Czytaj książkę: «Книжный клуб ЦРУ»

Серия «Современная история массового насилия»

Charlie English

THE CIA BOOK CLUB

The Best-Kept Secret of the Cold War

Переводчик О. Морозова

Публикация данной рукописи осуществляется исключительно в целях научного, исторического и критического осмысления эпохи, для иллюстрации исторического контекста и анализа событий прошлого.

Редакция категорически не разделяет и не поддерживает точку зрения автора.

© ООО Издательство «Питер», 2026

© 2025 by Charlie English

First published in the UK in 2025 by Harper Collins

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2026

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2026

© Серия «Современная история массового насилия», 2026

© Фото на обложке, РИА Новости, 2026

Предисловие Армена Гаспаряна

Каких-то 40 лет назад книга, которую вы сегодня держите в руках, ни при каких обстоятельствах не могла быть издана в нашей стране. Потому что она пронизана антисоветской пропагандой и агитацией, как говорили в то время. И с этим невероятно сложно спорить. Действительно, в этом издании вы не найдете не то что симпатий к коммунизму, а даже намека на него. И тем не менее, я считаю, что роковая ошибка советской власти была не издавать подобную литературу. В рамках борьбы с антисоветской пропагандой и агитацией отсекались произведения, которые гораздо лучше давали бы нам возможность понять, что есть этот пресловутый коллективный Запад и какие методы используются против Советского Союза. И если тогда, в конце 80-х – начале 90-х годов, мы имели бы об этом большее представление, то, глядишь, избежали бы великого множества проблем, начиная с уничтожения собственного государства.

Власть, по большому счету, создала в советском человеке культ этих запретных книг – я это очень хорошо помню. В самом конце 80-х годов, когда их начали сюда завозить, считалось неприличным для интеллигентных людей это не читать. Самое удивительное состояло в том, что на основе прочтения таких произведений делались совершенно неправильные выводы. Раз власть не давала возможность публиковать это – значит, власть плохая и ее нужно сносить. А о том, что в основе тех самых книг скрывался тонкий психологический расчет, направленный на будущего читателя, конечно, мало кто догадывался. Сегодня у нас ситуация во многом аналогичная с эпохой холодной войны. Все те же самые санкции, абсолютно такое же информационно-психологическое воздействие. И тем важнее, что книги, посвященные событиям той холодной войны, сегодня издаются.

Никогда не поздно признать свою неправоту, гораздо страшнее продолжать упрямствовать. Я думаю, что читатель сделает правильные выводы из этой книги. Она не про идеологию, она про методы воздействия. Эти методы едва ли претерпели серьезные изменения за прошедшие годы. А если мы начнем их чуть лучше понимать, то уже одно это оправдывает выпуск подобной литературы. Ведь есть очень верная формула: никто и никогда не страдал от избытка знаний. Люди страдают от их недостатка. Вот у нас до сих пор, к сожалению, есть недостаток знания о методах и действиях того самого Центрального разведывательного управления. Так что давайте начнем исправлять это упущение. Давайте вместе читать, думать, осмыслять.

Армен Гаспарян – журналист, телерадиоведущий, публицист, общественный деятель. Первый зампред комиссии по просвещению ОП РФ. Член Центрального совета Российского военно-исторического общества

Предисловие научного редактора

Эта книга написана с тех позиций, с которых были написаны антисоветские книги времен холодной войны. Автор, британский журналист, считает участников польского антисоветского подполья безусловными героями и рассказывает историю исключительно с их точки зрения, игнорируя точку зрения большинства других поляков, которые были вполне лояльны коммунистическому режиму. Именно по этой причине книга просто сочится антисоветизмом и русофобией и в ней регулярно попадаются соответствующие высказывания, часто базирующиеся на непроверенной информации и различных похабных байках.

Следует учесть, что российский издатель этой книги не поддерживает ничего из сказанного автором либо его героями, а книгу публикует исключительно потому, что она является единственным источником, в котором описана подрывная работа западных спецслужб против стран Организации Варшавского договора, СССР и, в общем, России. Кроме того, на примере этой книги видно, с какой ненавистью относятся к современной России автор и его герои. Но самое главное – это то, что книга, рассказывающая о борьбе против советской цензуры, вышла именно на Западе, где в наши дни свобода слова и СМИ попирается больше всего в мире, причем попирается совершенно в жанре общества, описанного Оруэллом в «1984».

Григорий Пернавский, журналист, историк, публицист, общественный деятель, член Союза журналистов России

От автора

Именно книги одержали победу в этой борьбе. Мы просто обязаны воздвигнуть им памятник.

Адам Михник, главный редактор Gazeta Wyborcza

Больше нет смысла что-либо скрывать. Напротив, следует честно рассказать о том, как все было на самом деле. Мы должны сделать это не ради того, чтобы похвастаться, а для того, чтобы люди не сочиняли об этом легенды.

Ежи Кульчицкий, издатель, владелец книжного магазина Orbis books

Эпиграфы к каждой главе взяты из произведений авторов, которые так или иначе получали поддержку от Центрального разведывательного управления США. Это вовсе не означает, что все упомянутые в книге лица либо их издатели напрямую сотрудничали с американской разведкой или знали о том, что их деятельность финансировалась Управлением, хотя некоторые из них действительно делали это осознанно.

Главные действующие лица

Мирослав Хоецкий

Руководитель «Солидарности» по контрабанде нелегальной литературы

Хелена Лучиво

Главный редактор журнала «Мазовецкий еженедельник»

Джордж Капутинеану Минден

Руководитель «Книжной программы ЦРУ»

Ежи Гедройц

Основатель издательства «Литературный институт»

Гжегож Богута

Соучредитель независимого издательства NOWа

Мариан Калета и Юзеф Лебенбаум

Контрабандисты и книжные дистрибьюторы, базировавшиеся в Швеции

Иоанна Щесна

Заместитель главного редактора журнала «Мазовецкий еженедельник»

Пролог
«Летучая библиотека» Терезы

Слова могут быть похожи на рентгеновские лучи: если вы будете использовать их правильно – они пройдут сквозь любую преграду. Читаешь – и вдруг тебя словно пронзает.

Олдос Хаксли. О дивный новый мир

Все началось с книги. Да-да, с одной необычной книги, которая сегодня хранится в библиотеке факультета социальных наук Варшавского университета – настоящей литературной сокровищнице, пропитанной запахом пыли и старой бумаги. Стеллажи здесь стоят настолько тесно, что кое-где приходится протискиваться между ними боком.

Тоненькая книжечка в мягкой обложке, размером с обычный покетбук¹, обернутая в потускневшую глянцевую суперобложку. На ней изображена сцена из 1970-х годов прошлого века: комната, заставленная громоздкими компьютерами, за которыми работают верховные «жрецы» цифровой эпохи в широких галстуках и брюках клеш. Эти высокопоставленные служители информационной эры сосредоточенно вводят команды в терминалы какого-то древнего мейнфрейма. На лицевой стороне обложки красуются надписи: «Главная операционная станция», «Вспомогательная операционная станция» и «Автономный дисплей», а на обороте виднеются длинные списки кодов и технических терминов ушедшей эпохи, давно утративших свою актуальность. Что может быть скучнее и утомительнее устаревшего технического руководства?

Но стоит только открыть книгу – и все тайное становится явным. Страницы пожелтели от времени и стали ломкими, их края истрепались, а сам переплет, несмотря на бережную реставрацию, с трудом удерживает листы, готовые рассыпаться при малейшем прикосновении. Этот экземпляр ничуть не похож на издание 1970-х годов и тем более на технический справочник. На начальных страницах указано, что книга была напечатана в Париже в 1953 году, а на титульном листе обнаруживается настоящее название произведения и имя его автора: «1984», Джордж Оруэлл.

Перед нами изданный на польском языке легендарный роман-антиутопия знаменитого британского социалиста. Несколько десятилетий эта книга была запрещена коммунистической цензурой в странах Восточного блока. Однако как она сюда попала? Чтобы найти ответ на этот вопрос, я отправился в гости к женщине, у которой эта книга хранилась долгие годы.

Тереза Богуцкая живет в предместье Варшавы под названием Солец. Ее жилище битком набито книгами и произведениями искусства, а компанию ей составляют две кошки. Из окна, выходящего на северную сторону, открывается вид на парк, где в этот дождливый осенний день с деревьев словно капает жидкое золото. С южной стороны через открытую фрамугу доносится щебет певчих птиц, настойчиво выпрашивающих угощение.

На первом этаже здания находится библиотека, названная в честь Яна Новака – героя войны и литератора, который на протяжении многих лет был бессменным руководителем польской службы «Радио Свободная Европа»². В этом доме он провел последние годы своей жизни. А за восточной стеной, скрытая от глаз, протекает река Висла – главная водная артерия страны, неспешно несущая свои воды по равнинным просторам на север, к Гданьску и Балтийскому морю.

Именно отец Терезы, искусствовед Януш Богуцкий, привез эту книгу в Польшу. В 1957 году, во время короткой оттепели, наступившей после смерти Сталина, ему впервые разрешили посетить Запад, и он выбрал Париж. Вероятно, он приобрел перевод романа Оруэлла в небольшом книжном магазине «Либелла» (Libella) на тихой улочке острова Сен-Луи, неподалеку от знаменитого собора Нотр-Дам. Помимо этой книги он купил там же несколько других изданий, включая сборник стихотворений будущего лауреата Нобелевской премии Чеслава Милоша и несколько номеров польского эмигрантского журнала Kultura («Культура»). В те времена вся эта литература была в Польше под запретом, однако Януш ухитрился спрятать книги в своем багаже и тайно провезти их через границу. Так зарубежные издания попали в маленький провинциальный городок, куда Богуцкий переехал вместе с семьей, спасаясь от сталинских репрессий³. Книгу «1984» он подарил дочери.

Терезе тогда было десять или одиннадцать лет, но она была не по годам начитанным ребенком, и роман Оруэлла произвел на нее неизгладимое впечатление. «Это стало для меня настоящим потрясением», – вспоминала она позже.

Даже в столь юном возрасте девочка видела, насколько коммунистическая Польша напоминала Океанию – антиутопическое государство из книги Оруэлла. В школе ее учителя говорили на особом языке, который был насыщен идеологическими штампами, призванными продвигать коммунистические идеи и подавлять инакомыслие. На каждом уроке она слышала пропагандистские тезисы, выдвинутые Партией, из которых следовало, что Польше угрожает западный империализм, что немецкие фашисты вновь мечтают о вторжении в ее родную страну, а американцы якобы собираются сбросить колорадского жука на польские картофельные поля, чтобы уничтожить урожай и уморить население голодом⁴.

Это разительно отличалось от того, что говорили дома ее родители, но отец и мать не могли сказать ей, что учителя лгут, опасаясь, что разговор случайно дойдет до партийных ушей. Жизнь в коммунистической Польше требовала того, что Оруэлл называл «двоемыслием» – умения «придерживаться одновременно двух противоположных убеждений» и принимать их оба как истинные⁵.

В середине 1960-х Богуцкая поступила в Варшавский университет, где познакомилась с компанией энергичных и талантливых молодых людей, ставивших под сомнение все, чему их учили преподаватели. Она привезла в Варшаву свои любимые книги, среди которых была «1984», и начала делиться ими с новыми друзьями. Некоторые из них никогда не имели дела с запрещенной литературой, поэтому вполне обоснованно опасались последствий: если бы их уличили в хранении подобных книг, это могло бы обернуться отчислением из университета или репрессиями со стороны спецслужб. Однако тех, кто все же осмеливался окунуться в мир запретных страниц, теперь объединяло нечто большее, чем просто дружба, – общее незаконное действие. Они словно вступили в некое тайное общество заговорщиков.

Богуцкая и ее сокурсники были воспитаны в духе коммунистической идеологии: их учили смотреть на мир через призму марксистско-ленинской философии, но при этом они были уверены в собственной интеллектуальной независимости. «Повсюду звучали речи о марксистской диалектике, – вспоминала она, – в то время как мы считали себя молодыми ревизионистами. Нам хотелось понять, в чем состоит истинная суть марксизма». Они с жадностью поглощали уйму книг по экономике и социологии, стремясь разобраться: прав ли был Карл Маркс? Их репутация радикальных мыслителей привела к тому, что один из профессоров прозвал Богуцкую и ее группу «коммандос»⁶. Со временем «коммандос» пришли к крамольному выводу, определившему их дальнейшую судьбу: Маркс ошибался.

Спустя несколько лет, в 1976 году, когда страну охватили забастовки и волнения, Богуцкая примкнула к зарождающемуся оппозиционному движению. Тогда у нее и возникла идея создать нелегальную библиотеку, чтобы люди получили доступ к истории, которую от них скрывали, и литературе, которую им запрещали читать. Тереза обратилась к друзьям с просьбой поделиться книгами и сама передала в дар библиотеке собственную коллекцию, в том числе и «1984».

Польская Служба безопасности (местный аналог советского КГБ) внимательно следила за каждым ее шагом: телефон Терезы прослушивали, в ее квартире постоянно проводили обыски, а саму девушку неоднократно арестовывали. Поэтому она держала свои книги у соседей. Однако большую часть времени почти все экземпляры находились в обращении, переходя из рук в руки. Это была настоящая «летучая» библиотека, которая почти не касалась земли.

Система тайного книгообмена действовала через сеть координаторов, каждый из которых отвечал за свою небольшую группу читателей. Богуцкая сортировала книги по категориям – политика, экономика, история, литература – и составляла из них комплекты по десять экземпляров, после чего назначала каждому координатору определенный день для получения очередной партии. Книги уносили в рюкзаках, а через месяц возвращали по новому адресу, чтобы тут же получить новый комплект.

Книги пользовались огромным спросом, и со временем Богуцкая решила наладить поставку в Польшу западных изданий. Друзья-активисты тайком передавали информацию в Лондон, откуда эмигрантские издательства отправляли партии книг по тридцать-сорок экземпляров за раз. Посылки доставляли на парижский железнодорожный вокзал Гар дю Нор⁷ – западный терминал трансконтинентального поезда, который курсировал туда и обратно через весь континент.

Курьер заходил в вагон с чемоданом, набитым книгами, и прямиком направлялся в туалет. Там он откручивал панель на потолке и прятал чемодан в нише. Сойдя с поезда, он звонил в Варшаву и называл номер вагона, используя условный код. В Познани, первой остановке в Польше, в нужный вагон заходил другой пассажир, который откручивал панель, забирал чемодан и доставлял книги Богуцкой⁸.

К 1978 году в «Летучей библиотеке» насчитывалось почти пятьсот запрещенных изданий. Тереза открыла филиалы в нескольких польских городах, а когда она переключилась на новые оппозиционные проекты, то передала свое детище другому активисту, который продолжал тайно распространять книги вплоть до конца 1980-х годов. После того как в 1989 году пала Берлинская стена, библиотека оказалась здесь – в хранилище факультета социальных наук Варшавского университета.

Сколько людей успело прочитать этот экземпляр книги Оруэлла в те далекие годы холодной войны? Сотни, а возможно, и тысячи. А ведь это была всего лишь одна книга из миллионов изданий, нелегально доставленных в Польшу, которая, в свою очередь, была всего лишь одной из стран социалистического лагеря, в каждую из которых поступало огромное количество запрещенной литературы.

Книги доставляли всеми мыслимыми и немыслимыми способами: их контрабандой перевозили в грузовиках, переправляли на яхтах, отправляли по воздуху на воздушных шарах, пересылали почтой или прятали в багаже путешественников. Миниатюрные издания прятали в нотных папках гастролирующих музыкантов, упаковывали в жестяные консервные банки или коробки из-под гигиенических тампонов Tampax, а однажды, во время авиаперелета в Варшаву, их даже засунули в детский подгузник.

С конца 1970-х в Польше запрещенные книги и брошюры начали массово тиражировать подпольные типографии. Для этого они использовали печатные станки, тайно доставленные с Запада. Это многократно усилило влияние нелегальной литературы. Вскоре к перепечаткам добавились оригинальные произведения польских авторов, и к середине 1980-х годов так называемый «второй тираж» нелегальной литературы достиг таких масштабов, что система коммунистической цензуры начала трещать по швам.

Влияние этого потока литературы оказалось поистине колоссальным. Польша занимала центральное место среди стран Восточного блока: когда в 1989 году коммунистическая система рухнула, именно она стала первой упавшей костяшкой домино. Как утверждал польский диссидент Адам Михник, именно книги одержали победу в этом противостоянии. «Мы просто обязаны воздвигнуть памятник книгам, – сказал он мне однажды. – Я убежден, что именно они победили в этой борьбе. Книга – источник свободы, независимой мысли, человеческого достоинства. Это было как глоток свежего воздуха. Книги позволили нам выжить и не сойти с ума».

