да. Возражения не принимаются. Я знаю, сколько стою.

Тишина, последовавшая за моими словами, была уже иной. Не пустой, а насыщенной, как воздух перед грозой.

Воздух в подвале сгустился, стал вязким, как сироп. Он давил на барабанные перепонки, наполняясь не звуками, а напряжением. Казалось, что его можно было пощупать. Отряд замер, но это была не неподвижность покоя. Это была застывшая молния. Каждый в этой комнате стал островом своей собственной бури. Я их прекрасно понимаю. Я риск для отряда, который считает себя вне Системы.

Прямо передо мной Гром просто замер, кажется забыл, как дышать. Или считал, чтобы сразу не начать материться. Он смотрел на меня, как будто пытался увидеть ложь, почти растерянно, так, как смотрят на счёт за ремонт: «И это тоже теперь моё». Даже жалко его на миг стало.

Слева, у стены в тенях от ящиков, Клинок рассмеялся. Звук был коротким и быстро оборвался. Его пальцы совершили привычный, отработанный танец вокруг рукояти ножа — проверили хватку, положение лезвия. Это был не жест угрозы, не ритуал подготовки к работе. К той самой работе, которую делают с врунами и выскочками. Точнее это могло выглядеть так, если бы я его не знал раньше. Он и раньше использовал нож, как антистресс-игрушку.

Из самого тёмного угла не донёсся ни звука. Но само молчание Берсерка изменилось. Он не шевельнулся, но в позе появилась готовность, точная и безжалостная. Это была концентрация чистой, направленной силы, ожидающей лишь вектора приложения.

Напротив, на своём ящике, Айсберг не двигался. Совсем. Но его неподвижность была самой красноречивой из всех. Его взгляд, всегда такой отстранённый и оценивающий, стал остекленевшим, будто он смотрел не на меня. Лицо его было маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на щеке я понял, что он уже искал противоречия. «B-ранг» в памяти и архивах против «SSS-легенды» на ящике. Он искал слабое место, мотив.

У лестницы Штурман открыл рот, чтобы что-то сказать, и передумал. Махнул рукой и отвернулся к тёмному пролёту. Его спина говорила яснее слов: «Ваши проблемы. Мне везти. Или вывозить. Какая разница?».

У стены с мерцающими экранами Шёпот нарушил тишину:

— Гром. По нашим внутренним архивам, два года назад его ранг — B. А к новым у меня доступа нет. Не полезу дальше. Даже не проси.

Фраза повисла в воздухе неопровержимым фактом. Хотя, к новым-то нет у него доступа, а меня комиссовали, как ранг A. А про настоящий нигде нет, если уж честно говорить. Там я под другим позывным прохожу. Может расскажу потом, как-нибудь… Или нет.

Феникс отступил на шаг, сливаясь с тенью у стеллажей. Его лицо, секунду назад выражавшее профессиональный интерес, стало почти безразличным. Сейчас я был не его пациентом, а проблемой командира.

У дальней стены Сокол замер, его поток самобичевания оборвался на полуслове. Он смотрел на меня, и в его глазах, ещё красных от ярости и стыда, теперь бушевала настоящая буря. Но это была не буря неверия. Он подозревал ещё тогда, когда хотел меня убить после изменения. Это был шок узнавания, смешанный с ужасом. Он не видел перед собой легендарного ранга. «B», «SSS» — эти ранги не имели значения. Важно было то, что ОН был здесь. Живой. В глазах Сокола мелькнуло дикое понимание: его ненависть весь этот год носила одно имя и одно лицо. И это лицо было бледным, с сиреневыми глазами, и смотрело на него сейчас без тени раскаяния.

А рядом с ним… Молот. Он не шелохнулся, он узнал меня ещё в фургоне. Узнал не по слухам, не по архивным сводкам. Узнал по тому, как холодно и методично я когда-то предложил им пройти завершающую часть проекта: или они соглашаются, или их ждёт смерть. И теперь, услышав «SSS-ранг», он не удивился, просто получил окончательное подтверждение. Это объясняло всё. Объясняло ту абсолютную, безжалостную власть, с которой я руководил проектом. Его взгляд, прикованный ко мне, стал тяжёлым. В нём не было вопроса. Был окончательный вердикт: да, это тот самый человек. И его уровень был настолько выше всего, с чем они сталкивались, что даже их ненависть казалась теперь ничтожной, детской перед лицом такой чудовищной компетенции.

Я выдержал и этот, новый вид бури. Просто сидел, чувствуя их взгляды. Один полный хаотичной ярости узнавания, другой леденящей ясности ненависти. Они смотрели на меня уже не как на лжеца, а как на призрак прошлого, материализовавшийся в самом неподходящем месте. Потом я снова заговорил, и мой голос прозвучал в этой новой, ещё более хрупкой тишине.

— Я и был B-рангом, когда вы сбежали, и официально числился A-рангом через год, — сказал я, намеренно глядя мимо них, на Грома, но зная, что каждый мой звук бьёт прямо в их раны. — В сводках и отчётах. Для тех, кто не должен был знать больше. Это правда. Но я был полевым аналитиком. Я шёл на задания. И за все миссии, где я вёл группы, ни один человек не погиб за всё время. Ни один. — Я медленно перевёл взгляд сначала на Айсберга, потом, на долю секунды, позволил ему скользнуть по Соколу и Молоту. — B-ранг в карте. И стопроцентная результативность в поле. Нулевые потери. Это сходится?

Больше я ничего не добавил. Теперь моя ставка была не только на логику отряда и общее прошлое, но и на ту молчаливую, ужасающую связь, что только что восстановилась в этом подвале. Они знали, на что я способен. Они видели результат. И теперь они слышали цифру, которая это объясняла.

— Год, — сказал Гром. — Испытательный. — Он посмотрел на меня, потом на остальных, и в этом взгляде не было ни капли вдохновения. — Первая ошибка и сведём счёты. Всем всё понятно? И да, я знаю, что вы все сейчас думаете. Думайте тише.

Кто-то хмыкнул сбоку, кажется Клинок. А Гром посмотрел на меня, но последние два слова явно были обращены ко всей комнате, вбирая в себя и старые, только что ожившие долги. Эх, Гром, знал бы ты, как вы мне все задолжали… Хотя и я вам тоже.

— Понятно, — сказал я.

И из темноты, от стены, снова раздался тот самый звук. Щелчок. Только теперь не от чайника, а от защёлкнувшегося ножа. Срок пошёл. Клинок позёр, как и раньше. Хоть что-то не меняется.

Глава 4 Кибер-месть с доставкой на счёт

Я усмехнулся про себя. Не поверили. Правильно, думать, значит, умеют... Я бы на их месте тоже не поверил.

— Шёпот, — мой голос прозвучал резко, нарушая тишину. Все вздрогнули. — Подвинься. И пусти к своему железу. Маршрут, по которому отходили сегодня, после всего этого. Проверить надо. Засветились или нет.

Шёпот замешкался на долю секунды, его взгляд метнулся к Грому. Тот, не меняясь в лице, кивнул. Шёпот молча встал с ящика, уступив своё место перед компьютером с тремя экранами. Его движения были неестественно плавными, как у человека, которого только что заменили его же голограммой. Он явно не привык уступать своё священное место. Как и все специалисты его профиля. Ну этот хоть возмущаться не стал, дисциплина здесь на уровне.

Я сел, и мои пальцы, холодные и всё ещё слегка дрожащие от остатков химии, коснулись клавиатуры. И всё преобразилось. Дрожь исчезла. Касания стали лёгкими, точными, почти невесомыми. Окна с данными мелькали, складывались в единую картину, карты навигации сплетались с записями уличных камер и глушилок.

— Не засветились, — констатировал я через несколько минут, не отрываясь от экрана. — Чисто сработано. Неплохо.

Я слышал, как за спиной кто-то фыркнул — вероятно, Клинок. Молчание остальных было красноречивее любых слов. Они ждали подвоха.

— Сейчас подчищу, чтоб и вашего снайпера там не было нигде, — бросил я и углубился в работу. Архивы похитителей, петли на записях, следы в госбазах… Я прятал Сокола в цифровой реальности этого инцидента, как когда-то прятал его при побеге из Системы. Дежавю, горькое и полное.

Но я не отдал комп сразу после этого. Мои пальцы замерли, затем снова заскользили, но уже с иной целью. Я нащупал нить и потянул.

— Сейчас кое-что ещё сделаю, — сказал я в тишину, нависшую у меня за спиной. — Вы же не против получить небольшую моральную плату от тех, кто похитил вашего снайпера?

— Какая ещё плата? — Гром напрягся.

— Банда, — ответил я, открывая один за другим шифрованные счета. — Ничего особенного. Просто денег у них много. Будь они опасны, то Система давно бы их ликвидировала. Процентов семьдесят выведу. Чтоб думали иногда головой, а не другими частями тела. — Я бросил взгляд на Сокола, всё ещё сидевшего у стены. — У них же в заложниках был важный человек. И информация по нему… уже скинута куда надо. И о том, где его держат.

В подвале повисло ошеломлённое молчание. Я слышал, как Айсберг тихо ахнул, осознав масштаб и хладнокровие этого ответного удара. Это был не просто взлом. Это была стратегия на уничтожение. А мы все были ни при чём, ну почти.

— Дайте кофе, если есть, — попросил я, не оборачиваясь. — А я пока выведу деньги с их счетов. Не все конечно. Но нам на первое время хватит.

За моей спиной зашуршали, заскрипел термос. Через мгновение рядом с клавиатурой появилась кружка с густым, чёрным кофе. Я кивнул в знак благодарности, не отрывая глаз от экрана, и сделал первый глоток. Горечь была привычна. Ну хоть кофе тут нормальный. Он прогонял последний туман из мыслей.

— Зачем с ними самим разбираться, если можно просто денег лишить и сдать нужным людям? — спросил я риторически, ловя в воздухе их немое удивление. — Глупо же.

И потом продолжил. Транзакции, подменённые протоколы, слепые переводы через три офшора. Я плел паутину, невидимую и необратимую. Это была лёгкая разминка. Это то, от чего мой мозг, наконец, проснулся полностью, выгоняя остатки химии.

— Всё сделано, — сказал я, откидываясь на спинку ящика и беря кружку в обе руки, согревая ладони. — Можете посмотреть. На первое время хватит.

Я сделал жест в сторону экрана, где на одном из мониторов теперь красовался конечный баланс на слепом счету.

— Принимайте работу. Это начало моего испытательного срока. Так сказать, аванс.

Я позволил себе короткую, едва заметную улыбку, уголком губ. И только тогда обернулся, чтобы увидеть их лица.

Шёпот смотрел на экран, его глаза были круглыми от смеси ужаса и восхищения перед чисто техническим изяществом взлома. Феникс застыл, его практичный ум пытался оценить стоимость такого «аванса». Клинок не сводил с меня взгляда, но теперь в нём была не только ненависть, но и жёсткое, невольное уважение к ремеслу. Берсерк в своём углу ничего не сказал, просто кивнул. Он то меня вспомнил. Один из немногих, кто хоть немного верил в меня раньше. Штурман, стоявший у лестницы, наконец отвернулся от темноты и смотрел на меня с пристальным интересом.

