Czytaj książkę: «Встретимся в полночь»

Name: Встретимся в полночь
Author: Брианна Борн
ISBN: 978-5-04-235270-6

Czcionka:

Эрос, не колеблясь, скажет: «Лучше это, чем расставание. Лучше быть несчастным с ней, чем счастливым без нее. Пусть наши сердца разобьются, если они разобьются вместе. Если внутренний голос не говорит этого, значит, это не голос Эроса. В этом величие и ужас любви».
К. С. Льюис

И я просыпаюсь с воспоминаниями о тебе.
Они овладевают мной.
Вот то наследие,
Которое я оставлю.
Тейлор Свифт, «Бордо»

Глава первая

Первая полночь

Когда это случилось в первый раз, я проснулась в тусклом голубоватом сиянии, густой туман клубился над землей, словно дым.

Я вскочила, широко раскрыв глаза и озираясь в полутьме. Пытаясь понять, что я вижу. Я точно засыпала в своей постели, в своем доме. Но теперь я…

…Где?

Спальня, которую я делю со своей сестрой-близнецом Кади, исчезла – меня окружал лес высоких, будто неземных деревьев.

Секвойи. Их вид вызывает у меня воспоминания о школьных походах: ланчбоксы и ходьба парами, вереница желтых автобусов на дороге к подножию Сьерра-Невады. В пятнадцати минутах езды от моего города растут такие же гигантские секвойи, так что, возможно, я просто дошла до них во сне. Но я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь прошел во сне больше мили.

Я поднимаюсь на нетвердых ногах и с опаской оглядываюсь. Завораживающий фиолетово-голубой свет будто шепчет мне, что это не обычный лес, не обычная ночь.

Я смотрю на свои часы – жемчужный циферблат на изящном золотом браслете, – которые перешли мне от бабушки. Минутная и часовая стрелки указывают на двенадцать. Ровно полночь.

У своих ног я замечаю ленту красноватой грязи, бегущей вглубь леса. Тропинка. Это похоже на приглашение, и я шагаю вперед.

Мир в этой искаженной реальности стал будто кукольным домиком, и я, уменьшенная версия самой себя, бреду между секвойями. Наверное, я должна испытывать беспокойство, ведь лес ночью – совсем не безопасное место, но страх кажется чем-то далеким и невозможным.

Я сплю? Мне так не кажется: мои сны обычно бессвязны и бессмысленны и почти всегда превращаются в кошмар, отражающий мой самый глубокий, давний страх – столкнуться с чем-то новым в одиночку, без моей сестры-близнеца.

Но этот лес, эта ночь… Они ярче, чем любой сон, который я когда-либо видела. Я чувствую запах мшистой коры, свежесть листвы над головой. Пальцами босых ног могу зачерпнуть мягкую, как пудра, грязь, ощущаю ее коричную прохладу.

В моей груди, в том месте, которое, как мне казалось, давно опустело, что-то шевельнулось. Пульс в вене на шее учащенно выстукивает одну мысль: прекрасно, прекрасно, прекрасно.

Всю свою жизнь я была мечтателем. В моем детстве мамины подруги шептались обо мне: «О, она не от мира сего» или «Боже, снова витает в облаках!» Учительница с кислым лицом, которая была у меня во втором классе, называла меня «лунатиком», а моя дорогая бабушка – «мечтательницей с космическими глазами», до последнего своего дня. Я не обращала внимания на перешептывания. Мне нравилось быть фантазеркой. В моем воображении мир был гораздо прекраснее, мне нравилось ускользать в параллельные миры. Там все было проще, чем в реальной жизни.

И мне просто здесь.

Я спускаюсь по склону, деревья начинают редеть. Если это те же самые секвойи, которые я видела в походах, то я скоро выйду в долину, которая ведет к моему родному городу. Люди обычно представляют пляжи и доски для серфинга, когда речь заходит о Калифорнии, но я живу на восточной окраине Центральной долины, где растут густые леса, а склоны гор усеяны бревенчатыми хижинами и домиками для отдыха.

Но вместо того чтобы перейти в долину, лес внезапно открывает передо мной широкую пустую поляну. Секвойи здесь стоят как часовые, образуя почти идеальный круг и открывая небо, в котором сияет необычайно яркая сине-фиолетовая луна.

Когда я бросаю взгляд на центр поляны, ночь словно запинается.

Рояль.

Целую минуту я смотрю на него, потрясенная настолько, что не могу шевельнуться.

А затем медленно, словно рояль – это существо, которое может испугаться, я выхожу на поляну.

Лунный свет падает на него будто призрачный свет прожектора.

Поверхность инструмента влажная, он покрыт пучками изумрудного мха и кружевами лишайника. Клавиши желтоватые и местами сломаны, будто зубы. Я осторожно прикасаюсь к одной из них. Среднее «до», думаю я, вспоминая уроки игры на фортепиано, на которые я недолго ходила в десять лет. Я нажимаю на клавишу, но звука нет.

Я заглядываю под приподнятую крышку и обнаруживаю миниатюрный мир на мху, выросшем прямо на струнах. Пологие холмы, блестящие панцири июньских жучков. И цветы: прострел и черемуха, можжевельник и мальва. Я знаю их названия так же хорошо, как названия всех тканей, которые когда-либо пропускала через швейную машинку: шифон, органза, бумазея.

Когда я провожу кончиками пальцев по бархатистым лепесткам ближайшего цветка, на моем лице расплывается улыбка. Впервые за три месяца я могу дышать свободно, не ощущая на груди давящего груза суровой реальности.

Моя улыбка гаснет. При одной мысли об этом горечь снова ложится мне на грудь, выдавливая из нее воздух, напоминая мне о жизни за пределами этого сна: выбеленные больничные коридоры и унылые сообщения врачей, ярко-красные цифры на медицинской карте, приглушенные голоса спорящих родителей.

Реальная жизнь – это едва различимое, но все же бряцание череды разрушений.