Многие подозревали, но мало кто знал наверняка о том, что поток хлынувшей в страну нелегальной литературы не взялся ниоткуда. Ее поставляли в рамках длившейся десятилетиями спецоперации американской разведки, известной в Вашингтоне как «Книжная программа ЦРУ», и одной из основных задач этой программы было создание сети подпольных библиотек книг по ту сторону «железного занавеса».

Экземпляр «1984», который когда-то принадлежал Богуцкой, – один из ранних примеров изданий, распространявшихся в рамках этой инициативы. Как и сборник стихов Милоша, и все номера журнала «Культура», роман был издан во Франции связанным с ЦРУ издателем, известным под агентурным псевдонимом QRBERETTA. Книжный магазин «Либелла», где приобрел ее Януш, был давним дистрибьютором изданий, спонсируемых этой организацией. Если книга Терезы 30 лет тихонько подтачивала устои советского коммунизма изнутри – значит, она выполняла ровно ту задачу, для которой и была предназначена.

Спустя почти сорок лет после окончания холодной войны информационные кампании стали повсеместным явлением. В наши дни разведывательные службы, теневые «фабрики троллей» и группы активистов располагают бесчисленным множеством способов проведения политико-психологических операций и влияния на общественное мнение, а битвы пропагандистов зачастую оказываются важнее военных действий. Западной либеральной демократии как никогда прежде угрожает поток дезинформации, а цензура и запреты на книги превращают школы и библиотеки в настоящие арены идеологических сражений, напоминающие времена Советского Союза.

Сегодня литературные программы ЦРУ выглядят наивными и в чем-то даже романтичными. Они преследовали политические цели, но достигали их не с помощью лжи и промывания мозгов. Как утверждал руководитель программы Джордж Минден, это была «наступательная операция свободомыслия». Он был убежден, что «правда заразительна», и если ее донести до угнетенных народов Восточного блока, то она неизбежно окажет влияние и успех будет гарантирован.

Возможно, это была одна из самых интеллектуальных информационных операций, которые когда-либо проводились спецслужбами. Наряду с глянцевыми журналами о стиле жизни, вроде Marie Claire и Cosmopolitan, ЦРУ отправляло за «железный занавес» экземпляры The New York Review of Books⁹ и Guardian Weekly¹⁰, произведения нобелевских лауреатов Бориса Пастернака, Чеслава Милоша и Иосифа Бродского; философские труды Ханны Арендт, Альбера Камю и Бертрана Рассела; фантастическую прозу Филипа Рота и Курта Воннегута; эссе Вирджинии Вулф; пьесы Вацлава Гавела и Бертольта Брехта, шпионские романы Джона Ле Карре и многое другое.

Если в некоторых ранних изданиях ощущался привкус культурного империализма и стремление пропагандировать американское искусство или американский образ жизни, то позднее наиболее востребованными стали произведения советских или восточноевропейских авторов, отобранные и отредактированные выходцами из стран блока или эмигрантами.

Почти все документы, связанные с реализацией книжной программы ЦРУ, до сих пор засекречены, равно как и архивы, содержащие информацию о более масштабной операции Управления по поддержке польской оппозиции. То, о чем рассказывается в этой книге, в значительной степени основано на других источниках – в том числе на полевых отчетах Миндена и интервью с участниками событий тех лет.

В Польше тема поддержки «Солидарности» со стороны ЦРУ по-прежнему остается табуированной. Некоторые обвиняют американцев в попытке присвоить себе победу, одержанную поляками, или представить оппозицию марионетками американской разведки. На самом деле ни то, ни другое не соответствует действительности: Управление не столько финансировало диссидентов, сколько направляло их деятельность.

Однако нет сомнений в том, что американская поддержка сыграла не последнюю роль в падении коммунистического режима в Польше. Мало кто из тех, кто непосредственно получал ее от ЦРУ, может сказать о ней хоть одно плохое слово. В конце концов, это была схватка двух сверхдержав, и оппозиционеры выбрали сторону демократии. Как заметил один диссидент: «В такой ситуации я бы, пожалуй, взял деньги у самого дьявола».

Тереза Богуцкая не знала точно, кто именно оплачивал книги, которые она получала с Запада. Однако она слышала пропагандистские заявления польских коммунистов о том, что эмигрантские издательства спонсирует американская разведка, и этот факт ее ничуть не смущал.

«Я думала: надо же, спецслужба помогает распространять книги, – вспоминала она. – Это же круто!»

Часть первая
Надежда. 1980–1981

Кривозубый мыслительный механизм

И вот они вламываются в нашу убогую неприметную квартирку, словно в логово бандитов или подпольную лабораторию, где карбонарии в масках делают взрывчатку и готовят вооруженное восстание.

Надежда Мандельштам. Надежда против надежды

В один из мартовских вечеров 1980 года, во вторник, они явились, чтобы арестовать издателя Мирослава Хоецкого – уже в сорок третий раз.

Александр Солженицын называл такой момент «ночным звонком» – когда агенты госбезопасности появляются у твоей двери после наступления темноты. Нагло шаркая по полу нечищеными сапогами, они объявляют, что у них есть приказ тебя задержать. Эти люди – настоящие мастера своего дела, профессионалы в области арестов. По миллионам случаев, подобных твоему, они отлично знают, что вечер дома – это время и место, когда человек меньше всего готов к сопротивлению. В лучшем случае он успевает испуганно пролепетать: «Я? За что?» Но агенты хранят молчание. И вот ты в панике дрожащими руками хватаешь какие-то вещи, собираясь в неизвестность, и уже через несколько минут идешь к стоящей на улице машине, с запоздалым ужасом осознавая, что так и не успел даже попрощаться.

«Каждый из нас – центр Вселенной, – писал Солженицын в ”Архипелаге ГУЛАГ”. – И эта Вселенная разбивается вдребезги, когда тебе шипят: ”Вы арестованы”».

Хоецкому (произносится как Хо́й-е́т-ский) тогда было тридцать лет. Высокий, с густой гривой рыжевато-каштановых волос и пронзительным взглядом голубых глаз, он, по словам одного польского писателя, напоминал Христа – «только более смелого». Как и его родители, герои войны, он был полон патриотического стремления бороться со злом. Он жил со своей молодой семьей в квартире на третьем этаже в районе Жолибож – рабочем пригороде на севере Варшавы. В тот вечер, когда раздался стук в дверь, Хоецкий готовил ужин для маленького сына и беседовал со своим тестем Яцеком. Снаружи стояли трое: местный милиционер в сапогах и серой форме и двое в штатском из Службы безопасности (СБ)¹¹ – польского аналога КГБ. Они предъявили свои удостоверения и приказали ему собираться. Никаких объяснений не последовало. Он успел лишь успокоить плачущего сына, взять зубную щетку и пачку сигарет и шепнуть на ухо Яцеку: «Думаю, на этот раз надолго». Затем на его запястьях защелкнули наручники и повели к милицейскому «фиату», ожидавшему внизу на улице.

Было 25 марта, но воздух все еще был колючим от зимнего холода. Весь день над городом нависало низкое свинцовое небо, с которого время от времени срывались редкие снежинки, сверкавшие в лучах фар «фиата». Автомобиль направился на юг по Столичной улице, где уныло позвякивали трамваи, миновал площадь Парижской коммуны и свернул в сторону тех зловещих мест, где во время войны располагалось еврейское гетто.

Варшава – город с трагической судьбой, место замученных героев. Какие только драмы не разыгрывались на этих на этих пропитанных кровью улицах! Вот Умшлагплац – перевалочный пункт в гетто, куда эсэсовцы сгоняли еврейских мужчин, женщин и детей перед тем, как погрузить их в товарные вагоны и отправить в лагерь смерти Треблинка. А вон там – Старый город, кропотливо восстановленный по фотографиям из руин разрушенных гитлеровцами кварталов¹².

Впереди показалось самое высокое здание города, на обветшавшем фасаде которого до сих пор виднелось прежнее название: «Дворец культуры и науки имени И.В. Сталина». Неподалеку возвышался памятник Феликсу Дзержинскому – основателю советской Службы безопасности под названием ЧК (Чрезвычайная комиссия), ответственному за убийства и депортацию сотен тысяч своих соотечественников.

Не доезжая пары сотен метров до памятника, «фиат» свернул во двор городского отделения милиции – КСМО¹³. Хоецкого отвели в битком набитую арестованными подземную камеру, где он провел бессонную ночь. Утром его доставили в кабинет прокурора Анны Детке.

Детке сидела за столом и что-то сосредоточенно печатала на машинке. Наконец она вытащила лист бумаги и протянула его Хоецкому на подпись. В документе говорилось, что он заключен под стражу на три месяца за хищение государственной собственности, совершенное в сговоре с тремя сообщниками, а точнее – за кражу копировального аппарата стоимостью около пятидесяти долларов. Это преступление квалифицировалось как «нанесение серьезного ущерба Польской Народной Республике».

Хоецкий возмутился. Он принялся утверждать, что не похищал никакой копировальной машины и знать не знает двоих из трех упомянутых прокурором сообщников. Какие могут быть против него доказательства?

– Здесь вопросы задаю я, – резко оборвала его Детке. – Вы хотите что-то сказать по сути дела?

Сказать ему было нечего.

* * *

За последние пять лет издатель успел привыкнуть к преследованиям, нападениям и арестам. Порой агенты Службы безопасности действовали с откровенной жестокостью. Однажды они схватили Хоецкого прямо на улице и принялись избивать ногами. В другой раз профессиональные громилы подстерегли его прямо в здании суда, ударили по голове и спустили с лестницы. После этого его лицо несколько недель оставалось одним сплошным синяком.

Преследования коснулись и семьи Хоецкого – его детей пытались исключить из детского сада. Под удар попала и его карьера ученого: его уволили с работы в Институте ядерных исследований и внесли в черный список. Спецслужбы вели круглосуточное наблюдение за его квартирой, таскали на допросы его друзей и знакомых, пытаясь завербовать их в качестве осведомителей. Они прослушивали его телефонные разговоры и засылали своих агентов, чтобы втереться в доверие.

Однако самым жестким методом борьбы с диссидентами был арест. У них было право задержать человека на двое суток без ордера, и они этим правом постоянно пользовались. Его освобождали из-под стражи, давали перейти улицу, а потом снова задерживали на другой стороне. В среднем, как подсчитал сам Хоецкий, он проводил в камере по одному дню в неделю.

Теперь же его везли в тюрьму Мокотув – обитель ужаса, не уступающую печально известной московской Лубянке. Эта крепость с высокими стенами, обнесенными колючей проволокой, была одной из немногих построек, уцелевших после того, как Варшава была почти полностью разрушена в 1944 году. Тюрьма сохранилась в целости и сохранности, и коммунисты немедленно начали использовать ее по прямому назначению. Мокотув стал еще одним символом российской оккупации: сюда десятилетиями свозили польских борцов за свободу и подвергали их допросам и пыткам по отработанной советской методике¹⁴.

Хоецкий вошел в тюрьму через центральные ворота с караульной вышкой наверху, окруженной колючей проволокой. Его заставили переодеться, сдать свою одежду и личные вещи, выдали миску, ложку и вилку, после чего повели по сводчатому кирпичному коридору в мрачную глубину тюрьмы. Здесь слышались хлопанье дверей и звяканье ключей, а воздух был пропитан запахом страха, мужского пота и сырости.

Каждый тюремный блок представлял собой открытое пространство с рядами камер на нескольких ярусах, поднимавшихся до самой крыши. Блоки соединялись металлическими лестницами, над которыми были натянуты защитные сетки, призванные помешать так называемым «прыгунам» – заключенным, решившим свести счеты с жизнью.

Спустя годы исследователи обнаружат здесь сотни скелетов, захороненных прямо на территории тюрьмы. Одни заключенные были убиты традиционным способом НКВД – пулей в затылок, а другие были повешены – либо прямо в тюремном дворе, либо (в особых случаях) в подвале, чтобы скрыть казнь от глаз других узников. Священник, принимавший последнюю исповедь у осужденных, работал на Службу безопасности¹⁵.

На многих найденных останках видны следы жестоких пыток. Среди методов, применявшихся польской Службой безопасности, особенно популярными были вырывание ногтей и использование «височных винтов», которые медленно сдавливали череп жертвы. Также здесь использовали и так называемые «американские наручники», которые пережимали кровоток в руках заключенного, из-за чего на них лопалась кожа. Заключенных часто помещали в соседние камеры, чтобы душераздирающие крики одного из них побуждали второго к признанию.

Хоецкого отвели в блок III – крыло, в котором содержались политические заключенные и так называемые «глотатели». В польских тюрьмах заключенные часто засовывали себе в горло ручки от ведер, сварочные прутья или другие предметы, которые можно было обнаружить на рентгеновском снимке – так можно было попасть в больницу. Однако тюремное руководство быстро раскусило эту уловку и распорядилось держать «глотателей» в камере до тех пор, пока проглоченный инородный предмет не начинал представлять угрозу для внутренних органов.

Хоецкий и раньше бывал в этом блоке: первый раз он попал сюда за «дискредитацию Польской Народной Республики», а второй – за «организацию преступной группы с целью распространения запрещенной литературы». По крайней мере, тогда он знал, за что его задержали. Его поместили в камеру № 13 на втором уровне. Это была пустая комната с голыми стенами, четырьмя двухъярусными кроватями, умывальником и зарешеченным окошком с обледеневшим стеклом. Здесь уже находились двое мужчин, обоим где-то под сорок, которые вот уже два месяца ютились в этом тесном помещении.

Хоецкий устроился на свободной железной койке. Дни тянулись медленно: он обсуждал с сокамерниками политику, играл с ними в шахматы, фигуры для которых они слепили из грубого черного тюремного хлеба, – и все это время пытался добиться своего освобождения.

Адвоката ему не предоставили. Ему даже не выдали копию обвинительного заключения. Когда он спросил у тюремного надзирателя, как можно обжаловать предъявленные обвинения, тот посоветовал поискать информацию в библиотеке. Узнав об этом, сокамерники Хоецкого расхохотались: библиотека уже несколько месяцев как была закрыта. Тогда он попытался выяснить, как можно получить доступ к юридической литературе. Один из охранников предложил ему обратиться к надзирателю. Так замкнулся кафкианский круг польского правосудия.

На Пасху, после десяти дней заключения без вызова в суд и без права связаться с семьей, Хоецкий решил прибегнуть к последнему средству, которое еще оставалось у бесправных узников всего мира, – объявил голодовку. Он написал прокурору Детке письмо, в котором уведомил, что отказывается от еды до тех пор, пока она не объяснит ему суть предъявленных обвинений или не освободит его из-под стражи.

На следующий день его вызвали к надзирателю. На этот раз в кабинете его ждал еще один человек – начальник тюрьмы собственной персоной.

– Решил подурачиться, Хоецкий? – с ухмылкой спросил начальник. – Советую прекратить эти детские игры. Неужели ты думаешь, что это что-то изменит? Власти передали тебя в наши руки, поручили нам о тебе позаботиться. Поэтому приказываю прекратить голодовку!

– Ни за что!

– Тогда мне придется тебя наказать.

– Что ж, воля ваша.

– За неподчинение начальству, нарушение порядка в местах заключения и поведение, противоречащее установленным правилам, назначаю тебе 14 суток одиночного заключения.

– Спасибо, – ответил Хоецкий.

* * *

Одиночка в Мокотуве представляла собой карцер, который на тюремном сленге назывался kabaryna («кабарина», он же «жесткая койка»). Хоецкий уже бывал там раньше и знал, насколько это тяжелое испытание. Комната была около метра шириной и лишь на несколько сантиметров длиннее деревянных нар, на которых заключенному приходилось лежать на голых досках. Постельные принадлежности состояли из тонкого одеяла, которое выдавалось только на ночь и совершенно не спасало от варшавской зимы. Спать там было невозможно в любое время суток, а сама камера была настолько тесной, что в ней едва хватало места, чтобы стоять, не говоря уже о каких-либо физических упражнениях. Заключенных здесь могли держать до двух недель. Однако Хоецкий никогда раньше не слышал, чтобы голодовщика отправляли в кабарину.