Айсберг сидел, подперев голову рукой, и его взгляд был очень тяжелым. Он уже считал. Считал риски, последствия, вероятность ответной реакции. Пусть посчитает, ему полезно иногда.

Гром стоял, скрестив руки, по его лицу вообще ничего прочитать было невозможно. Но я видел, как напряженно он сжал зубы.

Их взгляды были прикованы к цифрам. К той сумме, которая только что материализовалась из ниоткуда. Ну, почти из ниоткуда.

— Хватит? — спросил я тихо, почти нежно, и сделал ещё один глоток горького, чёрного кофе.

Тишина была мне ответом. Но это была уже другая тишина. Не враждебная. А оценивающая. Признающая правила новой игры.

Сокол, из своего угла, хрипло рассмеялся — один-единственный, короткий, истеричный звук.

— Да, блядь, — выдохнул он в пол. — Хватит.

А Молот, сидевший рядом с ним, так и не отвёл от меня своего ледяного взгляда. Но теперь в глубине его глаз, среди ненависти, промелькнуло что-то ещё. Осторожное, невероятное понимание.

Они спасли меня. А я только что обеспечил их существование на ближайшее время. Начало было положено. Игра началась.

Глава 5 Неподходящий размер

Кофе закончился, оставив на дне кружки горькую гущу и в воздухе густое, немое молчание. Цифры на экране мерцали, как трофеи. Я отодвинулся от стола, почувствовав, как адреналин от работы наконец отступает, обнажая усталость и физический дискомфорт. Куртка, в которой меня швырнули в фургоне, висела клочьями. Белая футболка под ней была испачкана грязью и чем-то маслянистым.

Гром, всё ещё переваривая факт внезапного финансового благополучия, провёл ладонью по лицу.

— Ладно. Шёпот, займись деньгами, распредели. Остальные, приводим себя в порядок. Сокол, ты как?

— Жив, — буркнул снайпер, наконец подняв голову.

— Тогда всех в душ. Потом — еда. И ему, — Гром кивнул в мою сторону, — найдите во что его переодеть.

Через минуту передо мной лежала стопка: грубые штаны от Феникса, чистая чёрная футболка от Молота и толстая куртка от Клинка. Всё было чистым, но чудовищных, по моим меркам, размеров, особенно футболка Молота. Я взял вещи и прошёл за перегородку, в подсобку. Переоделся. Подвернул штанины несколько раз, чтобы не наступать на них. Надел футболку — она висела до бёдер. Накинул куртку — рукава закрыли кисти. Ремень не держал брюки, даже на последней дырочке. Я вышел из подсобки, поддерживая их одной рукой.

— Ремень не держит, потеряю же или упаду сам, — сказал я.

Сокол, всё ещё сидевший в углу, резко поднялся, подошёл, выдернул у меня ремень из рук, приложил его к моему поясу, прикинул на глаз, где должна быть новая дырка. Потом выхватил нож, с силой проткнул кожу на ремне и провернул. Хруст был громким. Потом ещё раз, дальше. И вернул мне обратно.

— Теперь не потеряешь.

Первым громко фыркнул Феникс, но он тут же закашлялся, прикрыв рот кулаком. Шёпот издал что-то среднее между писком и матом, шарахнувшись от монитора… Или от меня. Клинок присвистнул и рассмеялся.

— Офигеть, — сказал Айсберг просто и честно, разглядывая меня, и по его лицу поползла широкая ухмылка. — Надо же так изгаляться.

Берсерк громко хмыкнул, чуть не фыркнул, и показал зубы в быстрой хищной ухмылке.

— Жжёшь, — буркнул он в мою сторону, качая головой. — Прямо скажем, жжёшь.

Штурман отвернулся к стене, но по его спине было видно, как он давит смех.

Молот не засмеялся. Он даже не ухмыльнулся. Он просто резко, почти с силой, отвёл взгляд от меня и уставился в пол, будто образ, который он видел, был настолько абсурден, что даже его ненависть не знала, как на это реагировать. А Сокол, тот самый, что пробивал дырки, зашёлся надрывным смехом, упираясь лбом в колени.

— Бля-ядь! — выдавил он сквозь смех. — Ну ты и пугало! Аналитик долбаный!

Гром смотрел на всю эту вакханалию, на меня, стоящего посреди неё в их одежде, и на своих ребят, которые впервые за этот долгий день не скрывали эмоций. В его глазах мелькнуло что-то уставшее, но облегчённое.

— Ладно, — сказал он, и его голос, ровный и привычно твёрдый, постепенно вернул в помещение подобие порядка. — Харэ ржать. На сегодня сойдёт. Завтра с утра — в магазин, Штурман с Призраком. Всё, разойдись.

Шум потихоньку улёгся, сменившись привычным деловым шуршанием и шагами. Я, волоча свои подвёрнутые штанины, поплёлся к душевой. За спиной ещё слышался сдавленный смех и отрывистые всхлипы Сокола, который так и не мог успокоиться.

Вода хлестала струями, сбивая с кожи грязь сегодняшнего дня. Я стоял, упёршись ладонями в кафель, пока дрожь в коленях не стихла. Выключил воду. В предбаннике на гвозде висело грубое полотенце. Вытерся насухо. Чужие штаны снова попытались сползти, несмотря на ремень, футболка Молота висела до бёдер.

Шаги за дверью приглушённые, тяжёлые — Гром.

— Покажу, где твоя койка, — сказал он, не заглядывая внутрь.

Я вышел. Мокрые волосы, хотя уже и собранные в длинный хвост, упали на спину ледяными прядями. Он уже шёл к лестнице, его спина в потёртой футболке заполняла весь проход. Я поплёлся следом, пытаясь не навернуться. Это было сложно. Чувствую себя подростком, который у старшего брата одежду взял поносить зачем-то, а что размеры разные забыл.

Второй этаж встретил другим воздухом. Вдоль неоштукатуренных стен стояли полки, сколоченные из поддонов. На них лежали банки с гайками, стопки потрёпанных книг, разобранная техника. На подоконнике в жестяной банке зеленел колючий кактус.

Гром остановился у последней двери в коридоре. Толкнул её плечом.

— Вот. Можешь тут жить, и комната не маленькая и своя.

Комната была большой. Пустое пространство, выскобленное до голого бетона. Огромное окно, заклеенное матовой плёнкой. Свет от одинокой лампочки подчёркивал пустоту, отбрасывая длинные тени. В углу стояла одинокая койка. Без матраса. Голый брезент на железных прутьях.

Я переступил порог. Шаги гулко отдались по бетону.

— Зачем столько места одному? — спросил я, искренне не понимая.

Гром зашёл следом.

— Место было свободное. Она пустует, вот тебе и пригодится.

Из темноты коридора возник Клинок. Прислонился к косяку.

— Великовата? Дай ему кладовку в конце коридора, командир. Там уютнее. И соседи весёлые под боком, — он кивнул через коридор: там, в тупике, виднелась дверь.

Я посмотрел на ту дверь. Потом на пустынное пространство вокруг..

— Правда можно туда? — переспросил я у Грома.

Тот нахмурился.

— Там хлам под потолок свален. Ящики, железо, тросы.

— Неважно. Я расчищу.

— Ладно. Твоё право.

Клинок фыркнул.

— Я ж пошутил...

Но я уже шёл к той двери. Рука наткнулась на холодную железную ручку. Дверь была тяжёлой. Я потянул ее на себя. Створка бесшумно открылась, выпустив клубы пыли.

Каморка. Заваленная по самые стены. Груды ящиков. Тросы. Запчасти. Но места для кровати и маленького стола должно хватить, может даже и для тумбочки... если её под стол поставить.

— Здесь. Мне в общем-то нравится, — сказал я, не оборачиваясь.

Гром заглянул через плечо.

— Раз решил, значит так. Щас поможем расчистить. — Он обернулся. — Берсерк! Клинок! Сюда, на вынос хлама!

Минуту спустя в каморке стало тесно. Берсерк вошёл, молча упёрся плечом в верхний ящик и сдвинул всю колонну. Клинок, ворча, взялся за катушки с кабелем. Гром сел на корточки, разбирая груду запчастей.

Я стоял в стороне, не зная, куда приткнуться.

— Не стой столбом, — бросил Гром. — Дверь придержи.

Потом, когда Клинок не смог сдвинуть массивный ящик, подошёл и упёрся плечом рядом. Мы сдвинули его вместе. Клинок, переводя дыхание, коротко кивнул.

Работали молча. За полчаса каморка преобразилась. Груды хлама исчезли, обнажив голые стены. Пыль висела в воздухе.

— Ладно, — выдохнул Гром, вытирая лоб. — Теперь койку. — Он крикнул в коридор: — Феникс! Раскладушку принеси!

Через пять минут в каморку внесли узкую железную раскладушку. Установили под окном.

— Матрас потом, — сказал Феникс. — Сейчас все грязные.

— И так сойдёт.

Они ушли. Я остался один. Стояла кровать. Было окно. Была дверь, которую я еще не закрыл.

В этот момент скрипнула дверь напротив. Вышел Молот с пустой кружкой. Увидел открытую дверь моей каморки, голую кровать внутри и меня. Замер. Его взгляд скользнул по мне, потом вглубь комнаты. На лице не ненависть, а усталость. Он молча кивнул — не мне, а самому факту — и пошёл вниз.

Я закрыл дверь и сел на край кровати. Пружины звякнули. Снял ботинки. Лёг на холодный брезент, лицом к стене. Надо поспать, как-то сильно активно прошел день рождения. Я, кажется, устал сегодня.

Разговор Грома и Айсберга

Тишина в импровизированном штабе была другой — не той, что была после операции, а тяжёлой, насыщенной неозвученными мыслями. Гром сидел за столом, держа в руках кружку с остывающим кофе. Он не пил, просто смотрел на тёмную поверхность. Айсберг стоял напротив, у стены, медленно помешивая ложечкой в своей кружке.

Он первым нарушил молчание. Голос был тихим, ровным.

— Он не врёт. Насчёт ранга, — Гром оторвал взгляд от кружки, медленно поднял его на Айсберга.

— Знаю.

— Нет, — Айсберг отложил ложечку. — Ты не понимаешь. Он не врёт, но и правды не договаривает. В данных он есть. «Призрак». Полевой аналитик. Ранг А. Это официально. Но есть нюанс.

Гром сделал наконец глоток, поморщился.

— Какой?

— Его статистика. Она идеальна. Не «очень хороша», а именно идеальна. Нулевые потери. Ни одного провала. За годы. Так не бывает. — Айсберг тоже сделал глоток, лицо не дрогнуло. — Это либо фальсификация записей. Либо признак того, что его ранг А — просто бумажка. А реальная его категория — та, о которой в документах не пишут.

— SSS, — глухо произнёс Гром, ставя кружку на стол.

— Да. Мифический. Несуществующий. Но если он есть на самом деле — это меняет всё. Система не стала его убивать. Она его... отпустила. С паспортом, с легендой. Сделала вид, что его не существует. Почему? Самый ценный полевой ум, и его просто списывают?

