Czytaj książkę: «Девушка, которая забыла, как дышать. Современные рассказы, новеллы, повести»

Глава 1

ДЕВУШКА, КОТОРАЯ ЗАБЫЛА, КАК ДЫШАТЬ

Современные рассказы, новеллы, повести

«Не ищи вечность в мраморе – ищи её в том, от чего у тебя учащается сердцебиение»

Она забыла, как дышать – и встретила того, кто вернул ей пульс. Так открывается книга, где мраморные плиты помнят больше, чем живые, а музыка оказывается сильнее времени.

Здесь город спорит с селом, поле пахнет детством, а горы учат молчать. Здесь люди теряют работу и находят себя, боятся будущего и влюбляются в прошлое, бегут из дома – и возвращаются к себе. Радость и тревога идут под руку, как старые друзья, и не всегда понятно, кто из них ведёт.

Рассказы, новеллы и повести о том, что нас окружает: асфальт и звёзды, поезда и колодцы, чужие окна и собственные отражения. О том, что делает нас живыми – вопреки всему.

Дышите. Вы ещё не всё сыграли.

Предисловие

У этой книги странное начало. Она открывается не признанием в любви, не погоней, не катастрофой – а кладбищем. Но, перевернув первую страницу, вы поймёте: мрамор здесь нужен лишь для того, чтобы оттенить живое.

«Девушка, которая забыла, как дышать» – это не метафора смерти. Это метафора нас. Всех, кто однажды перестал чувствовать: в бетонных коридорах, в лентах новостей, в чужих ожиданиях. Мы разучиваемся дышать незаметно – как разучиваются говорить на родном языке, – просто потому, что рядом некому произнести нужное слово.

Истории, собранные здесь, – о том, что возвращает дыхание.

Они разбросаны по всей нашей географии. Город с его стеклянными фасадами и одиночеством в толпе. Село, где память пахнет дымом и полынью. Поле – бесконечное, как детство, которое мы не успели рассмотреть. Горы, которые не утешают, но учат молчать по-настоящему. Небо, которое есть у каждого – даже у того, кто не поднимает головы.

И между всем этим – люди. Они радуются, боятся, тревожатся, теряют и находят. Влюбляются не вовремя. Уезжают не туда. Возвращаются не теми. Иногда смешно. Иногда больно. Но всегда – по-настоящему.

Мы не делили рассказы на «светлые» и «тёмные», на «простые» и «сложные». Жизнь не делится. Радость и страх идут под руку, как старые друзья, и не всегда понятно, кто из них ведёт.

И ещё одно. В этой книге много музыки – той, что звучит в наушниках, в подъезде, в голове, в тишине между словами. Потому что музыка – это и есть пульс, вынесенный наружу. Она не воскрешает мёртвых. Она напоминает живым, что они ещё не всё сыграли.

Эпиграф на обложке – не украшение, а инструкция. Не ищите вечность в мраморе. Ищите её в том, от чего учащается сердцебиение: в первом слове после долгого молчания, в чужой ладони, в небе над полем, в дороге, из которой не хочется возвращаться.

Мы собрали эту книгу для тех, кто дышит. И для тех, кто пока забыл как.

Прочитайте. Вдох. Выдох. Ещё раз.

«Девушка, которая забыла, как дышать»

Кладбищенский рассказ

Кладбище Монпарнас встретило меня не скорбью, а джазом.

Саксофон плакал где-то в районе аллеи Бодлера, и я пошёл на звук, перешагивая через золотые лужи кленовых листьев. Она сидела на корточках у безымянной, ничейной могилы – серой, без имени, только выцветшая дата: «1683». Наверное, сюда плита перетащена с кладбища Невинных – она смотрелась чужой, инородной. Не своей здесь была и девушка. Чёрное платье, серые кеды, в руках – старый, будто из прадедушкиного сундука, саксофон. Её пальцы лежали на клапанах, как крылья мёртвых птиц.

– Ты в порядке? – спросил я.

Она подняла глаза. Они оказались прозрачными – нет, не белыми, а пустыми. Как комнаты, из которых вынесли всю мебель.

– Я ищу, – сказала она шёпотом, – ту ноту. Которая вернёт мне пульс.

Я не знал, что ответить. И тогда она начала играть.

Это был не джаз. Это был взлом времени. Взрыв подхватил нас и забросил в прошлое.

Франция, 1348 год. Мы стояли в соборе Шартра, и я чувствовал, как мои ботинки утопают в соломе. Её звали Элиан. У неё была чёрная прядь в русых волосах и голос, похожий на григорианский хорал. Она пела для умирающих от чумы – не «Dies irae», а тихую песню о том, как яблоня цветёт даже в неурожайный год. Но её жених сжёг её скрипку, сказав, что музыка – это голос дьявола. Она замолчала на тридцать лет. Умерла от немоты.

– Зачем ты показываешь мне это? – спросил я.

– Затем, – ответила она, – что я была там. И забыла, как звучит надежда.

Она вынула из холщёвой котомки сверкнувший в соборном полумраке саксофон, столь странный в средневековье, и поднесла его к губам. Нас снова закружило.

Вена, 1827 год. Бетховен уже не слышал ни черта, но его пальцы дрожали над клавирами. Элиан – теперь с небрежно собранным пучком и шалью на плечах – записывала за него ноты. Он кричал: «Сильнее! Пусть слёзы будут в басах!» Она прятала лицо в ладонях и смеялась. Потом они играли в четыре руки сонату, которую музыкальный мир никогда не услышит: о том, как глухота может стать самым громким органом души. Но Бетховен умер. Элиан осталась сидеть у его могилы три дня, пока венские городовые не согнали её пинками.