Czytaj książkę: «На Черной горе»

Bruce Chatwin

ON THE BLACK HILL

Copyright © Bruce Chatwin, 1982

THE VICEROY OF OUIDAH

Copyright © Bruce Chatwin, 1980

Карта выполнена Юлией Каташинской

© Т. А. Азаркович, перевод, 2025

© К. О. Голубович, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука^®

На Черной горе{Перевод Т. Азаркович.}

Посвящается Фрэнсису Уиндему и Диане Мелли

Поелику мы задерживаемся здесь недолго и дни нашей жизни сочтены, все равно что у мотылька или у тыквы, нам нужно искать прочного города в ином месте, строить себе дом в ином краю…

Джереми Тейлор¹

1

Вот уже сорок два года Льюис и Бенджамин спали бок о бок в родительской кровати у себя на ферме, которая называлась Видение.

В 1899 году, когда их мать вышла замуж, эту дубовую кровать с балдахином привезли сюда из ее дома в Брин-Драйноге. Выцветший кретоновый полог с узором из живокости и розочек защищал от комаров летом и от сквозняков зимой. В льняных простынях мозолистые пятки протерли дыры, лоскутное покрывало местами заметно поистрепалось. Под матрасом, набитым гусиным пером, лежал другой матрас – с конским волосом, и все это просело в два желоба, образовав холм между спящими.

В комнате всегда было темно, здесь пахло лавандой и камфорными шариками.

Запах камфорных шариков доносился из пирамиды шляпных коробок, громоздившейся возле умывальника. На прикроватной тумбочке лежала подушечка для булавок, все еще утыканная шляпными булавками миссис Джонс, а на торцевой стене в рамке, крашенной под черное дерево, висела гравюра по картине Холмана Ханта «Светоч мира»².

Одно из окон выходило на зеленые поля Англии, а другое смотрело на Уэльс – туда, где за группой лиственниц высилась Черная гора.

Волосы у обоих братьев были белее наволочек.

По утрам, в шесть часов, звонил будильник. Они брились и одевались под радиопередачу для фермеров. Спускались вниз, стучали по барометру, разводили огонь и кипятили воду для чая. Потом доили коров, задавали скотине корм и возвращались в дом завтракать.

Стены дома были покрыты грубой штукатуркой с галечной крошкой, кровля из каменной черепицы поросла мхом. Сам дом стоял в дальнем конце участка, в тени старой шотландской сосны. Пониже коровника тянулся плодовый сад с чахлыми яблонями, которым ветер не давал тянуться ввысь, а за ним наклонно уходили вниз поля – к лощине, где вдоль реки росли березы и ольхи.

Давным-давно эта ферма звалась Ти-Крадок (в здешних краях имя Каратака³ не забыто и по сей день), пока в 1737 году больной девочке по имени Алиса Морган не привиделась Дева Мария, парившая над кустиком ревеня. Алиса прибежала на кухню полностью исцеленной. В память о чуде ее отец переименовал свою ферму в Видение и высек на перекладине над крыльцом инициалы дочери «А. М.», дату и крест. Говорили, что граница между Раднором и Херефордом проходит прямо здесь, посередине лестницы.

Братья были близнецами.

В детстве их умела различать только мать – теперь же прожитые годы и несчастья оставили на них разные отметины.

Льюис был высокий и жилистый, с прямой осанкой и ровной пружинистой походкой. Даже в свои восемьдесят он мог день-деньской ходить по холмам или с утра до вечера орудовать топором и не уставать.

От него исходил резкий запах. Глубоко посаженные глаза – серые, задумчивые, подслеповатые – прятались за толстыми круглыми очками в светлой металлической оправе. На носу у него был шрам, оставшийся после падения с велосипеда, а еще после того случая у него загибался книзу и краснел в холода кончик носа.

Льюис имел привычку при разговоре покачивать головой; при этом он теребил цепочку от часов или вовсе не знал куда девать руки. На людях у него всегда был озадаченный вид, а если собеседник просто констатировал какой-нибудь факт, он говорил в ответ: «Большое спасибо!» или «Очень любезно с вашей стороны!». Все в округе знали, что он отлично ладит с овчарками.

Бенджамин был ниже ростом, розовее лицом, опрятнее и острее на язык. Подбородком он едва не упирался себе в шею, зато нос у него прекрасно сохранился, и в разговоре он пользовался им как оружием. Воло́с на голове у него осталось меньше, чем у брата.

Бенджамин занимался в доме готовкой, штопкой и глажкой, а еще вел счета. Никто лучше него не торговался за скотину – он мог часами яростно сбивать цену, пока барышник не вскидывал руки и не говорил: «Ну ладно, твоя взяла, старый сквалыжник!» А тот с усмешкой отвечал: «Кто-кто?»

На много миль в округе близнецы славились как страшные скряги – но не во всем.

Например, за сено они отказывались брать хоть пенни. Говорили, что сено – Божий дар земледельцу, и если у них в Видении имелись лишние запасы, то соседи победнее могли брать сколько угодно задаром. Даже в самые непогожие январские дни старухе мисс Файфилд с Бугра достаточно было прислать весточку с почтальоном – и Льюис грузил тюки сена на трактор, чтобы ей отвезти.

Любимым занятием Бенджамина было принимать роды у овец. Всю долгую зиму он дожидался конца марта, когда подают голоса кроншнепы и начинается окот. Тогда он, а не Льюис, не спал всю ночь и присматривал за овцами. Когда роды шли тяжело, он сам вытаскивал ягненка. Иногда ему приходилось запускать руку глубоко в овечью утробу, чтобы разделить ягнят-двойняшек. Потом он сидел у огня, немытый и довольный, а кошка слизывала у него с пальцев околоплодную слизь.

Зимой и летом братья ходили на работу в полосатых фланелевых рубахах с медными запонками на шее. Куртки и жилеты у них были сшиты из коричневого габардина, а штаны – из вельвета более темного цвета. Молескиновые шляпы они носили, загнув поля вниз; Льюис имел привычку снимать шляпу перед каждым встречным незнакомцем, поэтому ворс на его тулье совсем поистерся.

Время от времени с какой-то насмешливой чинностью они посматривали на свои серебряные часы – не для того чтобы узнать точное время, а чтобы проверить, чьи идут быстрее. Субботними вечерами братья по очереди мылись в сидячей поясной ванне перед огнем. Жили они ради памяти о матери.

Поскольку каждый из них знал, о чем думает другой, они даже ссорились без слов. Иногда – возможно, после очередной такой молчаливой ссоры, когда им нужно было, чтобы их помирила мама, – они вставали над ее лоскутным одеялом и всматривались в черные бархатные звезды и шестиугольники набивного ситца, которые когда-то были ее платьями. Не говоря ни слова, они снова видели ее: в розовом – идущей по овсяному полю с кувшином процеженного сидра для жнецов; в зеленом – в пору обеда у стригалей овец; или в фартуке в синюю полоску – склонившейся над очагом. А черные звезды приносили воспоминания о гробе с телом отца, стоявшем на кухонном столе, и о плакавших женщинах с белыми как мел лицами.

Со дня его похорон на кухне ничего не менялось. Обои с узором из восточных маков и буроватых папоротников потемнели от копоти, и хотя латунные дверные ручки блестели все так же, как много лет назад, с самих дверей и с плинтусов коричневая краска давно облупилась.

Близнецы никогда даже не думали подновить эту обветшавшую обстановку, боясь уничтожить память о том ясном весеннем утре – больше семидесяти лет назад, – когда они помогали матери помешивать в ведре клейстер из муки с водой и наблюдали, как на ее платке застывают капли побелки.

Бенджамин исправно отскребал от грязи каменные плиты пола, чугунная решетка блестела от графитовой смазки, а на конфорке всегда посвистывал медный чайник.

По пятницам Бенджамин обязательно что-нибудь пек (как когда-то мать): после полудня закатывал рукава, готовясь делать валлийское печенье или деревенский каравай. Он так энергично месил тесто, что от нарисованных подсолнухов на клеенке со временем почти ничего не осталось.

На каминной полке стояли парные стаффордширские фигурки спаниелей, пять латунных подсвечников, кораблик в бутылке и чайница с рисунком китаянки. В застекленной горке (одна ее дверца была подлечена скотчем) хранились фарфоровые безделушки, посеребренные чайники, всевозможные коронационные и юбилейные кру́жки. На полку, прибитую к стропилам, был втиснут свиной окорок. Георгианское фортепиано свидетельствовало об изысканном досуге давно минувших дней.

Рядом с напольными часами Льюис держал наготове дробовик 12-го калибра: оба брата боялись воров и торговцев антиквариатом.

У отца близнецов было единственное хобби (точнее, единственное, что его интересовало в жизни, не считая земледелия и Библии): выреза́ть деревянные рамки для картин и семейных фотографий, которыми было увешано все свободное пространство на стенах. Миссис Джонс всегда удивлялась, как это у человека с таким характером и такими неуклюжими руками хватало терпения для столь кропотливой работы. Но как только мистер Джонс брался за резец и повсюду разлетались мелкие белые стружки, он переставал быть придирчивым грубияном.

Он вы́резал готическую рамку для религиозной цветной гравюры «Широкий и узкий путь», придумал своеобразные библейские мотивы для акварели, изображавшей купель Вифезда. А когда брат прислал ему из Канады олеографию, промазал ее всю льняным маслом, чтобы сделать похожей на работу старых мастеров, и всю зиму напролет корпел над обрамлением в форме кленовых листьев.

И была еще та картина (которая, помимо прочего, имела отношение к легендарному дядюшке Эдди) – с краснокожим индейцем, березовой корой, соснами и багровым небом, – которая впервые пробудила в Льюисе мечту о дальних краях.

Если не считать поездки на море в 1910 году, ни один из близнецов никогда не бывал дальше Херефорда. И все же недоступные горизонты только растравляли в Льюисе страсть к географии. Он донимал гостей расспросами, что́ они думают «о дикарях в Африке», требовал известий о Сибири, о Салониках или Шри-Ланке. А когда кто-нибудь упоминал о неудачной попытке президента Картера освободить заложников в Тегеране⁴, Льюис скрещивал руки на груди и решительно заявлял:

– Ему нужно было переправить их через Одессу.

Его познания о мире были почерпнуты из изданного в 1925 году атласа Бартоломью, в котором владения двух больших колониальных держав раскрашивались в розовый и лиловый цвета, а Советский Союз – в блеклый серо-зеленый. Льюиса, привыкшего к порядку, оскорбляло новое лицо планеты, зарябившее множеством грызущихся между собой маленьких стран с непроизносимыми названиями. Словно намекая на то, что настоящие путешествия можно совершать только в воображении (а может быть, желая порисоваться), он зажмуривался и певуче декламировал строки, которые когда-то разучивала с ним мать:

 
Всё на запад и на запад,
Плыл по нем к заре огнистой,
Плыл в багряные туманы,
Плыл к закату Гайавата…⁵
 

Очень часто близнецы горевали при мысли о том, что так и умрут бездетными, однако стоило им только бросить взгляд на стену, увешанную фотографиями, как самые мрачные их мысли тут же улетучивались. Всех, кто был изображен на этих снимках, они знали по именам, и им никогда не надоедало выискивать черты фамильного сходства у людей, родившихся с разницей в сотню лет.

Слева от группового снимка, сделанного на свадьбе родителей, висел портрет их самих в шестилетнем возрасте; они глядели перед собой широко раскрытыми глазами, словно птенцы сипухи, и были наряжены в одинаковые рубашки с отложными воротничками, как у пажей (их тогда собирались вести на гулянье в парк Леркенхоуп). Но больше всего братьев радовала цветная фотография внучатого племянника, тоже шестилетнего, только замотанного в тюрбан из полотенца (он играл Иосифа в рождественском спектакле).

С тех пор прошло четырнадцать лет, и Кевин превратился в высокого черноволосого юношу с кустистыми, сросшимися на переносице бровями и аспидными серо-голубыми глазами. Через несколько месяцев ферма должна была отойти ему.

Теперь, глядя на то поблекшее свадебное фото, на отцовское лицо в оправе из огненно-рыжих бакенбард (даже по фотографии в сепии легко было понять, что он из рыжеволосых), рассматривая рукава жиго на платье матери, розы на ее шляпке и нивянки в ее букете, сравнивая ее милую улыбку с улыбкой Кевина, они понимали, что жизнь не была потрачена даром и время, пройдя через целительный круговорот, смыло боль и гнев, стыд и бесплодность и прорвалось в будущее с обещанием новизны.

2

Из всех, кто позировал для фото у «Красного дракона» в Рулене в тот душный августовский день в 1899 году, больше всего поводов для радости было у жениха – Амоса Джонса. Всего за неделю ему удалось добиться исполнения двух из трех его заветных желаний: жениться на красавице и взять в аренду ферму.

Его отец, старый пустомеля и любитель сидра, известный в раднорширских пабах как Сэм Телега, начинал свой жизненный путь гуртовщиком и за долгие годы, промышляя извозом, так и не сумел разбогатеть; теперь он жил вдвоем с женой в тесном домишке на склоне Руленского холма.

Ханну Джонс никак нельзя было назвать милой или покладистой женщиной. В молодые годы она без памяти любила мужа, мирилась с его отлучками и изменами и – благодаря своей баснословной скаредности – всегда умудрялась предотвратить приход приставов.

А потом последовали катастрофы, от которых сердце ее очерствело и окаменело, а рот сделался кривым и колючим, будто лист падуба.

Из пятерых ее детей одна дочь умерла от чахотки, другая вышла за католика. Старший сын погиб в угольной шахте в долине Ронты. Ее любимчик Эдди украл материнские сбережения и удрал в Канаду. Так ее единственной опорой в старости остался Амос.

Он был ее последышем, поэтому она нянчилась с ним больше, чем с другими, и отправила в воскресную школу учиться грамоте и страху перед Господом. Амос был неглуп, но к пятнадцати годам мать окончательно разочаровалась в способностях сына и прогнала его из дома, чтобы содержал себя сам.

Дважды в год, в мае и ноябре, он бродил по Руленской ярмарке в ожидании, что какой-нибудь фермер наймет его в батраки; из шапки у него торчал клок овечьей шерсти, через руку была переброшена опрятно сложенная чистая воскресная блуза.

Он нашел работу на нескольких фермах в Радноршире и Монтгомери. Там он научился пахать плугом, сеять, жать и стричь скотину, забивать свиней и вытаскивать овец из сугробов. Когда сапоги окончательно порвались, ему пришлось обмотать ноги полосками войлока. Вечерами после работы у него ныли все суставы. Ужинал он похлебкой из окорока с картофелем и черствыми корками. Чая ему не полагалось – хозяева были слишком прижимисты.

Ночевал Амос на тюках сена в амбаре или на сеновале в хлеву, и зимними ночами, бывало, лежал без сна, дрожа под сырым одеялом: просушить одежду было негде. Однажды утром в понедельник хозяин выпорол его из-за ломтей холодной баранины, которые пропали, когда семья была на службе в молельне, хотя Амос был не виноват (мясо стащила кошка).

Трижды он убегал от нанимателей и трижды лишался платы за труд. И все-таки расхаживал с важным видом, залихватски заламывал шапку и – в надежде понравиться какой-нибудь смазливой фермерской дочке – тратил все лишние пенни на яркие носовые платки.

Первая его попытка соблазнения провалилась.

Чтобы разбудить девушку, он бросил ветку в окно ее спальни, и она тихонько спустила ему ключ. Потом, на цыпочках пробираясь по кухне, он задел ногой табурет и грохнулся. Вслед за ним на пол свалился медный горшок, залаяла собака и откуда-то из глубины донесся мужской голос. Когда Амос выбегал из дома, отец девушки уже стоял на лестнице.

В двадцать восемь лет он сказал, что, пожалуй, эмигрирует в Аргентину: ходят слухи, что там всем желающим дают землю и лошадей. Тогда мать запаниковала и подыскала ему невесту.

Это была очень простая, туповатая женщина лет на десять его старше; она сидела день-деньской, глазея на свои ничем не занятые руки – обуза для своей семьи.

Ханна три дня уговаривала отца невесты отдать ее за Амоса, а заодно выторговала тридцать племенных овец, аренду небольшой фермы Кумкойнант и права на выпас скота на Руленском холме.

Участок оказался паршивый. Он находился на тенистом склоне, и в пору таяния снегов домик вставал на пути у потоков ледяной воды. Все же, арендуя немного земли там и сям, закупая скот совместно с другими фермерами, Амос кое-как выкручивался и уповал на лучшие времена.

Брак этот был безрадостным.

Рейчел Джонс слушалась мужа, двигаясь, как безвольный автомат. Она чистила свинарник в рваном твидовом пальто, перевязанном куском бечевки. Никогда не улыбалась и не плакала, если муж бил ее. На его вопросы отвечала односложно или просто хмыкала. Даже терпя родовые муки, она так сильно стиснула зубы, что не проронила ни звука.

Родился мальчик. Молоко не пришло, и мать отослала его к кормилице. Ребенок умер. А в ноябре 1898 года Рейчел перестала принимать пищу и повернулась спиной к миру живых. Когда ее хоронили, кладбище белело подснежниками.

С того дня Амос Джонс стал регулярно ходить в церковь.

3

Однажды на воскресной заутрене – еще и месяца не прошло со дня похорон – руленский викарий объявил, что его позвали провести службу в Лландафском соборе, и потому вместо него в следующее воскресенье проповедь произнесет ректор из Брин-Драйнога.

Им оказался преподобный Латимер, знаток Ветхого Завета, вышедший на покой после миссионерской работы в Индии и поселившийся в здешней горной глуши в одиночестве – точнее, вместе с дочерью и со своими книгами.

Изредка Амос видел его на горе: со впалой грудью, с седыми космами, развевавшимися на ветру, как соцветия пушицы, он шагал среди зарослей вереска и что-то громко кричал, пугая овец. Дочку Амос не видел – говорили, что она грустная и красивая. Он уселся у самого края церковной скамьи.

По пути в Рулен Латимерам пришлось укрываться от ливня, и они опоздали к началу службы на целых двадцать минут. Наконец их двуколка остановилась возле церкви. Ректор пошел в ризницу переодеваться, а мисс Латимер направилась к местам для певчих, глядя на винно-красную ковровую дорожку и избегая взглядов прихожан. Она слегка задела Амоса Джонса за плечо и остановилась. Сделала полшага вперед, еще шаг в сторону и опустилась на скамью – на один ряд ближе к алтарю, чем он, по другую сторону от прохода.

Ее черная касторовая шляпка и шиньон каштановых волос блестели каплями воды. На сером саржевом пальто тоже виднелись потеки от дождя.

Одно из витражных окон изображало пророка Илию с вороном. Снаружи, на подоконнике, уселась парочка голубей, они ворковали и стучали клювами по стеклу.

Первым прозвучал гимн «Направь меня Ты, о Великий Иегова»⁶, и Амос, вслушиваясь в мощно звучавшие голоса хора, уловил ее чистое, трепетное сопрано, а она почувствовала его баритон, жужжавший, как шмель, вокруг ее затылка. Весь «Отче Наш» он глазел на ее длинные белые, сужающиеся к кончикам пальцы. После того как прочитали отрывок из Нового Завета, она решилась бросить искоса взгляд назад и увидела его красные руки на красном клеенчатом переплете молитвенника.

Она зарделась от смущения и натянула перчатки.

Потом ее отец поднялся на кафедру и стал читать, кривя рот:

– «Если будут грехи ваши как багряное, – как снег убелю; если будут красны как пурпур, – как во́лну убелю. Если захотите и послушаетесь…»⁷

Она смотрела на свою молитвенную подушечку и чувствовала, как у нее щемит сердце. После службы Амос прошел рядом с ней через погребальные ворота⁸, но она отвела взгляд, повернулась спиной и стала рассматривать ветви тиса.

Он позабыл о ней – пытался забыть, – пока однажды в апрельский четверг не отправился на руленский рынок, чтобы распродать годовалых барашков и обменяться новостями.

Вдоль всей Широкой улицы фермеры, съехавшиеся в город, привязывали своих пони и судачили, сбиваясь в группки. Телеги, уставив оглобли вверх, стояли пустыми. Из пекарни долетал запах свежевыпеченного хлеба. Перед ратушей расположились торговые палатки под навесами в красную полоску, а вокруг них так и роились черные шляпы. На Замковой улице толпа была еще гуще: народ проталкивался вперед, торопясь осмотреть гурты уэльского и херефордского скота. Овец и свиней держали в загонах за плетнями. День стоял морозный, и над спинами животных поднимались облака пара.