Я бы хотела быть человеком, который может справиться со всем этим, но я никогда не была сильной. Такой, как Кади. Я сую руку в карман платья и нащупываю двойное пенни, которое всегда ношу с собой. Две спаянные бок о бок монетки. Такие же необычные, как два желтка в одном яйце. Мой папа всегда хотел продать эту двойную монету – он говорит, что за нее можно выручить сотни, а то и тысячи долларов на рынке коллекционеров. Но мы с Кади нашли ее на набережной Санта-Круз, когда нам было восемь, и с тех пор по очереди носим с собой. Я достаю пенни, потирая блестящую медь большим пальцем.

Кади.

У меня перехватывает дыхание, и я заставляю себя сосредоточиться на лунном свете, на деревьях, на рояле. Я не там. Я здесь.

Туман окутывает мои лодыжки, и тяжесть снова отступает, сменяясь такой глубокой тишиной, что я почти плачу. Чем бы ни была эта ночь, мне в ней нравится. Она… не доставляет беспокойства.

– Спасибо, – шепчу я, роняя в карман двойную монетку, и кладу руку на покрытый мхом рояль. Это великолепное, нетребовательное спокойствие… Мне это нужно. Я всегда хотела сбежать, и это место может стать для меня желанным пристанищем. Мой лес, моя поляна. Ничто и никто не напоминает мне здесь о реальности.

Я снова пробегаю пальцами по молчащим клавишам. Если бы мне приснилось это место три месяца назад, я бы с широко раскрытыми глазами и детской беззаботностью помчалась на поляну, впитывая волшебство и позволяя ей вдохновить вереницу моих будущих снов.

Я начинаю медленно кружиться, запрокинув голову. Может быть, я смогу снова стать той девушкой, хотя бы ненадолго – перед тем, как проснусь.

Звук чего-то, продирающегося сквозь заросли, заставляет мое сердце биться быстрее. Я оступаюсь, но не успеваю убежать, спрятаться или схватить палку, чтобы взмахнуть ею, как мечом…

…На поляну выбегает человек.

Он резко останавливается, когда замечает меня, и в его глазах вспыхивает удивление. На мгновение мы замираем, будто два человека, оказавшиеся в тупике в лесу, оба не можем вымолвить ни слова.

Мое сердце подскакивает к горлу. Потому что этот человек – этот парень…

Он воплощает в себе все, о чем только могло мечтать мое потерявшее надежду романтичное сердце.

В голубом свете он будто вытесан из чего-то более твердого и ценного, чем плоть. Это особый камень – кварцит или мрамор. Все предметы в этой ночи кажутся мягкими, но парень словно врезан в высоком разрешении. У него благородный, почти надменный орлиный нос древнеримского профиля. Он медленно моргает – у него большие, ясные глаза – и кажется, словно император сошел со страниц книги и надел джинсы. Суровое достоинство смягчает только беспорядочная, игривая мягкость его волос.

Мое сердце подскакивает к горлу. Бежать, бежать, бежать.

Он с непринужденной уверенностью делает шаг навстречу мне.

Что-то в его неторопливой походке напоминает мне о королевской семье Восточного побережья: лето в Хэмптоне, трастовые фонды и парни, хлопающие друг друга по спине после увлекательной игры в поло. Может быть, дело в ярком темно-синем блейзере с рукавами, закатанными до середины предплечий, или в массивных блестящих часах на запястье – такие часы рекламируют в журналах на борту самолета. Лесу словно требуется перевести дыхание, перед тем как обернуться вокруг него.

Я делаю шаг вперед, голова кружится от предвкушения.

Моя нога цепляется за что-то – какой-то узловатый корень. Клянусь, секунду назад его там не было. Я наклоняюсь, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие, но это бесполезно. Я распластываюсь на земле, ободрав колени и ладони.

Моя фантазия рушится со звуком, с которым заедает пластинка. Я закрываю глаза. Нет, нет, нет. Мое тело съеживается до точки. Не знаю, почему я так удивлена: я безнадежный романтик, и мой опыт общения с парнями ужасен.

Просто я надеялась, что хотя бы во сне я буду более спокойной. Боль от несправедливости острее, чем от саднящих коленок.

Парень наклоняется, чтобы помочь мне подняться; тяжелые, дорогие на вид часы на его запястье поблескивают в фиолетовом свете луны. Наверное, он спрашивает, все ли со мной в порядке, но у меня шумит в ушах от смущения.

Мне требуется вся моя храбрость, чтобы поднять подбородок и встретиться с ним взглядом.

За его спиной освещение меняется – ярко-фиолетовый переходит в более серый, ровный оттенок. Туман отступает, потревоженный его шагами. Поляна вокруг нас стала чуть менее красивой, чем раньше.

Он сует руки в карманы и смотрит на меня сверху вниз. На его лице расплывается мальчишеская, обезоруживающая улыбка.

– Что ж, – говорит он, – мой сон стал еще интереснее.

Я ощетиниваюсь. Его сон?

Нет.

Это мой сон.

Боже, что за фраза. «Мой сон стал еще интереснее?»

– Ты, похоже, шутишь, – бормочу я, закатывая глаза.

Левый уголок его рта приподнимается, в глазах загораются веселые искорки.

– Неожиданно.

Во мне вспыхивает раздражение, которое тут же разгорается, когда взгляд пареня пробегает по мне – от спутанных волос до босых ног.

На мне кружевное белое платье, в котором я ходила сегодня в школу, только теперь перепачканное грязью, и я уверена, что из волос у меня торчат ветки. По сравнению со мной он выглядит безупречно, словно только что сошел с яхты, охлаждаемой дюжиной кондиционеров, или что-то в этом роде.

Я люблю свои платья, но бывают моменты, когда я остро осознаю, насколько они странные. И стоя рядом с этим парнем… я испытала максимальную неловкость. Я чувствую, что начала замыкаться в себе, мои защитные системы забили тревогу.

Его взгляд скользит в сторону, в пространство позади меня.

– Прости, мне нужно знать – это настоящий рояль?

Прежде чем я успеваю ответить, он обходит меня, чтобы проверить.