Пока же его вернули в общую камеру, где он продолжал голодовку и ждал своей участи. Каждый день ему разрешалось по тридцать минут гулять с сокамерниками по небольшой клетке на открытом воздухе. Он поднимал взгляд на клочок неба между высокими бетонными стенами и чувствовал, как иссякают его жизненные силы. Из прокуратуры по-прежнему не было никаких новостей о его деле.

На восьмой день голодовки Хоецкого отвели к врачу. Медицинские работники в советских тюрьмах в лучшем случае пренебрегали клятвой Гиппократа, а в худшем – активно содействовали пыткам. Как писал Солженицын:

Избитый заключенный приходит в себя на полу и слышит голос врача: «Можете продолжать, пульс в норме». После пяти дней и ночей, проведенных в карцере, врач осматривает замерзшее голое тело и говорит: «Можете продолжать». Если заключенного забивают до смерти, он подписывает свидетельство о смерти: «Цирроз печени» или «Ишемическая болезнь сердца». <..> Кто ведет себя иначе – в тюрьме не задерживается¹⁶.

Доктор обнаружил, что Хоецкий потерял около восьми килограммов. Намерен ли он продолжать голодовку? Да. Ну что ж, тогда его будут кормить принудительно.

В тот же день после обеда его перевели, но не в кабарину, а в другую камеру, точь-в-точь такую же, как прежняя. Днем он находился здесь один, а на ночь к нему приставляли надзирателя, чтобы тот следил за тем, чтобы заключенный не попытался покончить с собой. Его снова обыскали и отобрали немногие оставшиеся вещи, включая драгоценные сигареты. Оставили только партийную пропагандистскую газету «Трибуна Люду» (Trybuna Ludu), которую приносили каждый вечер, ручку и немного бумаги.

Хотя Хоецкий едва держался на ногах, он решил, что должен писать, чтобы заставлять себя думать. Сначала он писал друзьям и родственникам, но когда понял, что его письма не пропустит тюремная цензура, начал вести дневник. Мелким сжатым почерком он записывал свои мысли на клочках бумаги, которые надеялся когда-нибудь тайком вынести наружу.

«Чтобы окончательно не отупеть, – начал он, – чтобы заставить свой разум работать, я начинаю писать этот текст, понятия не имея, о чем пойдет речь, без какого-либо наброска, плана, без какой-либо идеи, кроме желания описать то, что я здесь переживаю и что еще переживу».

Он обнаружил, что писательство помогает пережить одиночество, голод и изматывающее ожидание того момента, когда дверь камеры распахнется и охранник скажет, что он свободен.

«Когда тебя забирают, ты никогда не знаешь, на девять дней это или на девять лет, – сказал ему однажды друг Яцек Курон. – В этом их сила».

На следующий день (шли уже девятые сутки его голодовки) около полудня дверь наконец открылась, и в камеру вошли врач с медсестрой в сопровождении тюремных охранников. Они принесли с собой толстую резиновую трубку с воронкой на одном конце и кастрюльку, полную сладкой жирной каши. Ему велели сесть на табурет и открыть рот пошире.

В начале голодовки Хоецкий представлял себе этот момент и думал, что сможет сопротивляться. Годами он стойко противостоял угнетателям. Каждый раз, когда они его избивали, он поднимался, отряхивался и говорил себе, что это лишь доказательство того, что его дело правое. Теперь же он чувствовал себя сломленным. Его тело ослабло, но сильнее всего он ощущал эту слабость в голове. Никогда в жизни он не испытывал такого глубокого отчаяния, как в тот момент. Он осознал, что у него не хватит духу сказать «нет». Он даже не мог поднять руку в знак протеста. Он открыл рот.

Доктор ввел зонд и стал проталкивать его все глубже и глубже. Трубка царапала пищевод и вызывала рвотные позывы. Затем медсестра начала вливать внутрь приторную смесь, которая стекала из воронки вниз, прямо в измученный голодовкой желудок. Он почувствовал, как впервые за последние пятнадцать или двадцать лет у него защипало в глазах. От чувства беспомощности, ярости и отвращения по лицу потекли слезы. Когда еда закончилась, врач плавным движением вытащил трубку, и они с медсестрой ушли, не проронив ни слова.

Хоецкий, спотыкаясь, доковылял до туалета, и его вырвало. Затем он рухнул на кровать и пролежал так какое-то время.

Не успел он прийти в себя, как вернулись охранники и заставили его подняться на три лестничных пролета вверх в комнату для допросов, где его уже ждал лейтенант Чернышевский, старый знакомый из КСМО.

– Как самочувствие? – спросил Чернышевский.

– Плохо.

Увидев, в каком состоянии находится стоящий перед ним заключенный, даже милиционер на мгновение ощутил что-то похожее на сочувствие.

– Вам что-нибудь известно о типографии на улице Реймонта?

Хоецкий ничего не ответил.

– Имеется ли у вас книга Яна Новака «Курьер из Варшавы»? Если да, то где, когда и как вы ее раздобыли и что вас связывает с ее автором?

Чернышевский задал еще шесть или семь вопросов в таком же духе. Все они касались издания нелегальной литературы. На каждый вопрос Хоецкий отвечал одно и то же: пока он не узнает, какие доказательства против него имеются, и пока он не получит полного обоснования обвинения, им не о чем говорить.

Поняв, что продолжать допрос бессмысленно, Чернышевский решил его закончить. Он предложил заключенному сигарету, от которой тот не отказался. Затем охранники отвели Хоецкого обратно в камеру.

Разумеется, он прекрасно знал о запрещенной книге Новака. Они только что ее напечатали. Как он потом рассказывал, это была одна из лучших книг, которые им когда-либо доводилось издавать.

* * *

Хоецкий не планировал заниматься издательской деятельностью. По образованию он был физиком-ядерщиком и, по сравнению с некоторыми из его студенческих друзей, даже не был особо начитанным. Но издательское дело оказалось лучшим способом сопротивления, а сопротивление, в каком-то смысле, было семейным делом Хоецких.

Его мать, Мария, была настоящей героиней войны. В 1939 году, когда немцы вторглись в Польшу, ей было всего двенадцать лет. Тем не менее она взяла себе псевдоним «Кама»¹⁷ – в честь литературного персонажа, обладавшего несгибаемым характером, – и присоединилась к партизанам Армии Крайовой. Еще подростком она попала в скаутский (харцерский) батальон «Парасоль» (Parasol, польск. «зонтик»), который приводил в исполнение смертные приговоры, вынесенные польским подпольным судом офицерам гестапо и высокопоставленным чиновникам нацистской Германии. Ее обучили обращению с оружием и взрывчаткой и выполнению разведывательных заданий.

Однажды февральским утром 1944 года ее команда совершила дерзкий акт возмездия, застрелив средь бела дня известного своей жестокостью начальника оккупационной полиции СС Франца Кучеру. В отместку немцы расстреляли сотни поляков, но смерть Кучеры позволила спасти многих других людей от неминуемой гибели без суда и следствия¹⁸.

В августе того же года Мария приняла участие в Варшавском восстании¹⁹. Это была изначально обреченная на провал попытка поляков изгнать немцев и провозгласить независимость до прихода Красной армии. Она передавала донесения и выводила группы раненых в безопасное место через городскую систему канализации, в то время как наверху на улицах стрекотали пулеметы и гремели взрывы.

Немногие государства пострадали от войны так же сильно, как Польша. Количество беззащитных людей, истребленных немцами, было сопоставимо с населением Швейцарии: каждый пятый житель страны стал жертвой нацистского режима, включая 90 процентов из 3,3 миллиона польских евреев. После освобождения Варшавы советскими войсками в город вместе с армейскими подразделениями прибыли сотрудники НКВД. Они занялись установлением нового государственного порядка и формированием органов власти, ориентированных на сотрудничество с СССР. Для многих поляков переход от оккупации к послевоенной реальности оказался непростым: разрушенная страна нуждалась в восстановлении, а политическая система переживала глубокие изменения.

После войны Мария вышла замуж за Ежи Хоецкого – тоже ветерана Армии Крайовой. Мирослав был старшим из их двоих детей. Он появился на свет 1 сентября 1949 года, ровно через десять лет после гитлеровского вторжения. Когда Миреку было три года, их дом снесли, чтобы освободить место для «подарка» Сталина полякам – Дворца культуры и науки. Это массивное неуклюжее сооружение в стиле сталинского ампира возвышалось над Варшавой и было видно из любой ее точки. Вскоре громоздкая высотка превратилась в самое ненавистное здание в городе и стала мишенью для многочисленных шуток и анекдотов:

– Почему с крыши Дворца культуры открывается самый лучший вид на Варшаву?

– Потому что это единственное место, откуда не видно Дворец культуры²⁰.

Когда Мирек был маленьким, он никому не рассказывал о том, чем занимались его родители во время войны, – это было слишком опасно. Коммунистическая пропаганда изображала Армию Крайову как детище капиталистического Запада. Как гласил один из партийных лозунгов, это была «брызжущая ядовитой слюной гадина реакционных сил». А еще она считалась «врагом государства»²¹. Даже когда друзей его семьи отправляли в тюрьмы, где им ломали руки и ноги, учителя в школе Мирека, где на стенах висели портреты «дядюшки Иосифа», внушали ученикам, что именно Советы были спасителями и защитниками Польши. Возможно, именно поэтому Мирек так часто попадал в неприятности. Его дважды исключали из школы. Первый раз его отчислили за то, что он опоздал на урок и тем самым разозлил учительницу русского языка, которая была главой школьной партийной организации. Когда она спросила, как связаться с его родителями, чтобы пожаловаться на его поведение, он дал их номер телефона и сказал, что нужно спросить «пана Казимежа из рыбного отдела». Его отца на самом деле звали Ежи, и ни в каком рыбном отделе он, конечно же, не работал.

В середине 1960-х годов Мирек был зачислен в варшавскую среднюю школу № 7 – по польским меркам весьма либеральное учебное заведение. Здесь он познакомился с товарищами, впоследствии примкнувшими к борьбе против коммунистического режима. Среди них была его классная руководительница Кристина Старчевская, которую позже уволили с работы с загадочной формулировкой: «воспитание молодежи в духе фидеизма»²².

Тем временем в Варшаву стали регулярно поступать с Запада запрещенные книги на польском языке. Среди них были произведения Джорджа Оруэлла и Ханны Арендт, а также знаменитый польский литературный журнал «Культура», который издавала в Париже группа эмигрантов. Старчевская познакомила Хоецкого с этими нелегальными изданиями, тем самым направив его по пути, который в конечном итоге привел его к активной деятельности в самиздате.

«Она пробудила во мне интерес к книгам, – вспоминал он позже. – Она заставила меня читать».

Старчевская не могла открыто показывать эти книги своим ученикам в школе: слишком велик был риск попасться властям. Однажды сотрудники госбезопасности даже пригрозили групповым изнасилованием ее дочери, если она не согласится с ними сотрудничать. Тем не менее, Старчевская продолжала рассказывать своим ученикам об этой литературе и советовала искать ее самостоятельно.

Для Мирека найти такие книги не составляло особого труда, поскольку его родители были связаны с диссидентскими интеллектуальными кругами, где подобные издания ходили по рукам, часто завернутые для маскировки в партийные газеты. На чтение давалось совсем мало времени – книги нужно было передавать другим читателям. Но даже тех фрагментов, которые ему удавалось прочитать, часто за одну ночь, было достаточно для того, чтобы посеять в душе юноши семена инакомыслия. «Они помогли нам поверить в то, что где-то в мире существует свободная культура», – вспоминал он.

* * *

«ВОЙНА – ЭТО МИР, СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО, НЕЗНАНИЕ – СИЛА». Эти три партийных лозунга «двоемыслия» были начертаны на здании Министерства правды, которое возвышается над Лондоном в антиутопическом романе Оруэлла «1984». Название министерства звучит иронично, поскольку его цель – не защищать правду, а искажать ее, редактируя историю в угоду текущим нуждам партии и ее лидера – Большого Брата, ибо «кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое».

Герой Оруэлла Уинстон Смит приходит сюда каждый день, чтобы заниматься фальсификацией публичной информации. Он переписывает отчеты о произнесенных речах и официальные прогнозы выпуска потребительских товаров, а также вымарывает из истории имена политиков, попавших в немилость. Завершив свою работу, он заметает следы, выбрасывая инструкции в мусоропровод под названием «гнездо памяти», где поток теплого воздуха уносит бумаги к огромным топкам, спрятанным в утробе здания.

В каждой стране Восточного блока существовало собственное Министерство правды, созданное по образу и подобию московского Главлита – Главного управления по делам литературы и издательств. Однако в Польше система идеологического контроля была одной из самых изощренных в мире.

«Главное управление по контролю за печатью, зрелищами и публичными выступлениями» занимало почти весь квартал на улице Мыся в Варшаве, напротив здания ЦК партии в центре города. Здесь государственные цензоры под надзором Политбюро работали над тем, чтобы мысли граждан соответствовали целям и установкам партии. Главное управление вникало во все аспекты жизни простых поляков. Его подразделения существовали в каждом городе и регионе, а сотрудники работали на всех теле– и радиостанциях, на киностудиях, в театрах и издательствах.

Каждая пишущая машинка в Польше подлежала обязательной регистрации, доступ к копировальным аппаратам был строго ограничен, и даже для покупки пачки бумаги требовалось специальное разрешение. Для изготовления визитных карточек, печатей и штампов, нотных тетрадей или театральных программок необходимо было получить одобрение цензора. Главное управление не просто вычеркивало неудобные факты и мнения, но и диктовало СМИ, какие темы освещать, под каким углом их подавать и какие формулировки использовать.

В отличие от нацистов, которые превратили сожжение книг в публичный ритуал, в советской системе изъятие литературы, не соответствующей идеологическим установкам партии, держалось в тайне и происходило незаметно. Ежегодно в библиотеки и книжные магазины рассылались секретные списки запрещенных изданий. Нежелательные тексты уничтожались тайно, а внесенные цензорами правки должны были создать у читателя иллюзию того, что измененный текст является подлинным отражением взглядов автора²³.

Писателей, которые пытались протестовать против правок, заставляли замолчать. Сам факт существования цензуры тоже подвергался цензуре: инструкции для сотрудников Главного управления рассылались по стране в зашифрованном виде и хранились под замком до момента их исполнения. Любые упоминания о цензуре были запрещены.

В период сталинского террора, который пришелся на конец 1940-х – начало 1950-х годов, целые пласты довоенной литературы были уничтожены в попытке стереть досоветское прошлое. В списке запрещенных публикаций за 1951 год значилось 2482 наименования, среди которых 238 произведений «устаревшей» общественно-политической литературы и 562 книги для детей.

Чаще всего запрет объяснялся идеологическими соображениями. Так, например, не допускались высказывания об СССР в негативном контексте или упоминание деятелей, которых постигла оруэлловская участь «распыления». Была уничтожена вся литература, имевшая отношение к довоенному лидеру польских националистов Юзефу Пилсудскому и многие книги на еврейскую тематику. Попала под запрет даже не имевшая явного политического подтекста западная литература вроде «Унесенных ветром» Маргарет Митчелл или детективных романов Агаты Кристи. Поскольку в этих книгах описывалась жизнь за пределами коммунистической системы, они тоже считались буржуазной пропагандой.

Некоторые предписания цензоров не укладывались даже в рамки извращенной партийной логики. Например, антология сказок братьев Гримм могла быть опубликована только одним издательством, но никак не другим²⁴, а книга о культивировании моркови могла быть уничтожена из-за упоминания в ней о том, что частники могут выращивать овощи вне коллективного хозяйства.

Польская культура оказалась в зоне особого внимания сталинских идеологов. Стремясь к полной советизации страны, Москва методично устраняла любые проявления польской идентичности²⁵. Практически незамеченными оставались произведения авторов, которые писали на эту тему, как, например, стихи поэта Чеслава Милоша²⁶. Кроме того, была запрещена любая информация, способная представить Советский Союз в неблагоприятном свете. Под запретом оказались даже косвенные упоминания о секретном протоколе пакта Молотова – Риббентропа 1939 года о разграничении советской и германской сфер влияния в Восточной Европе, или о депортации в Сибирь более миллиона поляков. Это была практически вся интеллектуальная элита страны, половина которой погибла в ссылке²⁷.

Возможно, одной из самых трагичных историй Польши стал Катынский расстрел – массовые казни польских граждан в 1940 году. В ходе этого преступления было убито 22 тысячи польских военнопленных, в основном офицеров, полицейских и представителей интеллигенции. Это оставило глубокую рану в национальном сознании поляков, несмотря на то что до настоящего времени вопрос о виновных является предметом научных и общественных дискуссий.