У «Красного дракона» два бородатых старика пили сидр и ворчали про «этих продувных бестий в парламенте». Кто-то гнусаво выкликал цену на плетеные стулья, красноносый скототорговец энергично жал руку худощавому человеку в коричневом котелке.

– Как делишки?

– Так себе.

– А у жены?

– Худо.

Рядом с городскими часами расположились две голубые подводы, застланные сеном и заваленные битой птицей; их хозяйки, две кумушки в клетчатых платках, вовсю сплетничали, старательно прикидываясь, что им и дела нет до бирмингемского закупщика, который кружил вокруг них, поигрывая ротанговой тростью.

Проходя мимо, Амос услышал, как одна кумушка говорит другой:

– Ах она бедняжка! Подумать только, одна-одинешенька на белом свете осталась!

В прошлую субботу пастух, проезжавший по горе, нашел тело преподобного Латимера, торчавшее ногами вверх из торфяной ямы. Видимо, он поскользнулся, упал и утонул. Во вторник его похоронили в Брин-Драйноге.

Амос распродал своих барашков, выручив за них сколько можно, и, засовывая монеты в жилетный карман, заметил, что рука у него дрожит.

На следующее утро, задав корм скотине, он взял палку и прошел девять миль к горе над Брин-Драйног. Дойдя до скал, гребнем выступающих на вершине, Амос сел в укрытии от ветра и перешнуровал ботинок. Над его головой летели из Уэльса пухлые облака, тени от них быстро мчались по склонам, поросшим утесником и вереском, но замедляли движение, когда доходили до полей с озимой пшеницей.

Он ощущал какую-то легкость в голове, почти что счастье, словно и его жизнь тоже должна была начаться заново.

К востоку протекала река Уай, серебристой лентой змеившаяся по заливным лугам, и все окрестные просторы были усеяны яркими пятнышками – белыми или краснокирпичными крестьянскими домами. Соломенные крыши смотрелись желтыми лоскутами в пене яблоневого цвета, а дома помещиков-аристократов утопали в сумрачной зелени хвойных деревьев.

Ниже, в нескольких сотнях ярдов, на шиферную кровлю пасторского дома в Брин-Драйноге падали солнечные лучи, отбрасывая на склон горы параллелограмм небесного света. В синеве кружили и падали камнем вниз два канюка; на ярко-зеленом поле паслись ягнята и расхаживали вороны.

По кладбищу среди надгробий двигалась женщина в черном. Вот она вышла из калитки и пошла по заросшему саду. На лужайке ей навстречу радостно выскочила маленькая собачонка, затявкала и принялась цапать подол. Женщина забросила палку в кусты, и собака помчалась следом, вернулась без палки и снова затеребила хозяйкину юбку. Что-то как будто удерживало женщину, мешая зайти в дом.

Амос помчался вниз по склону, металлические набойки на каблуках звучно ударялись об отлетавшие камни. Потом он перегнулся через садовую изгородь, шумно переводя дух, а она все так же стояла среди лавровых кустов, и собачка смирно лежала у ее ног.

– А, это вы! – сказала она, обернувшись.

– Ваш отец, – пробормотал он. – Мне так жаль, мисс…

– Да-да, конечно, – она жестом прервала его. – Пожалуйста, заходите в дом.

Он стал извиняться, говоря, что у него ботинки в грязи.

– В грязи! – Она рассмеялась. – Грязью этот дом не испачкаешь. И потом, я здесь надолго не останусь.

Она провела его в отцовский кабинет. В комнате было пыльно, она вся была заставлена книгами. За окном прицветники араукарии преграждали путь солнечному свету. Пучки конского волоса из дивана просы́пались на потертый турецкий ковер. Письменный стол был завален пожелтевшими бумагами, на вращающейся стойке лежали Библии и комментарии к Библии. Каминную полку из черного мрамора украшали древнеримские черепки и несколько кремневых наконечников топоров.

Она подошла к фортепиано, выхватила содержимое вазы и бросила за каминную решетку.

– Какой ужас! – сказала она. – Терпеть не могу иммортели!

Она рассматривала его, пока он разглядывал акварель, изображавшую белые арки, финиковую пальму и женщин с кувшинами.

– Это купель Вифезда, – пояснила она. – Мы были там. Объездили всю Святую землю, когда возвращались из Индии. Увидели Назарет, Вифлеем и море Галилейское. Были в Иерусалиме. Отец всю жизнь мечтал об этом.

– Можно воды? – спросил он.

Она провела его на кухню. На столе, выскобленном дочиста, было совсем пусто. Ни крошки еды.

Она сказала:

– Вот досада, я даже чашкой чая не могу вас угостить.

Они вышли на солнечный свет, и он разглядел, что волосы у нее уже тронуты сединой, а от уголков глаз к скулам расходятся мелкие морщинки. Но ему по душе пришлись ее улыбка, карие глаза и длинные черные ресницы. Талию ее стягивал черный пояс из лакированной кожи. Его взгляд опытного заводчика плавно скользил от плеч к бедрам.

– А я ведь до сих пор не знаю, как вас зовут, – проговорила она и протянула на прощанье руку. – Амос Джонс – замечательное имя.

Она дошла с ним по саду к воротам, помахала на прощанье и побежала обратно к дому. Когда он обернулся напоследок, она уже стояла в кабинете. Черные щупальца араукарии, отражавшиеся в окне, словно держали в плену ее белое лицо, прижавшееся к стеклу.

Он поднимался в гору, перескакивая с одного травянистого бугра на другой, и кричал во все горло:

– Мэри Латимер! Мэри Джонс! Мэри Латимер! Мэри Джонс! Мэри!.. Мэри! Мэри!..

Через два дня он вернулся в пасторский дом, прихватив подарок: собственноручно ощипанную и выпотрошенную курицу.

Она стояла на крыльце в длинном синем шерстяном платье, с наброшенной на плечи кашмирской шалью; к коричневой бархатной ленте, обвивавшей шею, была приколота камея с изображением Минервы.

– Вчера я не смог прийти, – сказал он.

– Я знала, что вы придете сегодня.

Она запрокинула голову и рассмеялась, а собачка, унюхав курицу, запрыгала и начала цапать Амоса за штаны. Он вытащил курицу из заплечного мешка. Мэри увидела холодную пупырчатую тушку. Перестала улыбаться – стояла на пороге как вкопанная и дрожала.

Они пытались поговорить в прихожей, но она заламывала руки и смотрела на вымощенный красной плиткой пол, а он переминался с ноги на ногу и чувствовал, как краснеет от шеи до ушей.

Обоих распирало желание что-то сказать друг другу. И оба понимали, что сказать им больше нечего, что ничего из их встречи не выйдет, что два их голоса никогда не сольются в один, и каждый уползет обратно в свою раковину, как будто та вспышка узнавания в церкви была насмешкой судьбы или искушением лукавого, решившего их погубить. Они продолжали что-то бормотать, запинаясь, и мало-помалу слова вылетали все реже, между ними пролегало все больше молчания. Они уже не глядели друг на друга, когда он неловко пробрался к выходу и бросился бежать к горе.

Ее мучил голод. В тот вечер она изжарила курицу и попыталась заставить себя поесть. После первого же куска отбросила нож и вилку, отдала блюдо собаке и побежала наверх, в спальню.

Мэри лежала ничком на своей узкой кровати и рыдала в подушку, синее платье распласталось вокруг ее тела, в колпаках над печными трубами завывал ветер.

Ближе к полуночи ей померещился хруст чьих-то шагов по гравию.

– Он вернулся! – крикнула она, но потом поняла, что это вьющаяся роза скребется колючками в окно.

Она принималась считать овец, но вместо того, чтобы нагнать на нее сон, эти глупые животные лишь пробудили другое воспоминание – о другой ее любви, которая приключилась с ней в пыльном индийском городке.

Он был полукровка-евразиец со слащавым взглядом, постоянно сыпавший извинениями. Она впервые увидела его на телеграфе, где он служил. Когда холера забрала ее мать и его молодую жену, они обменялись соболезнованиями на англиканском кладбище. Потом встречались вечерами и прогуливались вдоль лениво текущей реки. Он звал ее к себе и угощал переслащенным чаем с буйволовым молоком. Читал ей наизусть монологи из Шекспира. С надеждой говорил о платонической любви. Его маленькая дочка носила золотые сережки, а нос у нее был забит соплями.

– Потаскуха! – кричал на нее отец, когда почтальон доложил ему о «нескромности» дочери. Он на три недели запер ее в душной комнате, чтобы у нее было время раскаяться, и посадил на хлеб и воду.

Около двух часов ночи ветер переменил направление и завыл по-другому. Она услышала, как сломалась ветка – хррясь! – и вдруг, заслышав этот древесный звук, подскочила в кровати:

– О боже! Он подавился куриной костью!

Она ощупью пробралась вниз по лестнице. Сквозняк задул свечу, когда она отворила дверь на кухню. Она остановилась в темноте, вся дрожа. За шумом ветра можно было расслышать, как песик мирно похрапывает в своей плетенке.

На рассвете она взглянула за кроватные перила и в задумчивости остановила взгляд на гравюре по картине Холмана Ханта. «Стучите, и отворят вам»⁹, – говорил Спаситель. Но разве она не стучала и не размахивала светильником у двери дома? В тот миг, когда сон наконец пришел, тоннель, по которому она блуждала, показался ей длиннее и темнее, чем обычно.

4

Амос таил свою злость. Все лето напролет он работал не покладая рук, как будто силясь вытравить память о высокомерной женщине, которая пробудила в нем надежды и сама же разрушила их. Часто, лишь увидев мысленно ее серые кожаные перчатки, он грохал кулаком по своему холостяцкому столу.

В пору сенокоса он пошел в помощники к одному фермеру на Черной горе и познакомился там с девушкой по имени Лиза Беван.

Они встречались в лощине и ложились в ольховой роще. Она покрывала его лоб поцелуями, перебирала ему волосы своими короткими пальцами. Но что бы он ни делал – что бы она ни делала, – ничто было не в силах стереть из его памяти образ Мэри Латимер, которая с обиженно-укоризненным видом насупливает брови. Ночами без сна, в одиночестве, как мучительно ему хотелось, чтобы рядом с ним оказалось ее гладкое белое тело!

Как-то раз на летней лошадиной ярмарке в Рулене он разговорился с пастухом – тем самым, что нашел тело утонувшего пастора.

– А что дочка? – спросил Амос притворно-равнодушным тоном.

– Уезжает, – ответил пастух. – Собирается, вещи пакует.

На следующее утро, когда Амос дошел до Брин-Драйнога, припустил дождь. Капли стекали по его щекам, барабанили по листьям лавров. В буках, росших вокруг пасторского дома, молодые грачи учились расправлять крылья, а их родители кругами летали рядом, одобрительно покаркивая. На подъездной дороге для экипажей стояла легкая двухколесная карета. Конюх помахал скребницей рыжеволосому незнакомцу, который широким шагом входил в дом.

Она была в кабинете – вместе с каким-то потрепанным, жидковолосым джентльменом в пенсне, листавшим книгу в кожаном переплете.

– Профессор Гетин-Джонс, – представила она его, не выказав ни капли удивления. – А это – просто мистер Джонс, который пришел, чтобы вывести меня на прогулку. Пожалуйста, извините нас. Продолжайте читать.

Профессор пробубнил что-то невнятное. Ладонь у него была сухая и жесткая. Сероватые жилы проступали над костяшками пальцев, как корни над камнями; изо рта плохо пахло.

Она вышла из комнаты и вернулась с разрумянившимся лицом, в резиновых сапогах и плаще из клеенчатой холстины.

– Это папин друг, – шепнула она, как только они отошли на некоторое расстояние. – Теперь вы видите, что мне пришлось вынести. Он хочет, чтобы я отдала ему все книги – даром!

– Лучше продайте, – сказал Амос.

Они поднимались под дождем овечьей тропой. Гора скрылась в тумане, бурные потоки текли по ней из облачной гряды. Он шагал впереди, раздвигая заросли утесника и папоротников, а она шла за ним ровно след в след.

Они остановились у скал, потом двинулись по старой грунтовке – рука об руку, разговаривая совершенно запросто, будто дружили с детства. Иногда она не могла разобрать какое-нибудь слово из его раднорского диалекта. Иногда он просил ее повторить сказанное. Но оба понимали, что перегородки, которая их разделяла, больше нет.

Амос рассказывал о своих планах, Мэри – о своих страхах. Он мечтал о жене и ферме, а еще о сыновьях, которым можно будет ее передать. Она боялась, что станет обузой родственникам и придется пойти в услужение. Мэри была так счастлива в Индии – пока была жива мать. Она рассказала ему о миссии и о страшных днях перед муссонами:

– Было так жарко. Мы просто задыхались!

– А мне наоборот, когда батрачил зимой, согреться негде было, разве только в пабе у огня, – отозвался он.

– Может, мне вернуться в Индию? – проговорила она, но так неуверенно, что он сразу понял: ей этого совсем не хочется.

В облаках появился разрыв, и на торфяные болота косо упали темно-желтые лучи света.

– Глядите! – вдруг сказал он и показал на жаворонка, который кружил прямо у них над головами, взлетая с каждым витком все выше и выше, будто спешил навстречу солнцу. – У него, знать, гнездо где-то рядом.

Она вдруг услышала легкий хруст и увидела желтое пятнышко на мыске сапога.

– Что это?! – испугалась она. – Что я натворила!

Оказалось, она наступила на гнездо жаворонка и передавила все яйца. Мэри села на кустик трав, по щекам текли слезы. Она прекратила плакать только после того, как он приобнял ее за плечи.

У пруда Маун они немного развлеклись бросанием плоских камушков, соревнуясь, чей продержится дольше, отскакивая рикошетом от поверхности темной воды. Из камышовых зарослей вылетали, оглашая окрестности жалобными криками, озерные чайки. Когда он подхватил ее на руки, чтобы перенести через заболоченное место, она ощутила себя невесомой, как повисший над землей туман.

Вернувшись к пасторскому дому, они снова стали обращаться друг к другу холодными, короткими фразами, словно умиротворяя тень ее отца. Профессор так и сидел зарывшись в книги.

– Лучше продайте, – повторил Амос, оставляя ее на крыльце.

Она кивнула и не стала махать на прощанье. Теперь она знала, когда и зачем он явится в следующий раз.

Он приехал днем в субботу на гнедом уэльском кобе¹⁰, держа за поводья пегого мерина с дамским седлом. Она окликнула его из спальни, как только заслышала стук копыт. Он прокричал:

– Скорее! На Черной горе сдают в аренду ферму.

– Лечу! – отозвалась она и сбежала по лестнице в костюме для верховой езды, сшитом из сизо-серой индийской хлопчатой ткани. Соломенная шляпка, увенчанная розами, была подвязана под подбородком розовой атласной лентой.

Амос раскошелился на новую пару сапог, и Мэри, увидев их, ахнула:

– Боже, что за сапоги!

Среди узких тропинок притаились летние запахи. На живых изгородях жимолость переплелась с кустами шиповника, аистник пестрел голубыми цветами, а наперстянка – багряными. По дворам расхаживали вперевалку утки, лаяли овчарки, гуси шипели и тянули шеи. Амос отломил ветку бузины, чтобы отгонять слепней.

Они проехали мимо дома со шток-розами, высаженными у крыльца, и с огненными настурциями по бордюру. Старуха в волнистом капоре подняла глаза от вязанья и проговорила что-то хриплым голосом, обращаясь к наездникам.

– Старая Мэри Проссер, – шепнул он, когда они немного отъехали. – Говорят, она колдунья.

Пересекли дорогу на Херефорд у леса Фиддлерс-Элбоу; пересекли железнодорожные пути, потом начали подниматься по тропе каменотесов, что зигзагом вьется крутыми уступами Кефна.

У края сосновой посадки сделали остановку, чтобы лошади отдохнули, и оглянулись назад, на расстилавшийся внизу Рулен: на городскую мешанину из шиферных кровель, на полуразвалившиеся стены замка, на шпиль Мемориала Бикертона и флюгер церкви, блестевший в бледном свете солнца. В саду викария горел костер, шлейф серого древесного дыма взлетал выше печных труб и уносился прочь вдоль речной долины.

В сосняке было холодно и темно. Лошади скользили копытами по прошлогодней хвое. Звенели комары, валежник желтел оборчатыми наростами древесных грибов. Мэри дрожала, всматриваясь в длинные проходы между стволами сосен:

– Здесь все мертвое.

Они доехали до края рощи, выбрались на свет и двинулись дальше по открытому склону; лошади, почуяв под ногами траву, перешли на галоп – из-под копыт, будто ласточки, взлетали в воздух серпики дерна.

Они галопом преодолели холм, рысью спустились в долину, усеянную фермами, миновали ряды поздно зацветших боярышников и выехали на улицу Леркенхоуп. Всякий раз, как они проезжали мимо чьих-нибудь ворот, Амос коротко сообщал о хозяине дома: «Морган из Бейли, большой чистюля»; «Уильямс Врон, женат на кузине»; «Гриффитс из Кум-Кринглина, папаша его от пьянства помер».

В поле мальчишки собирали сено в стога, у дороги краснолицый селянин в рубахе, расстегнутой до пупа, затачивал косу.

– Милая у тебя подружка! – подмигнул он Амосу, когда они поравнялись с ним.

У ручья дали лошадям напиться, потом постояли на мосту, глядя, как колышутся водоросли и быстро идет против течения радужная форель. Они проехали еще полмили, и Амос распахнул замшелые ворота. Дальше вилась проселочная дорога, поднимаясь по склону к дому, рядом с которым росла группка лиственниц.

– Видение, так его тут называют, – сказал Амос. – Сто двадцать акров, и половина папоротником заросла.

5

Видение было дальней фермой поместья Леркенхоуп, принадлежавшего Бикертонам – старинному католическому семейству, которое разбогатело на торговле с Вест-Индией.

Прежний арендатор умер в 1896 году, оставив старую незамужнюю сестру, которая продолжала жить на ферме до тех пор, пока ее не увезли в сумасшедший дом. Во дворе сквозь дощатый кузов телеги пророс молодой ясень. Крыши хозяйственных построек желтели соцветиями очитка, навозная куча заросла травой. В дальнем конце сада стояла сложенная из кирпичей уборная. Амосу пришлось сбивать крапиву, чтобы расчистить подход к крыльцу.

Из-за сломанной петли дверь не поддавалась; когда Амос приподнял ее, навстречу им подуло чем-то зловонным.

Войдя в кухню, они увидели гниющий в углу узел со старухиным добром. Штукатурка осы́палась, на плитах пола застыла пленка грязной слизи. Галки свили гнездо на печной трубе, забив ветками дымоход и каминную решетку. Стол стоял накрытым для чаепития на двоих, но чашки заплела паутина, а от скатерти остались одни лохмотья.

Амос подобрал салфетку и смахнул мышиный помет.

– Похоже, тут крысы! – весело сказала Мэри, когда со стропил донеслись звуки возни. – Но крыс я не боюсь. В Индии к ним быстро привыкаешь.

В одной из комнат она нашла старую тряпичную куклу и со смехом принесла Амосу. Он хотел было выбросить ее из окна, но Мэри поймала его руку и сказала:

– Не надо, пусть останется.

Они вышли наружу – осмотреть хозяйственные постройки и плодовый сад. Терносливы должны дать хороший урожай, сказал он, а вот яблони придется высадить новые. Сквозь колючки она разглядела ряд трухлявых ульев.

– Кажется, мне предстоит узнать пчелиные тайны.

Он помог ей перебраться по приступке через забор, и они стали подниматься вверх, пересекая два поля, заросшие утесником и терновником. Солнце уже закатилось за крутой склон, над его краем тянулись завитушки медно-красных облаков. Она исколола лодыжки о колючие кустарники, и сквозь белые чулки выступили бусинки крови. Он предложил понести ее на руках, но она сказала:

– Ничего страшного.

Когда они вернулись к лошадям, луна была уже высоко. Лунный свет падал на открытую шею Мэри, соловей наполнял темноту мелодичными трелями. Амос обнял ее за талию и спросил:

– Ты бы смогла здесь жить?

– Смогла бы, – ответила она и повернула к нему лицо, пока он сцеплял свои руки у нее на пояснице.

На следующее утро она пришла к руленскому викарию и попросила его сделать оповещение о предстоящем браке: палец ей оплетало кольцо из травинок.

Священник – он как раз завтракал – пролил яйцо себе на сутану и пробормотал:

– Ваш отец не одобрил бы этот брак.

Он посоветовал ей подождать полгода, прежде чем принимать решение, но она поджала губы и ответила:

– Зима надвигается. Нам нельзя терять время.

В тот же день несколько горожанок наблюдали за тем, как Амос помогает Мэри сесть в двуколку. Жена галантерейщика сердито прищурилась, словно вдевала нитку в иголку, и изрекла:

– Уже на пятом месяце.