— Ты думаешь, он опасен? Не как предатель, а... как явление.

— Я думаю, что если его нашли мы, то могут найти и другие. Или... он сам к нам пришёл неслучайно. И его «испытательный срок» — это не его цена за спасение. Это наш срок на то, чтобы понять, что мы на себя взяли. Живое оружие, у которого сняли предохранитель и выбросили в мир. Теперь оно на нашей территории.

Гром молча смотрел на гущу в своей кружке, потом резко допил остатки.

— Наблюдай. И держи это при себе. Остальным минимум информации.

— Уже делаю, — Айсберг кивнул. — Но, командир... есть ещё один вопрос.

— Какой?

— Почему его списали? В приказе о комиссовании стоит «несоответствие психотипу». Это ничего не значит. Настоящая причина — в чём-то другом. И пока мы её не знаем, у нас в команде спит неконтролируемая переменная. Его слабость. Его точка отказа. Мы должны её найти.

Гром отодвинул от себя пустую кружку. Он задумался. Проблема никуда не делась. Она теперь была их общей.

— Ищи, — сказал он, наконец. — И пока ищешь — убедись, что он на нашей стороне. Хотя бы на этот год.

Айсберг лишь кивнул в ответ.

Разговор Сокола и Молота.

Воздух в комнате напротив каморки Призрака был спёртым и густым, будто его выдохнули и забыли впустить новый. Сквозняк из коридора шевелил бумажки на столе, но не мог сдвинуть тишину, залившую всё пространство между двумя койками. А прямо напротив, через три шага бетонного коридора, была другая дверь. Закрытая.

Сокол не сидел. Он стоял посередине комнаты, зарыв пальцы в волосы и дёргая за розовую прядь так, будто пытался вырвать её с корнем.

— Он там, — выдавил он сквозь зубы. — Прямо напротив. Сидит в своей каморке. И всё.

Молот сидел на краю своей койки, опёршись спиной о стену, смотрел в одну точку. Его поза была полностью неподвижной.

— Знаю, — ответил он спокойным голосом.

— Знаешь! — Сокол сорвался с места. — И что?! Мы будем просто… делить с ним коридор? Год, Молот! Целый год!

— Да, — Молот даже не пошевелился, но слегка улыбнулся. — Год. Или меньше. Если повезет.

— Меньше? Как?

— У него есть условие. «Первая ошибка». Мы её дождёмся.

Сокол замер. Ярость в нём на миг отступила, уступив место острому, хищному интересу.

— Дождёмся… — повторил он задумчиво, растягивая слово.

— Он не дурак. Он не станет ошибаться нарочно. Но он — не мы. У него другая голова, другие привычки. Он привык к Системе, к порядку, к тому, что его слушают. Здесь не так. Здесь мы. Рано или поздно он ошибётся. Сделает неверный расчёт. Проявит слабину. Или покажет, что он всё ещё их. Тогда и будет причина.

Молот откинулся от стены и встал, направляясь к столу, где стояла бутылка с водой. Немного отпил и протянул Соколу, тот принял.

— Мы не будем торопиться. Мы будем наблюдать. Каждый его шаг. Каждое слово. И когда он сделает что-то не то… мы приведём приговор в исполнение. По всем правилам. Чисто.

Сокол медленно выдохнул, немного успокаиваясь. Он кивнул, один раз, резко.

— Ждать. И смотреть.

— Ждать и смотреть, — подтвердил Молот все ещё улыбаясь.

Глава 6 Кот-недомерок

Утро встретило меня непривычной тишиной. Я выспался. Мой новый мир размером с каморку оказался достаточным: кровать, стол, стены и окно. Им, видимо, нужно больше места, чем мне, они же больше. Мне же хватает того, что есть.

Нашёл Грома в импровизированном штабе. Рядом, как обычно, маячили Айсберг и Штурман, который держал в руках планшет.

— Я не поеду за одеждой, — заявил я без предисловий. — Скажу размеры. В нормальном виде я и так привлекаю внимание. В этом... — я махнул рукой на висящую на мне их одежду, — буду выглядеть, как попытка маскировки, проваленная до начала операции.

Штурман фыркнул, не отрываясь от планшета:

— Может, тебе ещё звоночек на шею? А то потеряешься.

— Именно, — сухо согласился я. — И второе. Меня к бытовым вопросам привлекать бесполезно, даже вредно. Я в быту недоразумение. Готовить меня заставит только самоубийца. И будьте готовы: я могу упасть на ровном месте.

Они переглянулись. Гром поднял бровь.

— Объясни.

— Когда я полностью выключаю боевой режим... расслабляюсь... тело теряет ту самую концентрацию. В бою этого не будет. Я всё-таки один из лучших. А здесь, — обвёл взглядом помещение, заваленное проводами, ящиками и прочим хозяйственным хаосом, — я чувствую себя в относительной безопасности. Значит, могу. И, скорее всего, сделаю. Меня не обучали быту. Или нахождению в помещениях, где больше двух предметов на квадратный метр. Надеюсь, против вас не придётся в боевой режим переходить. Я не хочу.

Развернулся, чтобы выйти, и в ту же секунду нога зацепилась за чёрный кабель, валявшийся на полу. Мысль пронеслась чётко и без паники: «Ну вот. Началось.»

Приготовился к встрече с холодным бетоном, но вместо этого чья-то железная хватка впилась в шиворот куртки, резко выправила баланс и поставила на ноги. Я взглянул вверх.

Передо мной стоял Сокол. Он смотрел на меня так, будто разглядывал неисправный, но интересный механизм.

— Ты что, килограммов пятьдесят весишь? — спросил он беззлобно, почти задумчиво, не отпуская куртку.

— Шестьдесят пять, — поправил я.

— Ага, — протянул он, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая ирония. — Это, конечно, многое меняет. Бытовое недоразумение. Как-то... несерьёзно для легенды.

— Больше не получается, — пожал я плечами, стараясь не обращать внимания на то, как куртка сползает с одного плеча. — Регенерация всё сжигает. Привык. Мышцы не станут больше, это потолок. И да, — добавил я, видя, как в его взгляде мелькает мысль, — не надо пытаться откармливать. Не поможет. Только после серьёзного боя, если придётся прикрывать кого-то и сильно подставляться под удар. Кстати, это будет. Когда я перехожу в боевой режим, я делаю всё, что выгоднее отряду. Раз у меня нулевые потери — делайте выводы, как прикрывал и чем. Точнее, кем. Не переживайте, у меня даже шрамов не осталось.

— Хорошо, наверное, — пробормотал Сокол, не отпуская мою куртку. — А то много бы их было.

— Неплохо, — я согласился с ним, — но может отпустишь меня, я уже никуда не падаю пока что.

Он выпустил воротник куртки из руки, и я пошёл к выходу, стараясь обходить видимые провода. Со стороны, наверное, это выглядело нелепо.

А в штабе воцарилась тишина. Её нарушил Штурман, отложив планшет.

— Ну что, командир? Берём на довольствие кота-недомерка с реактивным метаболизмом и гравитационной аномалией вместо чувства равновесия?

Айсберг, не отрываясь от своего ноутбука, сказал спокойно:

— Статистика его миссий указывает на экстремально высокий процент тактических решений, связанных с самоотводом огня и подставными манёврами. Его слова о «прикрытии» — не бравада. Это отчётность. Его тело было для него расходным тактическим активом. И оно выдержало. Регенерация...

— ...сжирает все ресурсы, — закончил за него Гром. Он тяжело вздохнул и потёр переносицу. — Ладно. Кот — так кот. Только этот кот, если что, может в одиночку вынести полвзвода. И он наш, на год. Штурман, поедешь за шмотками один. Сними с него мерки. И, — он повысил голос, обращаясь уже ко мне, уходящему по коридору, — научись, в конце концов, ходить! А то реально повесим на тебя колокольчик!

Из глубины коридора, где копошился у своих ящиков Феникс, донёсся сдавленный смешок. Клинок, чинивший у стола разгрузку, просто покачал головой, но уголок его губ дрогнул. Даже Берсерк, полировавший клинок в самом тёмном углу, хрипло хмыкнул — его высшая форма одобрения абсурдной ситуации.

И только Молот, спускавшийся с лестницы, не сказал ничего. Он просто с интересом смотрел, как я пытаюсь аккуратно переступить через еще один кабель. Тоже, видимо, пытался понять упаду или нет. А я и сам этого не знал.

Штурман вернулся после обеда, скинув у входа два пакета. Один — утилитарный, цвета пыли и асфальта. Второй — чёрный, без опознавательных знаков.

— Бери, — буркнул он, ткнув в сторону первого пакета. — Камуфляж, тактичка, обувь. Всё по твоим цифрам. Не порвётся, не натрёт. Классика.

Я уже протянул руку к первому пакету, но он неожиданно швырнул ко мне второй.

— А это… чтоб не сливался с пейзажем как привидение. На, примерь.

Я развязал шнурок. Внутри лежало нечто, что никак не вязалось ни с казарменным складом, ни с их представлениями о практичности. Узкие, почти чёрные джинсы из жёсткого денима. Ботинки на массивной подошве, но не рабочей, а с налётом циничного городского стиля. Простая белая хлопковая футболка. И сверху — кожаная куртка-косуха, не новёхонькая, а будто уже прошедшая несколько жизней, но ухоженная, с идеальной, слегка приталенной посадкой.

В голове за долю секунды пронеслись образы, которые никогда не должны были стать частью моей реальности. Улицы, по которым можно идти, не прячась в тени. Люди, смотрящие на тебя и видящие просто парня, а не оружие или ошибку. Чувство… нормальности. Идиотская, опасная фантазия.

— Как ты догадался? — вырвалось у меня прежде, чем я успел надеть привычную маску безразличия. Голос прозвучал тише и искреннее, чем я планировал. — Что я… всегда такое хотел. Хоть это и непрактично.

Штурман замер на мгновение, изучая моё лицо. Потом его собственные черты исказила гримаса, в которой было и смущение, и откровенное злорадство.

— Догадался? — Он фыркнул и сел на ящик, доставая пачку сигарет. — Я не экстрасенс. Я водила. Ты, в этой чужой одежде и с этими глазищами, выглядел как пришелец, которого нарядили в мешок. Захотелось посмотреть, что будет, если надеть на тебя что-то… другое. Чисто поржать. — Он прикурил, выпустил струйку дыма. — Хотя, чёрт, по твоей физиономии вижу — попал в яблочко. Не ожидал, честно. Думал, носом покрутишь и выбросишь.

Он поймал мой взгляд, в котором ещё читалась та самая, мгновенная, выдавшая меня надежда.

— Рисковый ты, Штурман, — сказал я наконец, уже взяв себя в руки, и мой голос снова приобрёл ровную, слегка насмешливую интонацию. — Подшутить над SSS-рангом, не имея под рукой танка для отступления. Мог ведь и на ринге оказаться. Уже сам. В роли груши.

Он усмехнулся, широко и беззлобно.

— Стоило того. — Он кивнул на пакет. — Ну так что? Примеряешь своё тайное желание, или продолжим беседовать о моём похоронном страховании?