– Конечно, ты же можешь вот так просто вломиться в мой сон, чувствуй себя как дома. – Я ворчу себе под нос.

Он осматривает рояль, как и я несколько минут назад, наклоняясь к цветам, пробивающимся сквозь медные струны. Моим цветам.

– Как долго ты уже здесь? – спрашивает он.

– Может быть, полчаса. – Я поворачиваю запястье, чтобы посмотреть на часы.

Странно, минутная и часовая стрелки все еще показывают двенадцать. Я стучу по стеклу, затем подношу часы к уху. Они тикают, секундная стрелка продолжает свой прилежный марш по циферблату. Но по-прежнему ровно полночь.

Сон был прекрасен, но, кажется, что-то пошло не так и я хочу проснуться.

Положив ладони на лицо, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. Это верный способ превратить сон в удушающий подводный кошмар, а именно из-за таких я всегда просыпаюсь.

Секунды пролетают незаметно. Кровь приливает к моему лицу, а воздух в легких начинает проситься наружу.

– Э-э-э… что ты делаешь? – Голос парня прозвучал рядом со мной. Я не обращаю на него внимания.

Я сжимаю губы в попытке сдержать дыхание, но больше не могу терпеть. Воздух вырывается из меня.

Я вижу, что он стоит передо мной, приподняв одну бровь:

– Что это было?

– Если тебе так надо знать, я пыталась разбудить себя. Это ведь сон.

Улыбка, появившаяся на его лице, вызывает у меня желание что-нибудь в него кинуть.

– Меня и раньше называли парнем из снов, – говорит он, – но ты первая, кто выразил это буквально.

Он хихикает, затем возвращается к роялю. Секунду он колеблется, затем садится на скамью и расправляет плечи. Я изо всех сил стараюсь не замечать, как напрягаются сухожилия на его предплечьях, он касается пальцами клавиш и видно, что он знает, как с ними обращаться. Его большой палец нажимает на ту же клавишу, что и я минуту назад – среднее «до», – но на этот раз по лесу раздается холодная, ясная нота.

Разочарованно вздохнув, я разворачиваюсь. У меня есть целый лес, не обязательно оставаться на этой поляне. Я могу найти другую, без рояля и без парня, который пытается помешать мне сбежать. Я уже на полпути к деревьям, когда по воздуху расплывается мелодия.

Мои шаги замедляются. Она сложная и безукоризненно выстроенная. Классическая. Должно быть, сочинение одного из старых композиторов, потому что оно смутно знакомо даже мне. Туман, окутывающий деревья, кажется… реагирует. Он как будто оживает и подбирается ближе к источнику музыки.

Я ничего не могу с собой поделать – я должна вернуться. Я должна увидеть, как он извлекает из рояля этот неземной звук.

Его глаза закрыты, а руки… завораживают. У него длинные и изящные пальцы, плавно скользящие по клавишам.

И тогда я чувствую это. Всплеск эмоций, неожиданный и сильный. Необъяснимая… привязанность к нему?

Должно быть, все дело в музыке, в мастерстве, с которым он играет. Что бы это ни было, я не могу отвести взгляд. Я смотрю, как он играет, словно в трансе, пока произведение наконец не иссякает.

Парень ждет, когда затихнет последний аккорд, и убирает пальцы с клавиш.

Он открывает глаза и смотрит вверх. Прямо на меня, как будто все это время точно знал, где я стою.

Наши взгляды встречаются.

Он приподнимает бровь и словно призывает меня что-то сказать.

Мои губы приоткрываются.

И затем, вот так просто, все кончено.

Лес, парень и полночь исчезают.

Глава вторая

Алгебра седьмым уроком еще более невыносима, чем обычно.

Я не могу перестать думать о вчерашнем сне. Если все было так, то так и должно было быть, верно? Но обычно сны растворяются, когда ты просыпаешься, детали рассеиваются, словно дым, как только пытаешься ухватить их. А этот сон… Я помню каждую деталь. Каждое слово.

Я закрываю глаза и вспоминаю, как туман клубился вокруг моих лодыжек, как лунный свет заливал рояль.

Как он смотрел на меня перед тем, как я проснулась.

Я вздрагиваю, когда мисс Рутковски выключает смарт-панель, возвращая меня в класс. Она начинает перечислять номера страниц для домашнего задания, и класс наполняется энергией последних двух минут учебы. В ответ мой желудок сжимается. Я боюсь этого звонка, потому что он означает, что мне нужно возвращаться в больницу. Я закрываю уши руками, как будто, если не услышу звонка, занятия в школе не закончатся.

Конечно, это не работает. Звонок беспощаден; как по команде все мои одноклассники встают и захлопывают учебники. Я заставляю себя двигаться. Ради кого-то другого я бы не пошла. Но там Кади.

Ради нее я выхожу в коридор и толкаю двойные двери, ведущие на парковку. Сорок пять минут спустя я стою у постели сестры, наблюдая за ее сердцебиением на мониторах, а за окном солнце садится в бескрайнем калифорнийском небе.

На прошлой неделе я случайно услышала, как медсестра говорила, что ей неприятно было видеть копию пациентки, бодрствующей у своей же постели, словно дух, отделившийся от тела. Но в этом нет ничего сверхъестественного: мы с Кади однояйцевые близнецы. Конечно, я похожа на девушку в постели.

– Привет, Спящая Красавица, – шепчу я. Я протягиваю руку, чтобы убрать волосы с ее висков, но мои пальцы на мгновение сгибаются. К ней трудно прикоснуться. Это делает все более реальным. Я знаю, какой будет на ощупь ее кожа – холодной и липкой от трехмесячного мытья губкой и сухим шампунем.

Я бросаю взгляд на белую доску у нее над головой, где невролог нацарапал зеленым маркером ее имя и основную информацию: Каденс Ленделл – Кади – 17 лет – любит волейбол – ЦАМ головного мозга.