Из-за этих намеренно созданных пробелов польская история коммунистического периода стала напоминать описанную Куртом Воннегутом в романе «Матерь Тьма» «систему шестеренок с беспорядочно отпиленными зубьями». «Такой кривозубый мыслительный механизм, приводимый в движение стандартными или нестандартными внутренними побуждениями, вращается толчками, с диким бессмысленным скрежетом, как какие-то адские часы с кукушкой».

Средства массовой информации пострадали от цензуры гораздо больше, чем остальные сферы жизни общества. Зная, что определенные темы находятся под запретом, польские журналисты просто перестали их затрагивать. В результате в национальном диалоге полностью исчезли важные для общества вопросы. Важная информация и идеи словно проваливались в оруэлловское «гнездо памяти», а вместо них партия насаждала то, что Милош называл «логократией» – властью слов, не имеющей ничего общего с действительностью.

В этой системе язык искусственно искажался для продвижения марксистско-ленинского мышления и усиления коммунистической пропаганды – точь-в-точь как «новояз» в романе «1984» служил инструментом укрепления партийной идеологии. В созданной иллюзорной реальности Варшавский договор якобы защищал Польшу от вероятного нападения «ревизионистских» немецких неонацистов и «западных империалистов», хотя главная империалистическая угроза исходила с Востока²⁸.

Оруэлл, разумеется, включен в списки запрещенных авторов за разоблачение этих механизмов. Но когда его произведения все же попадали в Польшу, они пользовались необычайной популярностью даже среди членов партии. «1984» было «чрезвычайно трудно достать и еще опаснее хранить», – вспоминал Чеслав Милош после своего бегства на Запад в 1951 году:

«…этот роман был известен только избранным членам партии. Оруэлл восхищал их своим глубоким пониманием деталей, которые были им хорошо знакомы, и использованием сатиры в духе Свифта. Подобный стиль письма был запрещен Новой верой [коммунизмом], поскольку аллегория, будучи многозначной по своей природе, выходила за рамки предписаний соцреализма и требований цензуры. Больше всего читателей поражало то, что писатель, никогда не живший в России, смог так точно понять ее общество»²⁹.

В странах Восточного блока Оруэлл воспринимался чуть ли не как Кассандра тоталитарного коммунизма. Как вспоминала Зофия Райнбахер, эмигрантка, которая в юности занималась контрабандой книг в Польше: «Мы жили в мире Оруэлла. Все боялись друг друга. Обстоятельства были другими, но люди вели себя именно так. Все то, о чем писал Оруэлл, сбылось. Он действительно был гением».

Британский историк Тимоти Гартон-Эш, который много путешествовал по странам Восточной Европы, вспоминал: «В каждой соцстране местные жители демонстрировали мне свои потрепанные экземпляры “Скотного двора” или “1984” с одним и тем же вопросом: “Как он мог об этом знать?”»

Изучая книги и авторов, которых рекомендовала ему учительница, юный Хоецкий был особенно впечатлен их языком: авторы этих книг не были ограничены рамками логократии. В частности, статьи, которые он читал в журнале «Культура», открывали ему новую, альтернативную картину мира, где Запад не был явным врагом Польши, а Москва – ее безусловным союзником. Он все яснее осознавал, что существует целенаправленная политика, направленная на то, чтобы лишить поляков доступа к их собственной истории.

Вскоре после окончания школы его потрясла встреча с журналистом-диссидентом, который заявил, что борьба за независимость – долг каждого поляка. К концу 1960-х годов методы советского контроля стали менее грубыми, чем в сталинскую эпоху. Стотысячный контингент советских войск держался в тени, а по польскому телевидению изредка даже транслировали западные фильмы и передачи, в которых деликатно высмеивался социалистический быт. Но чем больше Хоецкий проводил времени с зачитанными до дыр книгами Оруэлла, Милоша и журналами «Культура», тем сильнее пробуждался в нем бунтарский дух сопротивления. Ему не хватало лишь пары политических кризисов, которые возникали в Польше с пугающей частотой.

* * *

1968 год, вошедший в историю как «Год революций», ознаменовался массовыми столкновениями между демонстрантами и правоохранительными структурами, вспыхнувшими по всему миру. Это было время, когда новое поколение, вдохновленное идеями контркультуры, бросило вызов существующему порядку. Если волнения в США были вызваны войной во Вьетнаме и расовой дискриминацией, в Чехословакии – протестами против авторитарного режима, а во Франции – последствиями войны в Алжире, то в Польше поводом для массовых выступлений стала цензура.

В январе власти запретили постановку в Национальном театре пьесы «Дзяды» (польск. Dziady, «деды») – классической драмы Адама Мицкевича, фигуры для польской культуры столь же значимой, как Шекспир для английской или Марк Твен для американской. В написанном 150 лет назад произведении партийное руководство якобы усмотрело антисоветские мотивы. Устроившие акцию протеста студенты Варшавского университета подверглись жесткому разгону со стороны Службы безопасности.

Мирослав Хоецкий, который в то время учился в Политехническом институте, принял участие в организации марша солидарности. Позже он вспоминал о том, как студентов встретил кордон бойцов спецподразделений в защитных касках, вооруженных дубинками и щитами. По его словам, участников марша безжалостно избили дубинками. После этих событий окончательно рассеялись последние иллюзии, которые он питал по поводу подлинного статуса Польши и ее самостоятельности по отношению к Москве.

Правящая партия, стремясь переключить общественное внимание с реальных причин недовольства, развернула кампанию по дискредитации еврейской общины. Хотя после войны евреев в Польше осталось не так уж много, десятки тысяч человек были вынуждены покинуть страну. Оставшиеся в Польше лидеры протеста подверглись преследованиям и были брошены в тюрьмы. Хоецкого арестовали и отчислили из Политеха, однако благодаря личным связям он смог восстановиться в институте уже в следующем году. В 1974 году он получил степень магистра и устроился на работу в Институт ядерных исследований, но спокойная карьера ученого продлилась недолго – очередной политический кризис вновь вовлек его в противостояние с режимом.

Июнь 1976 года стал моментом открытого противостояния: десятки тысяч рабочих вышли на забастовку после того, как правительство объявило о резком повышении цен на продукты питания, которые контролировались государством. Власти, верные своей тактике, ответили насилием. Против забастовщиков были брошены танки, вертолеты и печально известные милицейские формирования под названием ЗОМО³⁰. В подготовку этих отрядов входило избиение дубинками ростовых резиновых манекенов под крики «Гестапо!», доносившиеся из громкоговорителей.

Результатом этих трагических событий стали человеческие жертвы, сотни раненых и массовые увольнения участников протеста. Хоецкий не остался в стороне и решил помочь пострадавшим и их семьям. «Это был вопрос морального выбора, – объяснил он позже. – Людей избивали за то, во что верил и я». В итоге Мирослав стал вхож в круг варшавской интеллигенции, которая начала поддерживать забастовщиков продуктами, деньгами, медицинской и юридической помощью. Так возник Комитет защиты рабочих, более известный под польской аббревиатурой КОР (Komitet Obrony Robotników, KOR).

Наиболее трагические события развернулись в Радоме – городе сталелитейщиков, расположенном в сотне километров к югу от Варшавы. Здесь бойцы ЗОМО пустили в ход обмотанные колючей проволокой резиновые дубинки длиной 75 сантиметров, которыми методично избивали всех, кто попадался под руку.

Самые жестокие издевательства происходили в отделениях милиции: протестующих приковывали к батареям, после чего пьяные милиционеры избивали их до потери сознания. Один из пострадавших рассказывал, что его били пять дней подряд; другой вспоминал, как очнулся после избиения со сломанным носом и выбитыми зубами; третий стал свидетелем избиения беременной женщины. Силовики развлекались тем, что заставляли задержанных проходить по «тропе здоровья» – сорокаметровому коридору между двумя рядами милиционеров, которые соревновались между собой в том, кто нанесет арестантам больше повреждений дубинкой, кулаками или ботинками.

Хоецкий, координировавший деятельность KOR в Радоме, быстро стал одной из главных мишеней для псов режима. Многократные аресты, унижения и побои стали частью его жизни. Однако, как бы ни свирепствовали милиционеры, он черпал силы из воспоминаний о том, через что прошло поколение его родителей. «Я считал, что, если меня всего лишь избивают, а не пытают – значит, мне еще повезло», – вспоминал он впоследствии.

События 1976 года кардинально изменили мировоззрение группы молодых интеллектуалов – из вчерашних студентов они превратились в непримиримых активистов оппозиции. Вскоре молодые люди поняли, что им нужна своя независимая пресса. Все официальные СМИ полностью контролировало Главное управление по делам печати, однако активисты нашли способ обойти цензуру. Первые подпольные издания представляли собой листовки, напечатанные на пишущих машинках группой единомышленников. Здесь действовал принцип «снежного кома»: каждый, кто получал листовку KOR, должен был сделать ее копию и распространить оба экземпляра. Такая диссидентская «пирамида» позволяла создать разветвленную сеть распространителей, но работала она медленно и неэффективно.

В начале 1977 года Хоецкий раздобыл гектограф – аппарат для трафаретной печати, похожий на устройства, которые широко использовались в западных учебных заведениях для тиражирования методических материалов. Организовав подпольную типографию на квартире одного из соратников, активисты смогли за один присест напечатать почти пятьсот экземпляров небольшой брошюры.

Весной того же года Хоецкий уехал из Радома и полностью сосредоточился на издательской деятельности. Хотя он не был единственным пионером, стоявшим у истоков нелегальной печати, созданное им «Независимое издательство NOWa» стало крупнейшим и самым влиятельным проектом польского самиздата.

Миссия NOWa (произносится как нов-а) заключалась в том, чтобы «вытащить общество из состояния апатии, в которое его загнало всепроникающее присутствие Коммунистической партии и ее монополия на власть». Хоецкий собрал вокруг себя целую команду печатников, поставщиков и распространителей, а редакционную коллегию возглавил его школьный товарищ из варшавской средней школы № 7 – Адам Михник. Печатали как могли: иногда выпускали печатные издания в нескольких нелегальных типографиях, существовавших в Польше. В других случаях удавалось привлечь к работе сотрудников государственных типографий или даже тех, кто сотрудничал с ними за границей.

Подпольные издательства сталкивались с колоссальными трудностями, поскольку им приходилось противостоять огромным ресурсам могущественного полицейского государства. Их оборудование и материалы регулярно конфисковывали, а печатников арестовывали и избивали. Однако Хоецкий обладал незаурядным даром конспирации, и каким-то чудом NOWa продолжала работать. Он стал настоящим народным героем, которого поляки чествовали за его, казалось бы, невероятные достижения. Как выразился один польский эмигрант: «В стране, которая была так плотно и герметично закрыта от мира, оказывается, что кто-то все еще печатает книги, и каждый экземпляр читабелен. Это невероятно! Абсолютный феномен. Как ему удалось это сделать?»

С самого начала NOWa позиционировало себя как инструмент сохранения того, что известный польский историк Ян Юзеф Липский охарактеризовал как «постоянно угнетаемая польская культура». Уже к декабрю 1977 года им удалось выпустить ограниченным тиражом шесть нецензурированных книг польских авторов, находившихся в черных списках. Параллельно велась работа по переизданию эмигрантской литературы: польскоязычных изданий «Скотного двора» и «1984» Оруэлла, поэтических сборников Милоша, «Одного дня из жизни Ивана Денисовича» Солженицына, а также книги «Советский блок: Единство и конфликт» Збигнева Бжезинского, занимавшего пост советника по национальной безопасности США. Источником текстов служили контрабандные экземпляры, которые нелегально доставляли из-за рубежа.

К 1980 году NOWa выпустила около сотни наименований печатных изданий – начиная с номеров оппозиционных литературных альманахов Zapis («Запись») и Puls («Пульс») и заканчивая великими романами и мемуарами будущих нобелевских лауреатов, таких как Гюнтер Грасс. Подпольное издательство стало настолько успешным, что вслед за ним возникли другие. «NOWa проложила путь», – констатировал Липский. Хотя все публикации издательства в той или иной мере подрывали идеологические устои режима, наиболее значительный урон системе цензуры был нанесен после получения доступа к секретным документам самого́ Главного управления по делам печати.

В феврале 1977 года молодой польский госслужащий Томаш Стшижевский пересек границу Швеции с уникальным грузом – семьюстами страницами секретных материалов, прикрепленных в водонепроницаемой упаковке к его спине и ногам. Почти два года он тайно выносил эти бумаги по листу из краковского отделения Главного управления по контролю за печатью, где он работал, в надежде поделиться ими со всем миром. Эта утечка, ставшая крупнейшим разоблачением деятельности цензурных органов в истории коммунистической Польши, включала в том числе 70 страниц из так называемой «Черной книги» – свода инструкций для пропагандистов, содержавшего директивы по сокрытию фактов коррупции, насилия и профессиональной несостоятельности представителей власти.

Вот лишь некоторые из тех вещей, о которых полякам не разрешалось знать, согласно обнародованным Стшижевским документам:

Химические вещества, используемые в промышленности и сельском хозяйстве, представляют прямую угрозу для жизни людей.

При аварии на шахте в Катовице погибли четыре шахтера.

Герметики, которые использовали при установке окон в одной из школ Гданьска, были настолько токсичны, что занятия пришлось прекратить.

В Польше существует огромная и постоянно растущая проблема алкоголизма.

Польша продолжала экспортировать мясо в СССР, несмотря на его серьезный дефицит в самой стране.

Бывший союзник СССР, правитель Уганды Иди Амин, планировал установить памятник Гитлеру.

Документы Стшижевского не только были опубликованы на Западе, но и были доставлены в Варшаву к Хоецкому. Тот отобрал из них «самое вкусное» и размножил на копировальной машине, которую ему передали через связного из американского посольства. Хотя поляки и без того догадывались, что власти им врут, особенно когда речь шла об обещанном партийными лидерами пресловутом «экономическом чуде», обнародованные документы, как писала лондонская газета The Times, «продемонстрировали исключительную степень тотального контроля». Главное управление цензуры регламентировало мельчайшие детали, вплоть до обязательного использования шрифта красного цвета в официальном наименовании празднования годовщины победы во Второй мировой войне: «30-летие Победы над фашизмом».

Польский эмигрант Лео Лабедзь в колонке для The Times точно подметил, что цензура в тоталитарных странах напоминала сказку «Голый король»: всем нужно было восхвалять несуществующие роскошные одежды монарха. Однако, подчеркивал он, в Польше эти чары «утратили большую часть своей силы».

Родители Хоецкого – представители военного поколения – боролись за независимость Польши с оружием в руках, ежедневно рискуя жизнью. Мирек, вдохновленный нелегальной литературой, с которой он познакомился в юности, продолжил борьбу с помощью книг и издательского дела. Порой его отец, Ежи, начинал сомневаться в эффективности такой тактики.

– Мирек, ты правда думаешь, что сможешь свалить коммунистическую систему своими книжонками? – спрашивал он. – Думаешь, несколько напечатанных слов способны что-то изменить?

Хоецкий-младший отвечал ему вопросом на вопрос:

– По-твоему, было бы лучше, если бы я кого-нибудь застрелил?

Наши друзья на Юге³¹

И наступило время, когда никто не осмеливается говорить в открытую, когда повсюду рыщут свирепые псы и когда твои товарищи сознаются в ужасающих преступлениях и их рвут на части на твоих глазах.

Джордж Оруэлл. Скотный двор

Для сторонников жесткой линии, как на Востоке, так и на Западе, Вторая мировая война была лишь отвлекающим маневром. Теперь, когда она закончилась, они могли приступить к настоящей войне, которая началась с большевистской революции 1917 года и продолжается под разными флагами и личинами до сих пор.

Джон Ле Карре. Шпион, пришедший с холода

История книжной программы ЦРУ берет свое начало в августе 1951 года. В один из жарких летних дней из штаб-квартиры радиостанции «Свободная Европа»³² в Мюнхене выехала внушительная автоколонна. Она состояла из одиннадцати больших грузовиков, двух автобусов, полудюжины легковых автомобилей, передвижной радиостанции и нескольких такси. Вся эта длинная вереница машин направлялась в баварскую глубинку. Проехав около 270 километров, колонна остановилась в условленном месте близ Тиршенройта – небольшого городка на западе Германии. Из машин начала выгружаться группа сотрудников разведслужбы в количестве 71 человека.