Я взял вещи и ушёл в свою каморку. Дверь закрыл. Старая ткань их одежды с шелестом упала на пол. Новая — облегла тело с непривычной, почти вызывающей точностью. Джинсы не стесняли движений, но и не висели мешком. Ботинки, тяжёлые и устойчивые, крепко стояли на бетоне. Футболка была просто хлопком, но её белизна казалась вызовом всему грязному и тёмному в моей жизни.

Последней я примерил косуху. Посадка была идеальной. Она не скрывала контуры тела, но и не обтягивала их нарочито. Она просто… была. Моя. Часть того другого, вымышленного «я», которое могло бы ходить по городу, не вызывая вопросов.

Я вышел. Не говоря ни слова. Просто вышел и остановился посреди коридора, дав Штурману себя рассмотреть.

Он молчал, курил, смотрел. Потом медленно, оценивающе свистнул.

— Ну вот, — произнёс он наконец, раздавливая окурок о подошву. — Теперь ты не Призрак. Теперь ты… типа как человек. Почти. Только глаза выдадут. И не падай в этом, а то кожу поцарапаешь. Стоила, собака, немалых денег. Из нашего нового «фонда», кстати.

Я провёл ладонью по прохладной глади рукава. Это было непрактично. Безумно. Одежда, которая кричала «посмотри на меня» в мире, где лучшая тактика — стать невидимкой.

— Спасибо, — сказал я просто. И это, наверное, было самое искреннее «спасибо» за многие годы.

— Да ладно, — отмахнулся он, но в уголках его глаз собрались лучики морщинок от сдержанной улыбки. — Просто не сливайся совсем с фоном. А то реально потеряем. Иди, покажись остальным. Их хлебом не корми — дай позырить на диковинку.

И я пошёл. Ботинки твёрдо и уверенно ступали по бетону. Кожаная куртка поскрипывала при каждом движении, тихим, уверенным шепотом, который был слышен только мне. Это был шепот другой жизни. Опасной, глупой и невозможной.

И в этот момент я понял, что Штурман, сам того не ведая, не просто подшутил. Он вручил мне не одежду. Он вручил мне приманку для нормальности. И я, знавший многие виды ловушек, уже не мог от неё отказаться.

Дверь в столовую скрипнула под моей рукой. Разговор, негромкий и обрывочный, оборвался на полуслове. Я вошёл и направился к столу, где стоял термос с кофе. Чувствовал, как несколько пар глаз мгновенно прилипли к моей спине, будто лучи лазерных целеуказателей.

Налил себе кофе, развернулся и прислонился спиной к столу, делая первый глоток. И только тогда позволил себе встретиться с их взглядами.

Столовая замерла в сюрреалистичной паузе. Клинок, подносивший ко рту кружку, резко дернулся, и тёмная жидкость плеснулась ему на футболку. Он даже не моргнул, уставившись на меня поверх ободка кружки. Берсерк издал короткий, хриплый звук и закашлялся. Шепот просто улыбнулся, фотографируя меня на свой телефон. Феникс, сидевший напротив, быстро поднес ладонь ко рту, но по его трясущимся плечам и покрасневшим ушам было ясно, что он отчаянно давит в себе взрыв хохота.

Штурман, сидевший в углу с планшетом, просто сиял самодовольной ухмылкой кота, съевшего не только сметану, но и целый птицеводческий комплекс.

Гром медленно поставил свою тарелку на стол. Его лицо было каменным, но в уголке глаза дергался крошечный нерв. Айсберг смотрел на меня с отстранённым любопытством.

Самым красноречивым был взгляд у Сокола. Он сидел, откинувшись на задних ножках стула, его взгляд, острый и цепкий, медленно полз по мне снизу вверх — от ботинок, через облегающие джинсы, по белой футболке, и задерживался на кожаной куртке. На его лице играла сложная гримаса, в которой смешались изумление, насмешка и что-то ещё, трудноуловимое — может, досада, а может, смутное признание.

И только Молот не смотрел. Он упорно ковырял вилкой в тарелке, уткнувшись взглядом в макароны.

Тишина стала невыносимой. Я сделал ещё один глоток кофе, поставил кружку со стуком и обвёл их всех спокойным, вопрошающим взглядом.

— Что? — спросил я ровно. — Что не так?

Словно этого вопроса все только и ждали. Феникс не выдержал и фыркнул, уронив голову на скрещенные на столе руки, откуда тут же донесся сдавленный, истеричный смех. Берсерк, откашлявшись, хрипло процедил:

— Ты... в штатском. Страшно.

Клинок наконец оторвал взгляд от моей куртки, посмотрел на мокрое пятно на своей футболке и пробормотал с плохо скрываемым раздражением и чем-то вроде потрясения:

— Выглядишь... как дерзкий ублюдок из какого-нибудь модного района. Которого очень хочется поймать и... провести воспитательную беседу. В тёмном переулке. Без свидетелей.

— Цель достигнута, — усмехнулся я, поймав взгляд Штурмана. — Маскировка под гражданского завершена. Я теперь не выделяюсь.

— Не выделяешься?! — Сокол не выдержал и грохнул передними ножками стула об пол. — Да ты теперь выделяешься как... как инопланетянин на параде пенсионеров! Раньше ты был просто странный белый призрак. А теперь ты... — он замялся, ища слово.

— Теперь он стильный странный белый призрак, — вставил Айсберг. — Это меняет восприятие. Раньше твоя внешность вызывала настороженность или жалость. Теперь она вызывает раздражение и желание... проверить на прочность. Это интересный тактический просчёт, Штурман.

Штурман только развёл руками, его ухмылка стала ещё шире.

— Я говорил — чтоб не терялся. Теперь его в толпе хоть за версту видно. И запомнят. Миссия выполнена.

Гром тяжело вздохнул, проводя ладонью по лицу.

— Ладно. Нарядили игрушку. Будем надеяться, враги тоже отвлекутся на внешний вид и недооценят. — Он посмотрел на меня строго. — Только запомни, Призрак. Эта... новая оболочка. Она не делает тебя неуязвимым. И уж точно не делает тебя своим. Ты у нас в долгу.

— Гром, я все понимаю, ну кому ты объясняешь, — сказал я просто. — Это обычная одежда. Эффективная для новой среды. И она мне нравится.

Я допил кофе, чувствуя, как их взгляды всё ещё скользят по мне. Они видели перемену, и она их беспокоила. Потому что если может измениться оболочка, то, чёрт побери, может измениться и то, что внутри. А с непредсказуемостью они здесь не дружили.

Повернувшись, чтобы выйти, я услышал за спиной сдавленный шёпот Сокола, обращённый, судя по всему, к Молоту:

— Ну что? Говорил же, что с ним скучно не будет.

Ответа Молота я не расслышал. Но спиной почувствовал его взгляд.

Глава 7 Задумался. Успокоился. Свалился.

Утро было тихим, почти мирным. Я стоял у окна в своей каморке, глядя, как первые лучи солнца цепляются за ржавые крыши ангаров. Воздух был прохладным, чистым. В голове, наконец, воцарилась непривычная тишина. Чувство, что хоть одна ночь прошла без кошмаров. Я расслабился. По-настоящему.

И это была моя роковая ошибка.

Краем глаза я увидел, как край пола под окном внезапно уплывает в сторону. Не было ни страха, ни паники. Только мгновенная, холодная констатация: «Ага. Падаю.»

Инстинкт, вбитый тысячами часов тренировок и выживания, сработал раньше мысли. Я сгруппировался, руки прижались к груди, подбородок к шее. Время не замедлилось. Оно просто стало очень чётким. Увидел мелькающие серые стены, кучу старых покрышек внизу, фигуру Шёпота, вышедшего покурить у входа. Я летел вниз спиной, и у меня было примерно полторы секунды.

Приземление приняли мышцы ног и спины, амортизируя удар с отработанной, бессознательной точностью. Глухой, но негромкий удар о бетон, перекат через плечо, чтобы погасить инерцию, и уже на ногах. Отряхнул ладони о новые, теперь уже пыльные джинсы, поправил съехавшую на бок косуху и, не оборачиваясь на второй этаж, откуда только что свалился, направился к двери столовой. «Кофе. Надо кофе.»

Тишина, воцарившаяся вокруг, была абсолютной. Шёпот выронил сигарету из пальцев.

Я вошёл в столовую. Все, кто уже сидел за столом — Гром, Айсберг, Клинок, Берсерк — замерли с подносами, кружками, ложками на полпути ко рту. Их взгляды были прикованы ко мне. Не к двери, через которую я вошёл, а к окну за моей спиной, и ко мне.

Прошёл мимо них к кофеварке, налил себе полную кружку чёрного кофе. Обернулся, прислонившись к столешнице. Сделал глоток.

— Что? — спросил я ровным голосом, встретившись взглядом с Громом.

Гром медленно, очень медленно поставил свою кружку на стол. Звук был неестественно громким. Он провёл ладонью по лицу, затем поднял на меня взгляд. В его глазах, всегда таких собранных и решительных, плескалась редкая смесь: остатки шока, глубокая профессиональная оценка только что увиденного и... та самая, накапливающаяся с каждым днем, усталость от постоянного абсурда.

— Ты... — он начал и замолчал, подбирая слова. — Ты только что... вывалился со второго этажа.

— Да, — подтвердил я. — Задумался. Успокоился. И свалился.

— Без страховки, — добавил Клинок, его голос звучал почти с благоговением. — Без разбега. Просто... шаг в пустоту и полёт.

— И встал, — пробормотал Берсерк, его лицо выражало чистое, неподдельное уважение к физике произошедшего. — Как мячик.

— Как кошка, блядь, — выдавил Шёпот, вваливаясь в дверь, всё ещё бледный. — Ты же спиной летел! Я видел!

Я пожал плечами, сделал ещё один глоток кофе.

— Сгруппировался. Рефлекс.

Айсберг пытался понять, что я себе сломал.

— Ты... не ушибся? — наконец спросил Феникс.

— Нет, — ответил я честно. — Бетон ровный.

Гром снова провёл рукой по лицу, и в этот раз его пальцы на миг задержались на висках. В его взгляде мелькнуло что-то новое — предчувствие седых волос, которые вот-вот появятся из-за постоянного, ежедневного напряжения от того, что твой новый аналитик — это ходячее противоречие: гений, неуклюжий в быту, способный разнести цифровую защиту банка до завтрака, и при этом падающий с высоты, как кот, просто потому что «расслабился».

— В следующий раз, — сказал Гром голосом, в котором звучала сталь, граничащая с мольбой, — когда будешь... задумываться у окна на втором этаже... садись на пол. Пожалуйста. Или я тебе все-таки колокольчик одену.

Я кивнул, допивая кофе.

— Хорошо. Я постараюсь.

В столовой снова повисло молчание. Но на сей раз в нём не было шока. Было почти что... смиренное принятие. Принятие того, что их новая реальность теперь включает в себя не только подпольные операции и прошлые травмы, но и регулярные демонстрации законов физики в исполнении их вечно падающего стратега. А Гром, кажется, в самом деле скоро поседеет.

Разговор Сокола и Молота в комнате.

Воздух в их общей комнате был густым от табачного дыма и невысказанных мыслей. Сокол стоял у окна, нервно постукивая пальцами по подоконнику.