Три месяца назад я понятия не имела, что означает ЦАМ. Церебральная артериовенозная мальформация. Дефект кровеносных сосудов в головном мозге. Когда я загуглила фото в сети, результаты были ужасающими: большинство вен, окутывающих наш мозг, тонкие и изящно изогнутые, но в случае с ЦАМ они похожи на слипшийся комок переваренных спагетти, который лежит на поверхности, набухая в ожидании момента, чтобы прорваться. Врачи Кади сказали, что этот дефект был у нее с рождения и что невозможно было предсказать, что он есть, пока узел не лопнул. Что и случилось. А когда происходит кровоизлияние в мозг, это влияет на такие важные показатели, как внутричерепное давление и уровень кислорода, и клетки мозга начинают отмирать. Хирурги оперировали ее несколько часов, а затем пять дней продержали в отделении интенсивной терапии. Когда они попытались вывести ее из медикаментозной комы, она не проснулась.

Хотя должна была.

Когда я протягиваю руку, чтобы накинуть одеяло Кади на плечо, кожа на моем левом боку туго натягивается. Я не могу полностью выпрямиться из-за широкой полосы рубцовой ткани, которая так и не выросла вместе с моим телом.

До рождения нас с Кади связывало нечто большее, чем ДНК: у нас были общие кровь и плоть. С медицинской точки зрения мы не были сиамскими близнецами, но наша кожа срослась под моей левой грудной клеткой и под ее правой.

Врачи сказали, что раньше не видели ничего подобного.

Только кожа. Ни органов, ни вен, ни нервов.

Это означало, что нас мягко подняли в этот мир, вместо того чтобы, как обычно, с визгом и силой вытолкнуть наружу. Десять минут спустя доктор разорвал кожную перемычку, прижигая то место, где мы были соединены. Оторвав сестру от меня.

Первые тринадцать лет, несмотря на то что мы больше не были связаны физически, мы с Кади оставались близнецами, которых люди постоянно хотели разлучить, просто чтобы посмотреть, начнет ли одна из нас панически хватать ртом воздух, когда расстояние между нами увеличится.

Мы спали в одной постели до девяти лет, шрам к шраму. В то время наши родители мягко намекнули, что людям это может показаться странным. Посыпались приглашения на вечеринки с ночевкой, и нам купили два отдельных спальных мешка – с изображениями из «Холодного сердца» и «Рапунцель». Хотя с нашими темно-каштановыми волосами мы были больше похожи на Белль, у которой не задалось утро. Сначала мы сопротивлялись, но картина, которую мир о тебе составляет, рано или поздно отражается на каждом.

Иногда кажется, что нас с Кади пытались разлучить всю нашу жизнь, но ничто не было таким болезненным, как это расставание. Впервые она куда-то ушла, а я не смогла уследить за ней.

Меня охватывает страх. Чем скорее я подтащу свой стул к окну и надену наушники с функцией шумоподавления, тем лучше. Я закрою дверь в палату и представлю, что мы где-то в другом месте. Представлю, что Кади просто спит.

Сон о лесе с секвойями снова всплывает в моем сознании. Разве не было бы здорово, если бы я могла снова погрузиться в него, чтобы мне не пришлось находиться здесь, среди этих отвратительных запахов, звуков и аппаратуры?

При этой мысли что-то во мне расслабляется. Я плыву по воздуху.

Я убегаю.

Но в этот же миг я чувствую себя ужасной сестрой. Я не заслуживаю того, чтобы уноситься в страну грез, когда самый важный для меня человек в мире едва держится за жизнь.

Я нащупываю в кармане двойную монету, ощущая себя предательницей из-за мимолетного, но сильного желания бросить ее.

Она бы никогда так не поступила, если бы в этой постели лежала я.

В комнату врывается медсестра, а за ней моя мама, которая говорит о неисправности выключателя. На самом деле это не работа медсестры, мам, – думаю я; но она подружилась со всеми, кто работает на этом этаже, и, вероятно, к утру все исправят.

При маме я должна хотя бы притвориться, что делаю домашнее задание. Я достаю из сумки стопку модных журналов и образцы тканей, затем планшет. Мой последний фотошоп-проект укоризненно смотрит на меня пустым слайдом. Я поднимаю образец кружева. Когда-то этого бы хватило, чтобы подчеркнуть декольте или силуэт, но теперь нет. Я уже несколько недель не рисовала новое платье. Что не очень хорошо, потому что я должна работать над финальным проектом. Технически в нашей школе нет курса дизайна одежды, но мой учитель рисования разрешает мне адаптировать задания к моим интересам, потому что это именно то, чем я хочу заниматься после окончания школы.

Нет, это то, чем я хотела заниматься, напоминаю я себе. Прошедшее время.

Когда мы с Кади просматривали в интернете колледжи, я случайно наткнулась на веб-сайт Академии моды и дизайна Скьярра в Милане. Как только загрузились изображения, у меня было абсолютно ясное ощущение, что я смотрю в свое будущее. Это одна из немногих школ, которые открыты для нестандартных, чудаковатых проектов, таких как сказочные эскизы, которые я создаю на своем планшете, и платья, которые я по ним шью. Меня не интересует высокая мода, поэтому, когда я увидела, что могу выбрать курс «Создание нестандартных моделей свадебных платьев» в качестве основного, я влюбилась.

Я бросаю взгляд на спящую сестру, и чувство вины переполняет меня. Она не хотела, чтобы я подавала заявление.

Но я подала.

Это единственное, что я когда-либо делала, не сказав ей.

Письмо, которое определит мое будущее, должно прийти со дня на день. Но все это не будет иметь значения, если я не смогу сдать экзамены последнего семестра в старшей школе, а в настоящее время я пропускаю все занятия. Рисование я должна была сдать легко, но у меня появляется тяжелое, кошмарное чувство, что я не справлюсь даже с этим предметом.

Звонит мамин телефон, и по натянутому выражению ее лица я понимаю, что это папа. Она отвечает бодро, продолжая разыгрывать спектакль для всех нас.

– Скажи «привет», Ари, – щебечет мама, протягивая мне телефон.

Это тонкое предупреждение, чтобы он не затевал спор в моем присутствии.

– Привет, пап, – эхом отзываюсь я.