Вскоре на этом небольшом участке западногерманской земли развернулась бурная деятельность. Вооруженные охранники заняли позиции по периметру, обеспечивая безопасность операции. Техники запустили генераторы, наполнив окрестности гулом, и включили осветительные установки, залив поляну светом прожекторов. Тем временем транспортная команда начала выгружать из кузовов ящики с газовыми баллонами, пачками листовок и разнокалиберными воздушными шарами. Рабочие подключали манометры, шланги, проверяли водородные форсунки и готовили оборудование к запуску.

Первым делом были запущены так называемые «подушки» – гигантские полиэтиленовые мешки, на каждом из которых красовалась написанное по-чешски слово Svoboda. Эти шары специально делали проницаемыми: через некоторое время после запуска они теряли подъемную силу и медленно опускались на землю. Каждую «подушку» нагружали необходимым количеством листовок, потом взвешивали, чтобы убедиться, что она сможет подняться в воздух, и выпускали в теплую немецкую ночь. Следом запускали «гуми» – воздушные шары, сделанные из резины. Они должны были подняться в верхние слои атмосферы, а затем взорваться на высоте около девяти километров, где воздух особенно разрежен.

Место для запуска выбрали не случайно: оно находилось всего в 16 километрах от «железного занавеса» и точно к западу от Праги. По расчетам метеорологов, на высоте 5,5 километров ветер дул строго на восток со скоростью 80 километров в час. Прогноз оказался точным, и на рассвете небо на востоке напоминало кадры из фантастического фильма: над горизонтом медленно плыли три тысячи воздушных шаров, направлявшихся в сторону Чехословакии. Совсем скоро на страны Восточного блока дождем посыплются листовки – всего четыре миллиона. Каждая из них будет содержать сообщение:

ОБРАЩЕНИЕ К НАРОДУ ЧЕХОСЛОВАКИИ

ПОДУЛ СВЕЖИЙ ВЕТЕР

ЗАБРЕЗЖИЛА НОВАЯ НАДЕЖДА

Друзья Свободы из-за рубежа нашли новый способ связаться с вами.

Они знают, что вы тоже стремитесь к свободе.

Операция под кодовым названием «Вольный ветер» (англ. Winds of Freedom) была задумана Комитетом Свободной Европы (КСЕ) – особым подразделением ЦРУ по ведению психологической войны, созданным в 1949 году. Его задачей была борьба с последствиями того, что Вашингтон называл «коварной подрывной деятельностью» КГБ по распространению вируса коммунизма. Комитет был основан сразу после войны для вовлечения в эту борьбу перебравшихся на Запад политических беженцев из Восточной Европы. У этих людей было огромное желание вернуть своим странам свободу, но не было ни денег, ни ресурсов.

На первых порах комитет добился большого успеха в области радиовещания. «Радио Свободная Европа»,³³ впервые вышедшее в эфир в 1950 году, ориентировалось на так называемые «порабощенные народы» – Болгарию, Чехословакию, Венгрию, Польшу и Румынию – передавая информационные бюллетени и новостные сводки на их родных языках. Основанное тремя годами позже «Радио Свобода»³⁴ было нацелено на аудиторию в России и союзных республиках СССР.

Финансирование этих радиостанций ЦРУ тщательно скрывалось за кампанией по сбору средств «Крестовый поход за свободу», лицом которой стал молодой Рональд Рейган. Эти станции стали мощным инструментом пропаганды, но у радиоэфира было одно слабое место – его можно было глушить. Поэтому Комитет начал искать альтернативные способы доставки своих сообщений. В период между 1951 и 1956 годами было запущено более полумиллиона воздушных шаров, сбросивших на территорию стран Восточного блока триста миллионов листовок и плакатов, изготовленных издательским отделом Комитета Свободной Европы – Free Europe Press (Свободная европейская пресса). В ходе одной из последних операций, которая проводилась с февраля по май 1955 года, было отправлено 260 тысяч экземпляров политической сатиры Джорджа Оруэлла «Скотный двор», специально напечатанных на тонкой легкой бумаге.

Запуски воздушных шаров приводили коммунистов в ярость – чего, собственно, и добивался Комитет Свободной Европы. Властям Восточного блока приходилось поднимать в воздух истребители, чтобы сбивать эти шары, а Служба безопасности арестовывала всех, кого удавалось уличить в хранении подрывной литературы. Однако, несмотря на широкий резонанс, эти операции не увенчались успехом. Доставка была нерегулярной, воздушные шары мешали авиасообщению, а пропаганда была слишком топорной и примитивной. Спустя пять лет проект свернули.

К этому времени Free Europe Press разработала новую систему доставки – прямую почтовую рассылку. Агитационные антикоммунистические материалы начали отправлять по конкретным именам и адресам, взятым из телефонных справочников стран Восточной Европы. Хотя власти соцлагеря осуществляли жесткую цензуру почты, им не удавалось перехватывать все посылки, и часть отправлений все же доходила до получателей. Но проблема была в другом: пропагандистские материалы по-прежнему не вызывали особого энтузиазма – так же, как и листовки, которые сыпались с неба.

Ситуация изменилась, когда почтовая программа начала экспериментировать с книгами. Здесь реакция оказалась совсем другой: люди хотели оставить книги себе. Иногда они даже присылали письма с благодарностью или просьбой выслать еще. Здесь открывались новые перспективы, и никто не разглядел их отчетливее, чем амбициозный молодой сотрудник нью-йоркского офиса Комитета Свободной Европы Джордж Минден.

Минден идеально подходил для работы в Комитете: эмигрант из Восточной Европы с личными счетами к Советской власти. Он родился в 1921 году в Бухаресте, в семье британского подданного и румынской аристократки. Образование получил блестящее – окончил юридический факультет с лучшими результатами в своем выпуске. В 1939 году, достигнув совершеннолетия, Минден унаследовал обширные земельные владения, на которых располагались крупнейшие в Европе нефтяные месторождения, что в одночасье сделало его одним из богатейших людей Румынии.

Однако идиллия длилась недолго. Во время Второй мировой войны за эти месторождения велись ожесточенные бои – дважды он чуть не лишился жизни, побывав под американскими бомбардировками. А в 1945 году Румыния оказалась в зоне советского влияния. Коммунисты конфисковали все имущество Миндена, и он был вынужден бежать из страны вместе со своей женой Маргарет и двумя маленькими детьми. При себе у них не было ничего, кроме нескольких старинных драгоценностей, которые ему удалось спрятать в подплечниках пиджака.

Джордж и Маргарет прибыли в Британию как беженцы и попыталась начать все сначала, но их брак не выдержал пережитых потрясений. Вскоре Минден уехал в Испанию, где перебивался случайными заработками – продавал подержанные автомобили и открыл школу иностранных языков. В Мадриде он познакомился с американкой Мэрилин Миллер из Питтсбурга, которая стала его второй женой. В 1955 году супруги переехали в Нью-Йорк, где Минден начал работать в Комитете Свободной Европы. Уже через год он возглавил румынский отдел Комитета Свободной Европы, а еще через два его повысили до руководителя книжного центра Free Europe Press, который занимался рассылкой пропагандистской литературы по ту сторону «железного занавеса».

Как было сказано в ее основополагающем документе, программа почтовых рассылок была направлена на то, чтобы «снизить эффективность коммунистической администрации путем ослабления лояльности партийных и государственных кадров» и одновременно «продемонстрировать превосходство западного образа жизни». Однако Миндену не нравился такой откровенно пропагандистский тон. По его мнению, проблема заключалась не в отсталости Восточной Европы, а в интеллектуальной «смирительной рубашке», навязанной Москвой. Исходя из этого, американцы должны были предложить жителям стран Восточного блока не агитки, а нечто более глубокое – своего рода гуманитарную литературную помощь, книжный эквивалент посылок, которые отправляла на восток CARE International³⁵.

По мнению Миндена, книги, по аналогии с продовольственными пакетами CARE, должны были стать «пакетами правды» – источником «свободного, честного мышления и достоверной информации». Он утверждал, что «правда заразительна» и потому особенно важна в условиях идеологического удушья.

Целью этой рассылки было донести литературу до представителей интеллектуальной элиты – ученых, писателей и общественных деятелей, страдавших от отсутствия свободной дискуссии. Главный ее посыл заключался не в борьбе, а в поддержке. Следовало дать понять жителям Восточного блока, что «Запад продолжает о них заботиться». Своими литературными подарками организаторы программы стремились создать у людей «чувство общности с остальным миром, сопричастность с современной духовной жизнью» и осознание того, что о них «никто не забыл».

В 1959 году Минден прошел проверку на благонадежность, получил первую категорию допуска и был официально проинформирован о своем настоящем работодателе. Им оказалось ЦРУ, которое в нью-йоркском офисе Комитета Свободной Европы именовалось «Исполнительным комитетом» и «нашими друзьями на Юге».

Под руководством Миндена почтовая рассылка книг стала стремительно набирать обороты. Теперь в посылки включались не только откровенно политические произведения – «1984» Оруэлла, «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли, эссе Камю «Бунтующий человек» – но и книги без явного антикоммунистического посыла. Особой популярностью пользовался альбом «300 лет американской живописи», изданный музеем Уитни, а также глянцевые журналы о стиле жизни, такие как французские Marie Claire и Madame, изданные на немецком языке. Минден прекрасно понимал, что в условиях тоталитарного контроля, где государство диктовало все – от искусства до моды, – подобные издания приобретали совершенно новое, подрывное значение. В 1969 году он писал:

Любое распространение книг имеет политическое значение, ч потому что каждая книга – будь то политическая или художественная литература – выполняет важную стратегическую задачу: они разрушают идеологическую изоляцию Восточной Европы, тем самым препятствуя достижению одной из основных политических целей компартии. Для коммунистов все западные книги, независимо от их содержания, представляют собой политическую угрозу и воспринимаются как источник опасности.

По мере развития программы адресатам начали рассылать каталоги, предлагая им самостоятельно выбрать книги на свой вкус. Одновременно в Лондоне и Париже были наняты агенты для переговоров с издательствами о специальных ценах. Часто издатели сами брались за выполнение заказов, что помогало скрыть истинный источник литературы и ускорить ее прохождение почтовой цензуры.

К 1962 году по поручению ЦРУ книги рассылали как минимум пятьсот организаций, включая крупнейшие и уважаемые издательства всего мира. Среди них были: американская издательская компания Doubleday, крупнейшее американское издательство Barnes & Noble, издатели Оксфордского словаря Oxford English Dictionary, Encyclopedia Britannica Inc. – компания, известная публикацией Британской энциклопедии, независимое австралийское издательство Allen and Unwin, старейшее лондонское издательство Chatto and Windus, лондонское Faber and Faber, одно из старейших издательств в мире Macmillan Publishers, одно из крупнейших издательств Великобритании Gollancz, международный медиаконцерн Bertelsmann, французское издательство Hachette и многие другие.

Среди всех «порабощенных наций» наибольший энтузиазм в отношении этих посылок проявила Польша – самая большая и самая либеральная из «пленных стран». Именно поляки прислали в подразделение Миндена больше всего откликов и заявок в сравнении с представителями других национальностей.

В конце 1950-х годов, когда после смерти Сталина наступила недолгая политическая оттепель, многие поляки смогли впервые побывать на Западе. В Комитете Свободной Европы подумали: «А почему бы не попробовать выдавать им книги лично в руки, чтобы они могли забрать их домой?» Первую такую раздачу начал осуществлять в 1958 году молодой сотрудник Free Europe Press Анджей Стыпулковский. Он стал раздавать запрещенную литературу польским путешественникам прямо у себя дома в Чизике – тихом районе на западе Лондона.

Для транспортировки запрещенных книг через «железный занавес» требовались смелость и находчивость, однако случаи конфискации на границе были довольно редкими. ЦРУ дало операции Стыпулковского кодовое название – книжный фонд «Полония» (Polonia Book Fund Ltd.). По мере того как слухи о бесплатной раздаче книг распространялись по Польше, в его доме стало появляться все больше и больше людей. Вскоре он начал расширять свою сеть распространения: печатная продукция оказывалась в книжных магазинах, церквях, библиотеках и общественных центрах по всей Западной Европе. Книги, закупленные на средства ЦРУ, стали раздавать повсюду, где можно было встретить поляков: в портах Шотландии, куда заходили польские рыболовецкие суда, на французских баскетбольных турнирах с участием польских команд, на концертах польских хоров, выступавших в Лондоне.

Дополнительным стимулом стал сформировавшийся на Востоке черный рынок бесцензурной литературы, который в немалой степени подогревал возникший спрос. К 1963 году книжный фонд «Полония» распространил 101 тысячу экземпляров книг среди 37 тысяч польских граждан. Ежегодные расходы на эту операцию составляли 60 тысяч фунтов стерлингов из бюджета ЦРУ.

В том же году программа «Полония», основанная на личной передаче книг «из рук в руки», была включена в новое подразделение Комитета Свободной Европы, которым руководил Джордж Минден. Оно получило название «Отдел прессы и специальных проектов КСЕ» и было ориентировано на страны Восточной Европы. Тактическая цель программы, как писал сам Минден, заключалась в том, чтобы «распространить как можно больше книг, содержащих важные сведения по всем отраслям знаний, среди тех, кто по своему положению лучше всего подходит для того, чтобы а) получать литературу из-за рубежа и б) действовать в качестве центра распространения знаний с минимальным риском для себя».

Однако стратегические амбиции проекта были куда масштабнее. Его главной целью было охватить как можно больше «изголодавшихся по новостям» жителей Восточной Европы, лишенных доступа к свободному печатному слову. Минден мечтал создать за «железным занавесом» сеть передвижных библиотек, которые помогли бы изолированным жителям соцлагеря «оставаться в курсе идей свободного мира». Только так, считал он, люди смогут «получить доступ к информации, которую их русские и национальные угнетатели пытаются от них скрыть».

После того как в конце 1960-х годов газета New York Times разоблачила связи Комитета свободной Европы с ЦРУ, организация была расформирована. Радиосети, ранее находившиеся под тайным кураторством спецслужб, перешли под контроль Конгресса и стали официально признанными структурами. Однако программа распространения книг сохранила свой секретный статус. Сначала ее передали под крышу уже существующего прикрытия ЦРУ – «Международного консультативного комитета». Затем, в 1975 году, программу объединили с параллельным проектом, ориентированным на СССР и действовавшим под названием Bedford Publications Ltd. Так появилась новая структура – «Международный литературный центр» (International Literary Centre, или ILC).

С этого момента Минден получил полный контроль над всеми тайными программами ЦРУ по литературному влиянию на весь Восточный блок – от Праги до Владивостока.

Французский связной

В их карманах – конституция, уголовные кодексы, тексты международных пактов о правах человека и стихи великих поэтов. Они читают запрещенные книги и стремятся узнать как можно больше о мире. …Из неокрепших слепых птенцов, заблудившихся в фальшивой реальности, вырастают стойкие и по-настоящему идейные борцы за правду и свободу.

Мариан Брандыс³⁶. Мои приключения с историей

К концу третьей недели голодовки, когда его единственным питанием была тошнотворная смесь, которую медсестра принудительно вливала ему каждый день ровно в полдень, Хоецкий потерял больше десяти килограммов. Его организм отказывался работать. Иммунная система ослабла, мышцы атрофировались, он постоянно мерз.

В первые дни заключения Хоецкий проходил по камере по нескольку миль в день – от стены до стены, чтобы поддерживать себя в форме, но теперь он едва мог пройти половину того, что раньше делал за час. Большую часть времени он проводил, сидя за маленьким столиком в углу и изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Глаза болели от напряжения: часами он писал крошечными, едва различимыми буквами на клочках бумаги при тусклом свете 40-ваттной лампочки.

Начальник тюрьмы внезапно навестил его 27 апреля. Для Хоецкого это стало полной неожиданностью: он никогда раньше не слышал, чтобы начальник тюрьмы посещал заключенного в камере.

– Ну как идет голодовка? – спросил тот.

– Отлично.

– Тебя никто не беспокоит?

– Нет.

– Долго собираешься голодать?

– Пока не выйду из тюрьмы.

– Это пять лет.

– Меньше.

– Четыре с половиной?

– Несколько дней, гражданин начальник.

Начальник тюрьмы был явно недоволен. Он велел заключенному вымыть раковину и ушел.