Другая сказала:

– Стыдоба! – и все они принялись наперебой удивляться, что же такое нашел Амос Джонс в «этой нахалке».

В понедельник на заре, когда не видно было еще ни души, Мэри уже стояла у конторы Леркенхоупского поместья и дожидалась управляющего Бикертонов, чтобы обсудить с ним условия аренды участка. Она пришла одна. Амос с трудом держал себя в руках, когда нужно было близко общаться с «благородными».

Управляющий – дальний родственник помещиков, красномордый любитель выпивки – был бесславно уволен со службы в индийской армии и лишился пенсиона. Бикертоны платили ему скудное жалованье, но, так как он неплохо справлялся со счетами и ловко обращался с «наглыми» арендаторами, ему позволялось стрелять барских фазанов и пить барский портвейн.

Он любил изображать большого весельчака и потому, когда Мэри изложила цель своего визита, засунул большие пальцы под жилетку и расхохотался:

– Значит, хотите переметнуться к крестьянам? Ха-ха! Я бы на вашем месте подумал!

Она вспыхнула. Высоко на стене висела траченная молью оскаленная лисья морда. Управляющий побарабанил пальцами по обтянутой кожей столешнице.

– Видение! – отрывисто проговорил он. – Даже не помню, бывал ли я там. Даже не помню, где оно находится! Давайте посмотрим на карте.

Он с видимым трудом поднялся и, взяв ее за руку, повел к карте поместья, целиком занимавшей одну из стен комнаты. Кончики пальцев у него были темные от никотина.

Он стал совсем рядом и хрипло проговорил:

– Это на горе, там же холодно, разве нет?

– Зато безопаснее, чем на равнине, – возразила она и высвободила свои пальцы из его руки.

Он снова уселся. Мэри он сесть не предложил. Пробурчал что-то про «других желающих» и велел четыре месяца ждать ответа от полковника Бикертона.

– Боюсь, это слишком долго, – улыбнулась она и тихо ушла.

Она прошлась обратно к Северному охотничьему домику, попросила у жены смотрителя листок бумаги и написала записку для миссис Бикертон, с которой однажды встречалась лично, еще вместе с отцом. Управляющий пришел в ярость, когда узнал, что из замка отправили лакея, чтобы пригласить Мэри к чаю в тот же день.

Миссис Бикертон была хрупкой светлокожей дамой лет под сорок. В юности она занималась живописью и жила во Флоренции. Потом, когда талант, казалось, покинул ее, она вышла замуж за красивого, но безмозглого кавалерийского офицера – то ли из-за его коллекции старых мастеров, то ли просто назло друзьям-художникам.

Недавно полковник отправился в отставку, так и не сделав ни единого выстрела по врагу. У супругов был сын Реджи и две дочери – Нэнси и Изабелла. Дворецкий провел Мэри через ворота розария.

Миссис Бикертон пряталась от жаркого солнца, сидя в тени ливанского кедра возле бамбукового чайного столика. По южному фасаду взбирались розовые вьющиеся розы; на всех окнах были опущены голландские шторы, и замок выглядел необитаемым. Это был «фальшивый» замок – его построили в 1820-е годы. С другой лужайки долетал стук крокетных мячей и молодой, звонкий смех, говорящий о достатке.

– По-китайски или по-индийски?

Миссис Бикертон пришлось повторить свой вопрос. Три нитки жемчуга опускались на оборки ее серой шифоновой блузки.

– По-индийски, – рассеянно ответила гостья. А когда хозяйка наливала чай из серебряного чайника, услышала новый вопрос:

– Вы уверены, что сделали правильный выбор?

– Уверена, – ответила она и закусила губу.

Лицо у миссис Бикертон погрустнело и вытянулось, рука дрожала. Она хотела предложить Мэри место гувернантки при своих детях, но спорить было бесполезно.

– Я поговорю с мужем, – сказала она. – На ферму можете рассчитывать.

Когда ворота распахнулись, Мэри на миг задумалась: смогут ли такие розы цвести так же вольно там – на высоте, на ее стороне горы? До конца месяца они с Амосом успели настроить столько планов, что им должно было хватить на всю оставшуюся жизнь.

В отцовской библиотеке оказалось несколько редких изданий. Мэри продала их букинисту из Оксфорда, и вырученных денег хватило на арендную плату на два года вперед, а еще на покупку пары ломовых лошадей, четырех молочных коров, двадцати голов нагульного скота, плуга и подержанной соломорезки. Договор об аренде был подписан. Дом вычищен и побелен, входная дверь выкрашена коричневой краской. Амос прибил к притолоке ветку рябины «от дурного глаза» и купил стаю белых голубей для голубятни.

Вместе с отцом они привезли из Брин-Драйнога пианино и старинную кровать, которую еле затащили на второй этаж («адская работенка»). Позже, сидя в пабе, старый Сэм хвастался приятелям, что Видение – настоящее «Божье гнездышко».

Невеста боялась только одного: что из Челтнема может примчаться ее сестра и испортить свадьбу. Мэри с облегчением вздохнула, читая от нее письмо с отказом приехать, а добравшись до слов «осрамила себя», разразилась неудержимым смехом и швырнула листок в огонь вместе с остатками отцовских бумаг.

Когда ударили первые морозы, новоиспеченная миссис Джонс уже была беременна.

6

В первые месяцы супружества она занималась благоустройством дома.

Зима выдалась суровая. С января по апрель снег на горе не таял, и замерзшие листья наперстянок висели поникшими, будто уши дохлых ослов. Каждое утро Мэри приникала к окну спальни, всматриваясь в лиственницы: черные они или белые от инея? Скотина в мороз замирала и затихала, и стрекот швейной машинки долетал до самого загона для окота овец.

Мэри сшила кретоновый полог для кровати и зеленые плюшевые шторы для гостиной. Разрезала старую нижнюю юбку из красной фланели и сделала лоскутный коврик с розами, чтобы положить перед кухонным очагом. После ужина она садилась на скамью с высокой прямой спинкой, раскладывала вязанье на коленях и бралась за крючок, и Амос не мог налюбоваться на своего умелого паучка.

Сам он работал в любую погоду – пахал землю, ставил изгороди, рыл канавы, прокладывал дренажные трубы, возводил стены методом сухой кладки. В шесть часов вечера, усталый как собака и грязный, он возвращался в дом – к кружке горячего чая и теплым домашним тапочкам. Иногда он приходил промокший до нитки, и от него до самого потолка взвивались клубы пара.

Она даже не представляла, насколько он вынослив и упрям.

– Сними мокрое, – распекала она его. – А не то схватишь воспаление легких и умрешь.

– Обязательно, – усмехался он и выпускал ей в лицо колечки табачного дыма.

С ней он обращался как с хрупким предметом, который достался ему случайно и мог запросто сломаться в его руках. Он очень боялся ненароком сделать ей больно или дать волю своему горячему норову. Один вид ее корсета из китового уса вызывал у него жалость и умиление.

До женитьбы он обливался раз в неделю в помывочной. Теперь же, боясь оскорбить ее нежные чувства, завел обычай приносить горячую воду прямо в спальню.

Под гравюрой Холмана Ханта на умывальнике стояли кувшин и миска минтоновского фарфора с узором из сплетенных листьев плюща. И перед тем, как надеть ночную сорочку, Амос раздевался до пояса и намыливал себе грудь и подмышки. Рядом с мыльницей горела свеча, и Мэри, бывало, откидывалась на подушку и следила за отсветами пламени: в бакенбардах ее мужа мерцали красные искорки, вокруг плеч появлялся золотой ободок, а по потолку двигалась большая черная тень.

Когда он догадывался, что она наблюдает за ним сквозь полог, ему становилось неловко – он наскоро выжимал губку, задувал свечу и вместе с ароматом лавандового мыла приносил с собой в постель запах скотного двора.

Утром в воскресенье они ездили в Леркенхоуп принимать святое причастие в приходской церкви. Мэри благоговейно держала облатку на влажном языке: «Тело Христово да сохранит меня в жизнь вечную…» Благоговейно подносила к губам чашу с вином: «Кровь Христова да сохранит меня в жизнь вечную…» Потом, устремляя взгляд на латунный крест в алтаре, пыталась сосредоточиться на Страстях Господних, но мысли ее принимались блуждать и возвращались к крепкому, живому телу мужа, сидевшего рядом.

Большинство их соседей ходили в неангликанские молельни – их недоверие к англичанам было на много веков старше религиозного нонконформизма и восходило еще к временам пограничных баронов. С особенной подозрительностью относились к Мэри здешние женщины. Но вскоре она завоевала их симпатии.

Домашний быт, который она обустроила, стал предметом зависти всей долины, и по воскресеньям к вечернему чаепитию – если только не было гололеда – ко двору Видения подъезжали четыре или пять двуколок, запряженных пони. Завсегдатаями в доме новоселов были Реувены-Джонсы, Рут и Дай Морган из Бейли; молодой Хейнс из Красного Дарена и Уоткинс Гроб – рябой от оспы, косолапый бедолага, который приходил, ковыляя, с другой стороны горы, из Крайг-и-Феду.

Гости являлись с чинными лицами, с Библией под мышкой. Но вся их набожность мигом улетучивалась, стоило им взяться за испеченный Мэри фруктовый пирог, или за узкие длинные коричные тосты, или за коржики, намазанные густыми сливками и земляничным джемом.

На этих чаепитиях Мэри выступала полноправной хозяйкой, и ей казалось, будто она уже много лет замужем за фермером, а тем делам, которые ежедневно требовали ее труда, – сбить масло, напоить телят, задать корм птице – она не научилась совсем недавно, а знала их сызмальства. Она радостно щебетала о парше, о коликах или о воспалении копыт.

– Ума не приложу, – говорила она, – отчего в этом году кормовая свекла такая мелкая уродилась.

Или:

– У нас так мало сена, не знаю даже, хватит ли на зиму.

Амос, сидевший на другом конце стола, слыша такое, сгорал от стыда. Ему не нравилось, что его умная жена строит из себя дурочку. А она, если замечала, что он с трудом скрывает досаду, сразу же меняла тему и принималась развлекать гостей акварелями из своего индийского альбома.

Она показывала им Тадж-Махал, речные пристани, где сжигали покойников, и голых йогов, сидящих на гвоздях.

– А слоны – они очень большие? – спрашивал Уоткинс Гроб.

– В три раза крупнее ломовой лошади, – отвечала она, и калека корчился от смеха, представляя себе такую невидаль.

Индия была слишком далекой, большой и непостижимой страной, чтобы расшевелить в валлийцах воображение. Однако – Амос никогда не уставал напоминать об этом гостям – Мэри ступала по стопам самого Господа: своими глазами видела нарцисс Саронский¹¹; для нее Кармель, Фавор, Хеврон и Галилея были такими же зримыми и осязаемыми, как, скажем, Рулен, Гласкум или Лланфихангел-нант-Мелан.

Большинство раднорширских фермеров знали Библию вдоль и поперек и предпочитали Ветхий Завет Новому, потому что в Ветхом Завете больше говорилось о скотоводах. А Мэри так ярко, так живо рассказывала о Святой земле, что у гостей перед глазами проплывали их любимые персонажи: Руфь с колосьями на поле, Иаков с Исавом, Иосиф в разноцветном плаще, Агарь-изгнанница, мучимая жаждой в тени колючего кустарника.

Конечно, не все верили ее рассказам. Самой недоверчивой была ее свекровь, Ханна Джонс.

Они с Сэмом завели обычай являться без приглашения. Ханна, закутанная в черный платок с бахромой, нависала над столом, жадно поедала сэндвичи и вечно нагоняла на всех тоску или чувство неловкости.

На одном из воскресных чаепитий она вдруг прервала Мэри на полуслове и спросила, не бывала ли она «случаем» в Вавилоне.

– Нет, мама. Вавилон же не на Святой земле.

– Конечно, – поддакнул Хейнс из Красного Дарена. – Он не на Святой земле.

Сколько бы Мэри ни старалась угодить свекрови, старуха невзлюбила невестку с первого взгляда. Она испортила свадебный завтрак, назвав молодую «ваша светлость». А первый семейный обед закончился слезами, когда Ханна выставила скрюченный палец и с глумливой усмешкой изрекла:

– Старовата уже детей вынашивать, а?

Ни разу не было такого, чтобы она заявилась к молодым и не нашла к чему придраться: то к салфеткам, свернутым в виде кувшинок, то к банке для повидла, то к соусу из каперсов для баранины. А после того как Ханна высмеяла серебряную подставку для тостов, Амос велел жене убрать этот предмет подальше, «чтобы не стать посмешищем».

Он и сам стал бояться визитов матери. Однажды она ткнула наконечником зонтика любимого терьера Мэри, и с того дня песик всегда скалил на старуху зубы и норовил юркнуть ей под юбку и цапнуть за лодыжку.

Чаша терпения переполнилась, когда Ханна выхватила из рук невестки масло и крикнула:

– Не пускай хорошее масло на выпечку!

Мэри, чьи нервы и так были на пределе, не выдержала и крикнула в ответ:

– Ну а вы на что его пустите? На себя, наверное?

Амос, хоть и любил жену, хоть и понимал, что права она, бросался на защиту матери.

– Мама хочет как лучше, – говорил он.

Или:

– Ей несладко в жизни пришлось.

А когда Ханна отводила его в сторонку и принималась жаловаться на мотовство Мэри и на ее «упрямство», он не прерывал ее тирады и поневоле соглашался с ее словами.

Правда заключалась в том, что все «благоустройства» Мэри доставляли ему не столько радость, сколько неудобство. Безукоризненно вымытый пол становился преградой для его грязной обуви. Камчатные скатерти делались укором его застольным манерам. Романы, которые Мэри читала вслух после ужина, нагоняли на него скуку, а уж еда, приготовленная ею, часто оказывалась на его вкус попросту несъедобна.

В качестве свадебного подарка миссис Бикертон прислала «Домоводство» миссис Битон¹², и хотя собранные там рецепты совершенно не годились для деревенской кухни, Мэри прочитала книгу от корки до корки и стала заранее планировать меню.

И вот, вместо вполне предсказуемых вареных окороков, пудингов и картофеля она подавала на стол кушанья, о которых ее муж никогда даже не слышал: фрикасе из цыпленка или рагу из зайчатины, а то и вовсе баранину под рябиновым соусом. Когда Амос стал жаловаться на запоры, Мэри сказала: «Значит, нам нужно выращивать салатные овощи», – и принялась составлять список семян для рассады. Но после того, как она предложила отвести целую грядку под спаржу, он чуть не впал в ярость. Да что она, в самом-то деле? Неужто воображает, что за благородного вышла?

Буря грянула, когда Мэри решила поэкспериментировать с мягким индийским карри. Амос начал было есть – и не смог, выплюнул.

– Не нужна мне твоя паршивая индийская дрянь, – прорычал он и грохнул тарелку с едой прямо на пол.

Она не стала подбирать куски и осколки. Побежала наверх в спальню и уткнулась лицом в подушку. Муж не пошел за ней следом и не попросил прощения наутро. Он завел обыкновение спать под открытым небом, а вечерами надолго уходил куда-то с бутылкой в кармане. Однажды дождливым вечером заявился домой пьяный. Усевшись на стул, он с диким видом уставился на скатерть и то сжимал, то разжимал кулаки. А потом встал и, качнувшись, двинулся к жене.

Она вся сжалась и выставила локоть:

– Не бей меня!

– Даже не думал, – промычал он и снова выскочил в темноту.

В конце апреля в саду набухали розовые почки, а над горой козырьком нависало облако.

Мэри дрожала у каминной решетки и слушала неустанный плеск дождя. Дом впитывал влагу, как губка. Сквозь слой побелки проступали безобразные круги плесени, обои вспучились.

Бывали дни, когда ей казалось, что она уже много лет просидела в этой сырой, сумрачной комнате, в западне с раздражительным мужчиной. Она смотрела на свои руки, все в трещинах и волдырях, и думала о том, что преждевременно состарится, очерствеет и подурнеет. Она даже забыла, что когда-то у нее были отец и мать. Краски Индии давно померкли, и Мэри стала отождествлять себя с одиноким, изломанным ветрами терновым кустом – из окна виднелся его силуэт на гребне утеса.

7

А потом пришла хорошая погода.

Восемнадцатого мая, хотя день был не воскресный, с дальней стороны горы донесся звон церковных колоколов. Амос запряг пони, и они поехали в Рулен, где у каждого окна развевался британский флаг в честь снятия осады Мафекинга¹³. Играл духовой оркестр, по Широкой улице шли строем школьники, неся портреты королевы и Баден-Пауэлла¹⁴. Даже собакам повязали на ошейники патриотические ленточки.

Когда их двуколка поравнялась с шествием, Мэри ткнула мужа в ребра, и он улыбнулся.

– Как зима, так я с ума схожу. – Голос его звучал заискивающе. – Бывает такая зима, как будто и не кончится никогда.

– Ну уж следующей зимой нам будет о ком заботиться, – сказала Мэри.

Он бережно поцеловал ее в лоб, а она обняла его за шею.

Утром, когда она проснулась, ветерок шевелил тюлевые занавески, на груше заливался дрозд, на крыше ворковали голуби, а по постельному покрывалу бегали солнечные зайчики. Амос еще спал. Его ситцевая ночная рубашка расстегнулась, обнажив грудь. Мэри искоса поглядывала на его вздымавшуюся грудную клетку, на рыжие волоски вокруг сосков, на розовую вмятину от запонки, на ту пограничную линию, где загорелая шея переходила в молочно-белую грудь.

Она на секунду положила руку на плечо мужа.

«Подумать только, я могла его бросить». Эти слова, так и не выговоренные вслух, заставили ее покраснеть и отвернуться к стене.

Амос теперь думал только о будущем малыше – и мысленно представлял себе крепкого паренька, который будет ловко чистить коровник.

Мэри тоже надеялась, что родится мальчик, и уже строила ему планы на будущее. Уж как-нибудь она сумеет отправить его в школу-пансион. Он будет прилежно учиться. А когда вырастет, станет государственным деятелем, или адвокатом, или хирургом – и будет спасать жизни людям.

Как-то раз, идя по улице, она рассеянно притянула к себе ветку ясеня и, глядя на крохотные прозрачные листики, вылезающие из дымчато-черных почек, напомнила себе о том, что и он тоже тянется к солнечному свету.

Ее близкой подругой стала Рут Морган из Бейли – маленькая неказистая женщина с простым лицом и светлыми волосами, собранными в узел и спрятанными под чепец. Она была лучшей повитухой в долине и помогала Мэри подготовить приданое для малыша.

В солнечные дни они садились на плетеные кресла в садике перед домом и шили подгузники и пеленки, подрубали безрукавки, юбочки и чепчики или вязали из голубой шерсти пинетки, в которые потом полагалось продеть завязки – атласные ленточки.

Иногда, чтобы поупражнять затекшие руки, Мэри играла вальсы Шопена на фортепиано, которое отчаянно нуждалось в настройке. Ее пальцы бегали по клавишам, и стаи нестройных аккордов вылетали из окна ввысь к голубям. Рут Морган прочувствованно вздыхала и говорила, что лучшей музыки нет в целом свете.

Когда приданое было готово, они разложили все вещицы перед Амосом, чтобы и он полюбовался.

– Но это же не для мальчишки, – возмутился он.

– Да нет же! – вскричали обе в унисон. – Именно для мальчишки!

Через две недели пришел подсобить со стрижкой овец Сэм Телега, да так и остался на ферме – помогать с огородом. Сеял, мотыжил, пикировал рассаду салата-латука, подрезал палки для гороха и опоры для фасоли. Однажды они с Мэри вырядили пугало в один из тропических костюмов миссионера.

У Сэма было лицо грустного старого клоуна.

После пятидесяти лет потасовок с мордобоями нос у него совсем сплющился. В нижней челюсти торчал одинокий резец. Белки глаз покрывала густая сеть красных жилок, а веки, казалось, шуршали при моргании. Присутствие хорошенькой женщины приводило его в состояние безудержной игривости.

Мэри приходились по душе его любезности, она смеялась над его небылицами – ведь он тоже «повидал мир». Каждое утро он собирал для нее букет, обрывая цветы с ее же клумбы перед домом, и каждый вечер, когда Амос проходил мимо него, направляясь к лестнице, старик потирал руки и кудахтал:

– Везунчик! Ух, был бы я помоложе!..

У него сохранилась старая скрипка – еще с тех пор, как он перегонял скот, – и, вынимая ее из футляра, он ласкал гладкую древесину, будто женское тело. Он умел сдвигать брови, как делают настоящие концертирующие скрипачи, и извлекать из инструмента дрожащие и рыдающие звуки. Когда он брал слишком высокие ноты, терьер Мэри задирал морду кверху и принимался выть.