— Видел? — Сокол не обернулся, его голос был низким, хриплым от недавнего смеха, сменившегося напряжённым раздумьем.

Молот сидел на своей койке, медленно и методично собирая, разбирая и снова собирая бесшумный пистолет. Его пальцы двигались с гипнотической точностью. Он не ответил сразу.

— Видел, — наконец произнёс он, и в его голосе не было ни смеха, ни удивления.

— Как он это сделал? — Сокол обернулся, его глаза горели. В них не было уже той ярости, что пылала в первые дни. Теперь там горел азарт охотника, столкнувшегося с абсолютно новым, неклассифицируемым зверем. — Не «почему», ясно почему — идиот, задумался. А как? Спиной летел, Молот! Я из окна смотрел. Он даже головой не об асфальт ударился. Перекат. Чистый. Так не падают. Так... отрабатывают падение.

— Так отрабатывают падение те, кого учат падать с вертолётов, поездов и с высоты, — спокойно закончил Молот. Он щёлкнул затвором, проверил ход. — Его не учили ходить по квартирам. Его учили выживать при свободном падении. Автомат сработал.

— А потом встал и пошёл за кофе, — Сокол фыркнул, но в его смешке слышалось нечто вроде уважения. — Как будто с дивана встал. Ни ушиба, ни царапины. Говорит, регенерация. А я думаю... не только.

Молот наконец поднял на него взгляд.

— О чём ты?

— О том, что он не просто регенерирует, — Сокол сделал шаг от окна, понизив голос. — Он... принимает удар на правильные группы мышц и кости. На автомате. Его тело само знает, как минимизировать ущерб. Это не просто лечение. Это... предустановленная система сохранения. Как в игре. Только из плоти.

— Значит, его ещё труднее убить, — заключил Молот, снова опуская глаза на оружие. — Мы это уже знали. Ты же проверил это тогда еще, после изменения.

— Нет, ты не понимаешь! — Сокол с силой провёл рукой по своим волосам. — Это не про то, чтобы его убить. Это про то... что он такое. Он — другая модель. Система не просто качала мускулы и тестостерон, как на нас. Они строили... идеальную систему адаптации к повреждениям. Внешне — хрупкая оболочка. Внутри — амортизатор и ремонтный комплекс на полном автопилоте.

Молот замолчал надолго. Звук щелкающих деталей был единственным в комнате.

— И что это меняет? — спросил он наконец. Голос был тихим, но в нём, как стальная струна, натянулась ненависть. — То, что они вложили в него больше наворотов? То, что он — их любимый эксперимент, который даже списать не смогли по-человечески, а отпустили с паспортом? Это делает его лучше нас?

Сокол замер. Он смотрел на Молота, на пальцы, с силой сжимающие пистолет.

— Нет, — тихо сказал Сокол. — Не лучше. Другое. И эта разница... она не в его пользу, понимаешь? Мы — оружие. Ясное, простое. Стреляй, ломай, взрывай. А он... Он что-то вроде... шпиона. Или хамелеона. Он не для фронта. Он для чего-то другого. И Система это поняла. Поняла, что он неправильно работает в их понятиях. И выкинула. Не убила. Выкинула, как неподходящую деталь.

— И мы её подобрали, — с горечью выдохнул Молот. — И теперь он наш гений, наш падающий кот и наша бомба замедленного действия. Год, он сказал. А что будет через год? Он уйдёт? Или Система вспомнит про свою «деталь» и захочет её обратно? Или... — Молот впервые за весь разговор поднял глаза, и в них вспыхнул холодный огонь, — или он сам ещё не решил, кто он? Призрак? Аналитик? Или просто парень в косухе, который устал падать?

Сокол сел на свою койку напротив. Дым от его сигареты стлался сизой пеленой между ними.

— Он сказал, что прикрывал отряды собой. Что потери были нулевые, потому что он подставлялся. — Сокол сделал затяжку, выпустил дым кольцами. — Раньше я думал — брешет. Теперь... после этого полёта... Верю. Его не убьёшь просто так. Можно использовать как живой щит. Идеальный, кстати.

— Прекрасная мысль, — ядовито сказал Молот. — Подставлять под пули того, кто нас же и исковеркал.

— Он нас не коверкал, болван, — неожиданно резко парировал Сокол. — Он спасал. Как умел. В рамках той адской кухни. Нас двоих вытянул. Остальные... Где остальные двенадцать? Может, они не выжили в этом «спасении». А мы выжили. Благодаря ему. Ненавидь Систему. Ненавидь тех, кто придумал этот бред. А его... — Сокол махнул рукой в сторону коридора, за стеной которого была каморка Призрака, — его жалко. Как сломанную, но чертовски точную винтовку, которую бросили в канаве.

Молот встал. Его тень легла на стену.

— Жалость — худшее, что ты можешь ему предложить. И худшее, что ты можешь позволить себе. Он не сломанная винтовка. Он... нечто, что считает себя человеком. И играет в это. А внутри — тот же холодный расчёт, что и был. Тот, что решил, что наша женственность — это статистическая погрешность, которую нужно исправить. — Голос Молота дрогнул, впервые за весь разговор в нём прорвалось что-то живое и ранимое. — Я не могу это забыть. И не могу на это закрыть глаза, пока он ходит тут в своей новой шкуре и падает с окон, как цирковой акробат.

Он направился к двери.

— Куда? — спросил Сокол.

— Прогуляюсь, — бросил Молот через плечо. — Пока есть кто-то, кто может «задуматься» и свалиться с высоты, надо быть уверенным, что внизу не ждут гости.

Дверь закрылась. Сокол остался один в дыму, глядя на тщательно собранный пистолет, который Молот забыл на одеяле. Он взял его, ощутил привычную, смертоносную тяжесть в руке.

«Кто же ты, Призрак, сломанная винтовка в канаве, — повторил он про себя. — Или замаскированная мина на нашей территории?»

Ответа не было. Был только тихий шорох дождя, начавшего стучать по крыше, и далёкий звук шагов Молота.

Глава 8 Не убивай. Пока что.

На следующее утром я нашёл Грома и Айсберга в штабе. Вошёл к ним и прислонился к косяку, скрестив руки.

— От меня риски минимальны, — начал я без предисловий. — И ликвидировать меня — задача не из простых. Я понимаю, этот факт вызывает определённые… опасения.

Гром медленно оторвался от карты. Айсберг лишь слегка повернул голову.

— Система меня списала, — продолжил я, слегка улыбнувшись. — Официально — по статье «несоответствие психотипу». Если перевести с казённого на человеческий… у меня есть одна личная, неисправимая поломка. Она не заразна и для окружающих безопасна. Пока.

Я сделал паузу, давая словам повиснуть. Потом перевёл взгляд прямо на Грома.

— Полного доверия к вам у меня, разумеется, нет. Особенно после тёплого приёма в первые дни в приюте. Спасибо, кстати, что не дали другим перейти определённые границы. А то косые взгляды и шепотки — это ещё цветочки. Я видел, что бывает, когда на тебя смотрят как на диковинку без хозяина. Ваши методы были… самыми щадящими.

Я оттолкнулся от косяка и сделал шаг вперёд, к столу.

— Вы, семеро из той комнаты… вы были моим личным адаптационным курсом. Жестоким, но эффективным. Благодаря вам я научился предсказывать действия на три шага вперёд не только на поле, но и в казарме. Чтобы меня не трогали, я должен был стать лучшим. Так что, спасибо... Наверное.

Айсберг наклонил голову, поймав противоречие.

— Ты говоришь «спасибо», но звучит это как приговор.

— Это констатация, — пожал я плечами. — Факт, который привёл меня сюда. Меня не просто выкинули. Информацию обо мне… продали. Или позволили ей утечь. Тот фургон был не случайностью. Кто-то знал, где и кого брать. Поэтому я здесь. С вами.

Я обвёл их обоих спокойным взглядом.

— Я здесь из-за своего дурацкого принципа: я не люблю быть должным. Вы вытащили из клетки, спасли. Значит, я отработаю. Всё просто. Глупо звучит от меня, да?

Гром молчал несколько секунд, глядя на меня.

— «Поломка», — повторил он наконец. — Та, из-за которой списали. Она связана с тем, как ты… выключаешься?

Вопрос был осторожным, не называющим вещи своими именами. Я оценил эту осторожность.

— Она связана с тем, что некоторые обстоятельства для меня неприемлемы, — ответил я уклончиво. — Это слабое место.

Айсберг тихо постучал пальцами по столу.

— Значит они могут попытаться снова тебя похитить.

— Вряд ли, но могут другие, мне надо сначала выяснить причину утечки. И кому в Системе жить спокойно надоело. Это не шутки уже, за такие нарушения наказания жесткие. Я знаю. Меня Система не тронет, а вот того предателя обязательно. — сказал я. — Так что пока не могу к себе вернуться и не только из-за долга.

Гром откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Удобно. Ты отрабатываешь долг, прикрывая свою спину. И с чего такая уверенность, что тебя система не тронет?

— Я всегда предпочитаю многоцелевые решения, — ответил я. — Экономит силы. А Система не трогает брак и не утилизирует, а просто отпускает и следит, чтоб не проболтались. Если понадоблюсь, то будет использовать, но не факт. Такие как я еще есть без такого изъяна, как у меня. Двадцать шесть, если быть более точным, по всему миру. Справятся и без меня. Так мы договорились?

Айсберг и Гром обменялись быстро переглянулись.

— Договорились, — глухо произнёс Гром. — Но, Призрак… «Поломка». Если она станет проблемой для операции…

— Тогда это будет моей первой и последней ошибкой, — закончил я за него. — По нашим условиям. Всё честно.

Я развернулся и вышел, оставив их в тишине. Шёл, глядя прямо перед собой, ощущая, как где-то глубоко внутри, за всеми слоями контроля, дремлет тот самый триггер. Слабость. И щит, и мишень одновременно.

В дверях столовой столкнулся с Соколом. Он нёс две кружки с кофе. Увидев меня, он замер.

— Переговоры прошли? — спросил он, протягивая одну кружку мне. Вопрос прозвучал нейтрально, но в глазах читалось любопытство.

Я взял кружку, почувствовав жар через керамику.

— Определили границы игры, — ответил я, делая небольшой глоток. — И фигуры на доске.

Сокол хмыкнул, отпивая из своей кружки.

— А я-то думал, ты просто за добавкой пришёл. — Он посмотрел на меня и ухмыльнулся. — Кстати, насчёт вчерашнего… с высоты. Красиво упал. Чисто.

— Спасибо, — сказал я, и в этот раз в голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая искренность. — Стараюсь.

Я сидел напротив Сокола, медленно вращая почти пустую кружку в руках. И наконец решился.

— Кстати, — непринужденно начал я, не поднимая глаз от кружки. — Помнишь того типа, что выводил вас из Системы? Через смартфон, отправляя сообщения.

Сокол замер и посмотрел на меня.

— Помню, — ответил он через секунду. Его голос стал настороженным, но в нём не было угрозы. Было любопытство. — Инструкции. Координаты. И все сообщения, как будто боялся вслух говорить. Почему спросил?