Я пытаюсь не обращать на них внимания, но до меня доносятся обрывки разговора.

– Ты знаешь, что я думаю по этому поводу, Майкл, – говорит мама ледяным голосом.

На другом конце провода раздается шепот. У меня в груди скручивается знакомый узел, как каждый раз, когда родители находятся в одной комнате.

– Послушай, ты же знаешь, я не могу сейчас говорить об этом, – тараторит мама, бросив на меня быстрый взгляд.

Узел в горле увеличивается. Папа спит на старом кожаном диване в гараже, а по утрам навещает Кади, чтобы не встречаться с мамой. Мастерски поставленный танец.

Кади всегда сглаживала напряженность в нашей семье. Она брала на себя ответственность, пока я смотрела в ближайшее окно, мечтая наяву. Я могла словно приподниматься над землей, потому что всегда знала, что она потащит меня за собой, как воздушный шарик.

Мама поднимает палец, говоря одними губами: Я сейчас вернусь. Но она отходит недалеко, и я слышу, как их спор переходит в ссору.

Я закрываю глаза и думаю о цветах. Васильковый. Розовый. Медный.

В первый раз я использовала их как спасение в тот день, когда клубок в мозгу Кади взорвался. Я сидела в комнате ожидания, меня тошнило от страха. Внезапно мы остались без единственного человека, который всегда помогал нам пережить трудные времена.

Я никуда не хожу без своего альбома с образцами тканей, и в тот день он лежал у меня в сумке. Я перебирала образцы снова и снова, ощупывая пальцами каждый цветной квадратик, словно бусины четок. Я представляла, что плыву по бескрайнему пространству оттенков. Глициния. Пыльная роза. Слоновая кость. Как будто игнорирование ситуации означало, что она не реальна.

Есть люди, которые в трудную минуту ведут себя естественно, но я никогда не была такой, даже в детстве. Именно Кади взяла меня за руку и привела на похороны нашей бабушки, когда я не могла перестать рыдать. Именно она протащила для меня наполовину растаявшее шоколадное печенье в автобус, когда мы впервые ехали в детский сад, и именно она шла впереди по выложенным плиткой коридорам пугающе огромной старшей школы, заполненой новыми лицами, в наш первый день там. Всю нашу жизнь она справлялась с трудностями, так что мне не приходилось этого делать.

Система громкой связи в коридоре с треском оживает.

– Синий код, уровень 4, палата 427. Синий код.

Меня охватывает тошнотворный страх. Это наш этаж, дальше по коридору. Приближается шум голосов и шагов, и колеса аварийной укладки скрипят мимо двери Кади в направлении отделения неотложной помощи.

Кто-то умирает.

Не Кади, не в этот раз.

Трясущимися руками я засовываю айпад обратно в сумку. Я все еще не могу с этим справиться. Я так сильно хочу, но не могу.

– Прости, – шепчу я спящей Кади, чувствуя себя неудачницей. – Это уже слишком.

Я успеваю к лифту как раз вовремя – нет ничего лучше, чем оказаться запертой в крошечной коробке с незнакомыми людьми.

Внизу, в ярко освещенном кафетерии, над подносом с остывающей пиццей я смотрю на пузырьки, поднимающиеся в моем «Спрайте», пока ужас не отступает и ком в горле не рассасывается.

Все хорошие столики были заняты, так что я вынуждена щуриться от яркого света, льющегося из соседнего здания. За окном маячит серебристая трапециевидная клиника «Арэйсен Экстрадери», известная как «Арекс». Гигантский цифровой рекламный щит занимает всю стену здания, и светодиоды такие яркие, что на них больно смотреть.

На рекламном щите сменяются кадры с приторно счастливыми людьми. Они рекламируют единственную услугу «Арэйсен» – стирание памяти.

Технически «Арекс» – подразделение больницы, но у него собственное здание, потому что оно приносит наибольшие доходы. Людям нравится, когда их плохие воспоминания стирают. Когда я была маленькая, «Арэйсен» стал настолько популярен, что провел масштабный ребрендинг и превратился в общенациональную сеть, и теперь его серебристые здания так же узнаваемы, как «Макдоналдс» или «Старбакс».

В одном только Сакраменто восемь филиалов.

Иногда мы с мамой сидим у этих панорамных окон и наблюдаем, как люди входят в здание «Арекс» и выходят из него. Они проходят внутрь через вращающуюся дверь с опущенными плечами и темными кругами под глазами, смахивая кулаками слезы. Через час они уже выходят – им не требуется время на восстановление, – уже улыбаясь. Легче, бодрее, без напряжения.

Мама – не большая поклонница этой процедуры, хотя она проводится с тех пор, как я была ребенком, и ее безопасность доказана. Но когда папа однажды пробормотал, что, возможно, людям следует учиться на своих ошибках, а не повторять их снова и снова, мама перешла в режим нападения, вступившись за людей, которым врачи рекомендовали пройти такой курс лечения, чтобы они могли оправиться от травм и посттравматического расстройства.

Счастливые лица на рекламном щите сменяются строкой текста: Спросите своего врача о процедуре уже сегодня!

Я просматриваю рекламу еще десяток раз, откусывая по очереди от двух кусков пиццы. Закончив, я захожу в лифт и нажимаю кнопку четвертого этажа. Я почти у палаты Кади, когда изнутри доносятся голоса – знакомые голоса. Мое сердце бешено колотится, я сворачиваю и прижимаюсь к стене прямо за дверью.

Это Бритт Коулман из университетской волейбольной команды Кади и Эй Джей Ранганатан из команды по плаванию. Сейчас я точно не в настроении с ними разговаривать. Меня ждут неловкое молчание, сочувственные взгляды и проявления поверхностной дружбы, которая всегда была у меня с большинством наших с Кади знакомых.

Они меня не заметили. Я стараюсь дышать как можно тише, борясь с колючей волной жара, последовавшей за выбросом адреналина.

Я собираюсь ускользнуть обратно к лифту, когда раздается голос Бритт.

– Это плохо, что я рада, что ее сегодня здесь нет?