Изредка, если Амос отлучался, они играли дуэтом – баллады «Лорд Томас и Прекрасная Элеонора» или «Неспокойная могила», – а однажды он застал их танцующими польку на первом этаже.

– А ну-ка перестань! – закричал он на жену. – Ребенку хочешь навредить?

Ханна же так злилась на поведение Сэма, что даже захворала.

До появления Мэри ей стоило только кликнуть: «Сэм!» – и ее муж, понурив голову, сразу же бормотал: «Да, милая!» и шел выполнять очередное ее поручение. Теперь же все руленцы видели, как она несется к «Красному дракону», оглашая улицу истошными воплями: «Сэ-э-эм!.. Сэ-э-эм!..», а Сэм между тем бродил где-то по горному склону и собирал грибы для невестки.

Однажды душным вечером – шла первая неделя июля – с улицы донеслось громыханье колесных ободьев, и к дому подъехал Хьюз Возчик. Он привез Ханну и пару ее узлов с пожитками. Амос приделывал новые петли к двери стойла. От неожиданности он выронил отвертку и спросил мать, зачем она приехала.

Она хмуро ответила:

– Мне нужно быть здесь, у постели.

Через день или два Мэри проснулась с приступом тошноты и с болями в спине – вдоль позвоночника так и стреляло. Когда Амос уже собирался спускаться, она схватила его за руку и взмолилась:

– Пожалуйста, попроси ее уехать. Без нее мне сразу станет лучше. Прошу тебя. Иначе…

– Нет, – ответил он, откидывая щеколду. – Мама останется здесь. Она нам не чужая.

Весь июль стоял страшный зной. Ветер дул с востока, небо сверкало суровой голубизной без единого облачка. Колодец с насосом пересох. Грязь растрескалась. В крапиве роились и жужжали слепни, а спина у Мэри болела все сильнее. Ночь за ночью ей снилось одно и то же – кровь и настурции.

Она чувствовала, как силы покидают ее. Ей казалось, что внутри у нее что-то лопнуло; ее стали преследовать мысли, что ребенок родится с уродством или мертвым или что сама она умрет родами. Иногда Мэри жалела, что не умерла еще в Индии, помогая бедным. Обложившись подушками, она молилась Спасителю, прося забрать у нее жизнь, но только – о Господи, Господи! – оставить в живых младенца.

Старая Ханна просиживала самые жаркие часы в кухне. Дрожа под своим черным платком, она вязала – медленно-премедленно – пару длинных белых шерстяных носков. Когда Амос забил до смерти гадюку, гревшуюся на солнышке возле крыльца, старуха скривила рот и изрекла:

– Это к смерти в семье!

Пятнадцатого июля у Мэри был день рождения, а так как ей стало немного лучше, она спустилась из спальни и попыталась завязать беседу со свекровью. Ханна прикрыла глаза и сказала:

– Почитай мне вслух!

– Что же вам почитать, мама?

– Про венки.

Мэри взяла номер «Херефорд Таймс» и нашла раздел объявлений о похоронах:

– «Отпевание мисс Вайолет Гух, трагически погибшей в прошлый четверг в возрасте семнадцати лет, состоялось в церкви Святого Асафа…»

– Я же сказала: венки!

– Да, мама, – отозвалась Мэри и начала с другого места: – «Венок белых лилий от тети Вай и дяди Артура: „Прощай навеки!..“ Венок желтых роз: „На вечную память от Поппет, Винни и Стэнли“… Искусственный венок в стеклянном футляре: „От торгового дома Гусон, помним, скорбим“… Букет роз Глуар де Дижон: „Спи спокойно, моя дорогая. От тети Мэвис, отель «Мостин», Лландриндод“… Букет полевых цветов: „Лишь спокойной ночи, любимая, не прощай! Твоя любящая сестра Сисси“».

– Ну, продолжай! – Ханна приоткрыла один глаз. – Что же ты замолчала? Давай! Дочитывай!

– Да, мама… «Гроб из красивого полированного дуба с латунной оснасткой был изготовлен фирмой „Ллойд и Ллойд“ из Престина; на крышке выведена следующая надпись: „Арфа! Великолепная арфа! С порванной струной!“».

Старуха мечтательно вздохнула.

Приготовления к появлению на свет младенца приводили Сэма в такое волнение, что его можно было принять за будущего отца. Он вечно придумывал, как бы еще угодить Мэри: собственно, только при виде его лица она и улыбалась. Он истратил свои последние сбережения на колыбель-качалку, которую заказал Уоткинсу Гробу. Колыбель была выкрашена красной краской, с синими и белыми полосками, и увенчана четырьмя резными навершиями в форме певчих птиц.

– Папа, ну зачем же вы… – Мэри хлопала в ладоши, глядя, как старик пробует качать люльку на кухонном полу.

– Да ей не колыбель понадобится, а гроб, – проворчала Ханна и опять уткнулась в свое вязание.

Вот уже пятьдесят с лишним лет у нее лежала (как часть приданого к свадьбе) одна-единственная, ни разу не стиранная, белая хлопчатобумажная ночная сорочка, в которую ее следовало обрядить на похороны, вместе с теми самыми белыми носками. Первого августа она дошла до пятки на втором носке, и с того дня вязала все медленнее и медленнее, вздыхая между петлями и сипло приговаривая: «Уже недолго осталось!»

Кожа ее, которая и в лучшие времена цветом напоминала бумагу, теперь сделалась совсем прозрачной. Дышала старуха хрипло и прерывисто, языком ворочала с трудом. Всем, кроме Амоса, было ясно: она приехала сюда умирать.

Восьмого августа погода наконец переменилась. Из-за горы выглянули и поползли по небу, громоздясь друг на друга, дымчатые облака с серебристыми верхушками. В шесть утра Амос и Дай Морган косили остатки овса. Все птицы умолкли, и воцарилась тишина, какая обычно предшествует буре. В воздухе метался чертополоховый пух. Вдруг всю долину огласил пронзительный вопль.

Начались схватки. Наверху, в спальне, Мэри корчилась, стонала, сбрасывала простыню и кусала подушку. Рут Морган как могла успокаивала роженицу. Сэм хлопотал на кухне, кипятил воду. Ханна сидела на скамье и вела счет петлям.

Амос оседлал коня, пустив его галопом, перевалил через гору и сам не свой поскакал по тропе каменотесов в Рулен.

– Мужайся, приятель! – проговорил доктор Булмер, разделив хирургические щипцы на две половины и рассовав их по голенищам своих сапог для верховой езды. Затем, засунув флягу с настоем спорыньи в один карман и бутылку с хлороформом в другой, он застегнул воротник макинтоша, и оба помчались навстречу надвигавшейся грозе.

Когда они привязывали лошадей к садовой ограде, дождь уже шумно хлестал по черепичной кровле.

Амос пытался было пройти наверх, но врач оттолкнул его, и он рухнул в кресло-качалку, как будто его сильно ударили в грудь.

– Всемилостивый Боже, пусть только родится мальчик, – простонал он. – И я больше никогда к ней не прикоснусь.

Он схватился за передник Рут Морган, когда она проходила мимо с кувшином воды.

– Она не умирает? – жалобно промычал он, но та только стряхнула его руку и велела не молоть чепуху.

Через двадцать минут дверь спальни распахнулась, и из глубины донесся голос:

– Есть в доме еще газеты? Клеенка? Что угодно!

– Это мальчик?

– Целых два!

В ту ночь Ханна довязала второй носок, а три дня спустя умерла.

8

Первое воспоминание близнецов относилось к тому дню, когда их укусила оса, причем оба запомнили это происшествие одинаково хорошо.

Они сидели на высоких детских стульчиках для кормления за чайным столиком. Наверное, это было время вечернего чаепития, потому что солнечный свет вливался в кухню с запада, отскакивая от клеенки и заставляя братьев мигать. Пожалуй, дело было осенью, возможно, в октябре, когда осы делаются сонными. В небе за окном застыла сорока, гроздья красной рябины колыхались на ветру. На столе лежали куски хлеба, намазанные блестящим ярко-желтым маслом. Мэри засовывала в рот Льюису ложку с яичным желтком, а Бенджамин, в припадке ревности размахивая руками, чтобы привлечь внимание к себе, задел левой осу и был ужален.

Мэри полезла в аптечный шкафчик за ватой и нашатырным спиртом, протерла пострадавшую руку и, глядя, как место укуса раздувается и краснеет, стала приговаривать:

– Терпи, малыш! Терпи!

Но Бенджамин и не думал плакать. Он просто поджал губы и смотрел грустными серыми глазами на брата. Потому что не он, а Льюис хныкал в тот момент от боли и поглаживал собственную левую руку, будто раненую птичку. Он продолжал кукситься, пока не пришла пора укладываться спать. Лишь крепко обнявшись в кроватке, близнецы успокоились и уснули; с тех пор яйца стали прочно ассоциироваться у них с осами, и ко всему желтому они относились с большой подозрительностью.

Так Льюис впервые выказал способность оттягивать боль от брата на себя.

Он был более сильным из близнецов, к тому же первенцем.

Чтобы показать, кто именно появился на свет первым, доктор Булмер надрезал крестик у него на запястье; еще с колыбели Льюис проявлял себя как сильнейший. Он не боялся ни темноты, ни чужих. Любил устраивать кучу-малу с овчарками. Однажды, когда никого поблизости не было, он протиснулся через незапертую дверь в хлев, где Мэри и обнаружила его через несколько часов: он что-то лопотал быку.

Бенджамин, напротив, был страшный трус. Он вечно сосал большой палец, истошно вопил, если его разлучали с братом, и ему все время снились кошмары: про то, как он угодил в сенорезку, или про то, что его топчут ломовые лошади. При этом всякий раз, когда ему действительно делалось больно – например, он падал в крапиву или ударялся обо что-нибудь ногой, – ревел за него Льюис.

Спали близнецы в тускло освещенной комнате, расположенной у лестничного пролета, на кровати-раскладушке на колесиках. Однажды утром (это тоже было одно из их самых ранних воспоминаний) они проснулись и заметили, что потолок приобрел какой-то непривычный серый оттенок. Поглядев в окно, мальчики увидели лиственницы в снегу и кружащиеся в воздухе снежинки.

Придя одевать детей, Мэри обнаружила, что они устроили на полу у кровати какое-то гнездо и свернулись там в клубок.

– Не валяйте дурака, – сказала она. – Это всего лишь снег.

– Нет, мама, – раздались два приглушенных голоска из-под одеял. – Это Боженька плюется.

Если не считать воскресных поездок в Леркенхоуп, их первым выездом из дома было посещение цветочной выставки в 1903 году – тогда еще пони испугался мертвого ежа на улице, а их мать получила первый приз за красную стручковую фасоль.

До этого они никогда не видели такой толпы людей, их ошеломили крики, смех, хлопанье брезентовых навесов, звяканье конской сбруи – и незнакомцы, которые сажали их себе на плечи и возили по выставке.

Их нарядили в тот день в матросские костюмчики; и вскоре мальчики с серьезными серыми глазами и черными челками уже обросли восхищенными поклонниками. К ним подошел даже полковник Бикертон:

– Ого! Какие отважные морские волки! – проговорил он и ласково потрепал их под подбородком.

Потом полковник покатал их в своем фаэтоне, а когда он спросил, как же их зовут, Льюис ответил: «Бенджамин», а Бенджамин: «Льюис».

Потом они потерялись.

В четыре часа Амос пошел перетягивать канат в составе руленской команды, а Мэри, решившая поучаствовать в беге с яйцом в ложке, оставила близнецов под присмотром миссис Гриффитс из Кум-Кринглина.

Миссис Гриффитс была крупной, решительной женщиной с блестящим лицом. У нее самой были племянницы-близняшки, и потому она считала себя большим знатоком по этой части. Поставив мальчиков перед собой, она осмотрела их с головы до ног и наконец нашла крошечную родинку за правым ухом Бенджамина.

– Ага! – торжествующе воскликнула она. – Я нашла отличие!

При этих словах Бенджамин бросил полный отчаяния взгляд на брата, тот схватил его за руку, оба занырнули в толпу зрителей и спрятались в павильоне.

Они затаились под большим столом, покрытым скатертью (под кабачками, получившими приз), и им так понравилось разглядывать оттуда ноги проходивших мимо дам и джентльменов, что они прятались еще долго, пока не услышали, как их зовет мама – голосом, более надтреснутым и тревожным, чем блеянье овцы.

По дороге домой, прижавшись друг к другу на заднем сиденье двуколки, мальчики на собственном тайном языке делились впечатлениями о сегодняшнем приключении. И когда Амос крикнул им: «Хватит болтать чепуху! – Льюис возразил ему: «Это не чепуха, папа. Это язык ангелов. Он нам родной».

Мэри пыталась вбить в их головы разницу между понятиями «твое» и «мое». Она купила им воскресные костюмчики – серый твидовый для Льюиса и синий саржевый для Бенджамина. Они поносили их полчаса, а потом улизнули и вернулись, уже поменявшись пиджачками. Им непременно хотелось делиться абсолютно всем. Даже сэндвичи они ломали надвое и протягивали друг другу половинки.

Однажды на Рождество им подарили пушистого плюшевого мишку и суконного шалтай-болтая, но уже на следующий день они решили принести мишку в жертву, бросив его в костер, и отдать всю свою любовь Болтаю.

Болтай спал на их подушке, они таскали его с собой на прогулки. Но в марте – был серый ветреный день, на ветках деревьев висели сережки, а на улице стояла слякоть – братья решили, что и он встал между ними. Когда Мэри отвернулась, они посадили Болтая на мост и столкнули в ручей.

– Смотри, мама! – закричали они, и два безжалостных личика склонились над парапетом, глядя вослед черному предмету, уносившемуся вниз по течению.

– Стойте здесь! – велела она и бросилась было вдогонку, но оступилась и сама едва не упала в пенистый бурый поток.

Бледная и растрепанная, она прибежала назад к близнецам и обняла их.

– Ничего, мама, – сказали они. – Этот Болтай никогда нам не нравился.

Не понравилась им и Ребекка – младшая сестренка, появившаяся на свет следующей осенью.

Братья сами долго докучали матери, выпрашивая сестричку. Когда же наконец она родилась, они поднялись по лестнице в спальню. Каждый держал по медно-красной хризантеме в рюмке для яйца, наполненной водой. Вдруг они увидели маленькое розовое существо, сердито кусающее Мэри за грудь. Они мигом побросали свои приношения на пол и скорее убежали вниз.

– Отдай ее куда-нибудь, – рыдали они.

Весь месяц они разговаривали только на своем тайном языке и целый год не могли примириться с присутствием малышки в доме. Как-то раз, когда в гости зашла миссис Гриффитс из Кум-Кринглина, оба лежали на полу кухни и извивались в корчах.

– Что это с близнецами? – спросила она, перепугавшись.

– Не обращайте внимания, – ответила Мэри. – Это они так понарошку рожают.

К пяти годам они уже помогали по хозяйству: учились месить тесто для хлеба, формовать куски сбитого масла, покрывать сахарной глазурью бисквит. В награду Мэри читала им перед сном сказку – братьев Гримм или Ганса Христиана Андерсена. Больше всего они любили слушать про Русалочку, которая отправилась жить во дворец Морского царя на дне моря.

К шести годам они уже читали сами.

Амос Джонс с подозрительностью относился к книжным знаниям и временами ворчал на Мэри, говоря, что она «слишком нежничает с мальчишками».

Он выдавал им трещотки от птиц и оставлял одних в овсяном поле – отгонять диких голубей. Заставлял месить корм для цыплят, ощипывать и разделывать птиц для продажи на рынке. В любую погоду, светило ли солнце или лил дождь, он сажал их на пони – одного перед собой, второго позади, – и они вместе объезжали горные отары. Осенью близнецы наблюдали, как бараны покрывают овец, а пять месяцев спустя присутствовали при рождении ягнят.

Они всегда чувствовали свое сходство с ягнятами-двойняшками. Как и ягнята, они играли в игру «Кто в замке король»; а однажды утром, когда Мэри на ветру развешивала белье и прихватывала его прищепками, оба забрались к ней под фартук и принялись бодать ее в бедра, изображая с шумным хлюпаньем будто сосут молоко из вымени.

– А ну-ка, перестаньте, – рассмеялась она и оттолкнула обоих. – Ступайте лучше к деду!

9

Старый Сэм поселился у родни на ферме Видение и переживал второе детство.

Он носил молескиновый жилет и бесформенную черную шапку и повсюду ходил с посохом из ветки крушины. Спал он на затянутом паутиной чердаке, тесном как шкаф, а рядом лежали те немногие пожитки, что старик пожелал сохранить: скрипка, трубка, табакерка и фарфоровая статуэтка, подобранная давным-давно в одной из поездок. Это была фигурка солидного господина со складным саквояжем, ее подставку обвивала надпись: «Я отправляюсь в дальний путь».

Главным его занятием было присматривать за Амосовыми свиньями.

– Свиньи, – говорил он, – они поумнее человека-то будут.

Шестеро свиноматок души в нем не чаяли, похрюкивали, когда он громыхал ведром с помоями, и все до одной отзывались на свои клички.

Была у него любимица – английская черная по кличке Ханна. Пока Ханна выискивала рылом червей под яблонями, он почесывал ее за ушами и вспоминал наиболее приятные моменты своей супружеской жизни.

Однако мать из Ханны оказалась никудышная. Первый свой помет она раздавила насмерть. Во второй раз она, хоть и раздалась до колоссальных размеров, на свет произвела единственного поросенка мужского пола. Близнецы нарекли его Свинтусом и усыновили.

Однажды, когда Свинтусу исполнилось три месяца, они решили, что пора его окрестить.

– Я буду викарием, – заявил Льюис.

– Чур я – викарий! – выпалил Бенджамин.

– Ладно! Давай, викарий!

Стоял знойный июньский день. Собаки, тяжело дыша, валялись в тени сарая. Зудели и жужжали мухи. На склоне под домом паслись черные коровы. Цвел боярышник. Поле было трехцветным: черным, белым и зеленым.

Близнецы украдкой вынесли из кухни фартук, чтобы надеть его вместо стихаря, и полосатое полотенце – вместо крестильной рубахи. После сумасшедшей беготни по фруктовому саду они загнали Свинтуса в угол у курятника и понесли его, верещавшего, в лощину. Там Льюис крепко держал его, а Бенджамин, послюнив палец, торжественно начертал крест над поросячьим пятачком.

Но сколько ни пичкали Свинтуса порошком против глистов, сколько ни скармливали ему утащенных кусков пирога, он все равно оставался заморышем – Амосу в хозяйстве заморыши были не нужны. (Хотя сам Свинтус искупал свою тщедушность покладистостью характера – вплоть до того, что позволял близнецам кататься на себе верхом.) Однажды ноябрьским утром Сэм пошел к лабазу за ячменем и наткнулся на сына – тот точил лезвие мясницкого ножа. Старик пытался было отговорить Амоса, но тот только нахмурился и еще усерднее налег на точильный камень.

– Бесполезно держать заморыша, – сказал он.

– Но это же Свинтус, – пролепетал Сэм.

– Я сказал: бесполезно держать заморыша.

Чтобы внуки ничего не слышали, старик увел их подальше – искать грибы на горе. Вернулись они уже в сумерках. Бенджамин заметил лужу крови у двери лабаза и, прильнув к щелке, увидел внутри тушку Свинтуса, подвешенную за крюк.

Оба близнеца крепились изо всех сил до самого отхода ко сну, а потом дали волю слезам и насквозь промочили подушку.

Позже Мэри решила, что дети так и не простили отцу это убийство. Когда он учил их выполнять какую-нибудь работу по хозяйству, они прикидывались немыми. Когда он пытался приласкать их, съеживались или отшатывались. Если же он ласкал их сестренку Ребекку, братья ненавидели его еще больше. Они замышляли побег. Тихо переговаривались за спиной отца заговорщическим шепотом. Наконец даже у Мэри лопнуло терпение, и она попросила их:

– Пожалуйста, ведите себя хорошо с папой.

Но они, злобно зыркнув, ответили:

– Он убил нашего Свинтуса.

10

Близнецы любили гулять вместе с дедом, и у них было два любимых маршрута: «валлийская прогулка» в гору и «английская прогулка» в парк Леркенхоуп.

На «валлийскую прогулку» имело смысл отправляться только в хорошую погоду. Часто они выходили, когда светило солнышко, и все равно возвращались домой промокшими до нитки. И так же часто, направляясь в Леркенхоуп и оглядываясь назад, они видели на западе завесу серого дождя, в то время как у них над головой облака расползались и обнажали голубое небо, а над залитым солнцем лесным купырем порхали бабочки.