Я наконец поднял на него взгляд.

— Он тогда написал кое-что в конце. После всех координат и паролей. Частное сообщение. «Когда психанешь, не стреляй в голову. Лучше в живот. Регенерация затянет, а вот в голову если попадёшь — я не выживу».

После моих слов Сокол, кажется забыл, что надо моргать. Его взгляд изменился. Он смотрел на меня и искал манипуляции. Не нашел. А их и не было на самом деле.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он тихо. Очень тихо.

Я отпил последний глоток остывшего кофе, просто чтобы занять руки.

— Потому что в ближайшем будущем может возникнуть ситуация, когда ты захочешь это сделать. Очень захочешь. — Я поставил кружку со стуком. — И я прошу: не убивай. Пока что. Если честно, я только несколько дней почувствовал, что такое… настоящая жизнь. Нет, не так. Не «настоящая». Просто… жизнь. Без расписания, без миссий, без постоянного ожидания удара в спину. Кофе, который можно пить не на бегу. Окно, в которое можно смотреть, просто так. Даже эта дурацкая куртка. И я хочу узнать, что ещё в неё входит. Что там, за этим «пока что». Поэтому… придержи свой палец на спуске. Хотя бы на время.

— Ты боишься, что я тебя убью? — спросил он.

— Нет, — ответил я так же прямо. — Я боюсь, что ты примешь решение в гневе. А потом пожалеешь. Или не пожалеешь, но это навсегда закроет для меня дверь. Ту самую, в которую я только-только заглянул.

Я встал, отодвинув стул. Скрип прозвучал оглушительно в тишине.

— Всё. Я сказал, что хотел. Считай это… предупреждением о возможной технической неисправности. И просьбой.

Я уже повернулся, чтобы уйти, когда его голос остановил меня. Он не был ни злым, ни мягким. Он был… задумчивым.

— Призрак.

Я обернулся.

— Да?

— Кто нас выводил… Это был ты?

Я посмотрел ему прямо в глаза и позволил уголку губ дрогнуть в чём-то, что могло быть и согласием, и просто игрой света.

— Кто знает. В Системе все безлики. Даже те, что пытаются помочь. — Я пожал плечами. — Но сообщение запомни. Оно было искренним. Тогда и сейчас.

Развернулся и пошел к себе, спиной чувствуя его взгляд.

В коридоре я столкнулся с Молотом. Он шёл из своей комнаты, и его взгляд скользнул по мне, затем — через моё плечо — на Сокола, всё ещё сидевшего за столом. Выражение его лица не изменилось, но было видно, как он слегка напрягся.

— Интересный разговор? — бросил он ледяным тоном, проходя мимо.

— Поучительный, — ответил я, не замедляя шага. — Напоминание о цене импульсивных решений.

Я не оборачивался, но знал, что Молот зашёл в столовую.

Войдя в свою каморку, я прикрыл дверь и сполз по ней спиной с закрытыми глазами. В горле стоял ком. Это и было оно, то самое «что-то ещё», часть жизни — риск, откровенность, уязвимость. И это было страшнее любого боя. Потому что от удара можно было отскочить. А от этого — нет.

Комната наполнилась тяжёлым молчанием, как после взрыва, когда в ушах ещё звенит, а пыль медленно оседает. Молот остановился в дверях, его взгляд перешёл с притихшего Сокола на столешницу, где лежали детали разобранного прицела, будто разложенные по полочкам мысли.

Комната Сокола и Молота.

— О чём? — Голос Молота был ровным, но в нём, вибрировала готовность к худшему.

Сокол не поднял глаз.

— Он просил не убивать его, — наконец выдохнул Сокол, и слова прозвучали так нелепо, что даже у Молота дёрнулась бровь.

— Объясни.

Сокол откинулся на спинку стула, запрокинул голову, уставившись в потолок с паутиной трещин.

— Говорит, помнит того, кто выводил нас. Через шифрованный чат. И что тот оставил ему личное сообщение в конце. Мол, «когда психанешь — стреляй в живот, а не в голову. Регенерация затянет. В голову — не выживу».

Молот замер. В его мозгу, отточенном на поиске мин и ловушек, эти слова выстроились в сложную, подозрительную схему.

— Провокация, — отрезал он холодно. — Манипуляция. Он знает, что ты взрывной. Знает, что я… что мы его ненавидим. Вскрывает старые раны, играет на чувстве вины или на якобы «старой доброте». Классика.

— Может быть, — согласился Сокол, но без убеждённости. Он сел прямо, уставившись на Молота. — Но зачем? Какой в этом тактический смысл здесь? Он уже наш аналитик. На год. Он мог бы просто молчать, делать свою работу, не высовываться. Вместо этого он подходит и говорит… это. Смотрит прямо в глаза. И говорит не «не смей», а «не убивай, пока что». И… — Сокол замолчал, подбирая слова. — И говорит, что только несколько дней чувствует, что такое просто жить. Кофе. Окно. Куртка. И хочет узнать, что ещё бывает.

Молот фыркнул, звук был коротким и ядовитым.

— Трогательно. Аж на слезу пробило. Или это новая часть легенды — жалкий, ранимый гений?

— А может, это не легенда! — Сокол ударил ладонью по столу. — Может, он и правда сломанный! Не «оружие с дефектом», а именно сломанный! Система взяла человека, сделала из него… это, а потом выкинула, когда поняла, что он не вписывается в их чёртовы ящики! И теперь он, этот их совершенный продукт, сидит в каморке и учится пить кофе, как нормальный человек, потому что у него такого раньше не было!

Молот медленно подошёл к столу, упёрся руками в столешницу. Его тень накрыла Сокола.

— И что? Мы должны его жалеть? Простить? Забыть, что он стоял по ту сторону стекла и холодным голосом объяснял, как наши тела ломают и переделывают? Забыть, что мы — его «чудовищное творение», как он сам сказал?

— Я не говорю про «забыть»! — вскипел Сокол. — Я говорю про «понять»! Понять, чтобы предсказать! Он сам признал свою «поломку», свою слабость.

— И что с того? — язвительно протянул Молот. — Очень удобно. А мы будем рисковать шеями, прикрывая его? Опять?

— Он заявил, что отработает долг. — Сокол встал, чтобы быть с Молотом на одном уровне. — И он попросил меня не стрелять. Не как стратег. Не как аналитик. А как… парень, который боится не успеть узнать, каково это — просто жить. Ты слышишь абсурд этой просьбы? Это просьба человека, Молот. Не машины.

Молот отступил на шаг. В его глазах бушевала внутренняя буря. Ненависть, холодная и отточенная за последний год, сталкивалась с неудобной правдой, которую принёс Сокол. Логика сталкивалась с чем-то иррациональным.

— Допустим, ты прав, — сказал Молот тихо. — Допустим, он жалкое, сломанное существо, которое тянется к свету. Что это меняет? Он остаётся напоминанием. Живым, дышащим памятником всему, через что мы прошли. Он смотрит нам в глаза каждый день: смотрите, во что вас превратили, и я — часть этого процесса. Его жалость к себе не отменяет наших шрамов.

Сокол вздохнул, усталость внезапно накатила на него.

— А наша ненависть к нему — разве отменяет тот факт, что он, возможно, тот самый голос, который дал нам шанс сбежать? Что он же, ещё мальчишкой, вычеркнул из списков наших братьев? Мы ненавидим символ, Молот. А перед нами — человек. С дырой в душе, похлеще нашей.

Он подошёл к окну, отвернулся.

— Он сказал: «Не убивай пока что». «Пока что» — это срок. Испытательный. Для него. И для нас. Может, стоит посмотреть, что будет за этой чертой? Прежде чем нажимать на курок.

Молот не ответил. Он смотрел на спину Сокола, на его сжатые плечи. Комната была заполнена неразрешённым напряжением, как перед грозой.

— Хорошо, — вдруг сказал он. — «Пока что». Посмотрим. Но если его «поломка», его слабость поставит под удар кого-то из наших… если он хоть на секунду поведёт себя как их агент… твоё «пока что» кончится. Мгновенно. И я сделаю это сам. В голову. Чтобы наверняка.

Сокол обернулся, встретился с его взглядом. В нём не было угрозы. Была холодная, абсолютная решимость.

— Договорились, — кивнул Сокол.

Глава 9 Чудовищное творение

Прошло около двух недель. Привыкания к распорядку, к взглядам, к тому, как в воздухе появляется напряжение, когда я вхожу. Две недели с момента той просьбы — «не убивай, пока что».

Вызов от Грома не удивил. Удивила обстановка. Сам Гром сидел, откинувшись на стуле, но в его позе не было расслабленности — была усталость от долгой ноши. Айсберг стоял у стены, с выражением лица хуже, чем в «боевом режиме». Явно случилось что-то плохое.

— Призрак. Садись. — Голос Грома был приглушённым, он не командовал, он просил. — Дело… личное.

Я опустился на стул напротив, позволив спине немного расслабиться. Ждал. Странно. Вроде ещё ошибку не допустил.

— Сёстры, — выдохнул Гром, и слово упало между нами, как гиря. — У меня. У Айсберга. Были. В другом приюте.

Он замолчал, давая мне подключиться к боли, что висела в воздухе густым маревом. Айсберг не шевелился и не говорил.

— Пропали, — Гром развёл руками, жест был беспомощным, чужим для него. — Нет ни следов, ни намёка. Как сквозь землю провалились.

В моей голове пронеслась мысль. Началось... А если не сказать им, пойдут штурмовать объекты Системы, самоубийцы недоделанные. Сокол, Молот, простите, но я все расскажу, чтоб сами выжили и нас всех не угробили.

Я поднял глаза. Смотрел не на Грома, а сквозь него, не люблю такие ситуации, когда приходится решать судьбы.

— Сокол и Молот, — произнёс я. — Появились через полгода после того, как следы оборвались. Так?

Гром аж дёрнулся всем телом, будто его ударило током. Айсберг замер, превратившись в статую.

— Откуда… — начал Гром, но голос сорвался.

Он посмотрел на меня, и в его глазах, всегда таких жёстких, промелькнуло дикое понимание. И ужас. До него начало доходить. Кивнул. Коротко, резко.

— Ладно, понял у кого спрашиваю. Значит… это…

— Это они, — подтвердил я. Слова были простыми и страшными, как диагноз. — Один из проектов Системы. Женская форма признана неэффективной из-за гормональной нестабильности и более слабой физической силы при одинаковых изначальных параметрах. Логика Системы. Лучших по навыкам… могли переделать. На генетическом уровне, вплоть до изменения хромосом, это касалось не только внешности. Внешние маркеры — цвет волос, глаз. Как у меня. Только цель иная. Хорошо хоть прикрыли этот проект. Признали нерациональным, слишком маленький процент подходящих для Системы был в первых двух случаях, а в третьем всего четверо. Но вы просто не представляете, чего мне это стоило. Но они живы. Все четырнадцать.

Я позволил паузе висеть, давая им представить. Представить, как это — просыпаться в чужом теле, с чужим голосом, с мускулами, которые не твои, в мире, который видит в тебе только солдата.