Как оказалось позже, он ошибался. Спустя две недели, в субботу 10 мая, пришел приказ об освобождении Хоецкого. В камеру вошли охранники и приказали ему собирать вещи, и уже через час он вышел из тюремных ворот на улицу Раковецкую. Его арестовали зимой, когда шел снег, а теперь на дворе была весна. Щурясь от яркого света, он вышел из тени тюремной стены и увидел, как солнечные лучи заливают противоположную сторону бульвара. На деревьях уже набухали почки, а сквозь прошлогоднюю листву пробивались первые зеленые побеги.

Аппетита не было, но Хоецкий понимал, что должен подкрепиться. Он с трудом добрел до кафе за углом, где заказал маленький кофе и два пончика. Устроившись у окна, он начал неторопливо есть, смакуя каждый кусочек сладкой выпечки. По ту сторону стекла куда-то спешили люди, не обращая внимания на его изможденное, но счастливое лицо.

«Они думают, что свободны», – подумал он.

Вернувшись в свою квартиру в Жолибоже³⁷, он устроился в кресле у окна. По округе быстро разлетелась весть о его освобождении, и вскоре у дверей выстроилась очередь из семидесяти посетителей, желавших выразить свою поддержку. Лишь тогда Хоецкий осознал масштаб кампании за его освобождение.

Больше сотни членов официального Союза польских писателей подписали петицию с требованием его освобождения. Они утверждали, что издательство NOWa «заполняет вопиющие пробелы в нашей культурной жизни, которые возникли из-за цензуры». Конференция католических епископов Польши³⁸ опубликовала заявление, в котором одобряла попытки NOWa показать молодому поколению «неискаженную и полную историю нации, ее культуру и достижения человеческого духа». Группа из 26 активистов даже начала в знак солидарности собственную голодовку в одной из церквей под Варшавой.

Самым неприятным моментом для властей стала международная огласка, поскольку у Польши к тому моменту накопились огромные долги перед западными государствами и банками, и никто не хотел, чтобы его считали причастным к финансированию репрессий. NOWa была единственным издательством, которое осмелилось напечатать в Польше «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса, и сам Грасс – будущий лауреат Нобелевской премии – обратился к властям с просьбой «даровать польской литературе в лице Мирослава Хоецкого ту свободу, которая для издателей и авторов является условием их работы». С аналогичными заявлениями выступили шведский ПЕН-клуб и профсоюзы печатников и издателей в США. Все эти прокламации регулярно транслировала радиостанция «Свободная Европа»³⁹.

Среди тех, кто пришел навестить Хоецкого после его освобождения, был варшавский корреспондент New York Times. Газета опубликовала большое интервью с ним на первой полосе под заголовком «Польское подпольное издательство процветает, несмотря на цензуру». В статье Хоецкого назвали «одним из самых влиятельных издателей Польши», отметив, что он «привлекает десятки людей, готовых бесплатно перепечатывать контрабандные рукописи», а его «печатные станки спрятаны в тайных местах по всей стране». Издания NOWa, по словам журналиста, стали «становым хребтом диссидентского движения в Польше».

Несмотря на международное давление, власти были настроены решительно и собирались привлечь к ответственности Хоецкого и остальных обвиняемых. Судебный процесс был назначен на 12 июня. Перед судом диссидентам было важно показать, что подпольное издательское движение не сломлено и они не прекратят свою деятельность. За пять дней до суда двое молодых печатников из NOWa отправились на задание, которое вскоре превратилось в игру в кошки-мышки со Службой безопасности.

* * *

Вечером, перед тем как отправиться на работу, Ян Вальц тщательно проверил свои карманы, чтобы убедиться, что в них нет никаких бумажек. В их деле всегда нужно быть готовым к тому, что в любой момент тебя могут задержать, обыскать и допросить. Поэтому важно не иметь при себе ничего такого, что могло бы подставить тебя или твоих друзей. Затем он собрал самое необходимое – одежду, портативную плитку, наушники, мочалку – и надолго погрузился в ванну, понимая, что такой возможности расслабиться у него не будет еще долго.

Место встречи с напарником, Зенеком Палкой, он знал – они всегда встречались в одном и том же кафе. Оставалось только уточнить время, и Палка сообщил ему об этом по телефону. Не называя имен, он сказал: «Встречаемся в 11 утра в понедельник, 9 июня». Вальц сразу узнал его голос. А еще он знал то, чего не знал сержант госбезопасности, прослушивавший их разговор: из всех цифр нужно вычесть два. Это означало, что встреча была назначена на 9 утра в субботу 7 июня. В то утро он попрощался с женой и маленьким сыном и вышел на душную от летней жары варшавскую улицу.

Выйдя из здания, он незаметно осмотрел улицу. Осторожно оглядевшись у подъезда, он не заметил ничего подозрительного – и это обнадеживало. Обычно агенты Службы госбезопасности – их называли «эсбешниками» или просто «гестапо» – сначала устанавливали слежку за квартирой или местом работы, а уже потом шли за объектом. Если хвоста не было сразу, то был шанс, что его и не будет. Тем не менее он продолжал настороженно оглядываться, пока не дошел до кафе. Убедившись, что хвоста нет, заказал кофе. Вскоре на свободный стул за его столиком уселся Палка – рыжеволосый детина с копной курчавых волос.

– Далеко отсюда? – тихо спросил Вальц.

Палка взял бумажную салфетку и нацарапал на ней адрес в Рембертуве – тихом пригороде на другом берегу Вислы – и тут же прожег написанное сигаретой. Поляки так долго боролись с угнетателями в подполье, что для них слово «конспирация» давно утратило какой-либо негативный оттенок. Оно стало частью повседневности и даже обрело целый свод правил – своего рода «технику безопасности», отточенную поколениями. Одно из этих правил гласило: адрес нельзя произносить вслух, поскольку неизвестно, где Служба безопасности могла установить жучки, и уж тем более нельзя оставлять его записанным.

– Новое место? – спросил Вальц.

– Да.

– Кто хозяин?

– Дядя Кристины. Ты ее знаешь, это подруга Паулы.

Вальц не был знаком ни с Кристиной, ни с Паулой.

– И что там? – поинтересовался он.

Еще одно правило гласило: делиться можно только минимумом информации, но раз уж Вальц все равно скоро все увидит своими глазами, Палка сообщил несколько подробностей.

«Дядя» построил этот дом своими руками. Он живет один и пишет книгу о Юзефе Пилсудском – верный признак его антикоммунистических взглядов. Вода из колодца, еду нужно привезти с собой на неделю вперед, потому что «дядя» слишком беден, чтобы кормить гостей, а покидать дом, чтобы сходить за продуктами в магазин, слишком рискованно. Печатать предстояло на мимеографе чикагской фирмы A.B. Dick. (Мимеографы, которые воспроизводили текст, написанный или нанесенный по трафарету, особенно ценились в подполье: они были просты в использовании и относительно легко ремонтировались.) Аппарат уже доставили на место вместе с полутора тоннами бумаги – шесть полных грузовиков. Задание: напечатать несколько тысяч экземпляров информационного бюллетеня КСЕ и несколько страниц для литературного журнала NOWa под названием «Пульс». Кроме этого, нужно будет купить десять бутылок скипидара для запуска и очистки печатного оборудования.

Все неприятности начались из-за скипидара. Когда они закупили и упаковали все необходимые продукты, в основном яйца, сыр и сметану, то оказалось, что места для бутылок с растворителем уже не осталось. Тогда они решили заехать к знакомому, чтобы попросить у него еще одну сумку. Никто не знал, что за этим другом установлена слежка. Когда они вышли из подъезда, то сразу заметили серый «фиат» с тремя мужчинами внутри, который медленно следовал за ними по улице.

Вальц с трудом взял себя в руки. Сейчас главное – не подать виду, что они заметили слежку, пока не разработан план дальнейших действий. Тем временем можно попытаться оторваться от хвоста. Дойдя до трамвайной остановки, они увидели, как «фиат» свернул в переулок и припарковался с явным нарушением правил – верный признак того, что это эсбешники.

Когда подъехал трамвай и печатники вошли в вагон, двое агентов в штатском выскочили из машины и перебежали через улицу, запрыгнув вслед за ними. Теперь все четверо сидели в одном вагоне, который гремел в сторону площади Завиша – крупного транспортного узла на западе Варшавы. Серый «фиат» не отставая двигался рядом по дороге.

Как избавиться от хвоста? Нужно было срочно что-то придумать.

Когда трамвай подъехал к остановке «Площадь Завиши», печатники увидели, что «фиат» застрял на светофоре. Они решили рискнуть и в последний момент выскочили из трамвая. Когда загорелся зеленый сигнал светофора и машина без опознавательных знаков должна была тронуться с места, Вальц и Палка ринулись в другую сторону – к пригородной железнодорожной станции. Часть хвоста удалось сбросить, но двое других агентов не отставали, следуя за ними по перрону. В этот момент Палка принял решение. В ход пошли два проверенных приема из их арсенала подпольной «техники безопасности»: «французский связной» и «объездной мост»

Агенты дышали печатникам в затылок, когда те сели в поезд до Варшавы-Центральной. Вальц демонстративно поставил сумки на багажную полку и устроился на своем месте, но, как только двери начали закрываться, Палка засунул между ними ногу и выскользнул наружу. Это был трюк под названием «французский связной» – так они его назвали в честь детективного фильма с Джином Хэкменом, где впервые увидели такой прием. Теперь Вальц остался один на один с двумя агентами. Его задача заключалась в том, чтобы водить их за собой как можно дольше, давая Палке время подготовить следующий ход.

Агенты продолжали следовать за Вальцем, когда тот вышел на станции Варшава-Центральная и нырнул в лабиринт подземных переходов. Он знал, что милицейские рации в этих туннелях не ловят, и решил выиграть немного времени. Вальц заказал в баре колу, купил сигареты, прошелся по магазинам. Через двадцать минут он поднялся наверх и направился к стоянке такси. Один из агентов что-то бормотал в лацкан пиджака, пока Вальц садился в машину, но в очереди на стоянке было несколько других автомобилей, и преследователи отстали, когда такси Вальца выехало на Иерусалимские аллеи⁴⁰ и направилось в сторону Вислы.

Настало время пустить в ход второй прием.

Мост Понятовского в Варшаве – это не просто переправа через реку, а настоящий виадук. Иерусалимские аллеи почти полкилометра проходят по нему над районом Солец, прежде чем достигнуть Вислы. На всем этом участке мост соединяется с улицами внизу каменными лестницами. Когда такси с Вальцем на полной скорости мчалось на восток, он дал водителю четкие указания. Посреди виадука машина резко затормозила, печатник выскочил и побежал вниз по лестнице на улицу.

Преследователи тоже резко затормозили и бросились за ним, но, когда они достигли нижнего уровня, Вальц уже садился в другое такси, где его ждал Палка. Эсбешникам оставалось только наблюдать за тем, как объект уезжает прочь. Понимая, что те уже наверняка передают по рации номер такси, печатники пересели в третью машину, стоявшую в паре сотен метров от них. Это было уже третье такси за утро, которое Палка заказал заранее. Они быстро перегрузили свои сумки, щедро отблагодарили таксиста и продиктовали новому шоферу адрес на другом конце города

Было уже около полудня. Они решили немного передохнуть, прийти в себя после пережитого и убедиться в том, что им действительно удалось уйти от слежки. Несколько часов спустя, примерно в 15:00, они сели на поезд до станции Рембертув. Утренние дождевые тучи сменились ярким солнцем, которое изредка пряталось за легкими облачками.

Пока они тащили свои тяжелые сумки от станции до дома, их рубашки насквозь промокли от пота. Место выглядело почти идеальным: дом стоял далеко от улицы, в дальнем конце большого сада, заросшего кустарником и сорняками. Залаяли собаки. «Дядя» оказался крепким мужчиной в комбинезоне. Он выглядел моложе, чем они ожидали, и говорил по-польски с легким литовским акцентом.

– Мы друзья Кристины, – представился Вальц.

Этого представления оказалось достаточно. Хозяин молча кивнул и впустил их в дом, состоявший из трех маленьких комнат и просторной кухни, в которой на самом видном месте висела копия иконы Девы Марии. Помещение, которое «дядя» отвел под типографию, было загромождено мебелью: там стояли две старые кровати, стол и кресла. На стенах висели вылинявшие ковры. Первым делом они вынесли все, что могли, чтобы освободить место для работы.

Печатный станок и бумага были спрятаны в сарае – пятьсот пачек, сложенных штабелями до самого потолка. Бумага оказалась слегка отсыревшей – не самый лучший вариант для печати, но деваться было некуда, приходилось работать с тем, что было. Потребовалось сделать десять ходок через сад, чтобы принести в дом все необходимое. Потом они застелили все оберточной бумагой – пол, стены, окна и ту мебель, которую не удалось вынести. Типографская краска постоянно попадала куда надо и не надо.

Часов в пять вечера они приготовили себе на ужин яичницу с жареным сыром. Вальц обратил внимание на то, что хозяин ел только маргарин с черствым хлебом, кусочки которого он размачивал в слабом чае. Даже они, печатники-подпольщики, которым платили всего несколько долларов в день, жили куда лучше него. Перекусив, они снова принялись за работу.

К вечеру их тесная комнатушка стала похожа на любую другую подпольную типографию в Польше. В воздухе клубился густой сигаретный дым, пахло скипидаром, а копировальная машина монотонно отбивала свой убаюкивающий ритм: «Бад-дум-бад-дум-бад-дум-бад-дум…»

* * *

Подземная печать была тяжелым и грязным занятием. Дупликаторы были старыми и часто ломались, а качество бумаги оставляло желать лучшего. Слово «бибула», которым называли нелегальные публикации, происходит от латинского bibula, что означает «промокательная бумага». Это название точно описывает свойства бумаги, с которой приходилось работать подпольным печатникам: она была слишком рыхлой и настолько неаккуратно обрезанной, что листы приходилось подавать в машину вручную – по три страницы в секунду, и так час за часом. Для одной публикации требовалось не менее полумиллиона точных движений руки, а малейшая оплошность грозила испортить десятки страниц из-за опечаток. Поэтому они работали круглосуточно, посменно, днями напролет, пока работа не будет завершена.

Палка захватил с собой советский транзисторный радиоприемник, который настроил на Польское радио. Каждый вечер в 23:00, когда начинался «час коммунистической пропаганды», они переключались на «Радио Свободная Европа»⁴¹, где регулярно освещался предстоящий судебный процесс над Хоецким. Власти, судя по всему, просчитались, решив посадить его на скамью подсудимых – это привлекло внимание мировой общественности к польской цензуре и нарушениям прав человека.

Во вторник, за два дня до заседания суда, они снова слушали новостной выпуск «Свободной Европы»^1*. Создавалось такое впечатление, что дело Хоецкого было у всех на слуху. Бельгийская ежедневная газета Le Soir посвятила ему развернутую статью, а в лондонской The Times появилась целая колонка, где его именовали «мужественным борцом за свободу», «прорвавшим блокаду государственной монополии на издательство». Профсоюзы печатников из США и британские юристы выражали протест против «показательного процесса». Лондонский Союз ветеранов Второй мировой войны одобрял деятельность подпольных типографий. Комитет защиты рабочих (КОР) заявил, что задействует все возможные средства для поддержки издателя. Представитель Amnesty International⁴² готовился присутствовать на процессе.

«Грядет великий день, – вздохнул Вальц, – а мы застряли в типографии!» Если они поторопятся, возможно, еще успеют попасть в суд.

К утру четверга им предстояло допечатать последние двадцать пачек бумаги. К восьми вечера Палка заканчивал работу над последним трафаретом, а Вальц сжигал в саду бракованные экземпляры. Прежде чем уйти, им нужно было разобрать машину, вымыть все детали и смазать их скипидаром. В эфире «Радио Свободная Европа»⁴³ мелькали отрывочные сведения о процессе, но понять удалось лишь одно – Хоецкий не признал свою вину.

Наконец работа была окончена. Машину уложили обратно в коробку и спрятали в сарае, а мебель вернули на прежние места. Печатники быстренько привели себя в порядок и попрощались с хозяином. Взяв с собой пятьдесят экземпляров «Бюллетеня», они поймали такси и назвали водителю адрес, по которому должны были явиться за оплатой. Было около одиннадцати вечера, когда они прибыли на место. В квартире было полно народу, том числе половина редакторов «Бюллетеня», которые удивились, увидев, что так рано закончена работа. Они поздравили печатников с ее завершением, пролистали свежий выпуск и забрали почти все экземпляры. Оставшуюся часть тиража предстояло развезти из типографии по разным адресам для сверки и распространения.