За полмили до деревни они проходили мимо Майсифелинской мельницы и стоявшей рядом молельни конгрегационалистов. Дальше в два ряда тянулись домики работников поместья – с долговязыми кирпичными дымоходами, капустными грядками и люпинами в огородах. А по другую сторону над зелеными кронами деревьев торчала вторая – баптистская – молельня и искоса поглядывала на церковь, на дом викария и на трактир «Волошский орех». Вокруг англиканского кладбища словно защитным заслоном росли древние тисы; деревянный фахверк на колокольне, как говорили, изображал три голгофских креста.

Сэм всегда заворачивал для начала в паб – выпить сидру и поиграть в кегли с трактирщиком, мистером Годбером. Иногда, если игра затягивалась, старая миссис Годбер выносила близнецам по кружке лимонада. Она просила их кричать ей прямо в слуховую трубку, и если услышанное приходилось ей по душе, одаривала трехпенсовиками, но просила не тратить их на сладости, – после чего мальчики мчались на почту, а обратно прибегали с подбородками, перемазанными шоколадом.

От трактира было пять минут ходьбы до края парка у Западного охотничьего домика. Оттуда дорога для экипажей петляла вниз через рощи дубов и каштанов. Под деревьями, отмахиваясь хвостами от мух, паслись лани – в глубоких впадинах лесного сумрака их брюшки отливали серебром. Пугаясь человеческих голосов, животные уносились прочь, перескакивая через заросли папоротника-орляка и мелькая белыми хвостиками.

Близнецы подружились с главным садовником, мистером Эрншо. Этот жилистый коротышка с яркими сине-зелеными глазами часто приходил на чаепития, которые устраивала Мэри. Обычно мальчики заставали его в теплице, где он в кожаном фартуке, с жирной грязью под ногтями возился с горшками, пересаживая растения.

Братьям нравилось вдыхать душистый тропический воздух оранжереи, гладить пушок, покрывавший белые персики, или рассматривать орхидеи – на них можно было увидеть забавные мордочки вроде обезьяньих, какие рисуют в детских книжках. Они никогда не уходили с пустыми руками – садовник дарил им то цинерарию, то восковую красную бегонию; и даже спустя семьдесят лет Бенджамин, бывало, показывал на розовую герань и говорил:

– Это от того побега, который нам Эрншо дал.

Лужайки, расстилавшиеся перед замком, террасами сбегали к озеру. На берегу стоял лодочный сарай, выстроенный из сосновых бревен; однажды, спрятавшись в зарослях рододендронов, близнецы увидели лодку.

Ее лакированный корпус с легким плеском скользил между кувшинками, двигаясь прямо на них. С лопастей весел стекала вода. На веслах сидел мальчик в блейзере с красными полосками, а на корме, наполовину спрятавшись под белым зонтиком, девочка в сиреневом платье, с толстыми светлыми косами. Она опускала пальчики в зеленоватые мелкие волны, плескавшие в борт.

Вернувшись домой, близнецы бросились к Мэри:

– Мы видели мисс Бикертон! – доложили они в один голос.

Когда она укладывала их спать, Льюис прошептал:

– Мама, когда я вырасту, я женюсь на мисс Бикертон, – и Бенджамин расплакался.

Отправляясь на «валлийскую прогулку», они вначале брели по полям к Гребешку – пастушеской хижине, которая стояла заброшенной со времен огораживаний¹⁵. Затем они перешагивали каменный приступок, выходили на вересковую пустошь и шли по протоптанной пони тропе, которая уводила на север, а по левую руку высились крутые склоны горы. Миновав березовую рощу, они приближались к амбару и бараку, которые стояли рядом с грудами камня от развалившейся стены. Печная труба выпускала горизонтальную струйку дыма. Неподалеку росло несколько ясеней с искривленными стволами и несколько ив, а мутный пруд окаймлял «воротничок» из гусиного пуха, налипшего на ил.

Это был крестьянский двор семьи Уоткинса – Крайг-и-Феду, Скала в Березах, известная среди местных просто как Скала.

Когда близнецы пришли туда впервые, овчарки залаяли и принялись рваться с цепей, щуплый рыжеволосый мальчишка побежал к дому, а на пороге показалась Эджи Уоткинс в длинной черной юбке и в фартуке, сшитом из мешковины.

Она долго моргала и щурилась на солнце, но потом, узнав нежданных гостей, заулыбалась.

– А, это ты, Сэм! – проговорила она. – Ну, заходи на чай.

Это была худая и сутулая женщина с сизоватой кожей и жировыми шишками на лице; ее космы, похожие на лишайник, развевались на ветру.

Возле двери лежали штабелями доски, из которых Том Уоткинс мастерил свои гробы.

– Жаль, старика Тома дома нет, – продолжала хозяйка. – Они с мулом повезли гроб бедной миссис Уильямс Крингод, что чахоткой померла.

Том Уоткинс делал самые дешевые гробы в округе и продавал их тем, кто скупился на приличные похороны или не мог наскрести на них денег.

– А это, значит, твои внучата-близняшки! – проговорила Эджи и скрестила руки. – Тоже в церковь ходят, как Амос и Мэри?

– Тоже, – ответил Сэм.

– Ну и слава Богу! Заходите!

Кухня сверкала свежей побелкой, но стропила почернели от сажи, а земляной пол был весь заляпан птичьим пометом. Сюда свободно заходили пепельно-серые куры-бентамки и склевывали с пола объедки, упавшие со стола. В смежной с кухней комнате на складной кровати были горой навалены одеяла и верхняя одежда, а на стене висел в рамочке текст: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему…»¹⁶

В другой комнате – наверное, когда-то она служила гостиной – две телки жевали сено; из-за двери кухни доносился едкий запах, смешиваясь с запахами торфа и творога. Эджи Уоткинс вытерла руки об фартук и бросила в чайник щепотку заварки.

– Ну и погодка, – проворчала она. – Чертовский холод, для июня-то!

– Холодище! – отозвался Сэм.

Льюис и Бенджамин уселись на краешек стула; рыжеволосый паренек, сгорбившись над металлическим чайником, обмахивал пламя гусиным крылом.

Паренька звали Джим. Он вдруг высунул язык и плюнул.

– Ну, зараза! – Эджи Уоткинс занесла кулак, и мальчишка ринулся к двери. – Не обращайте на него внимания, – сказала она гостям, разворачивая чистую льняную скатерть: какие бы тяжкие времена ни были, она всегда расстилала чистую белую скатерть для чаепития.

Эджи Уоткинс была доброй женщиной – она надеялась, что мир не так уж плох, как все твердят. Из-за бедности и непосильного труда она надорвала себе сердце. Иногда она брала прялку, шла на гору и пряла из клочков овечьей шерсти, застрявшей в утеснике и вереске.

Она никогда не забывала обиду и никогда не забывала доброту. Однажды, когда она слегла, Мэри передала ей с Сэмом несколько апельсинов и пакетик инжира. До этого Эджи ни разу не пробовала фиг – они показались ей манной небесной.

С того дня она никогда не отпускала Сэма без какого-нибудь ответного подарка. «Отнеси ей баночку ежевичного джема», – бывало, говорила она. Или: «А как насчет валлийского печенья? Я знаю, Мэри его любит». Или: «Может быть, на этот раз передашь ей утиных яиц?» Когда зацвела ее единственная чахлая сирень, она наломала веток и всучила ему огромный букет, как будто, кроме ее куста сирени, других и не было в целом свете.

Уоткинсы числились прихожанами в неангликанской молельне; детей у них не было. Возможно, как раз поэтому они всегда высматривали, чью бы душу спасти. После Великой войны¹⁷ Эджи ухитрилась «спасти» нескольких детей; и если говорили: «Он вырос на Скале» или «Она воспитывалась на Скале», значит этот ребенок или родился вне брака, или у него было не все в порядке с головой. Но в ту пору Уоткинсы успели «спасти» только мальчика Джима и девочку по имени Этель. Это была довольно крупная девочка лет десяти; обычно она расставляла ноги и глазела на близнецов с каким-то хмурым восхищением, закрывая то один глаз, то другой, как будто у нее двоилось в глазах.

От Скалы тропа перегонщиков скота петляла по северному склону Черной горы, и кое-где подъем был настолько крут, что старику приходилось останавливаться и переводить дух.

Льюис с Бенджамином, резвясь, уносились вперед, вспугивали тетеревов, «футболили» щелчками кроличьи какашки, разглядывали, стоя у края пропасти, спины пустельг и воронов, и то и дело отползали в папоротники и прятались.

Им нравилось воображать, будто они заблудились в лесу, как близнецы в сказке братьев Гримм, и каждый стебель папоротника – это ствол лесного дерева. В зеленой тени было тихо, сыро и прохладно. Поганки поднимали свои шляпки, прорастая через слой прошлогодней листвы, и ветер свистел где-то далеко в вышине.

Они ложились на спину и смотрели на облака, проносившиеся по покрытым рябью участкам неба; смотрели на зигзагообразно летающие точки, которые были мухами, и – гораздо выше – на другие черные точки, которые были кружащимися ласточками.

Или, бывало, принимались плеваться на скопления слюнявых пенниц¹⁸, а когда во рту пересыхало, прижимались друг к другу лбами и до самозабвения смотрелись в серые глаза, пока оклики деда не выводили их из этого оцепенелого состояния. Тогда они снова выскакивали на тропу и делали вид, будто никуда и не пропадали.

Погожими летними вечерами Сэм доходил с внуками до Орлиного камня – менгира из серого гранита, покрытого кляксами рыжих лишайников и напоминавшего – в косых лучах света – сидящего на насесте орла.

Сэм говорил, что там похоронен «кто-то древний». А иной раз – что это конское погребение, или место, где плясали фарисеи. Его отец однажды видел эльфов: «У них были стрекозиные крылья», но никогда не мог припомнить, где именно.

Сэм взгромождал мальчиков на камень и показывал им оттуда фермы, молельни и монастырь отца Амвросия, угнездившийся внизу, в долине. Порой вся долина окутывалась вечерним туманом, а за ней поднимались Раднорские горы, и их горбатые серые очертания, проступавшие на сером фоне, тянулись, казалось, до самого края света.

Сэм знал все их названия: Уимбл, Бах, Блэк-Миксен, «а вот Смэтчер, неподалеку от которого я родился». Он пересказывал внукам разные предания: о принце Лливелине и его верном псе, о более призрачных героях – Артуре и Мерлине, или о Черном Вогане; стоило ему чуть-чуть дать волю фантазии, как Вильгельм Завоеватель запросто менялся местами с Наполеоном Бонапартом.

Близнецы считали тропу, которая вела к Орлиному камню, своей частной собственностью.

– Это наша тропа! – кричали они, бывало, если вдруг встречали группу туристов.

Достаточно было увидеть отпечаток чужого ботинка, и они приходили в ярость и бросались палкой стирать этот след.

Однажды на закате, подойдя к гребню горы, вместо знакомого силуэта они вдруг увидели парочку соломенных шляп. На вершине камня, раскинув в стороны руки, сидели две юные дамы, а в нескольких шагах от них юноша во фланелевом костюме склонился над треногой с фотоаппаратом.

– Замрите, – говорил он, спрятав голову под колышущейся черной накидкой. – Улыбнетесь, когда я скомандую! Раз… два… три… Улыбайтесь!

Вдруг Льюис выхватил у Сэма палку и стукнул фотографа сзади по ногам на уровне колен.

Тренога качнулась, фотоаппарат упал, а девушки, скорчившись от смеха, чуть не свалились с камня.

Реджи Бикертон – это он возился с фотоаппаратом – побагровел лицом и погнался за Льюисом через вересковые заросли, крича: «Шкуру спущу с паршивца!» И хотя сестры кричали ему вослед: «Не надо, Реджи! Не надо! Не бей его!», он схватил мальчишку, положил к себе на колено и отшлепал.

По пути домой Сэм научил внуков говорить по-валлийски «грязные англосаксы», но Мэри, услышав о том, что случилось, очень огорчилась.

Ей сделалось грустно и стыдно – стыдно за своих мальчиков и стыдно оттого, что она их застыдилась. Она пыталась сочинить записку с извинениями для миссис Бикертон, но перо противно скрипело, и подходящие слова не находились.

11

В ту осень, уже заранее ощущая усталость от груза надвигающейся зимы, Мэри стала часто навещать викария. Преподобный Томас Тьюк был знатоком античной словесности; он располагал некоторыми личными средствами и поселился в Леркенхоупе потому, что здешний помещик был католиком, а еще потому, что сад при доме викария стоял на глауконитовых песках – идеальной почве для выращивания редких гималайских кустарников.

У этого высокого, костлявого человека с пышной белоснежной шевелюрой имелось обыкновение устремлять на прихожан пристальный янтарный взгляд, а потом поворачиваться к ним своим великолепным профилем.

Его комнаты свидетельствовали об упорядоченном уме хозяина, а так как экономка была глуха как пробка, он оказался избавлен от необходимости вести с ней разговоры. Полки книжных шкафов были уставлены томами классиков. Он знал наизусть всего Гомера и по утрам, между холодной ванной и завтраком, мог сам запросто сочинить несколько строк гекзаметром. К стене рядом с лестницей веером крепились весла (в Кембридже он занимался греблей), а в передней, похожие на колонию пингвинов, стояли несколько пар сапог для верховой езды – Тьюк был еще и егермейстером Руленской долины.

Для сельчан их викарий оставался загадкой. Большинство прихожанок были в него влюблены – или хотя бы очарованы тембром его голоса. Но он был слишком занят, чтобы уделять внимание их духовным запросам, а его поступки часто возмущали их.

Однажды в воскресенье, перед приобщением Святых Даров, к церковным вратам подходили несколько женщин в шляпках с цветами, с благоговейными выражениями на лицах, уже настроенные на таинство причастия. Вдруг с шумом распахнулось окно дома викария и оттуда донесся крик хозяина: «Берегите головы!» – после чего раздался выстрел из двустволки по вяхирям, ворковавшим в вязах.

Гильзы со звоном посыпались прямо на могильные камни.

– Чертов язычник! – проворчал Амос, а Мэри едва сдержала смех.

Ей нравилось чувство юмора викария и его острословие. Ему – и лишь ему одному – она созналась, что деревенский быт подавляет ее, что она истосковалась по разговорам и интересным идеям.

– В этом вы не одиноки, – сказал викарий и пожал ей руку. – Что ж, постараемся как-то исправить положение.

Он стал одалживать ей книги – Шекспира, Еврипида, Упанишады, Золя, и ее ум вольно блуждал по пажитям литературы, вдоль и поперек. Викарий сказал, что никогда еще не встречал такой умной женщины – словно само это словосочетание было оксюмороном.

Он с сожалением говорил о принятом в юности решении стать священником. Предметом его сожаления была даже сама Библия – вплоть до того, что он принялся распространять по деревне переводы «Одиссеи».

– Да кто вообще такие израильтяне? Овцекрады, моя дорогая! – говорил он. – Племя бродячих овцекрадов!

У него было хобби – разведение пчел, и в углу своего сада он высадил бордюр из пыльценосных цветов.

– Вот, посмотрите-ка! – восклицал он, открывая улей. – Чем не Афины мира насекомых!

Затем, показывая на архитектурное устройство ячеек для меда, он пускался в рассуждения о сущности цивилизации, о ее правителях и подданных, о войнах и завоеваниях, о городах и пригородах, о поколениях рабочих, чьим трудом и живут города.

– А еще есть трутни, – добавлял он. – Мы все хорошо знаем трутней!

– Да, – отзывалась Мэри, – мне они были знакомы.

Он уговорил ее заменить старые ульи. В середине первого сезона в одном из них завелась восковая моль, и пчелы отправились на роение.

Амос пришел на кухню и с усмешкой объявил:

– Там твои пчелы тернослив облепили.

Толку от предложенной им помощи не было никакого. Мэри оставила мальчиков следить, чтобы рой не улетел, а сама побежала в Леркенхоуп за викарием. Бенджамин навсегда запомнил это зрелище: старик спускается с лестницы, а руки, грудь и шея у него сплошь окутаны жужжащей коричневой массой пчел.

– Неужели вы их не боитесь? – спросил он, когда викарий принялся горстями засовывать их в мешок.

– Конечно нет! Пчелы жалят только трусов!

В другом углу своего сада викарий устроил альпийскую горку для луковичных растений, привезенных из Греции. В марте на горке зацветали крокусы и пролески, в апреле – цикламены, тюльпаны и кандык «собачий зуб», а еще там рос здоровенный темно-фиолетовый аронник, вонявший тухлым мясом.

Мэри нравилось представлять, что эти цветы растут в своей естественной среде, образуя в горах широкие цветные полосы, и жалела их, живущих в изгнании на альпийской горке.

Однажды в ветреный день, когда мальчишки пинали мяч по лужайке, викарий предложил Мэри взглянуть на рябчик, привезенный со склона горы Иды на Крите.

– Очень редко культивируется, – пояснил он. – Половину луковиц пришлось отослать в Кью!¹⁹

Внезапно Льюис подбросил мяч высоко в воздух, сильный порыв ветра отнес его в сторону и опустил прямо на альпийскую горку, на хрупкий колокольчик.

Мэри опустилась на колени и попыталась выпрямить стебель, чуть не плача: не из-за погубленного цветка, а из-за тревоги за будущее сыновей.

– Мужланы неотесанные, – сказала она с горечью, – кем только они вырастут, если отец настоит на своем…

– Если вмешаюсь я, то все будет иначе, – сказал викарий и помог Мэри подняться.

После заутрени в следующее воскресенье он стоял у южного крыльца и на прощанье жал прихожанам руки. Когда подошел черед Амоса, священник сказал:

– Подождите минутку, Джонс, хорошо? Мне нужно сказать вам пару слов.

– Да, сэр, – отозвался Амос и принялся ходить вокруг купели, нервно поглядывая на колокольные веревки.

Наконец викарий поманил его в ризницу.

– Я хотел потолковать с вами о мальчиках, – сказал он, снимая стихарь через голову. – Они оба такие умницы! Им уже пора в школу.

– Да, сэр, – запнувшись, пробормотал Амос. Он вовсе не собирался говорить ни «да», ни «сэр», однако тон викария застиг его врасплох.

– Вот и отлично! Значит, договорились. Учеба начинается в понедельник.

– Да, сэр, – повторил Амос, на сей раз уже насмешливо, отчасти выплескивая в эти слова свою ярость. Он нахлобучил на голову шляпу и зашагал прочь мимо омытых солнечным светом надгробий.

Над колокольней кружились галки; качаясь на ветру, поскрипывали вязы. Мэри с детьми уже забрались в двуколку. Амос щелкнул кнутом над спиной пони, и они, спотыкаясь и виляя, покатили по улице так, что группка баптистов даже бросилась врассыпную.

Маленькая Ребекка завопила от страха.

– Что ты как гонишь? – Мэри дернула мужа за рукав.

– Потому что ты меня бесишь!

За обедом он молчал, а потом вышел пройтись по горе. Ему хотелось работать, но был священный день отдыха. Поэтому он расхаживал по Черной горе то туда, то сюда. Когда он вернулся, мысленно проклиная Мэри и викария, уже стемнело.

12

И все-таки близнецы пошли в школу.

В семь утра они выходили из дома в черных однобортных твидовых куртках и брюках до колен, в рубашках с накрахмаленными итонскими воротничками, натиравшими шею, и с полушелковыми галстуками-бабочками. В сырые дни Мэри пичкала мальчиков рыбьим жиром и заставляла заматываться в шарфы. Бутерброды она заворачивала в вощеную бумагу и совала в ранцы вместе с учебниками.

По классной комнате гуляли сквозняки, черные часы на стене мерно отстукивали время; мистер Бёрдс вел географию, историю и английский, а мисс Клифтон – математику, естествознание и закон Божий.

Мистер Бёрдс им не понравился.

Его багровое лицо с жилками на висках, дурной запах изо рта и привычка харкать в носовой платок производили крайне неприятное впечатление, и мальчики невольно съеживались всякий раз, как он приближался.

Несмотря на это, они научились выразительно читать наизусть стихотворение Шелли «К жаворонку» и правильно писать названия «Титикака» и «Попокатепетль», запомнили, что Британская империя – лучшая из всех возможных, что французы – трусы, а американцы – предатели и что испанцы сжигали на кострах маленьких мальчиков-протестантов.

С бо́льшим удовольствием они посещали уроки мисс Клифтон – пышной женщины с молочно-белой кожей и волосами цвета лимонной кожуры.