— Сокол — твоя сестра, Гром. Молот — твоя, Айсберг. Память не тронули. Эмоции — тоже. Я знаю. Я курировал проект после того, как отобрал его у идиота ранга B.

Айсберг отвернулся и резко прислонился лбом к стене. Гром просто сидел, его лицо стало серым.

— Тот кретин не учёл психотипы, — продолжил я, и в моём голосе впервые за этот разговор прозвучала плохо скрываемая старая горечь. — Он ломал личности, а не создавал бойцов. Я его… — я сделал короткий выдох, — чуть не размазал по стене той лаборатории. Оттащили. Потом мне, конечно, всыпали за самоуправство. Но проект забрал. По праву ранга. Тем более… — я намеренно сделал ещё одну паузу, чтобы следующее слово прозвучало особенно чётко, — их уже готовили к утилизации. Как брак. На них забили. Мне из интереса отдали, чтоб проверить, что из этого получится.

Слово «утилизация» повисло в тишине.

— Процесс был запущен. Остановить — значило убить. Поэтому я вёл его до конца. Поэтому они меня ненавидят. Альтернатива была только одна. К вам они пришли, чтобы быть рядом. И прикрывать. Регенерация у них есть, сила — да. Но не как у меня. Процесс… не довели до идеала. Ну... там такая история... Мне пришлось им срочно устроить побег и дать цель, а то они бы до легализации не дожили. — Я перевёл взгляд на Грома. — Сокол, насколько я слышал от других и наблюдаю сейчас, уже не раз ловил за тебя пули собой. Буквально.

Гром закрыл глаза, его плечи сгорбились под невидимой тяжестью. Всё вставало на места. Истеричная отвага Сокола, его яростные, почти неадекватные выпады против любой угрозы в адрес Грома. Не дисциплина. Не братство солдат. Родственные связи...

— Не злитесь, что не сказали, — мои слова прозвучали тише, почти шёпотом. — Вы бы не поверили. А ты, Гром… — я чуть покосился на него и грустно усмехнулся, — судя по всему, такой же взрывной псих, как он. Только маску носишь. Скажи он тебе тогда… что бы ты сделал? Сколько секунд он прожил бы, пока ты осознавал? Десять? Хватило бы на выхватывание пистолета и выстрел в «чудовище», назвавшееся твоей сестрой?

Гром вздрогнул, будто его хлестнули. Он смотрел на свои руки, и в его глазах читалось страшное признание: «Да. Именно так».

— Подумайте, — я уже встал, моя тень упала на них обоих. — Каково им здесь, среди вас? Вспомните, как они в душ ходят. Как сторонятся всех. Их и так дразнят, шепчутся об их… близости. А это для них — ещё один нож. Они живут в шкуре, которая не их. С прошлым, которое у них отняли. Единственное, что оставили своё, — память о вас. И долг вас беречь. Они выбрали эту роль. Самую трудную.

Я повернулся к двери. Сделанного не исправить. Я вывалил на них правду, которая разорвёт их мир на «до» и «после».

— Они — ваши сёстры, — бросил я уже в проём, не оборачиваясь. — Они прошли сквозь ад, чтобы выжить и найти вас. Остальное… ваше дело. Но будьте… осторожны.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от комнаты, где теперь остались они, пытающиеся осознать всё, что я им рассказал.

Разговор Грома и Айсберга

Тишина после ухода Призрака была не просто отсутствием звука. Гром сидел, но это была поза не командира, а человека, у которого только что выбили землю из-под ног. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, но видел не их. Он видел Сокола. Не того дерзкого, вечно язвящего снайпера, каким знал его все эти годы. Он видел девушку. Чужую, незнакомую. Её лицо было смазано, лишено черт, потому что он никогда его не знал. Но он видел розовые пряди. Те самые, над которыми они все иногда подшучивали. «Модник». «Неформал».

Рядом Айсберг стоял, прислонившись лбом к прохладному бетону стены. Он пытался наложить образ Молота — массивного, молчаливого, методичного, с ядовито-зелёными прожилками в волосах — на образ сестры. Любой сестры. Получалось только страшное, сюрреалистичное нагромождение. Его собственная сестра была хрупкой и смеялась, закидывая голову. Она боялась грозы. Молот грозы не боялся. Молот грозу создавал, минируя подходы. Разрыв между этими образами был настолько огромен.

— Моя… — начал Гром, и голос его был хриплым, чужим. Он не мог договорить. «Моя сестра» не прилипало к Соколу. «Мой брат» — тоже. Вместо этого в голове звучало холодное, клиническое определение Призрака: «Женское тело признано неэффективным… Лучших по навыкам… переделали».

— Они не наши, — тихо, словно делая открытие, проговорил Айсберг. Он не отрывался от стены. — Кровно. Они не наши сёстры. Наших… мы потеряли тогда, в приюте. Их мы никогда не найдём. Если они ещё…

Он не закончил. Это предложение вело в пропасть, куда смотреть было нельзя.

— Но они пришли к нам, — Гром поднял на него взгляд, и в его глазах бушевала буря из вины, ярости и мучительного понимания. — Они нашли нас. Знали, кто мы. И… остались. Стали Соколом и Молотом. Почему?

Айсберг медленно выпрямился.

Глава 10 Идиот. Взаимно

Дверь щёлкнула за моей спиной. Я сделал два шага по коридору, и чья-то железная хватка впилась мне в плечо. Меня резко развернуло и втолкнуло в боковой проход.

Сокол. Его лицо было искажено не яростью, а чем-то похуже — дикой, животной паникой. Молот стоял чуть поодаль, его лицо выражало растерянность и гнев.

— Зачем ты это им рассказал? — прошипел Сокол, его дыхание обжигало мое лицо.

Я не стал вырываться. Рука на моём плече дрожала.

— Они спросили. Я ответил. — Мой голос прозвучал ровно, как всегда. Внутри же что-то ёкнуло. Я не ожидал, что они подслушивали.

— Ненавижу аналитиков высокого ранга, — выдохнул Сокол, и в его словах была усталость всей их искалеченной жизни.

— Я вам всё сказал, — повторил я, глядя куда-то мимо его плеча. — Они вас искали. Могли влипнуть в неприятности, полезть куда не надо. Теперь знают где вы, не сунутся к Системе.

Я попытался отстраниться, сделать шаг назад, к свету из основного коридора. Это была ошибка.

— Стой, — бросил Сокол. Его голос сорвался.

Я повернулся к нему лицом. И увидел ствол пистолета, направленный на меня. У меня было полсекунды, чтобы среагировать. Я мог выбить оружие, мог ударить, мог увернуться. Но нельзя, если выбью, то спровоцирую борьбу, пораню его, а ему и так больно. Ударю — нанесу травму. Увернусь — пуля может уйти в стену, в Молота, рикошетом куда угодно.

Самым безопасным для всех, кроме меня, был вариант принять удар. Регенерация справится. Поэтому я замер.

Грохот выстрела в замкнутом пространстве был оглушительным. Удар в живот. Сначала просто тупой, сокрушительный толчок, вышибающий воздух, а потом боль. Я отшатнулся, спиной ударившись о стену. Тепло разлилось по животу, пропитывая новую футболку. Ну всё, белой футболки у меня точно больше нет, теперь только выкинуть.

И тут второй выстрел со спины. Я поднял голову.

Сокол ахнул, его левое плечо дёрнулось назад, на ткани мгновенно расплылось алое пятно. Он не упал, только осел на корточки, лицо побелело от шока.

За моей спиной, в проходе, стояли Гром и Айсберг. Гром держал дымящийся пистолет, его лицо было пепельным, руки не дрожали — они были неестественно, смертельно неподвижны. В его глазах бушевала буря из ужаса, ярости и чего-то абсолютно нечитаемого. Он выстрелил в Сокола, чтобы защитить меня.

Абсурд. Чистейшей воды абсурд.

Сокол, стиснув зубы от боли, поднял пистолет снова. Но теперь ствол дрожал, целясь мне в лицо. В голову, чтобы наверняка. «В живот, а не в голову». Эмоции, чистые, неконтролируемые эмоции.

Я не шевельнулся. Просто смотрел на него. Ждал. Может он и прав.

Но выстрела не последовало. Молот, движением быстрым и резким, как удар молота (вот откуда позывной), выбил оружие из ослабевшей руки Сокола. Пистолет с грохотом упал на бетон.

— Хватит, — сказал Молот, и его голос, всегда такой ровный, дрогнул. Он опустился рядом с Соколом, обхватил его за плечи, игнорируя кровь, которая пачкала его рубашку. — Ты и так уже дел наворотил. Успокойся.

И Сокол… Сокол просто сломался. Не тихо, не по-взрослому. Он просто разревелся. Он упёрся лицом в грудь Молота, его огромные плечи тряслись от рыданий. Было странно и бесконечно жалко видеть этого могучего, дерзкого бойца, превратившегося в плачущего ребенка.

Кровь сочилась у меня из живота, тёплая и липкая. Регенерация уже работала, стягивая ткани, но зарастёт только через сутки, если не достать пулю. Я сделал шаг вперёд, потом ещё один. Подошёл к ним.

— Что мне сделать, — спросил я, мне на самом деле хотелось его успокоить, — чтобы ты успокоился?

Сокол поднял на меня заплаканное, искажённое гримасой лицо. Глаза были красными, полными боли, стыда и той самой, невыносимой ярости, с которой он жил все эти годы.

— Сдохни, — прохрипел он. Это не было приказом. Это была молитва отчаяния.

Я просто кивнул. Правильно, надо просто устранить то, что является источником боли. А последний год, что он живёт, как ни прискорбно, это я. Наклонился, поднял с пола пистолет. Вес был знакомым, холод металла успокаивал. Я приставил ствол к собственному виску. Палец лег на спуск. Ну чтож, жаль конечно, я столько еще не узнал и не попробовал. Надеюсь, что всё правильно рассчитал.

— Стой! — голос Сокола сорвался. — Это… это эмоции! Я не хочу этого! Не делай!

Я медленно опустил пистолет, смотря на него. Не понимал.

— Ну ты же этого хотел, — сказал я тихо, грустно улыбаясь. — Ты год этого хотел и даже немного дольше. Из-за меня же всё, я наверно тогда ошибся.

Опустился на корточки перед ними. Посмотрел на Сокола, на его трясущиеся плечи. Что-то внутри, глубоко и давно забытое, дрогнуло.

Я хотел обнять его, очень хотел, но нельзя, мы не друзья. Прикосновение может быть воспринято как агрессия или насмешка.

Вместо этого я осторожно, очень медленно, протянул руку и положил её Соколу на голову. На его тёмные, всклокоченные волосы с розовыми прядями и начал аккуратно гладить.

— Ты что… — Сокол замер, его рыдания стихли. Он смотрел на меня сквозь пелену слёз. — Меня жалеешь? После этого?

— Тебе плохо, — ответил я, глядя куда-то в пространство над его головой. — А меня… меня мама так успокаивала. Мне становилось легче. Пока она живая была. До десяти лет. Потом… попал в приют. И меня переделали. Согласно выполняемым задачам.

Я продолжал гладить его по голове, этот странный, неуклюжий жест утешения. Кровь из моей раны капала на бетон между нами, образуя маленькую, тёмную лужу. Боль в животе была уже просто фоном, знакомым и неважным.