Кровь застывает у меня в жилах от тошнотворного ощущения, которое возникает, когда слышишь, как кто-то говорит о тебе за твоей спиной.

– Ну, это, конечно, не очень, – отвечает Эй Джей. – Но не могу сказать, что не согласен с тобой.

– Ты заметил? Она уже несколько месяцев ни за кем не бегает. Интересно, кто будет ее следующей жертвой?

Я так ясно представляю, как Бритт закатывает глаза из-под светло-русых волос, собранных в высокий хвост.

Эй Джей фыркает:

– Нам хотя бы больше не нужно читать письма.

– О, боже, эти письма.

Мое лицо вспыхивает. Это было в восьмом классе. И да, теперь я понимаю, что это был странный поступок – прятаться в туалете, пока Кади относила Остину Чену мое признание в любви на трех страницах, но камон – мне было двенадцать.

Несмотря на то что коридор кажется мне непреодолимой дистанцией, я смогла вернуться к лифту. Я отправляю маме сообщение, что буду ждать ее в машине.

Слова Бритт преследуют меня до парковки. Она уже несколько месяцев ни за кем не бегает. Интересно, кто будет ее следующей жертвой?

У меня ноет под ключицей. Я знаю, что у большинства людей не бывает безответных влюбленностей, которые длятся годами, и они, конечно, не пишут восторженных писем объектам своих мечтаний, в которых раз за разом признаются в своих чувствах.

Всю свою жизнь я верила, что создана для какой-то особой любви.

Может быть, всему виной диснеевские фильмы, которые я смотрела снова и снова, или любовные романы, которые я начала тайком приносить в свою комнату, когда была еще слишком мала для такого чтива. Или народные песни, похожие на баллады, которые моя бабушка крутила у себя в машине, когда мы гостили у нее летом; но я знала, что во мне есть источник любви, и я хотела отдать ее кому-то, кто мог бы ответить мне тем же. Может быть, это звучит глупо. Может быть, мне следовало переключить внимание на какую-то значительную цель в жизни. Но я действительно думала, что это она и есть. Романтическая любовь. Вершина существования.

Позже это проявилось в виде… Наверное, это можно назвать навязчивой идеей, когда речь заходит о парнях. В моем воображении они превращались в тех людей, которыми я хотела их видеть, и я представляла себе сцены из идеальной истории любви. Мы до колик щекотали друг друга. Мы кормили друг друга куриным супом с ложечки, когда болели. Мы прикасались друг к другу под одеялами, пока у нас не начинала кружиться голова. Я убеждала себя, что я тот единственный человек, который им нужен.

Мои чувства ни разу не были вознаграждены.

Первый был в седьмом классе: Олли Полссон, новый ученик из Швеции, коренастый блондин, от которого пахло снегом. Наконец-то у меня появился реальный объект мечтаний. И мне нравилось быть влюбленной. Я смотрела на идеально очерченную, нежную, как персик, щеку Олли по сорок семь минут в день на нашем одном общем занятии, и это было для меня всем.

Следующим был Остин Чен. Тогда все ощущалось более серьезным, я тосковала, и, о боже, это было так приятно. С Остином, возможно, все было не совсем безответно: однажды его рука скользнула мне под свитер на вечере кино у Клэри Адлер, и я подумала, что сейчас упаду в обморок.

А потом появился Дин, еще более серьезный, так что это было так опьяняюще, что я едва могла думать о чем-то другом на протяжении всего второго и предпоследнего курсов.

Теперь, впервые за долгое время, я ни по кому не тоскую. Хотела бы я все еще верить, что создана для великой истории любви, но в последнее время я задаюсь вопросом, не ребячество ли это – цепляться за надежду на подобную любовь.

– Ты слишком привязана к своим представлениям о людях, – сказала однажды Бритт. Она всегда была прямолинейной и всегда больше дружила с Кади, чем со мной. – Ты воображаешь их такими, какими они на самом деле не являются.

После Остина она насмешливо похлопала меня по плечу и сказала:

– Не волнуйся. Очень скоро ты увлечешься каким-нибудь парнем, который даже не подозревает о твоем существовании.

Она не ошиблась.

Я хмурюсь. Так вот почему тот парень оказался в моем сне прошлой ночью?

Я провожу пальцем по рубцу на боку. Я родилась, сшитая с другим человеком, и иногда я спрашиваю себя, не попытка ли все это снова сшить себя с кем-то?

Глава третья

Тусклый желтый свет от уличных фонарей на полу моей спальни ложится широкой полосой между моей половиной комнаты и половиной Кади.

Ее кровать аккуратно застелена. Плюшевый тюлень на ее подушке, которого без особой фантазии назвали Тюлька, улыбается в потолок милой рассеянной улыбкой, не обращая внимания на голоса, доносящиеся с нижнего этажа. Родители в гостиной, прямо подо мной, затеяли очередную напряженную «дискуссию».

Я поворачиваюсь лицом к стене, прижимаю подушку к ушам и зажмуриваю глаза.

Золотистый. Хвойный. Сапфировый.

Их голоса превращаются в убаюкивающий шепот, а затем затихают, когда я начинаю засыпать. В момент, когда я готова погрузиться в сон, что-то в воздухе меняется. Моя кожа становится липкой и теплой, как будто я в сауне, а затем я слышу то, чего никогда бы не услышала в своей спальне: пение экзотической птицы.

Я резко открываю глаза.

Комнаты больше нет, и я стою в густых влажных джунглях.

Какое-то мгновение я могу только смотреть вперед, пока мой разум вяло осмысливает то, что я вижу. По сравнению с тишиной леса секвой, это место – сочная симфония шума. Если привычное пение птиц – это рассветный хор, то вокруг меня – ночной хор: ритмичный, гортанный рокот лягушек, вибрирующий стрекот тысяч цикад, капли дождя после грозы, падающие – кап-кап-кап – на широкие листья. Влага липнет к моей коже, а где-то рядом белым шумом гудит стремительный поток воды.

Я в джунглях. Пышные, потрясающие джунгли. Благоговение наполняет мою кровь, сверкая, будто золотые блестки во флаконе.