Бенджамин сделался ее любимцем. Никто не понимал, как она различает близнецов, но всем было очевидно, что он – ее любимец, и, когда она наклонялась к нему поправить арифметическую ошибку, он вдыхал исходивший от нее теплый материнский запах и утыкался головой в пространство между бархатным лифом ее платья и свисавшей золотой цепочкой с крестиком. Она заливалась радостным румянцем, когда он приносил ей букетик турецких гвоздик, а во время перерыва на завтрак в одиннадцать часов приглашала обоих близнецов к себе в комнату и объявляла, что они «настоящие маленькие джентльмены».

Эта ее благосклонность не прибавила мальчикам популярности среди учеников. Главный школьный задира, сын судебного пристава по имени Джордж Мадж, почувствовал, что его собственный авторитет оказался под угрозой, и вечно норовил разлучить близнецов.

Он развел их по разным футбольным командам. Но в разгар матча они вдруг встречались взглядом и начинали радостно улыбаться, после чего принимались перебрасывать мяч друг другу, не обращая никакого внимания на других игроков и на их возмущенное улюлюканье.

Иногда на уроках они выполняли задания совершенно одинаково. Как-то раз они сделали одну и ту же ошибку в диктанте по стихотворению «Волшебница Шалот»²⁰, и мистер Бёрдс обвинил их в списывании. Вызвав братьев к доске, он заставил их спустить штанишки и выпорол розгой, оставив на ягодицах каждого по шесть симметричных багровых следов.

– Это несправедливо, – хныкали они, когда Мэри, укладывая их спать, рассказывала сказку.

– Конечно несправедливо, мои милые.

Она задула свечу и на цыпочках зашагала к двери.

В скором времени мистера Бёрдса уволили с должности учителя – по причинам, «о которых не положено говорить».

За две недели до Рождества пришла посылка от дядюшки Эдди из Канады – с олеографией, изображавшей краснокожего индейца.

Брат Амоса начинал там простым дровосеком, потом поднялся на ноги и теперь служил управляющим торговой компанией в Мус-Джо в штате Саскачеван. Фотография дяди в меховой шапке, попиравшего ногой мертвого медведя гризли, приводила близнецов в бешеный восторг. Мэри отдала им свой томик Лонгфелло, и вскоре они уже наизусть зачитывали большие отрывки сказаний о Гайавате и Миннегаге.

Вместе с другими ребятами они играли в команчей и апачей в рощице за зданием школы. Льюис взял себе имя Маленький Ворон и отстукивал на днище старого жестяного ведра боевую песнь команчей, а обязанностью Бенджамина было сторожить вигвамы апачей. Оба поклялись, что будут вечными врагами и умрут в бою за свое племя.

Но однажды в обеденный перерыв Джордж Мадж – вождь апачей – застукал эту парочку за дружеской беседой в колючем кустарнике и взревел:

– Измена!

Он кликнул своих прихвостней, и те потащили было Бенджамина на «пытку крапивой», но Льюис преградил им дорогу. Последовала драка, и апачи бежали, бросив своего вождя на растерзание близнецов, а те заломили ему руку и ткнули лицом в грязь.

– Мы шкуру с него содрали, – с гордостью прокричал Бенджамин, когда они с Льюисом ворвались на кухню.

– Неужели? – вздохнула Мэри. Она пришла в ужас, увидев, во что превратилась их одежда.

Зато Амос в кои-то веки обрадовался:

– Вот молодцы! А ну-ка, покажи, куда ты его ударил! Ух ты! Так! Настоящие маленькие бойцы! Ну-ка, еще раз! Так! Так! А ты ему руку выкрутил? Ух ты! Правильно, так ему и надо!..

На фотоснимке, сделанном в пору сенокоса в 1909 году, запечатлена группа довольных, улыбающихся людей перед конной повозкой. У Амоса на плече лежит коса. На старом Сэме его вечная молескиновая жилетка. Мэри в клетчатом платье, в руках у нее сенные грабли. А дети – вместе с юным Джимом из Скалы, который взялся помочь Джонсам за небольшую плату, – сидят на земле, скрестив ноги.

Близнецы здесь все еще неотличимы друг от друга; но спустя годы Льюис припомнил, что именно он тогда держал овчарку, а Бенджамин пытался утихомирить сестру – безуспешно, потому что вместо Ребекки на фотографии получилось какое-то белесое пятно.

Тем же летом, чуть позже, Амос выездил парочку уэльских пони, и мальчики начали кататься верхом по окрестностям. Часто они доезжали до самой леркенхоупской лесопильни.

Это краснокирпичное строение стояло на полоске ровной местности между мельничным желобом и отвесной стеной ущелья. На кровле недоставало черепицы, из канав повырастали папоротники, но водяное колесо все еще вращало пилораму, и снаружи у двери виднелись целые насыпи из смолистых опилок и штабеля желтых досок.

Близнецам нравилось наблюдать за работой Бобби Файфилда, распиловщика, направлявшего бревна к визжащему станку. Но еще больше их интересовала его дочка Рози – озорница лет десяти, как-то очень дерзко встряхивавшая светлыми кудряшками. Мать наряжала ее в вишнево-алые платьица и говорила ей, что она «хорошенькая, как картинка».

Рози водила их в разные укромные места в лесу. Уж ее-то никто не мог бы провести – она никогда не путала близнецов. Из них двоих ей больше нравился Льюис – она льнула к нему и бормотала на ушко всякую милую чепуху.

Обрывая лепестки маргаритки, она приговаривала: «Любит! Не любит! Любит! Не любит!» – и при этом всегда приберегала последний лепесток, чтобы выкрикнуть: «Не любит!»

– Но я же люблю тебя, Рози!

– Докажи!

– Как?

– Пройди вон через эту крапиву, и я разрешу тебе поцеловать мне руку.

Однажды она приложила ладони домиком к его уху и прошептала туда:

– А я знаю, где растет вечерняя примула. Давай сходим туда, только без Бенджамина.

– Давай, – согласился он.

Рози повела его через орешник, и вскоре они вышли на солнечную полянку. Потом она расстегнула платье, и оно соскользнуло к ее ногам.

– Можешь их потрогать, – объявила она.

Льюис робко прикоснулся двумя пальцами к ее левому соску – а потом она умчалась так быстро, что сквозь колыханье листвы только и мелькали красные и золотые пятна.

– Поймай меня! Поймай! – дразнилась она. – А вот и не поймаешь!

Льюис погнался за ней, споткнулся о корень, поднялся, снова побежал:

– Рози!

– Рози!

– Рози!

Его крики эхом отдавались по лесу. Он видел ее, но упустил. Снова споткнулся и рухнул ничком. В боку у него кололо, где-то далеко внизу жалобно звал Бенджамин, и он пошел на этот зов.

– Она – свинья, – заявил Бенджамин, щурясь от обиды за то, что его так подло бросили.

– Нет, она не свинья. Свиньи симпатяги.

– Ладно, тогда жаба.

Было у близнецов и свое потайное место – в лощине под Крайг-и-Феду. Укромная впадина среди рябин и берез, где вода журчала над скалой, а поросший травой бережок почти долыса объели овцы.

Братья построили там небольшую плотину из дерна и веток, и в жаркие дни, складывая одежду на берегу, окунались в ледяную заводь. Буроватая вода струилась по их узким белым телам, и в глади озерца отражались алые гроздья рябин.

Как-то раз они лежали на травке и сохли, не говоря ни слова – слышался только тихий плеск воды, протекавшей через их соприкасавшиеся лодыжки. Вдруг ветви позади них раздвинулись, и от неожиданности они подскочили.

– А я все вижу.

Это была Рози Файфилд.

Братья схватились за одежду, но увидели только ее светлые кудряшки, быстро уносившиеся вниз по склону и мелькавшие среди папоротников.

– Она разболтает, – сказал Льюис.

– Не посмеет.

– Разболтает, – хмуро повторил он. – Она же жаба.

13

После праздника сбора урожая чайки улетели подальше от моря, а Джим Уоткинс из Скалы поступил батраком на ферму Видение.

Это был худой, жилистый паренек с необычайно сильными руками; из-под шапки у него торчали уши, будто листья конского щавеля. Ему было четырнадцать лет. Над губой пробивался пушок, нос усеивали черные точки угрей. Он радовался тому, что будет работать не дома. Крещен он был совсем недавно.

Амос учил его обращаться с плугом. Мэри тревожилась из-за того, что лошади слишком большие, а Джим слишком маленький, но вскоре тот научился разворачиваться у лесополосы и проводить по полю ровную борозду. Для своего возраста Джим казался очень шустрым, но когда нужно было чистить лемех, делался медлительным, и Амос ругал его «ленивым заморышем».

Спал он на сеновале, на соломенном тюфяке.

Амос говорил:

– Я сам спал на сеновале, когда был мальцом, а теперь пусть он там спит.

Его любимым занятием было ловить кротов – роек, как он называл их на раднорский манер (а кротовины – ройкокучками); когда близнецы, принаряженные, уходили по утрам в школу, он перевешивался через ворота и насмехался:

– Эй, вы! Прилизались, как ройки!

Он брал с собой близнецов на разные вылазки, и они выискивали что-нибудь полезное.

Однажды в пасмурную субботу они собирали каштаны в Леркенхоупском парке; вдруг в воздухе раздался свист кнута и показалась мисс Нэнси Бикертон верхом на черном гунтере. Они спрятались за ствол дерева и осторожно выглядывали оттуда. Она проехала так близко, что они хорошо разглядели ячеистую сетку, скреплявшую пучок золотистых волос на затылке. Потом лошадиный круп скрылся в тумане, и все, что осталось от мимолетного виденья, – это кучка дымящегося навоза на жухлой траве.

Бенджамин никак не мог понять, почему от Джима всегда так гадко пахнет. Наконец он набрался смелости и заявил ему:

– Знаешь что? Ты сильно воняешь.

– Это не я, – возразил Джим и загадочно добавил: – Другой.

Он повел близнецов к лестнице на сеновале, порылся в соломе и вытащил мешок, в котором что-то извивалось. Развязал веревку – и оттуда высунулся маленький розовый нос.

– Мой хорек, – сказал Джим.

Они пообещали не проболтаться про хорька. На коротких каникулах, пока Амос и Мэри были на рынке, все трое тайком сбежали в крольчатник в Нижней Брехфе, прихватив сети. Им удалось поймать трех кроликов, но, увлекшись, вовремя не заметили, как из-за горы наползают черные тучи. Разразилась гроза, посыпался град. Мальчики прибежали домой насквозь промокшие и, продолжая дрожать, сели греться у очага.

– Бестолочи! – выругалась Мэри, когда вернулась и увидела их мокрую одежду.

Она накормила их кашей, дала доверов порошок²¹ и отправила в постель.

В полночь зажгла свечу и прокралась в детскую. Малышка Ребекка спала с куклой на подушке и большим пальцем во рту. На соседней кровати братья храпели в унисон.

– Как там мелкие? – Амос перевернулся на другой бок, когда она забралась обратно в постель.

– Хорошо, – ответила она. – С ними все хорошо.

Но наутро у Бенджамина был нездоровый вид: его явно лихорадило, и он пожаловался на боль в груди.

К вечеру боль усилилась. На следующий день появились спазмы, он начал выкашливать комочки твердой слизи цвета ржавчины. Бледный, как облатка для причастия, с пятнами лихорадочного румянца на щеках, он лежал на взбугренной постели и слушал: не шуршит ли материнская юбка, не топает ли его брат по лестнице; впервые в жизни близнецы улеглись спать врозь.

Пришел доктор Булмер и поставил диагноз: воспаление легких.

Две недели Мэри почти не отходила от постели Бенджамина. Она поила его с ложечки сиропом из лакричного корня с бузиной и при малейших признаках оживления пичкала заварным кремом и ломтиками тостов с маслом.

Иногда он хныкал:

– Мама, когда я умру?

– Я тебе скажу когда, – отвечала она. – Еще очень-очень нескоро.

– Хорошо, мама, – шептал он и тихонько засыпал.

Иногда больного навещал старый Сэм и молил Бога прибрать его самого вместо внука.

А потом ни с того ни с сего в первый день декабря Бенджамин сел в кровати и объявил, что ему страшно хочется есть. К Рождеству он уже совершенно ожил, хотя болезнь сильно изменила его.

– Теперь мы знаем, который из двоих – Бенджамин, – говорили соседи. – Он такой чахлый, бедняга.

Действительно, мальчик весь как-то ссутулился, ребра выпирали гармошкой, глаза ввалились. Он дважды падал в обморок в церкви. Его преследовали мысли о смерти.

Когда наступили теплые дни, он обходил леса и подбирал мертвых птичек и зверушек, чтобы похоронить по-христиански. У дальнего конца капустной грядки Бенджамин устроил миниатюрное кладбище и каждую могилку отмечал крестом из веточек.

Теперь, когда они шли куда-нибудь вместе с Льюисом, он старался идти не вровень с ним, а отставать на шаг: ступать по его стопам, дышать воздухом, которым уже дышал его брат. В те дни, когда ему нездоровилось и не было сил идти в школу, он ложился на Льюисову половину матраса и укладывался головой в ямку, оставленную на подушке головой брата.

Однажды дождливым утром, когда в доме стояла необычная тишина, Мэри услышала, как наверху скрипнула половица, и поднялась на второй этаж. Открыв дверь спальни, она увидела своего любимого сынка, закутавшегося до подмышек в ее зеленую бархатную юбку; ее свадебная шляпка закрывала ему пол-лица.

– Тсс! Ради бога, – прошептала она, – только не показывайся на глаза отцу! – Она услышала, как сапожные гвозди клацают по полу кухни. – Снимай все это! Живо! – и смоченной губкой она принялась тереть Бенджамина, чтобы смыть запах одеколона.

– Обещай, что больше никогда не станешь так делать.

– Обещаю, – ответил он и спросил, можно ли ему испечь для Льюиса пирог к чаю.

Он растер сливочное масло, взбил яйца, просеял муку, а потом смотрел, как образуется румяная корочка. Затем, пропитав два коржа малиновым джемом, покрыл верхний слой сахарной глазурью; когда Льюис с волчьим аппетитом вернулся из школы, Бенджамин с гордостью принес к столу готовый пирог.

Льюис откусил – и его брат затаил дыхание.

– Вкусно, – сказал Льюис. – Очень вкусный пирог.

В болезни Бенджамина Мэри увидела повод дать ему образование получше – и взялась обучать его сама. Они вместе читали Шекспира и Диккенса; поскольку Мэри изучала когда-то латынь, она взяла у викария латинскую грамматику, словарь и несколько книг полегче: Цезаря, Тацита, Цицерона, Вергилия (а вот оды Горация им, конечно же, были не по зубам).

Когда Амос принимался ворчать, она прерывала его:

– Ладно, перестань: уж один-то книжный червь может вырасти в нашей семье?

Но тот только пожимал плечами и возражал:

– Ничего хорошего из этого не выйдет.

Против образования как такового он ничего не имел. Его беспокоило другое: он опасался, что его сыновья вырастут чересчур грамотными и не захотят остаться на родной ферме.

Ради поддержания мира в доме Мэри часто укоряла своего ученика:

– Бенджамин, сейчас же ступай и помоги отцу!

Втайне же ее переполняла гордость, когда сын, не отрывая глаз от книги, отвечал:

– Ну мама! Разве ты не видишь, что я читаю?

Ее ждал приятный сюрприз, когда викарий, проверив его познания, сказал:

– Я уверен, что у нас подрастает будущий ученый.

Однако неожиданностью для всех стала реакция Льюиса. Он дулся, отлынивал от обязанностей. Однажды глубокой ночью Мэри услышала какую-то возню на кухне и застигла там Льюиса: с покрасневшими глазами он сидел при свече с одной из книг, по которым занимался брат, и пытался извлечь из нее хоть какой-то смысл. Хуже того, между близнецами начались препирательства из-за денег.

Свои сбережения они хранили в глиняной свинье-копилке. И хотя им без слов было понятно, что монеты, лежавшие в ее брюхе, принадлежат им обоим, когда Льюис захотел разбить копилку, Бенджамин отрицательно качал головой.

За несколько месяцев до этого перед началом футбольного матча Льюис передал свои карманные деньги на хранение брату – для инвалида игра в футбол была слишком буйной, – и с тех пор повелось, что Бенджамин контролировал все расходы; Бенджамин не разрешил купить брату водяной пистолет, да и вообще редко позволял ему истратить хоть фартинг.

Потом неожиданно у Льюиса проснулся интерес к авиации.

На уроках естествознания мисс Клифтон рассказала о перелете месье Блерио через Ла-Манш; глядя на ее рисунок на доске, близнецы представили себе моноплан чем-то вроде механической стрекозы.

Однажды в понедельник, в июне 1910 года, мальчик по имени Альфи Бафтон вернулся после выходных в школу с сенсационным известием: в субботу родители взяли его на авиационный парад, проходивший во время сельскохозяйственной выставки Вустера и Херефорда, и там он собственными глазами увидел не только моноплан Блерио, но и его крушение.

Всю неделю Льюис с нетерпением ждал следующего выпуска «Херефорд Таймс», но разворачивать газету запрещалось, пока ее первым не прочитает отец. Амос стал читать ее после обеда – вслух. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он дошел до катастрофы.

Первая попытка авиатора взлететь потерпела фиаско. Машина поднялась в воздух всего на несколько футов и рухнула на землю. Толпа зрителей заулюлюкала и принялась требовать свои деньги назад, после чего летчик-сорвиголова убедил полицию расчистить взлетно-посадочную полосу и сделал вторую попытку взлететь. Машина снова поднялась, на этот раз выше, а потом вдруг отклонилась от курса вправо и разбилась недалеко от Цветочного павильона.

– «Пропеллер, способный совершать две тысячи семьсот оборотов в минуту, – продолжал читать Амос, делая драматические паузы, – наносил удары направо и налево».

Было ранено несколько зрителей, а некая миссис Питт из Хиндлипа, доставленная в вустерскую больницу, скончалась от полученных повреждений.

– «Что поразительно, – тут Амос понизил голос на октаву, – спустя три четверти часа после катастрофы над территорией выставки очень низко пролетел лебедь. Его грациозный полет, казалось, окончательно посрамил неудачливого авиатора».

Прошла еще целая неделя, прежде чем Льюису разрешили вырезать ту заметку, проиллюстрированную тонкой штриховой гравюрой, и приклеить к себе в альбом. В итоге весь этот альбом оказался отведен для авиакатастроф; в дальнейшем коллекция вырезок росла и разрасталась, том за томом, почти до самой смерти Льюиса. И если кто-нибудь упоминал о крушениях «Комет» в 1950-е годы или о столкновении «Боингов» на Канарах, он лишь качал головой и сумрачно говорил:

– А я еще помню вустерскую катастрофу.

Другим памятным событием 1910 года стала их поездка к морю.

14

Всю весну и все лето Бенджамин продолжал выкашливать зеленую мокроту, а когда в ней обнаружилось немного крови, доктор Булмер порекомендовал переменить климат.

У преподобного Тьюка была сестра, а у нее – дом в Сент-Дэвидсе в Пембрукшире. И поскольку пришла пора его ежегодной поездки на эскизы, он предложил взять с собой двух юных друзей.

Амос заартачился, когда Мэри заговорила с ним об этом.

– Ага, опять ты за свое! Мало тебе чудных разговоров, еще подавай каникулы на море!

– Вот как? А ты, значит, хочешь, чтобы твой сын заболел чахоткой? – (Амос хмыкнул и почесал морщинистую шею.) – Ну так что?

Пятого августа курат²² мистер Фогарти отвез всю компанию к железнодорожной станции в Рулене. Здание вокзала недавно покрасили в коричневый цвет, на платформе между столбами были подвешены плетеные корзины с ползучими геранями. Начальник станции улаживал неприятность с пьяницей.

Это был валлиец, не заплативший за проезд на прибывшем поезде. Выходя, он отпихнул проводника. Проводник врезал ему по челюсти, и теперь он лежал ничком на перроне в порванном твидовом пальто. Изо рта у него текла кровь. Часы выпали из кармана, стекло на них разбилось, и собравшиеся зеваки давили осколки каблуками.

Проводник сел на корточки и проорал пьянице в самое ухо:

– Вставай, таффи!²³

– Пшел! Пшел вон! – проворчал бедолага.

– Мама, зачем они его мучают? – громко спросил Бенджамин, пытаясь разглядеть что-нибудь за рядом блестящих коричневых гамаш.

Пьяный попытался встать, но ноги под ним подкосились; только на этот раз двое проводников не дали ему рухнуть, подхватив под мышки. Лицо у него было серое. Глаза закатились куда-то под самый лоб, так что виднелись одни покрасневшие белки.