Гром и Айсберг стояли молча. Молот не сводил с меня глаз, и в его взгляде уже не было чистой ненависти. Там было нечто невыразимо сложное: шок, недоумение, и, возможно, крошечная трещина в той стене, что он выстроил между нами.

А Сокол просто сидел, позволив мне это делать. И плакал уже не так горько. Потом он тихо, сдавленно, выдохнул:

— Идиот. Оба вы идиоты. И я тоже.

И я кивнул, соглашаясь, потому что это, наверное, и была единственная правда во всей этой кровавой, нелепой и бесконечно печальной ситуации.

А потом я встал. Колени дрожали не от слабости, а от адреналинового отката. Рукав косухи был липким от крови. Я отряхнулся, почувствовав, как регенерация уже начала действовать, работая в поте лица, чтобы залатать очередную дыру в своём бестолковом хозяине.

Посмотрел на них. Сокол, всё ещё сидя на корточках, прислонился лбом к плечу Молота, тот не отстранялся. Гром и Айсберг стояли как два истукана в шоке.

А потом я встал и, ехидно ухмыляясь, сказал:

— Парни, — голос мой прозвучал хрипло, но уже без дрожи, — ну вы хоть обниматься перестаньте. А то, знаете… не то можно подумать.

Они подняли на меня взгляды — Сокол заплаканный, Молот настороженный, Гром и Айсберг непонимающие.

— Представьте, как вы сейчас выглядите со стороны, — продолжил я, разводя руками, будто показывая картину. — Такие… большие. Мускулистые. Сидят в полуразрушенном коридоре, в лужах крови, и обнимаются. Прямо вот… мысли навевает. Что-то из фильмов. Очень… для взрослых.

Наступила секунда гробовой тишины. Потом Сокол хрипло, но уже без истерики, выдавил:

— Я тебя… я тебя точно прибью. Уже без злобы. Просто, чтоб неповадно было ехидничать.

Рядом с ним Молот неожиданно фыркнул. Звук был сдавленным, но это определённо был смешок.

— Без проблем, — парировал я, и моя ухмылка стала чуть шире. — Как вылечишься — спарринг. Можешь попробовать. Если хоть раз достанешь — буду даже рад. А пока… вам бы вообще научиться себя контролировать.

Я сделал паузу, собирая в голове данные, что им вообще можно посоветовать.

— Гормональный фон у вас другой теперь. Андрогены зашкаливают, а у вас вообще перебор. Агрессивность, импульсивность — побочные эффекты. Надо канал находить. Медитации. Дополнительные изматывающие тренировки на выносливость. Секс. Алкоголь, но в меру и редко — печень вам ещё пригодится, да и Гром как-то против.

— Сразу так и «секс», — покачал головой Молот, и в его голосе впервые за всё время знакомства прозвучала не язвительность, а усталая ирония. — Ты нас, гений, совсем ни в чём другом посоветовать не можешь? С учётом того, кто мы сейчас… и кем были.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде стоял немой вопрос и вызов. «Мы — бывшие девушки в телах солдат. Кто, по-твоему, может быть нашим «каналом»?»

Я задумался. Самый похожий случай — когда скачки гормонального фона и неконтролируемая агрессия.

— Вспомните, как боролись с ПМС, — сказал я наконец, абсолютно серьёзно. — Там тоже скачки гормонального фона наблюдаются. Принцип схожий: дать телу то, что оно просит в моменте, чтоб никого не прибить и самому легче стало.

Сокол поднял бровь, на его заплаканном лице появилось выражение глубочайшего скепсиса.

— Ничего себе. Менее прямолинейно, — выдохнул он. — Не поймут, блин, если я в розовой пижамке с единорогами буду сидеть на диване, есть сладкое, пить колу и смотреть клипы своей любимой к-поп группы по телеку.

Молот фыркнул снова, но на этот раз фырк перерос в короткий, сдавленный смех. Он попытался его заглушить, прикрыв рот ладонью, но плечи затряслись.

— Да пижамку можешь не надевать, — невозмутимо заметил я, глядя куда-то в пространство. — Остальное — оставить можешь. Эффект будет.

Это добило Молота. Он рассмеялся по-настоящему — низко, хрипло, с надрывом, в котором слышалось и напряжение последних лет, и дикий абсурд этой сцены, и, возможно, облегчение. Со стороны Грома донёсся резкий, обрывистый звук, похожий на кашель, но очень подозрительно похожий на сдавленный хохоток. Даже у Айсберга, в его углу, уголок рта дёрнулся.

А Сокол покраснел, сильно.

— Всё, — простонал он, пряча лицо в ладонях. — Всё, я сейчас реально умру. Не от раны. От стыда. Призрак, ты чудовище.

— В чём-то вы правы, — согласился я, уже поворачиваясь, чтобы, наконец, пойти искать Феникса для извлечения пули. — Но хоть перестали реветь. Уже прогресс.

Сцена в коридоре была закончена. Я стоял, чувствуя, как регенерация тупо и методично затягивает рану в животе, а холодная пуля где-то внутри мешала процессу, как камень в шестерёнках. Рядом сидел Сокол, прижимая к плечу окровавленный ком пресс-папье из свёрнутой ткани, его лицо было бледным, но уже не искажённым истерикой. Молот стоял над ним, как скала. Гром и Айсберг смотрели на нас, и в их взглядах плескалась буря из шока, вины и бессилия.

Тишину нарушил скрип двери штаба. На пороге показалась удивлённая физиономия Клинка, а за ним — любопытствующий взгляд Феникса.

— Эй, что тут у вас… — начал Клинок и замолк, окинув взглядом картину: кровь на стенах и полу, двое раненых, и напряжённое молчание, густое, как кисель. — Блядь, на базу кто-то проник?

Это был логичный вопрос. И самый опасный. Если они поверят в нападение, поднимут тревогу, перероют весь район, и правда всё равно всплывёт — по баллистике, по отсутствию следов проникновения. Надо было что-то говорить. Сейчас.

Я вздохнул, и моё лицо приняло выражение предельной, почти театральной досады. Я повернулся к вошедшим, широко развёл руками, демонстрируя кровавое пятно на животе, и произнёс голосом, в котором смешались раздражение и самоирония:

— Проник? Нет. Это мы тут… проверяли новую тактику ближнего боя. Для условий тесного пространства. С учебными патронами, естественно.

Клинок замер с открытым ртом. Брови Феникса поползли вверх.

— С учебными… — медленно повторил Клинок, глядя на лужу крови у моих ног. — И что, учебные патроны у вас теперь с реальной кровью? Модная фишка?

— Нет, это я, — хрипло вставил Сокол, не поднимая головы. — Съехал с траектории. Испугался, что он… — он махнул в мою сторону, — снова начнёт падать как кошка. Взял боевой ствол по ошибке. С перепугу.

— А я, — я продолжил, водя пальцем по воображаемой траектории в воздухе, — отрабатывал приём ухода от выстрела в упор с последующим обезоруживанием. Не учёл, что у него там не учебный ствол. Плюс, он ещё и дернулся не туда. В общем, перекрестный огонь. Я ему — в плечо, он мне — в живот. Классическое недопонимание.

Я посмотрел на Сокола. Он встретил мой взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то вроде усталого понимания. Он слабо кивнул.

— А Гром с Айсбергом что делали? — не отступал Феникс, его взгляд скользнул по бледным, застывшим лицам командира и аналитика. — Болели за своих?

— Наблюдали, — глухо произнёс Гром. Его голос звучал хрипло, но в нём появилась привычная командирская твердость. — И делали выводы. О предельной тупости проведения спаррингов с оружием без проверки магазинов. И об идиотизме тех, кто это допускает.

Его слова, полные холодной ярости, были направлены на всех нас и звучали настолько правдоподобно, что Клинок даже отступил на шаг.

— Ну вы даёте, — пробормотал Феникс, уже открывая свою аптечку и шагая ко мне. — Два стратегических гения, и оба не догадались стволы проверить. Ладно, сволочь, показывай свой новый пупок. И ты, Сокол, идём в лазарет. Сейчас всё вычистим.

Пока Феникс ковырялся в моём животе щипцами, а Сокол, стиснув зубы, терпел обработку плеча, в лазарет заглянул Штурман.

— Слышал, у вас тут дуэль была, — сказал он, прислонившись к косяку и закуривая. — Из-за чего? Из-за последней кружки кофе? Или из-за того, чья очередь мыть унитаз?

— Из-за тактики, — буркнул Сокол, отворачиваясь.

— Из-за разницы в подходах к ведению боя в городских условиях, — уточнил я, глядя в потолок и чувствуя, как Феникс нащупывает пулю.

— Ясно, ничего не ясно, — Штурман выпустил кольцо дыма. — Ну, главное, что живые. Вот если на базе какой шум, то виноват либо Призрак, либо Сокол, а тут два в одном сегодня.

Когда Феникс закончил, забинтовав нас, в лазарете воцарилась неловкая тишина. Мы с Соколом сидели на соседних койках, избегая смотреть друг на друга. Вошёл Гром. Он посмотрел на нас обоих, и его взгляд был тяжелым.

— Отбой на сутки для раненых, — сказал он коротко. — И… — он сделал паузу, выбирая слова, которые не сорвут хрупкое прикрытие нашей лжи, — отработаете этот инцидент. Вместе. Напишете отчёт по тактике ведения и мерам безопасности. На двадцать страниц. Каждый. И чтоб в нём была железная логика, почему такого больше никогда не повторится.

Он развернулся и ушёл. Это была не просто дисциплинарная мера. Это было поручение. Нам двоим, которым было невыносимо смотреть друг на друга, предстояло провести ближайшие дни бок о бок, разбирая по косточкам нашу «учебную» стычку. Чтобы придумать правдоподобную ложь для бумаги, нам пришлось бы говорить о том, что произошло на самом деле. Гром, как всегда, оказался мудрее, чем казался. Он заставлял нас разговаривать.

Сокол вздохнул, откинувшись на подушку.

— Двадцать страниц… Вот зачем.

— Чтоб прочувствовали этот абсурд, — невозмутимо заметил я. — А так — польза. Систематизируем негативный опыт. Но...я не думал, что тут тоже такое практикуется. Это же не Система, тут всё немного в хаосе.

— Негативный опыт… — он повернул голову ко мне. Его взгляд был усталым, но уже без ненависти. — Призрак?

— Да?

— Спасибо. Что не… ну. Что не дал тогда всё окончательно испортить.

Я посмотрел на потолок, чувствуя тупую боль в животе и странную лёгкость внутри.

— Не за что. Я просто отрабатывал старый долг. И предпочитаю многоцелевые решения. Сейчас, например, у меня есть законный повод не ходить на утреннюю пробежку.

Сокол хрипло рассмеялся, потом зашипел от боли в плече.

— Идиот.

— Взаимно, — ответил я, и впервые за долгое время мне не нужно было ничего добавлять. Ложь была сказана, раны зашиты, а в воздухе висело нечто новое. Хрупкое, неловкое, но живое. Похожее на перемирие. Или даже на начало чего-то большего.