Лунный свет невероятно яркий, почти ультрафиолетовый, как в том лесу. Я хмурюсь. Должно быть, я снова сплю. Луна – главная подсказка. Конечно, в реальной жизни она никогда не могла бы иметь такой цвет. Но это место кажется гораздо более насыщенным, чем сон.

Я поднимаю руку, чтобы посмотреть на часы.

Полночь.

Странное волнение охватывает меня. Восторг, подозрение и благоговейный трепет – одновременно. Что же это?

Желая увидеть больше, я продираюсь сквозь густые заросли, тысячи глянцевых листьев лижут мне руки. А потом я отвожу в сторону последний огромный восковой лист и – о-о-о!

Пейзаж поражает своим совершенством, словно картина старого мастера или фотография из туристического буклета. Водопад туманной белой лентой ниспадает на словно стеклянную поверхность глубокого темного водоема. Небольшой пляж с черным песком спускается к воде.

Боже, это так прекрасно, что я едва могу дышать. И, как в прошлый раз, тяготы моей повседневной жизни вдруг становятся блеклыми и далекими. Я слышу, как мое сердце шепчет: Просто останься здесь, где ничего не болит, где ничего не тревожит.

И тут я вижу фигуру человека, стоящего у кромки воды, освещенную лунным светом.

Потрясенная, я стою в ветвях, будто ягуар, притаившийся на страже добычи. Я знаю эти плечи. Этот накрахмаленный темно-синий блейзер, эта идеальная осанка, эти сверкающие тяжелые часы. Я не понимаю.

Почему он снова мне снится?

Я зажмуриваюсь. Мятно-зеленый. Светло-лиловый. Лососево-розовый.

Я открываю глаза… он там же.

Что ж, я не позволю ему разрушить и этот сон. Я просто улизну, прежде чем он заметит, что я…

– Эй!

Слишком поздно. С удрученным вздохом я выбираюсь из кустов и иду к парню на берегу.

– Снова ты, – говорю я, осматривая его в поисках каких-либо изменений. Если бы это был сон, разве мой разум не изменил бы его каким-нибудь образом? Но он выглядит точно так же.

В уголках его губ появляется кривая улыбка.

– Я тоже рад тебя видеть, девушка с поляны с роялем. – Он поднимает глаза, разглядывая пышные оранжевые цветы, распускающиеся прямо из устья водопада. – Думаю, это довольно крутое место, – продолжает он, пожимая плечами. – Если только ты не была на Бали или в Сен-Тропе.

Ух ты. Не слишком претенциозно?

– Не всем нам везет побывать в таких местах, – говорю я.

У меня в груди все горит: то же чувство, что и прошлой ночью, будто он все разрушает. Я хотела – мне нужно было, – чтобы это стало моим убежищем. Может быть, я несправедлива к нему, но он действует мне на нервы.

Я закрываю глаза:

– Я не могу, – бормочу я.

– Чего не можешь? – озадаченно спрашивает он.

– Мне нужно… я просто пойду, ладно? – С этими словами я разворачиваюсь и ухожу.

– Что? Куда ты? – Он спешит за мной. – Серьезно, подожди секунду…

Я оборачиваюсь. Пытаюсь подавить нахлынувшие эмоции. Пытаюсь не расплакаться.

– Послушай. Здесь много места, так что давай просто посидим в разных сторонах, не мешая друг другу, окей? – В конце фразы мой голос опасно срывается, но я держу себя в руках.

На его лице отражается обида, но он быстро ее скрывает. Он напрягается, пряча руки в карманы.

– Хорошо. Приятного вечера.

Мы отходим друг от друга, и тут происходит самая странная вещь из всех в этом сне: земля движется.

С глубоким, вздымающимся из недр стоном земля уходит у нас из-под ног. Прежде чем я успеваю осознать, что происходит, я уже лежу на животе, скользя вниз по склону. Я зарываюсь пальцами в черный песок, но мне не за что зацепиться. Склон становится все круче, и я скольжу все быстрее – и спиной приземляюсь на что-то твердое и теплое. Локоть с силой упирается парню в живот, и он охает. Его колено врезается мне в поясницу.

И так же внезапно, как началось, все прекращается.

Мы сплетаемся в клубок, тяжело дыша. Мы упали на дно буквы «V» – земля с его стороны поднялась под углом, противоположным моему, будто какой-то бог взял и закрыл мир, как книгу. Над нашими головами соприкоснулись верхушки пальм, их ветви переплелись, заслонив лунный свет.

На одно долгое мгновение все замирает. Затем земля снова движется, на этот раз медленно и грациозно, словно крылья бабочки.

Как только поверхность расправляется, цикады возобновляют стрекот. Водопад снова льется. А джунгли шумят так, словно ничего невероятного только что не произошло.

Его глаза, размером с блюдца, встречаются с моими:

– Похоже, кто-то или что-то не желает, чтобы мы расставались.

Я отдергиваю свою ногу. Меня трясет, адреналин бурлит, я чувствую тошноту и досаду.

– Какой-то бред.

Я подползаю к валуну и обнимаю его, будто он может помочь мне удержать разбегающиеся мысли. Парень расхаживает по берегу, уперев руки в бока, тяжело дыша, чтобы оправиться от потрясения. Мой мозг отчаянно пытается осознать, что только что произошло. То, как у меня скрутило живот, когда я поскользнулась, боль в почках, когда он врезался мне в поясницу коленом. Это казалось таким реальным.

Что, черт возьми, происходит?

Парень еще раз встряхивает руками, затем приседает передо мной.

– Тебе больно? – Он касается моего плеча, чтобы успокоить, но я отдергиваю его. Он замирает, его рука застывает в воздухе. – Прости. Я не имел в виду…

Я опускаю взгляд в землю.