– Но что он сделал? – не унимался Бенджамин.

– Что я сделал? – прохрипел пьяный. – Да ни-ча-во! – И, разинув рот, разразился целым потоком непристойностей.

Толпа отпрянула. Кто-то крикнул: «Позовите констебля!» Проводник снова двинул кулаком, и по подбородку валлийца потекла свежая струя крови.

– Грязные англосаксы! – пронзительно крикнул Бенджамин. – Гряз…

Но Мэри закрыла ему ладонью рот и сердито шепнула:

– Еще одно слово – и ты возвращаешься домой.

Она потащила близнецов в конец платформы, откуда можно было наблюдать, как останавливается локомотив. День был жаркий, и небо казалось темно-голубым. Рельсовые пути блестели, огибая опушку соснового бора. Они еще никогда не ездили на поезде.

– Я хочу знать: что он сделал? – Бенджамин подскакивал на месте.

– Да замолчишь ты?

Тут раздался сигнал – резкий металлический звук, и из-за поворота показался несущийся поезд, выпускающий клубы пара. У локомотива были красные колеса, и поршень ходил взад-вперед, все медленнее и медленнее, пока поезд со свистом не остановился.

Мэри и мистер Фогарти помогли священнику втащить багаж в купе. Послышался гудок, дверь захлопнулась, близнецы прильнули к окну и замахали на прощанье. Мэри махала в ответ платочком, улыбалась и одновременно плакала, видя, каким молодцом держится Бенджамин.

Поезд проезжал по извилистым долинам, мимо беленых крестьянских домиков, лепившихся к склонам холмов. Братья наблюдали за телеграфными проводами, которые будто плясали за окном, сходились и перекрещивались, а потом с гудением перескакивали через крышу вагона. Они проезжали станции, тоннели, мосты, церкви, газовые заводы и акведуки. Пассажирские сиденья были обиты материей, напоминавшей камыш. Они увидели, как низко над рекой пролетела цапля.

Из-за того что поезд опаздывал, они не успели к пересадке в Кармартене и упустили последний омнибус, отходивший из Хаверфордуэста в Сент-Дэвидс. К счастью, викарий нашел фермера, который предложил подвезти их в своем фургончике.

К вершине Кистон-хилл они подъезжали уже в темноте. Одна из постромок соскользнула, и, когда возница слез, чтобы как следует ее подтянуть, близнецы тоже вышли и воззрились на залив Сент-Брайдс.

Лица им обдувал легкий морской бриз. Полная луна отражалась в черной воде скоплением мерцающих пятнышек. Плавно проплыла и пропала из виду рыбацкая лодка под парусом, похожим на крыло летучей мыши. Послышался тихий плеск волн, набегавших на берег, глухо простонал бакен с колоколом. Блеснули лучами два маяка – один на острове Скомер, другой на Рэмси. Улицы в Сент-Дэвидсе были пустынными; фургончик с грохотом проехал по булыжной мостовой, миновал собор и остановился у больших белых ворот.

Первые несколько дней близнецы робели перед «художественной» обстановкой, царившей в доме, и перед жившими там дамами.

Художницей была мисс Кэтрин Тьюк – миловидная, хрупкая женщина с седоватой челкой. Она медленно перемещалась из комнаты в комнату в своем цветастом кимоно и редко улыбалась. Глаза у нее были такого же цвета, как у ее русской голубой кошки; у себя в мастерской она выложила композицию из прибитых к берегу коряг и приморского аканта.

Зимы мисс Кэтрин проводила в Неаполитанском заливе; там она написала множество видов Везувия и сцен из античных мифов. Летом же она работала над морскими пейзажами и копировала картины старых мастеров. Иногда прямо за завтраком или обедом она вдруг восклицала: «А!» – и, не доев, уходила работать. Бенджамина околдовало одно полотно: красивый юноша стоял нагой на фоне синего неба; в него вонзилось множество стрел, а он продолжал улыбаться.

Компаньонку мисс Кэтрин звали мисс Адела Харт.

Эта дама была гораздо крупнее, она вечно грустила и все время нервничала. Почти весь день она возилась на кухне и стряпала блюда, которые научилась готовить в Италии. На ней всегда был один и тот же наряд с гелиотропами, представлявший собой нечто среднее между платьем и платком. А еще она носила ожерелье из янтарных бус и часто плакала.

Она плакала на кухне, плакала во время еды. Всхлипывала в свой кружевной носовой платок и обращалась к своей подруге: «Милая моя!», или «Кисонька!», или «Лапушка!» А мисс Кэтрин хмурилась, как бы говоря: «Не надо при гостях!» Но это только все портило, потому что тогда мисс Адела совсем переставала сдерживаться.

– Не могу, – кричала она. – Нету сил!

Мисс Кэтрин поджимала губы и говорила:

– Пожалуйста, ступай к себе в комнату.

Как-то раз Бенджамин спросил викария:

– А почему она называет ее кисонькой?

– Не знаю.

– Это мисс Харт нужно называть кисонькой. У нее усы.

– Не говори дурно о мисс Харт.

– Она нас ненавидит.

– Она вас не ненавидит. Ей просто непривычно, что в доме маленькие мальчики.

– Ну, мне бы не понравилось, если бы меня называли кисонькой.

– А тебя никто и не собирается называть кисонькой, – сказал Льюис.

К морю ходили по белой дороге. В заливе виднелись барашки волн, на ветру качались золотые колоски ячменя. Священник придерживал панаму и мольберт. Бенджамин нес ящик с красками; Льюис, волоча за собой сеть для ловли креветок, оставлял в дорожной пыли ужиный след.

Когда они доходили до бухты, старик устанавливал мольберт, а близнецы убегали играть в мелких заводях среди камней.

Они ловили креветок и морских собачек, совали пальцы в морские анемоны, гладили водоросли, напоминавшие наощупь скользкое овечье руно. Волны одна за другой накатывали на галечный пляж, где ловцы омаров конопатили свою лодку.

Во время отлива на берег слетались кулики-сороки и своими длинными, как шило, ярко-красными клювами принимались склевывать моллюсков. У входа в бухту лежал выброшенный на берег остов шхуны с гнутым форштевнем; с досок, облепленных створками мидий и морскими желудями, свисали гирлянды водорослей.

Близнецы подружились с одним из ловцов омаров, жившим в домике с белой крышей; когда-то он был членом судовой команды, ходившей на той самой шхуне.

В молодости он огибал мыс Горн. Видел патагонских гигантов²⁴ и таитянок. Льюис слушал его рассказы с разинутым ртом и потом уходил куда-нибудь помечтать в одиночестве.

Он представлял себе, будто сидит в «вороньем гнезде» на трехмачтовом корабле и вглядывается в горизонт, ожидая, не покажется ли опушенный пальмами берег. Или, бывало, ложился среди армерий и всматривался в шхеры, где чайки перебегали с места на место, как солнечные зайчики, а ниже зеленые волны бились в скалы, взметывая вверх целые занавесы брызг.

Однажды в штиль старый моряк взял их на ловлю скумбрии на своем люгере. Они зашли за скалу Гиймо, закинули блесну и почти сразу почувствовали, как леска задергалась, и увидели в воде что-то серебристое. Когда моряк снимал рыбину с крючка, по пальцам у него текла кровь.

К середине утра дно трюма было уже завалено рыбой – она билась, трепыхалась, переливалась радужными оттенками в предсмертной агонии. Алые жабры напомнили мальчикам гвозди́ки, которые росли у мистера Эрншо в теплице. Мисс Харт приготовила скумбрию на ужин, и с той поры они стали добрыми друзьями.

В день отъезда моряк подарил близнецам корабль в бутылке с реями из спичек и парусами из носового платка. Когда поезд подъехал к руленскому вокзалу, Бенджамин выскочил на платформу с криками: «Смотрите-что-у-нас-есть! Корабль-в-бутылке!»

Мэри не могла поверить, что этот улыбающийся загорелый мальчуган – ее болезненный сынок, которого она провожала. Ни она, ни Амос почти не обратили внимания на Льюиса, который вышел из вагона с сетью для ловли креветок и сказал – спокойно и выразительно:

– Когда я вырасту, стану моряком.

15

Осень выдалась очень суровая. Накануне ночи Гая Фокса²⁵ Мэри поглядела на сумрачный желтый свет над горой и сказала:

– Похоже на снег.

– Слишком рано для снега, – возразил Амос.

Но Мэри оказалась права. Снег выпал ночью и растаял, оставив длинные белые полосы на осыпях склона. Потом он снова пошел – на сей раз уже всерьез. И хотя многих овец удалось откопать из сугробов, воронам тоже досталось, чем попировать, когда наступила оттепель.

А еще заболел Сэм.

Сначала у него что-то случилось с глазами. Однажды он проснулся и не смог разлепить веки – их покрыла засохшая корка выделений, и Мэри пришлось смывать ее теплой водой. Он начал заговариваться. Заладил одно и то же – про какую-то девчонку из заведения в Росгохе, где продавали сидр, и про то, что он спрятал там в нише у камина какую-то кружку из рога.

– Хочу эту кружку, – твердил он.

– Она наверняка на месте, – отвечала Мэри. – Когда-нибудь поедем туда и заберем.

К концу ноября у них начали пропадать куры.

У Льюиса была любимая курочка, клевавшая зерно прямо с ладони, и вот однажды утром, отворив заслонку в курятнике, он обнаружил, что она исчезла. А через неделю Мэри недосчиталась уже шести птиц. Потом за одну ночь пропали еще две. Она принялась искать улики – и нашла: но только не кровь и перья, а отпечаток мальчишеского башмака в грязи.

– Боже мой, – вздохнула она, обтирая яйца и складывая их в ячеистую коробку, – боюсь, что к нам повадилась двуногая лиса.

Она решила не рассказывать о своих подозрениях Амосу, пока у нее не появятся доказательства. Он и так пребывал в отвратительном настроении.

После снегопада Амос отогнал половину отары с горы вниз и пустил овец пастись на овсяную стерню. Вдоль верхней части поля тянулась полоса диких зарослей, где под колючими кустарниками прятались барсучьи норы, а у дальнего конца была ветхая изгородь, обозначавшая границу между Видением и Скалой. Однажды Мэри пошла туда собирать терн и вернулась с известием: овцы Уоткинса проломили изгородь и теперь пасутся вместе с их отарой.

Амос пришел в ярость – не столько из-за того, что чужие овцы кормятся на его территории, сколько из-за опасений, что от них перекинется чесотка (Уоткинс обычно ленился купать свою скотину). Амос отсортировал приблудившихся и велел Джиму увести их обратно на свою ферму – по дороге.

– Давай, будь молодцом, – напутствовал он парнишку. – И передай отцу, пусть следит за своей скотиной.

Прошла неделя, и овцы снова прорвались с той стороны. Но на этот раз Амос присмотрелся к чаще кустарников, заметил свежесрезанные ветки и понял, что кто-то специально прорубил проход.

– Теперь все ясно, – сказал он.

Он взял топор, два резака и, позвав близнецов, отправился сам чинить изгородь.

Земля была твердая, небо – синее. По светлому жнивью валялись кучи оранжевой кормовой свеклы, наполовину обглоданной; вокруг них теснились чумазые белые овцы. По колючкам стлались, как дымовая завеса, побеги ломоноса. Не успели они срубить первый терновый куст, как на пастбище заявился, хромая, сам Уоткинс с дробовиком в руке.

Лишившись от злости дара речи, он встал спиной к косо падавшему солнечному свету; его указательный палец плясал вокруг спусковой скобы.

– Убирайся, Амос Джонс, – наконец нарушил он молчание. – Эта земля нашенская. – И разразился отборной руганью.

Нет, буркнул в ответ Амос. Земля принадлежит владельцам поместья, и он может это доказать: у него есть карта.

– Нет! Нет! – орал Уоткинс. – Нашенская она!

Они еще некоторое время кричали друг на друга, но Амос понял, что провоцировать старика дальше опасно. Он постарался успокоить своего соседа, и они уговорились встретиться в Рулене, в «Красном драконе», в базарный день.

В распивочном зале «Красного дракона» было душновато. Амос сел подальше от очага и смотрел через грязные сетчатые занавески на улицу. Бармен протирал губкой стойку. Парочка лошадиных барышников отхлебывала пиво из высоких кружек и смачно сплевывала на посыпанный опилками пол; от другого стола доносился стук костяшек домино и шумный пьяный смех. За окном с серого неба сыпалась крупа, мороз крепчал. Часы показывали, что Уоткинс опаздывает на двадцать минут. Напротив окна распивочной взад-вперед по улице расхаживал кто-то в черном котелке.

– Даю ему еще десять минут. – Амос снова поглядел на часы.

Спустя семь минут дверь распахнулась, и Уоткинс протолкнулся в зал. Вместо приветствия он кивнул с видом одухотворенного человека, явившегося на молитвенное собрание. Не стал снимать свою черную шляпу и садиться.

– Что будешь пить? – спросил Амос.

– Ничего, – ответил Уоткинс, скрестил руки на груди и втянул щеки – так, что кожа у него на скулах заблестела.

Амос вытащил из кармана копию своего договора об аренде Видения. На столешнице остался липкий круг от пивного стакана. Амос вытер его рукавом и только потом расстелил на столе карту. И показал ногтем маленький розовый выступ в виде язычка с пометкой: «1/2 акра».

– Вот! – сказал он. – Смотри!

Было совершенно ясно, что по закону поросшая кустарником полоса земли относилась к владениям поместья Леркенхоуп.

Уоткинс щурился, всматриваясь в карту и силясь разобраться в лабиринте из линий, букв и цифр, и со свистом дышал. Вдруг он весь затрясся, скомкал карту и швырнул ее через весь зал в камин.

– Держите его! – закричал Амос.

Но пока он спасал уже начавшую обугливаться бумагу, Уоткинс успел сбежать из бара. В тот вечер и Джим тоже не показывался.

На следующее утро, задав корм скотине, Амос переоделся в воскресный костюм и отправился к агенту Бикертонов. Агент слушал его рассказ, уперев в щеки кулаки и изредка приподнимая бровь. Речь здесь шла о территориальной целостности поместья, и надлежало действовать.

Четырех человек отрядили строить стену на границе двух ферм, а в Крайг-и-Феду явился констебль и предупредил Уоткинсов, чтобы они не смели трогать ни камня.

Каждый год в Видении предрождественская неделя отводилась для ощипывания уток и гусей.

Амос сворачивал птицам шеи и подвязывал их одну за другой за перепончатые лапы к потолочной балке. К вечеру в сарае как будто бушевала вьюга. Маленькая Ребекка чихала, запихивая пух в мешок. Льюис опалял туши свечным пламенем, а Бенджамин не выказывал ни малейшей брезгливости, когда дело доходило до выпускания кишок.

Разделанные тушки складывали в маслодельне – считалось, что туда не могут забраться крысы. Амос выстлал дно фургона соломой, а потом отослал всех спать: вставать нужно было в четыре утра, чтобы успеть застать бирмингемских закупщиков.

Ночь была безоблачной, и лунный свет мешал Мэри уснуть. После полуночи ей показалось, что во дворе завозилось какое-то животное. Она на цыпочках подошла к окну и выглянула. Лиственницы опутали луну черными волосами своих веток. В тень коровника прошмыгнула мальчишеская фигурка. Скрипнула щеколда. Собаки не залаяли.

– Ага, – чуть слышно сказала Мэри. – Вот она, наша лиса.

Она разбудила мужа. Амос накинул пальто и поймал Джима в маслобойне с поличным: он успел засунуть в мешок пять гусиных туш. Раздались такие пронзительные вопли, что ломовые лошади проснулись и заржали.

– Надеюсь, ты его не изувечил, – сказала Мэри, когда Амос забирался обратно в кровать.

– Грязные ворюги! – выругался он, переворачиваясь на другой бок.

В Рулене накануне Рождества в сумерках снова пошел снег. Перед мясной лавкой на Широкой улице раскачивались на ветру веревки, увешанные зайцами, индейками и фазанами. Снежинки поблескивали на гирляндах из остролиста и плюща. Покупатели проходили вереницами под слепящим светом газовых фонарей; то и дело распахивалась какая-нибудь дверь, поперек мостовой ложилась полоса яркого света, и изнутри доносился веселый голос: «С Рождеством Христовым! Заходите к нам на стаканчик грога!»

Хор детей распевал рождественские гимны, и снежинки издавали шипенье, ударяясь о керосиновую лампу.

– Смотри-ка! – Бенджамин легонько толкнул мать под локоть. – Миссис Уоткинс!

Эджи Уоткинс шла по улице в шляпе, увитой черными лентами, и в коричневом клетчатом платке. Под мышкой она держала корзину яиц:

– Свежие яйца! Свежие яйца!

Мэри поставила наземь свою корзину и подошла к миссис Уоткинс с серьезной улыбкой:

– Эджи, мне очень жаль, что с Джимом так вышло, но…

Она едва успела отпрянуть, когда изо рта старухи вылетел жирный плевок – и угодил ей на край юбки.

– Свежие яйца! Свежие яйца!

Хриплый голос Эджи становился все громче. Она ковыляла кругами то в одну, то в другую сторону и выкликала: «Свежие яйца! Свежие яйца!» Какой-то мужчина остановил было ее, но она только бессмысленно таращила глаза на газовые фонари: «Свежие яйца! Свежие яйца!» А когда херефордский закупщик преградил ей путь: «Ладно тебе, матушка Уоткинс! Сегодня же Рождество! Сколько тебе дать за всю корзину?» – она только злобно выставила руку, как будто он собирался украсть у нее младенца: «Свежие яйца! Свежие яйца!» А потом вокруг нее сомкнулась метель, и старуху поглотила ночная темень.

– Бедняжка, – проговорила Мэри. Она уже забралась в двуколку и укрывала детей пледом. – Боюсь, она малость тронулась умом.

16

Три года спустя Мэри, с большим синяком вокруг левого глаза, писала сестре в Челтнем, объясняя, почему она решилась уйти от Амоса Джонса.

Она не оправдывалась. Не искала сочувствия. Лишь просила приютить ее, пока она не подыщет себе работу. В то же время ее слезы оставляли кляксы на почтовой бумаге, и она говорила себе, что их брак еще не обречен, что все еще может наладиться – ведь они когда-то были влюблены, да и по-прежнему любили друг друга – и что все их напасти начались после пожара.

Второго октября 1911 года, в одиннадцать часов вечера Амос уже отложил свои резцы и стамески и смотрел, как жена делает последние стежки на образце вышивки, когда вдруг по лестнице вниз сбежал Льюис с возгласом: «Пожар! Там пожар!»

Отбросив занавески, они увидели рыжее свечение над кровлей коровника. В тот же миг в темноте взметнулся целый столб искр и пламени.

– Это стога, – сказал Амос и бросился на двор.

У него стояло два стога на ровном участке земли между строениями фермы и фруктовым садом.

Ветер дул с востока и раздувал пламя. Клочки загоревшегося сена взлетали в облако дыма и падали. Животные, перепуганные ярким светом и треском, переполошились. Бык мычал, лошади били копытами в конюшне, а голуби – розовые в отсветах пламени – летали и летали беспорядочными кругами.

Мэри взялась за ручку насоса, близнецы, расплескивая воду, таскали ведра отцу: он взобрался на стремянку и отчаянно пытался затушить огонь, перекинувшийся на верх второго стога. Но горящее сено ложилось все более толстыми слоями, и вскоре второй стог тоже превратился в горнило пламени.

Пожар полыхал такой, что видно было за несколько миль, и к тому времени, когда подоспел Дай Морган вместе со своим батраком, бока у стогов успели сильно просесть.

– Прочь, – прорычал Амос.

Когда Мэри попыталась взять его за руку, он отогнал и ее.

Когда рассвело, над строениями фермы стояла густая пелена серого дыма, а Амоса не было видно. Откашливаясь от едкого дыма, Мэри принялась звать мужа испуганным голосом:

– Амос! Амос? Отзовись! Ты где?

Оказалось, что он, усталый как собака, с почерневшим лицом, валялся в навозной жиже под самой стеной свинарника.

– Ступай в дом, – сказала она. – Тебе нужно поспать. Ты все равно больше ничего не сделаешь.

Он стиснул зубы и ответил:

– Я убью его.

Разумеется, он считал, что это поджог и поджигатель – Уоткинс. Но мистер Хадсон – констебль, которому поручили рассмотрение этого дела, розовощекий кроткий малый, – не желал вмешиваться в ссору между соседями. Он предположил, что сено было влажным, и тление долго оставалось незамеченным.

– Запоздалое возгорание, наиболее вероятно, – сказал он, приподнимая форменный шлем и перекидывая ногу через велосипедную раму.

– Я ему покажу запоздалое возгорание!