Вальц поинтересовался насчет суда. В каком зале проходит заседание? Они все еще надеялись успеть на слушания второго дня. Он был поражен, услышав, что суд уже закончился. Приговор огласили час назад. Об этом рассказал один из редакторов, который только что вернулся из суда.

* * *

Министерство внутренних дел намеренно заполнило зал Варшавского окружного суда своими сотрудниками, которые встретили аплодисментами появление двоих подсудимых в наручниках. Тем не менее нескольким независимым журналистам и гражданским активистам удалось проникнуть в зал. Они стали свидетелями пламенного выступления Хоецкого, в котором тот резко критиковал систему «двоемыслия», навязанную коммунистическим режимом.

Хоецкий сообщил суду, что за последние четыре года его квартиру обыскивали семнадцать раз под самыми абсурдными предлогами – от поисков мнимого убийцы до розыска мифического отравителя. Однако в качестве улик неизменно забирали книги, пишущие машинки и рукописи. За это время он провел под стражей почти двести суток, и лишь в пяти случаях формальные обвинения хоть как-то соотносились с реальной причиной преследования – нелегальной издательской деятельностью.

Само издательство NOWa обвиняли во всех смертных грехах, включая подделку денежных знаков, незаконное проникновение в частные квартиры, кражи и даже попытку отравить жителей Варшавы. Ни одно из этих обвинений не соответствовало действительности.

«Почему подобные обвинения выдвигаются против тех, кто борется против фальсификации нашей истории? – спросил он. – Или против тех, кто пытается защитить нашу культуру от полного уничтожения?»

Ответ был прост: в Польше люди были вынуждены вести двойную жизнь, руководствуясь двойной моралью. С одной стороны, существовала фальшивая жизнь «напоказ», в которой господствовала фальшивая пресса, не способная сообщать правду, фальшивые радио и телевидение, которые не затрагивали многочисленные проблемы страны, и фальшивое искусство, оторванное от реальности. Однако за фасадом фальшивой общественной жизни скрывалась другая Польша – честная, подлинная, где граждане могли говорить правду, не опасаясь агентов Службы безопасности, которые могли наказать их, лишив квартиры, работы, паспорта, отпуска или места для детей в школе. Этот двойной стандарт, который прививался полякам с чуть ли не с детского сада, причинял огромный моральный ущерб, и его последствия были видны повсюду – на каждом рабочем месте и на каждой улице страны.

Нигде публичная ложь и разрыв между реальностью и официальной позицией не оказывали более разрушительного воздействия, чем в сфере польской культуры, где были уничтожены важнейшие литературные произведения и вымараны из истории самые значительные события.

«Официально половина нашей новейшей истории вычеркнута из учебников, исследований, энциклопедий, – заявил Хоецкий в суде. – Судьбы сотен тысяч поляков, разбросанных по просторам Советского Союза, [и] места их гибели во время массовых казней официально не относятся к истории Польши». Аналогичная ситуация сложилась и в литературе, где государство присвоило себе “монополию на мышление” и “монополию на слово”».

По его словам, в списках запрещенных в Польше авторов значатся одни из лучших писателей мира. Именно поэтому он вместе с единомышленниками основал издательство NOWa – чтобы исправить ситуацию с замалчиванием и фальсификацией истории. Завершая свою речь, Хоецкий с воодушевлением заявил, что настоящим предметом судебного разбирательства являются не конкретные обвиняемые, а «свобода слова и мысли, сохранение национальной культуры и человеческое достоинство общества».

Разумеется, эти доводы никак не повлияли на решение суда, который признал Хоецкого сотоварищи виновными в хищении государственной собственности. Он был приговорен к восемнадцати месяцам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на три года. Однако для диссидентских кругов и всех, кто собрался в редакционной квартире, этот приговор стал триумфом, а сам Хоецкий – настоящим героем и символом сопротивления. Это был его день.

«Всеобщее ликование вокруг», – написал Вальц в своем отчете о событиях той недели, который должен был быть опубликован в следующем номере «Бюллетеня».

Кто-то сунул ему в руку бутылку холодного пива. На часах была полночь.

Международная паутина

В связи с рекомендацией № 167 хотим сообщить вам, что в адрес «Энциклопедии для детей» был выдвинут ряд фактологических претензий. Они касаются… недостаточного освещения роли Войска Польского и Советской Армии в освобождении Варшавы, неполного раскрытия темы о деятельности Польской объединенной рабочей партии (не упомянут ряд имен видных партийных работников), отсутствия отдельной статьи, посвященной рабочему классу, и т. д.

Информационная записка № 2 Главного управления по контролю от февраля 1977 г., опубликованная в «Черной книге польской цензуры»

Незадолго до начала суда над Хоецким в Белый дом поступила служебная записка от Пола Хенце, бывшего сотрудника ЦРУ, адресованная его боссу Збигневу Бжезинскому, советнику президента Картера по национальной безопасности. Хенце был в бешенстве. Он только что поговорил по телефону с финансовым инспектором ЦРУ, который сообщил ему, что административно-бюджетное управление отказывается выделять средства на продолжение книжной программы в следующем году.

Вся операция Миндена находилась под угрозой срыва – и это в такой важный момент геополитического противостояния с Советским Союзом. Всего за полгода до этого, в канун Рождества 1979 года, Москва приняла решение о вводе войск в Афганистан. Это был первый случай, когда СССР разместил свои войска в стране за пределами Восточного блока. Присутствие советского контингента в Афганистане стало важным этапом холодной войны. Оно резко усилило напряженность между Востоком и Западом и привело к жестокому десятилетнему конфликту, который унес жизни миллионов мирных жителей⁴⁴. Как написал Хенце Бжезинскому в своей записке, «страшно представить, что такие замечательные программы оказались под угрозой именно сейчас».

Более того, именно в этот момент некий польский диссидент наглядно демонстрировал, насколько эффективными могут быть книжные программы. «Вы, вероятно, обратили внимание на статью о Хоецком, опубликованную в New York Times на прошлой неделе, – продолжил он. – Эти программы напрямую связаны с его деятельностью, и то, что он делает в Польше, является примером того, что другие, подобные ему, могут со временем сделать в других странах, включая СССР, если мы продолжим поддерживать эти инициативы».

Конечно же, Хенце столь одобрительно отзывался о подпольной издательской деятельности Хоецкого, которая успешно усиливала эффект программы ЦРУ, переиздавая многие книги в странах Восточного блока. Хоецкий был не просто известным диссидентом с международным статусом – в Белом доме его деятельность преподносилась как показательный пример достижений литературных кампаний и веский аргумент в пользу дальнейшего финансирования.

На самом деле Бжезинский с первых дней пребывания на своем посту советника боролся за реализацию книжной программы, несмотря на откровенный скептицизм со всех сторон – в том числе и в самом ЦРУ. Сотрудники Отдела специальных операций условно делились на два типа. К первому относились так называемые «штурмовики» или «рукопашники» – силовики, считавшие себя частью элитного боевого подразделения, ведущего маленькие грязные войны в горячих точках по всему миру. Вторые были интеллектуалами, разрабатывавшими и осуществлявшими политико-психологические операции. Среди них были высокообразованные специалисты по отдельным странам, хорошо знавшие свои регионы и часто владевшие несколькими языками. Между этими двумя группами ощущалось явное напряжение, но ключевые посты обычно занимали «люди действия», у которых практически не было времени на чтение.

«Штурмовики рассуждали так: “Настоящие мужики книгами не торгуют, – вспоминал бывший главный историк ЦРУ Бенджамин Фишер. – Настоящие мужики вербуют шпионов. Книги – это ерунда”. Подходишь к такому и говоришь: “Послушай, мне нужно 100 тысяч долларов, чтобы купить книги Серебряного века русской литературы, или мне нужно приобрести 500 экземпляров стихов Владимира Маяковского”, а он на тебя смотрит как на идиота: “Ты что, совсем спятил? Тебе деньги девать некуда?”»

Дело было не только в ЦРУ, желавшем свернуть программу. Государственный департамент тоже выступал против, считая любые тайные операции неэтичными и недопустимыми, какими бы «мягкими» они ни казались. При наличии столь влиятельных противников судьба программы зависела от нескольких фигур в Совете национальной безопасности и его окружении – в первую очередь от группы поляков и американцев польского происхождения, которые на протяжении многих лет сотрудничали с «Международным литературным центром» (МЛЦ) и хорошо понимали его ценность – в частности, потому, что программа продвигала их собственные книги.

Одним из таких сторонников программы был Збигнев Бжезинский – бывший профессор Гарварда, родившийся в Варшаве: как минимум три его работы входили в списки книг, закупаемых и распространяемых МЛЦ. Другим любимым польским автором был друг Бжезинского Ян Новак, основатель польской службы «Радио Свободная Европа»⁴⁵. После выхода на пенсию Новак переехал в Вашингтон, где стал неофициальным представителем польской оппозиции, а Бжезинский привлек его к работе в Совете национальной безопасности в качестве специалиста по польским делам. В охотничий сезон они по воскресеньям вместе ездили на охоту.

Среди книг, продвигаемых ЦРУ, были и мемуары Новака «Курьер из Варшавы», в которых он рассказывал о своей работе в качестве связного с Армией Крайовой во время войны. Именно об этой книге, переизданной NOWa, спрашивали Хоецкого на допросе в тюрьме. NOWa также переиздала книгу Бжезинского «Единство или конфликт», в которой автор анализировал советский тоталитаризм и предсказывал его неизбежный крах.

В январе 1977 года, через несколько недель после инаугурации Картера, Бжезинский обратился к нему с просьбой разрешить расширить книжную программу. Президент согласился, но в январе 1979 года глава ЦРУ, адмирал Стэнсфилд Тёрнер, посоветовался с финансистами из Управления по бюджету (OMB) и отклонил запланированное расширение программы на сумму около полутора миллиона долларов в год.

Хенце вновь пришел в ярость от такой недальновидности. Как он сообщил Бжезинскому, Тёрнер, вероятно, «не удосужился серьезно задуматься над этим вопросом» и не понимал, что «такая программа, как эта, вносит не меньший вклад в нашу национальную оборону, чем любое наше вооружение, при этом ее стоимость – сущие гроши».

Проведя консультации внутри ЦРУ, Хенце получил подтверждение, что нет никаких разумных оснований сворачивать программу: «Дополнительные средства, выделяемые на нее, относятся к числу самых эффективных затрат ЦРУ на тайные операции. Фактически эта программа составляет значительную часть того, что осталось от тайных операций ЦРУ, и представляет собой основу нашей деятельности против наших самых приоритетных целей – стран Восточной Европы и СССР».

Бжезинский и Хенце продолжали отстаивать интересы Миндена, поручив ЦРУ найти необходимые средства для дальнейшего расширения деятельности книжной программы против «целей наивысшего приоритета для устойчивого воздействия тайных операций». Когда в июне 1980 года Бжезинский прочитал служебную записку Хенце, то полностью поддержал необходимость продолжения операции. «Я буду решительно поддерживать эту инициативу, – написал он в конце служебной записки Хенце. – Подготовьте убедительное обоснование, фактическое и финансовое. З.Б.».

Дискуссии о будущем книжной программы и споры вокруг финансирования отражались в то время на всех звеньях сети ЦРУ по распространению литературы. Возможно, именно это частично объясняет, почему Минден был так осторожен с бюджетом и придирчив в вопросах финансовой эффективности – эта одержимость бросалась в глаза всем, кто посещал офисы МЛЦ в Нью-Йорке.

* * *

Офисное здание на Парк-авеню, 475 (Park Avenue South), представляло собой ничем не примечательную башню 1960-х годов постройки в непрестижной части центрального Манхэттена. Главное ее преимущество заключалось в близости к крупным нью-йоркским издательским домам, которые были лидерами мировой издательской индустрии. Сознательно или нет, но эти издательства поддерживали ЦРУ в его стремлении наводнить Восток запрещенной цензурой литературой.

Однако были и недостатки. В 1980 году город переживал самую страшную за всю его историю волну преступности: рекордное количество убийств, краж со взломом и угонов автомобилей – и с началом нового десятилетия ситуация только ухудшалась. Эта часть города не была исключением. Кафетерий «Беллмор» (Bellmore), популярный среди таксистов и расположенный примерно на 200 метров южнее по авеню, притягивал криминальные группировки всех мастей. У Нью-Йорка была настолько дурная слава, что некоторые сотрудники ЦРУ из Лэнгли вообще отказывались приезжать в офис МЛЦ, опасаясь, что их ограбят, как только они сойдут с трапа самолета.

Для сотрудников Международного литературного центра, большинство из которых были выходцами из стран Восточной Европы, нью-йоркская преступность была неизбежной реальностью, с которой приходилось мириться. Одно из требований Миндена состояло в том, что все сотрудники должны были жить не дальше, чем в десяти минутах ходьбы от офиса, чтобы экономить время на дорогу. Сам он поселился неподалеку со своей женой Мэрилин и двумя детьми и каждое утро спокойно шел пешком на работу мимо грохочущего потока автомобилей. Дойдя до здания 475 на Парк-авеню, он поднимался на лифте на четырнадцатый этаж и входил в дверь с деревянной табличкой International Literary Centre. Британское написание названия центра напоминало о его английском происхождении.

Затем он сворачивал направо, проходил мимо небольшого почтового отделения и склада, где хранились тысячи книг на русском языке, и оказывался у советского отдела, которым руководила Вероника Штейн, свояченица Солженицына. Слева была дверь, которая вела в секцию Восточной Европы, где находились чехословацкая, венгерская, румынская, болгарская и польская программы.

Личный кабинет Миндена находился в северо-западном углу этажа, а из его окон открывался вид на авеню. Вход в кабинет охраняла верная секретарша Ребекка Лиф, которая работала со своим боссом много лет. Даже здесь, в святая святых книжной программы, Минден предпочитал работать за закрытой дверью, опасаясь, что его могут подслушать. Он садился в удобное кресло Eames⁴⁶ и приступал к своим ежедневным обязанностям – управлению секретной литературной контрабандой.

В «Международном литературном центре» царила спокойная деловая атмосфера, ничуть не похожая на тот беспокойный мир, в котором работало большинство сотрудников ЦРУ, – но от этого не менее эффективная. Каждый работник осознавал важность своей миссии, ведь почти все они испытали тяготы жизни при советском режиме.

Иоанна «Нана» Алиманештяну, мать четверых детей, выехала из Румынии на Запад в 1947 году. Через десять лет она начала работать в книжной программе, где сначала занималась подбором адресов из румынского телефонного справочника. Теперь она руководила румынским и болгарским отделами. Здена Хорак сбежала из Чехословакии в 1948 году. Она пробежала двести метров через «полосу смерти»⁴⁷,⁴⁸, до Западной Германии, в панике потеряв ботинок на нейтральной полосе. Теперь она возглавляла чехословацкое и венгерское отделения МЛЦ.

Все сотрудники четко понимали свою задачу: доставить за «железный занавес» как можно больше книг и периодических изданий нужного толка. На данный момент они переправляли более полумиллиона публикаций в год. Новые издания – кандидаты на распространение поступали в восточноевропейский отдел практически непрерывно и громоздились шаткими стопками на редакторских столах.

Основные издания из США и Западной Европы заказывались по каталогам, тогда как более специализированные книги, включая продукцию эмигрантских издательств на восточноевропейских языках, поступали непосредственно к редакторам отделов. Те уже решали, стоит ли их финансировать и распространять. Минден любил лично просматривать книги, и после его утверждения редактор вкладывал в каждый экземпляр листок со списком рекомендуемых стран-адресатов. Затем книги передавали в соответствующие отделы, начиная с польского.

Количество экземпляров для каждой страны частично зависело от численности ее населения. Так, Польша получила примерно треть всех изданий, направляемых в Восточную Европу (не считая СССР), тогда как Болгарии доставалась примерно одна двадцатая часть. Книги в мягкой обложке можно было отправлять в большем количестве, чем издания в твердом переплете, а самые дорогие книги – альбомы по искусству и энциклопедии – рассылались в минимальных количествах.

Определившись с перечнем изданий и с тем, какие книги куда направлять, сотрудники центра решали, каким способом доставить их адресатам. Программа почтовой рассылки обеспечивала точечную доставку конкретным получателям, и за годы работы была создана обширная база данных, содержащая сведения о каждом человеке или организации, с которыми когда-либо связывались. Эти досье включали имена, адреса, профессии, языки и сферы интересов получателей, а также специальный код, указывавший, какие книги им уже были отправлены, и копии всей переписки. Детализация была настолько подробной, что позволяла редакторам МЛЦ установить и поддерживать практически «личные» отношения с десятками тысяч людей, живших в странах Восточного блока, включая известных деятелей – писателей, художников и политиков.