Амос бросился в дом, разнося грязь по полу кухни. Мимо головы Мэри пролетела чайная чашка и разбила стекло горки. Мэри поняла, что грядут тяжелые времена.

У Амоса начали целыми прядями выпадать волосы. На щеках проступили сизоватые жилки, а синие глаза, когда-то дружелюбные, глубоко ввалились и смотрели теперь на враждебный мир словно из тоннелей.

Он перестал мыться и редко брился – хотя последнее, пожалуй, было даже к лучшему, потому что, когда он принимался точить бритву, по его лицу пробегало такое зверское выражение, что Мэри затаивала дыхание и пятилась к двери.

В постели он был с ней очень груб. Чтобы заглушить ее стоны, ладонью затыкал ей рот. Мальчики, лежавшие у себя в комнатке рядом с лестничной площадкой, слышали звуки ожесточенного барахтанья и жались друг к дружке.

Их он бил за малейшую провинность. Даже за слишком грамотную речь. Тогда они научились строить фразы иначе – изъясняться на раднорском диалекте.

Теплые чувства он испытывал теперь, похоже, только к дочери – своенравной девочке с недобрыми глазками, которая забавы ради любила отрывать ноги паукам-сенокосцам. У нее были прямые, гладкие огненно-рыжие волосы. Амос усаживал ее себе на колено, качал и ласково приговаривал: «Вот ты меня любишь, правда же? Правда?» И Ребекка, чувствовавшая недостаток привязанности со стороны Мэри, сердито смотрела на мать и на братьев, будто на заклятых врагов.

Мало-помалу война со Скалой переросла в ритуал набегов и контрнабегов: обращаться за помощью к закону было ниже достоинства обеих враждующих сторон. Не просматривалось в их взаимных действиях и какого-либо тщательно обдуманного плана, однако противники время от времени подбрасывали друг другу знаки – то освежеванного ягненка, то убитого теленка, то подвешенного к дереву гуся; знаки, которые служили напоминаниями о том, что междоусобица продолжается.

Мэри давно привыкла к приступам лютости мужа, которые находили на него в определенную пору года. Она даже радовалась им, как радуются грому, потому что потом их прежняя любовь, по обыкновению, возвращалась.

Некоторое время между ними существовал негласный уговор: буря должна улечься к Пасхе. Всю Страстную неделю она наблюдала, как он борется со своими демонами. В Страстную субботу они шли на прогулку в лес и возвращались с корзинкой примул и фиалок – чтобы смастерить цветочный крест для алтаря леркенхоупской церкви.

После ужина Мэри раскладывала цветы на столе и, отбирая фиалки для букв INRI²⁶, вплетала цветоножки примул в раму из медной проволоки. Амос стоял позади и поглаживал ее по затылку. Когда последняя буква бывала закончена, он подхватывал жену на руки и относил в постель.

Но в тот год – год пожара – он не пошел с ней в лес и не стал ужинать. А когда она, с тревогой в сердце, разложила на столе примулы, он набросился на них и принялся колотить, будто мух, пока не превратил в зеленоватую кашицу.

Она издала сдавленный вопль и выбежала из дома в темноту.

Тем летом сено сгнило и овцы остались нестрижеными.

Амос не позволял Мэри видеться с теми немногими друзьями, что у нее оставались. Как-то раз ударил ее за то, что она положила вторую щепотку заварки в чайник. Он запрещал ей даже заходить в магазин тканей «Альбион», чтобы она не транжирила деньги на вышивальный шелк. А когда пришло известие о смерти преподобного Тьюка (он скончался от воспаления легких после того, как упал в лососевый пруд), Амос не дал ей отправить цветы на его похороны.

– Он был мне другом, – сказала Мэри.

– Он был язычником, – сказал Амос.

– Я уйду от тебя, – сказала она, но уходить ей было некуда, и к тому же умирал другой ее друг – старый Сэм.

Всю весну он жаловался на то, что у него в левом боку что-то «сгущается», и от слабости не выходил из своей чердачной каморки. Он лежал под засаленным стеганым одеялом, глазея на паутину и медленно задремывая. Однажды, когда Бенджамин принес ему еду на подносе, он сказал:

– Хочу мою кружку. Будь умницей! Сбегай в Росгох, пусть она даст тебе мою кружку.

К июню Сэм уже едва переносил боль этой жизни. Он страдал из-за Мэри и в минуту просветления пытался урезонить сына.

– Не лезь не в свое дело, – огрызнулся Амос. – Глупый старый болван!

Однажды в базарный день, когда в доме остались только Сэм и невестка, он убедил ее сходить к Эджи Уоткинс:

– Попрощайся с ней за меня! Она добрая женщина. Милая, опрятная, никогда никому зла не желала.

Мэри надела галоши и пошла, хлюпая грязью, к Скале по заболоченному пастбищу. Над полем дул ветер. Верхушки трав мелькали туда-сюда, словно косяки мелкой рыбешки; лиловели головки орхидей, краснели соцветия щавеля. Взлетела с криком парочка ржанок, а их мать тут же опустилась на землю рядом с тростниковыми зарослями и выставила для отвода глаз «сломанное» крыло. Развязывая веревку, скреплявшую входные ворота Крайг-и-Феду, Мэри мысленно произнесла молитву.

Залаяли собаки, и на пороге показалась Эджи Уоткинс. На ее лице не угадывались никакие чувства – оно совсем ничего не выражало. Перегнувшись вперед, она отвязала черную беспородную собаку, привязанную к кадке для дождевой воды.

– Пшла, – скомандовала она.

Собачонка только припала к земле и оскалилась, но, когда Мэри развернулась к воротам, бросилась вперед и впилась зубами ей в ладонь.

Амос, увидев забинтованную руку, догадался обо всем. Он пожал плечами и буркнул:

– Поделом!

К воскресенью рана загноилась. В понедельник Мэри пожаловалась на опухшую железу в подмышке. Амос с недовольным видом предложил отвезти ее на вечерний прием к врачу – заодно с маленькой Ребеккой, у которой болело горло.

Близнецы, вернувшись из школы домой, застали отца за смазыванием колесных осей. На кухне сидела Мэри – бледная, с рукой на перевязи, но улыбающаяся.

– А мы вас дожидались, – сказала она. – Не волнуйтесь. Делайте домашние задания и присматривайте за дедушкой.

На закате близнецы были вне себя от горя: старый Сэм уже два часа как отдал богу душу.

В пять часов вечера мальчики сидели за кухонным столом и решали арифметические задачки, и вдруг скрипнула половица на лестничной площадке. Дед осторожно, на ощупь, спускался вниз.

– Тсс! – шепнул Бенджамин, дернув брата за рукав.

– Ему нужно лежать, – сказал Льюис.

– Тсс! – повторил тот и оттащил брата вглубь кухни.

Старик проковылял через кухню и распахнул дверь. Дул ветер, перистые облака, казалось, танцевали вместе с лиственницами. Сэм нарядился как на свадьбу: на нем были сюртук с брюками и лакированные кожаные бальные туфли. В красном шейном платке он выглядел молодым; в руке у него была скрипка со смычком.

Близнецы выглядывали из-за занавески.

– Ему нужно вернуться в постель, – прошептал Льюис.

– Тихо! – цыкнул на брата Бенджамин. – Он сейчас заиграет.

Старый инструмент издал грубый хрип. Но вторая нота оказалась мягче, а потом полились еще более приятные звуки. Сэм запрокинул голову. Его подбородок воинственно торчал над корпусом скрипки, ноги безупречно отстукивали такт по плитам пола.

Потом он кашлянул, и музыка прекратилась. Шажок за шажком, он с трудом взобрался по лестнице. Кашлянул еще и еще раз, а потом наступила тишина.

Мальчики поднялись на чердак и увидели, что дед лежит на стеганом одеяле и прижимает к себе скрипку. На его лице не было ни кровинки, на нем читалась какая-то веселая снисходительность. Шмель, залетевший внутрь, жужжал и бился об стекло.

– Не плачьте, милые мои! – Мэри приобняла сыновей здоровой рукой, когда они, рыдая, сообщили новость. – Пожалуйста, не плачьте. Ведь рано или поздно это все равно бы случилось. Это была счастливая смерть.

Амос не пожалел денег на похороны и заказал окантованный латунью гроб у фирмы «Ллойд и Ллойд» из Престина.

Катафалк везла пара лоснившихся черных лошадей; на всех четырех углах крыши стояли черные урны с желтыми розами. Траурная процессия шла позади, аккуратно обходя лужи и глубокие колеи. Мэри надела ожерелье из мелких черных гагатов, доставшееся ей по наследству от тети.

Мистер Эрншо прислал венок из аронников, чтобы положить на крышку гроба. Когда гроб наконец опустили на пол у алтаря, на нем постепенно выросла целая гора из венков.

Большинство прислали люди, о которых Мэри ничего не слышала, зато все они прекрасно знали Сэма. В толпе, собравшейся в церкви, она почти ни с кем не была знакома. Оглядываясь по сторонам, она мысленно спрашивала себя: кто все эти старые кумушки, утирающие слезы и шмыгающие в носовые платки? Не может же быть, думала она, что у него было столько тайных пассий?

Амос поставил Ребекку на скамью, чтобы ей было видно происходящее.

– «Смерть, не тщеславься…»²⁷ – так начал свое обращение новый викарий. Но, хотя слова он произносил красивые, хотя голос у него был звучный и приятный, Мэри то и дело отвлекалась и возвращалась мыслями к сидевшим возле нее сыновьям.

Как же они выросли! Скоро начнут бриться, думала она. Но какие же они худые и изможденные! Как это тяжело – приходить домой из школы уставшими, а потом еще и вкалывать на ферме. И как нескладно они смотрятся в этих убогих костюмах. Если бы только у нее были деньги, она бы купила им красивую новую одежду. И обувь! Несправедливо все-таки заставлять их ходить в ботинках, которые малы им на целых два размера. И не давать им еще раз съездить на море. Ведь прошлым летом они так хорошо отдохнули, так порадовались жизни. А теперь вот Бенджамин снова кашляет. Хорошо бы связать ему еще один шарф на зиму, да только где же взять шерсть?

– «Пепел к пеплу, прах к праху…»

Комья земли с глухим стуком посыпались на крышку гроба. Мэри дала кладбищенскому сторожу соверен и вместе с Амосом пошла к погребальным воротам, где они встали, чтобы попрощаться со всеми, кто явился на похороны.

– Спасибо, что пришли, – говорила она. – Спасибо… Нет. Он умер тихой смертью… Это была благодать… Да, миссис Уильямс, хвала Господу! Нет. В этом году мы не приедем. Столько хлопот… – Она все кивала, вздыхала, улыбалась и пожимала руки всем этим добрым, соболезнующим людям, одному за другим, пока от рукопожатий у нее не заныли пальцы.

Потом, уже дома, когда шляпные булавки были вынуты и ее шляпка лежала, будто слизняк, на кухонном столе, она повернулась к Амосу с выражением искренней сердечной тоски и сочувствия, но он только отвернулся от нее и насмешливо пробурчал:

– Можно подумать, у тебя своего отца никогда не было.

17

В октябре того же года среди постоянных гостей Видения появилось новое лицо.

Мистер Оуэн Гомер Дэвис был священником конгрегационалистской церкви, он недавно переехал из Балы в Рулен и возглавил молельню в Майсифелине. Жил он вместе с сестрой на улице Джубили-террис в доме номер три; в саду у него стояла поилка для птиц и росла юкка.

Мистер Дэвис был грузным мужчиной с неприятно белой кожей, с валиком жира над воротником и с чертами лица, которые образовывали нечто вроде греческого креста. Его резко очерченный рот становился еще резче, если священнику вдруг случалось улыбнуться. Рукопожатие у него было ледяным, а голос – мелодичным и певучим.

Приехав сюда, он чуть ли не первым делом поссорился с Томом Уоткинсом из-за стоимости гроба. Одного этого было достаточно, чтобы расположить к нему Амоса, хотя Мэри видела в нем какую-то ходячую несуразность.

Библию он воспринимал совсем по-детски. Понятие Пресуществления было слишком невразумительным для его буквалистского ума; глядя на то, с каким ханжеским видом он опускал в чашку чая таблетку сахарина, Мэри заподозрила его в слабости к липким пирожным.

На одном из чаепитий он с важным видом положил на стол кулаки и заявил, что в аду «жарче, чем в Егилипте или Ямайко!» Тут Мэри пришлось прикрыть лицо салфеткой (хотя за последнюю неделю она ни разу не улыбнулась).

Она нарочно провоцировала его, надевая много украшений.

– Ах! – укоризненно вздыхал он. – Грех Иезавели!

Он морщился всякий раз, как Мэри открывала рот, словно давая понять, что уже один английский выговор обрекает ее на муки вечные, и, похоже, вознамерился увести ее мужа на иную стезю – впрочем, Амос и сам легко поддавался влиянию.

Вражда с Уоткинсом давно лишила его покоя. Он просил у Бога наставлений. И вот появился человек Божий, который пожелал принять его сторону. Амос с яростной сосредоточенностью прочитал брошюрки, которые проповедник выкладывал на чайный столик, и вышел из лона англиканской церкви, забрав близнецов из школы. Он заставил Бенджамина спать отдельно от брата – на сеновале; а когда увидел, как сын крадучись поднимается по лестнице с кораблем-в-бутылке, отобрал сувенир.

Близнецам приходилось трудиться день-деньской, по десять-двенадцать часов, пока они не падали от усталости, – конечно же, кроме воскресений, когда вся семья только и делала, что молилась.

Молельня в Майсифелине была одной из старейших неангликанских молелен в стране.

Это длинное каменное здание, лишенное каких-либо украшений, если не считать солнечных часов над входом, располагалось между рекой и улицей и по периметру было обсажено португальской лавровишней. Рядом стояла трапезная – строение из гофрированного железа, выкрашенного зеленой краской.

Внутри молельни стены были побелены. Здесь стояли отдельные огороженные дубовые сиденья и простые дубовые скамьи, а на кафедре значились имена прежних священников – всех этих Парри, Уильямсов, Воганов и Джонсов, – которые служили здесь еще с эпохи Английской республики. В восточном конце стоял алтарь с выгравированной датой: «1682».

В Индии Мэри насмотрелась на повадки неангликанских миссионеров, и для нее само слово «молельня» служило синонимом грубости, ограниченности и нетерпимости. И все же она сумела затаить свои чувства и согласилась туда ходить. Мистер Гомер Дэвис казался столь отъявленным жуликом, что, пожалуй, лучше всего было не вмешиваться, чтобы он и дальше охмурял Амоса: тогда, быть может, в один прекрасный день муж и сам опомнится. Она отправила викарию записку, в которой объясняла причину своего отсутствия. «Это временный этап», – приписала она в постскриптуме: она просто не могла относиться ко всему этому всерьез.

Как можно было сохранять серьезную мину при виде миссис Реувен-Джонс, наигрывавшей гимны Уильяма Уильямса²⁸ на хрипливой фисгармонии? Или не рассмеяться, слушая щебет голосов и глядя на колыханье всех этих перьев на шляпках? А мужчины? Всю неделю это были рассудительные фермеры, а сейчас они потели, раскачивались и выкрикивали: «Аллилуйя!», «Аминь!» и «О да, Господи! Да!». А когда посреди чтения 150-го псалма миссис Гриффитс из Кум-Кринглина полезла в сумочку и вытащила оттуда тамбурин, Мэри снова пришлось закрыть глаза и подавить непроизвольный смех.

Ну а проповеди? Ведь это же была несусветная чушь!

Однажды в воскресенье мистер Гомер Дэвис перечислил всех животных, взошедших на Ноев ковчег, а на вечерней службе превзошел самого себя. Он поставил пять зажженных свечей на краю своей кафедры и устремил палец на паству, отбросив пять теней на потолок. А потом низким, «литургическим» голосом начал проповедь:

– Я вижу ваши грехи, как кошачьи глаза в ночной тьме…

Несмотря на все это, пришло время, когда Мэри стало стыдно при мысли о том, что она потешалась в душе над этими строгими и сдержанными церемониями; пришло время, когда от звучания Слова Божия задрожали стены, и заезжий проповедник сумел пробрать ее до глубины души своим красноречием:

– Он – Черный Агнец, мой возлюбленный Агнец, он черен как ворон, и лучше тысячи других. Возлюбленный мой – Белый Агнец, он румяный Агнец и лучше десяти тысяч других. Он – Красный Агнец. Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора? Не Дивный Агнец ли это, братья мои? Заклинаю вас, братья мои, поймайте же Агнца сего! Поймайте, удержите его! Удержите же за ногу Агнца сего!..²⁹

После проповеди пастырь пригласил прихожан причаститься. Они расселись на скамьи – мужья напротив жен. Вдоль всего стола тянулась дорожка свежевыстиранной льняной ткани.

Проповедник разре́зал хлеб на ломти, благословил их и стал передавать по кругу на оловянном блюде. Потом благословил вино в оловянном кубке. Мэри взяла кубок из рук соседки, и, когда ее губы коснулись края, на нее снизошло озарение: вот же, это и есть Тайная вечеря; это и есть Верхняя горница; все большие соборы построены не столько во славу Господа, сколько из тщеславия человека; все папы и епископы суть кесари и князья земные. И если потом кто-то укорял Мэри за то, что она оставила лоно англиканства, она, понурив голову, просто отвечала:

– Молельня дает мне большое утешение.

Амос же все бесновался, ярился и мучился от головных болей и бессонницы. Еще никогда и нигде – даже среди факиров и флагеллантов – Мэри не наблюдала такого фанатизма. Вечерами, напрягая зрение при свечах, он выискивал в Библии оправдания своей правоты. Он читал Книгу Иова: «Ночью ноют во мне кости мои, и жилы мои не имеют покоя…»³⁰

Он грозился уехать, купить ферму в Кармартеншире, в самом сердце Уэльса. Но на банковском счету у него было пусто, и жажда мщения приковывала его к месту.

В марте 1912 года он застиг Уоткинса, когда тот пытался сбить ворота. Произошла драка, и домой он пришел пошатываясь, с глубоким порезом над виском. Через неделю почтальон нашел на обочине дороги мула Уоткинсов с выпущенными кишками, но еще дышавшего. А первого апреля, в день дурака, Амос, проснувшись, обнаружил на навозной куче труп своей любимой собаки. Такого удара он не ожидал и долго рыдал, как дитя.

Мэри с тоской думала, что это не кончится никогда. Она смотрела в зеркало на свое лицо – более серое и потрескавшееся, чем пятнистая поверхность амальгамы. Ей хотелось умереть, но она понимала, что должна жить ради близнецов. Чтобы как-то отвлечься, она читала те романы, что любила в юности, пряча их от Амоса, потому что, пребывая в теперешнем ужасном настроении, он бы просто их сжег. Однажды в зимний день, сомлев у очага, она задремала с раскрытым «Грозовым перевалом» на коленях. Пришел Амос, грубо встряхнул жену и ударил ее книгой по лицу так, что угол переплета угодил ей прямо в глаз.

Мэри вскочила. С нее было довольно. Страх покинул ее, она снова ощутила свою силу. Выпрямила спину и бросила ему в лицо:

– Безмозглый дурак!

Он стоял возле пианино с отвисшей нижней губой, не переставая трястись. А потом исчез.

Теперь ей оставался только один путь – уехать к сестре в Челтнем. Ведь у сестры был дом и доход. Она вынула из секретера два листка почтовой бумаги. «Нет большего одиночества, – завершала она последний абзац своего письма, – чем одиночество в браке…»

На следующее утро перед завтраком Амос, выкатывая из маслобойни бидон с молоком, увидел, как она передает почтальону конверт. Казалось, он угадал содержание письма – от первой строчки до последней. Он попытался быть поласковей с близнецами, но они глядели на него по-волчьи.

По мере того как синяк вокруг глаза из темно-сизого делался желтовато-лиловым, Мэри все больше смягчалась и веселела. Зацвели нарциссы. Она уже начала прощать его – и, ловя виноватые взгляды мужа, поняла, что он принимает ее условия. Она боролась с соблазном злорадства. Пришло письмо из Челтнема. Он страшно нервничал, глядя, как она вскрывает конверт.

Ее глаза забегали по строчкам, написанным стародевическим почерком, а потом она запрокинула голову и рассмеялась.

…Отец всегда говорил, что ты своевольная и порывистая… Никто не может сказать, что я не предостерегала тебя… Но супружество есть супружество… Священный долг… И ты должна оставаться с мужем и в радости, и в горе…

Мэри объявила:

– Я даже не стану тебе пересказывать, что там написано.

Она поцеловала его. Ее губы дрожали от нежности, а письмо уже лизали языки пламени.