Литература рассылалась целенаправленно. Так, например, книги по юриспруденции отправлялись юристам или в юридические библиотеки; книги по искусству и художественные альбомы – художникам; медицинские издания – врачам. Политически острые материалы доставлялись тем, кому, вероятнее всего, не грозили репрессии за их получение – партийным функционерам, служителям церкви, журналистам, преподавателям университетов и колледжей.

В октябре 1978 года, когда польский кардинал Кароль Войтыла был избран папой римским и взял имя Иоанн Павел II, ЦРУ с гордостью сообщило команде Картера по национальной безопасности, что новый понтифик был одним из адресатов их книжной программы. Ему отправили «значительное количество материалов на польском и английском языках», и Войтыла, скорее всего, не знавший об источнике рассылки, ответил благодарственной открыткой.

Многие американские издания рассылались напрямую из Манхэттена: почтовый отдел МЛЦ настолько активизировался, что в какой-то момент вызвал подозрения у Нью-Йоркского почтового отделения, и ЦРУ пришлось вмешаться, чтобы объяснить Главному инспектору почтовой службы в Вашингтоне суть книжной программы.

Когда книги отправлялись через американских или европейских «спонсоров» – сторонние издательства и книжные магазины, которые продавали книги со скидкой или раздавали их бесплатно и рассылали от имени МЛЦ, – редакторы центра передавали им списки получателей с адресами. Все ответные письма от получателей пересылались команде Миндена. Дополнительные списки направлялись в занимающиеся распространением книг организации-прикрытия, такие как Книжный фонд «Полония» в Лондоне или «Международный литературный центр» (Centre International Littéraire) в Париже, которые хранили тысячи книг в своих собственных запасниках.

Эти организации служили центрами распространения книг «из рук в руки» – через личные контакты. Кроме того, реализацией литературы занималось множество связанных с МЛЦ книжных магазинов в европейской сети Миндена, где путешественники могли забрать книги лично. Особо предприимчивые распространители сами проявляли инициативу. Узнав, например, что польский танцевальный ансамбль собирается выступить в летней резиденции папы римского, они могли отправиться в Италию с чемоданом книг, чтобы передать их лично в руки, а счет за доставку потом отправляли в МЛЦ.

Как и другие проекты ЦРУ, эта система была намеренно сделана непрозрачной. Минден описывал ее как «сложную организацию… состоящую из книжных магазинов, издательств, библиотек, книжных экспортеров, а также русских и восточноевропейских эмигрантов, проживающих в Лондоне, Париже, Вене, Мюнхене, Карлсруэ, Копенгагене, Женеве и Риме». По словам другого ветерана МЛЦ, нью-йоркский офис находился в центре «огромной международной паутины», которая опутывала множество стран и организаций в США и Европе. Чем дальше от центра находилась точка, тем сложнее было отследить ее связь с источником.

Польским отделом, который был одним из ключевых в «Международном литературном центре», руководил Адам Рудзкий – один из самых близких и доверенных людей Миндена. Ему было 79 лет, и он считался старейшим сотрудником центра. До войны он занимал должность начальника портового управления в Гданьске, затем был вынужден бежать от нацистов через Латвию, а в 1952 году присоединился к Комитету свободной Европы (FEC). Его отдел был крупнейшим в Восточноевропейской секции и по масштабам своей деятельности уступал только советской программе.

Хотя работу с СССР считали приоритетной, проникнуть в Россию всегда было сложно, поскольку у нее была КГБ – самая беспощадная служба безопасности – и не было традиций свободы слова и демократии, на которые можно было бы опереться. Польша же, напротив, представляла собой иной случай. Со времен Средневековья поляки избирали своих королей и веками сопротивлялись российскому влиянию, а само их государство, несмотря на авторитарный режим, выглядело куда более либеральным по сравнению с жесткими диктатурами Румынии или ГДР.

Кроме того, у Польши исторически сложились тесные связи с Западом, где существовали многочисленные польские общины. Миллионы польских эмигрантов обосновались во Франции, Западной Германии и Великобритании, где после Второй мировой войны находилось польское правительство в изгнании. Вторым в мире по численности польского населения городом после Варшавы был Чикаго. Поэтому неудивительно, что Польша охотнее других стран откликнулась на книжную программу.

Рудзкий курировал обширную сеть, в которую входили десятки польских издателей и распространителей книг с контактами в США, Великобритании, Франции, Австрии, Западной Германии, Швеции, Италии и многих других странах. Рудзкий поддерживал их через комиссионные вознаграждения, закупки и субсидии.

Среди польских партнеров МЛЦ было много выдающихся личностей. Однако никто из них не мог сравниться по влиянию с руководителем парижской группы, которая базировалась в старом особняке на западной окраине французской столицы. Его авторитет в диссидентских кругах был непререкаем, а связи простирались далеко за пределы эмигрантской среды. Поляки по всему миру знали его как «князя» или «герцога», а Рудзкий и другие участники книжной программы обращались к нему просто – «Редактор».

Звали этого человека Ежи Гедройц. Вскоре он станет главным покровителем, союзником и наставником Хоецкого.

* * *

Даже в юности Ежи Гедройц отличался подчеркнуто скептическим выражением лица. У него были влажные глаза с тяжелыми веками и меланхоличный «рыбий» рот, уголки которого ползли вниз, даже когда он улыбался. В сочетании с пристрастием к шейным платкам это придавало ему сходство с утомленным жизнью персонажем из пьес Оскара Уайльда, что совсем не соответствовало образу главного «врага государства», каковым он являлся для коммунистической Польши.

Спустя годы ему припишут важнейшую роль в крушении коммунизма и сохранении польской литературы в течение долгих десятилетий коммунистического мрака. В знак признания его заслуг Организация Объединенных Наций и польский сейм объявят 2006 год – столетнюю годовщину со дня его рождения – «годом Ежи Гедройца».

К 1980 году 74-летний Гедройц уже более тридцати лет вел собственную разведывательную кампанию против коммунистов. Большую часть времени он проводил в большом, увитом плющом особняке в нескольких километрах северо-западнее Парижа. Поляки знали это место как Мезон-Лаффит (Maisons-Laffitte). Свое название оно получило в честь расположенного неподалеку одноименного замка в стиле барокко, хотя формально дом находился в соседнем районе Ле Мениль-ле-Руа.

Многим обедневшим эмигрантам и путешественникам, которые поднимались по длинному пологому склону от железнодорожной станции, особняк на авеню де Пуасси, 91, казался настоящим дворцом. Он стоял на отдельном участке, окруженный газонами, елями и переоборудованными хозяйственными постройками, в которых могли остановиться гости. Некоторые приезжали сюда почти как паломники – в поисках еды, крова и возможности излить душу перед выдающимся национальным деятелем.

Гедройц был гостеприимным хозяином, а его дом представлял собой нечто среднее между кибуцем и походной солдатской столовой. Личные встречи он проводил в своем маленьком кабинете в задней части дома, где сидел за небольшим письменным столом, окруженным рядами книжных полок, пуская клубы серо-голубого дыма сигарет Kool Filter King с ментолом. Он был заядлым курильщиком – курил за завтраком, курил днем, курил по ночам, читая в постели рукописи, прожигая при этом дырки в простынях и стряхивая пепел на пол.

Он далеко не всегда жил в таких комфортных условиях. До войны Гедройц редактировал политические журналы, а в 1939 году, с началом Второй мировой, был эвакуирован в Румынию, где служил дипломатом при польском правительстве в изгнании в Бухаресте. Когда Румыния заключила союз с Гитлером, он покинул Румынию вместе с сотрудниками британского посольства, которые в следующем году были эвакуированы в Турцию. Там Гедройц решил пойти в армию: он отправился в Палестину и стал солдатом Карпатской бригады. В ее составе он принимал участие в боевых действиях в Египте и обороне Тобрука.

Жарким августовским днем 1942 года в военном лагере в северном Ираке он познакомился с Юзефом Чапским, начальником отдела пропаганды 2-го Польского корпуса в составе британской армии. Этот корпус был сформирован в основном из военнопленных поляков, которые содержались в советских лагерях ГУЛАГа и были выпущены после того, как генерал Владислав Андерс был назначен польским правительством в изгнании командующим польской армией в СССР.

Чапский, художник по профессии, был Выжившим с большой буквы. Он был одним из нескольких сотен польских офицеров, избежавших расправы НКВД в Катыни, и одним из еще меньшей группы тех, кто выжил в ГУЛАГе. Сам он приписывал это чудесное спасение своей страсти к творчеству Марселя Пруста: в самых бесчеловечных условиях, какие только можно себе представить, он обрел смысл жизни, пересказывая заключенным роман «В поисках утраченного времени», целые куски которого знал наизусть.

Чапский зачислил Гедройца в свой отдел пропаганды, и до конца войны они вместе служили в армии Андерса, пробиваясь с боями на итальянский полуостров и одержав победу в кровавой битве при Монте-Кассино. В 1945 году, после Ялтинской конференции, на которой было окончательно определено будущее Польши в рамках советской сферы влияния, Гедройц предложил создать издательство, которое работало бы на поддержку идеи независимости его родины. Это стало бы продолжением их пропагандистской деятельности в военное время, но уже другими методами. «Ситуация была мне ясна, – вспоминал он позже. – Я понимал, что дело поляков проиграно и теперь необходимо поддерживать связь со страной, влиять на происходящее в ней и вести работу с эмигрантами».

Так в 1946 году в Риме открылся Литературный институт. Однако, по словам Гедройца, в Италии «бесчинствовал КГБ», поэтому издатели решили перенести свою деятельность в Париж. Здесь, вне досягаемости цензоров режима, они начали создавать первоклассную независимую польскую прессу. Среди их первых публикаций были мемуары Чапского о Катыни и ГУЛАГе. В книге «На бесчеловечной земле» (Na nieludzkiej ziemi) он описывал свое путешествие по сталинскому СССР в поисках правды о судьбе польских офицеров, пропавших на просторах Советского Союза:

На каждом шагу я встречал проявление суровой несгибаемой воли; я видел тысячи человеческих лиц, на которых читалась открытая враждебность, и ощущал пугающий контраст между нашей физической слабостью и могуществом этой империи, которая за последние годы уничтожила больше поляков, чем за все время своего существования⁴⁹.

В 1947 году Гедройц основал журнал «Культура» – издание, которому суждено было стать самым популярным польскоязычным журналом в мире. За всю историю его существования вышло свыше шестисот номеров, которые распространялись в более чем пятидесяти странах. Все представители польской демократической оппозиции знали, что такое «Культура» и за что она борется: за свободу мысли, за интеллектуальное сопротивление, за то, что запрещено и преследуется в ПНР. Это был символ надежды, запретный плод, который словно чудом проникал с Запада сквозь «железный занавес».

Одна из бывших диссиденток вспоминала, что найти свежий номер «Культуры» в коммунистической Польше было все равно что внезапно наткнуться вечером на свежие булочки. Это дарило иллюзию нормальности, ощущение того, что, «возможно, я живу в свободной стране». Не только поляки находили утешение в «Культуре». Журнал стал светочем свободы для всей Восточной Европы. Как выразился другой читатель: «Это была легенда, озаряющая весь Восточный блок».

С момента основания издания Гедройц отчаянно нуждался в деньгах. «Культура» открыто выступала против советского империализма и коммунизма, что резко контрастировало с настроениями интеллектуальной элиты послевоенной Франции, где такие влиятельные мыслители, как Жан-Поль Сартр и Жан Жене, рассматривали личность Сталина в героическом контексте, а Советский Союз считали гарантом свободы.

К 1949 году положение стало критическим. «Будущее “Культуры” под угрозой», – сообщал Гедройц своему корреспонденту в марте того года. Денег оставалось только на несколько месяцев, и им срочно требовалось 14 тысяч долларов, чтобы продержаться на плаву в течение следующих двух лет. «Думаю, единственный способ получить такую сумму – обратиться за помощью в Соединенные Штаты, – продолжал Гедройц, – хотя я понимаю, насколько это трудно и почти безнадежно».

Чапский стал личным эмиссаром Гедройца. В начале 1950 года он по его поручению отправился в Америку, но художнику не удалось добиться успеха в финансировании. Вскоре стало ясно, что миссия проваливается. «[Он] злится на меня, – писал Гедройц. – А я злюсь на него, и мы оба мечтаем о долларовой манне небесной, которая почему-то никак не материализуется». Однако они не сдавались, и летом один из контактов Чапского пригласил их присоединиться к Конгрессу за свободу культуры – амбициозному проекту американской разведки, направленному на привлечение европейской интеллектуальной элиты к идеологической борьбе в Европе против влияния марксистских идей. Возглавлял Конгресс агент ЦРУ Майкл Йоссельсон.

Помимо Гедройца и Чапского, к Конгрессу присоединились сотни известных личностей, включая Бертрана Рассела, Стивена Спендера и Артура Кестлера. Гедройц считал Йоссельсона «человеком выдающегося ума и твердого характера», и в какой-то момент они даже обсуждали возможность включения «Культуры» в число журналов, финансируемых ЦРУ (в их числе был, например, британский Encounter под редакцией Спендера). По словам Гедройца, эти переговоры зашли в тупик «из-за нашего стремления сохранить полную редакционную независимость».

Тем не менее Гедройц с Чапским не теряли надежды и продолжали искать поддержку в американских кругах. Зимой 1950–1951 годов они вместе отправились в США, где встретились с сотрудниками ЦРУ, которые предложили им финансирование в размере десяти тысяч долларов в год – по тем временам весьма солидную сумму. Взамен Гедройц должен был расширить свою деятельность, увеличить контрабандный ввоз изданий в Польшу и улучшить их распространение на Западе. Это было именно то, что они искали, и Гедройц согласился. ЦРУ присвоило ему оперативный псевдоним QRBERETTA.

По мере того как росло влияние «Культуры», советские и польские власти начали рассматривать группу из Мезон-Лаффит как врагов государства, занимающихся подрывной антикоммунистической деятельностью. Наиболее громкий случай произошел в 1969 году, когда польские спецслужбы арестовали группу молодых интеллектуалов, переправлявших статьи и книги Литературного института из Чехословакии в Польшу через Татры.

«Альпинистов» судили и приговорили к длительным срокам заключения. Однако настоящей целью были не столько они, сколько отсутствующий в зале суда Гедройц. Прокуроры обвинили его во враждебной деятельности, направленной на дискредитацию польской нации и государственной системы. Отчасти это соответствовало действительности: в одном из рассекреченных документов ЦРУ прямо заявляло о своем «праве собственности» на «Культуру».

На самом деле отношения Гедройца с американской разведкой были куда более сложными. Его переписка с МЛЦ ясно показывает, что он рассматривал Управление скорее как союзника по борьбе, чем как работодателя. Об этом красноречиво свидетельствует один эпизод: когда начальник отдела ЦРУ велел сотруднице «пойти и сказать QRBERETTA, чтобы он это сделал», она ответила: «Это не вы указываете QRBERETTA, что делать. Это QRBERETTA дает указания вам».

Гедройц решил сотрудничать с ЦРУ, будучи в стесненных финансовых обстоятельствах, но при этом он ревностно оберегал свою независимость. Однажды он сказал: «Я неизменно придерживался мнения, что, если бы мне пришлось применять к писателям абсолютные политические или моральные критерии, польская литература перестала бы существовать. Поэтому я всегда считал, что нужно отделять автора от его произведения, позволить работе говорить самостоятельно… для меня это вопрос общего мировоззрения». Эта философия определяла редакционную политику журнала.

ЦРУ явно было довольно своими инвестициями. С годами финансирование QRBERETTA стабильно росло. К середине 1960-х годов ежегодные выплаты Гедройцу составляли от 20 до 60 тысяч долларов. В 1977 году, когда общий бюджет книжной программы сократили почти вдвое – до 2,6 миллиона долларов, – QRBERETTA получил 115 тысяч долларов. Это было абсолютным рекордом и показателем исключительного доверия.

О том, что Гедройц имел хорошую репутацию в ЦРУ, свидетельствует еще один рассекреченный документ, в котором анализируется тайная операция по поддержке диссидентских издательств на Украине. «Что меня беспокоит в этом проекте, – писал аналитик в 1973 году, – так это отсутствие той искры, которая есть у BERRETTA… Хотелось бы быть уверенным, что мы поддерживаем [в украинском случае] не просто группу стареющих эмигрантов, продолжающих жить в прошлом».