– Черт, – говорит он, а затем пошатываясь встает и снова начинает ходить взад-вперед, прижимая руку ко рту. Он поворачивается ко мне. – Не знаю, чем я тебя расстроил, но я не привык к… – Ему приходится на мгновение закрыть глаза, собираясь с мыслями. Когда он открывает их, в них все еще сквозит боль и отчаяние. – Я не привык к тому, что не нравлюсь людям, понимаешь? На самом деле я в некотором роде профессионал в том, чтобы всем нравиться. Так почему же тебе я не нравлюсь?

Я закрываю глаза. Я ненавижу ссоры. Все жесткое, все уродливое. Я собираюсь сказать, что нет причин или это я, а не ты, но есть что-то такое в этих джунглях, в этом странном свете, что заставляет меня ответить честно.

– Это потому, что ты сказал, что это был твой сон, – шепчу я.

Он хмурится.

– В лесу?

Я киваю, опустив глаза. Неловкое молчание затягивается. Это не кажется чем-то серьезным, но я действительно чувствовала, что он что-то забирает у меня – что-то, в чем я так отчаянно нуждалась.

Парень кивает. После долгого молчания он опускается рядом со мной, прислоняясь спиной к валуну с другой стороны.

– Знаешь, я понимаю, – говорит он так тихо, что я почти не слышу его из-за шума водопада.

Пространство между нами замирает.

– Ты хотела сбежать, да? – Он прижимается затылком к валуну, закрыв глаза.

– Я понимаю. Иногда мне тоже этого хочется. Мой папа… Обычно я не против заботиться о нем, но в последнее время это стало утомлять.

Момент затягивается, и между нами возникает ощущение реальности.

Если бы я была кем-то другим, я бы знала, что сказать. Что-нибудь успокаивающее. Но я не такой человек, поэтому не произношу ни слова.

Внезапно он моргает и меняет позу, словно выходя из транса.

– Ух ты. Давай забудем, что я это сказал. Просто минутка слабости, окей? – Он пытается отшутиться, подергивая плечами, как будто может стряхнуть с себя не только это признание, но и тяжесть того, что за ним стоит. – Мне нужно остыть. Эта история с землетрясением выбила меня из колеи. – Он вздрагивает и поднимает взгляд на водопад. – Вообще я собираюсь сигануть вон с той штуки. – С этими словами мой новый знакомый хватается за свой свитер.

– Подожди, – выпаливаю я, но он уже снимает его через голову. Я краснею при виде его голого торса в лунном свете, но затем мой взгляд захватывает след на правой стороне его тела, и все во мне замирает в страшном напряжении.

– Стой. – Мой голос превращается в резкий лай.

Он смотрит на меня, приподняв бровь.

– Не волнуйся, я не собираюсь раздеваться догола. Хотя обычно у девушек не бывает такой реакции, когда я…

– Откуда у тебя этот шрам?

Парень опускает взгляд.

– Что, вот это? – Он проводит пальцами по ребрам. – Ничего страшного. Несчастный случай, упал со скейтборда, когда мне было двенадцать.

Я приказываю своему бешено колотящемуся сердцу успокоиться. Его шрам – неровный и зигзагообразный, а не прямой, как от скальпеля. Сморщенный и розовый, совсем не такой, как у нас с Кади. Я стараюсь не думать о том, что он у него на правом боку и что, если бы я встала рядом с ним, наши шрамы идеально бы подошли друг к другу. Это просто работает мое подсознание, говорю я себе. Нейронные связи моего мозга соединили все это, пока я сплю. Очевидно, мне придется серьезно поговорить со своим подсознанием.

Я слишком взволнована, чтобы протестовать, когда он огибает водоем и исчезает в папоротниках рядом с водопадом. У меня тянет за грудиной и я, сама того не осознавая, подхожу к краю воды. Земля не уходит из-под ног, чтобы снова столкнуть нас, но что-то определенно не позволяет ему уйти от меня слишком далеко.

Минуту спустя парень снова появляется в поле зрения – на вершине водопада, обнаженный по пояс, белая вода хлещет по его икрам. Он вдыхает, его грудь расширяется, а затем он издает радостный, бешеный вопль.

Он прыгает. Наступает момент невесомости и падения, и мне кажется, что я прыгаю вместе с ним.

В ту секунду, когда он появляется на поверхности, у меня отвисает челюсть. Потому что под водой от его кожи исходит мерцающий золотистый туман, расходящийся по воде причудливыми узорами.

Он поднимает голову, в его глазах горит безмолвный вопрос. Ты это видишь?

Не говоря ни слова, я на цыпочках подхожу к краю озера. Я наклоняюсь и провожу кончиками пальцев по поверхности воды, и там, где моя кожа касается ее, появляется нежное золотистое мерцание. От удивления у меня перехватывает дыхание. Я осторожно захожу в воду, не заботясь о том, что платье намокает и становится тяжелым, загипнотизированная люминесцентными следами от моих движений.

Мы остаемся там надолго, опустив руки и ноги в воду. Светящиеся частички вьются вокруг нас, но не дальше нескольких сантиметров. Будто пузырьки в шампанском. Будто волшебство.

Мой спутник медленно описывает рукой дугу, наблюдая, как следы от его движения блестят и исчезают. Он так сосредоточен, что не замечает, что я изучаю его. Что-то в нем меняется, когда он думает, что я не смотрю. Его обаяние, дерзость и лоск смягчаются, и так он нравится мне еще больше.

Когда кончики наших пальцев начинают морщиться, мы выходим из воды. Я поворачиваюсь и смотрю, как мерцание волшебной пыли исчезает, а вода снова становится плоской и черной.

Стоя бок о бок на берегу, мы молча смотрим на луну.

Что это за место? Все кажется очень реальным, но в то же время слишком прекрасно, чтобы быть настоящим. И водоемы в джунглях обычно не мерцают.

И этот парень. Две полночи, и он был здесь оба раза. Почему он?

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и внезапно я оказываюсь в плену его янтарных глаз. Они точно такого же корично-шоколадного цвета, как и его волосы.

– Мне жаль, что мы начали не лучшим образом, – говорит он. – Как ты думаешь, мы могли бы попробовать еще раз?

Он говорит искренне. В этот краткий миг, несмотря на то, что сказала Бритт, несмотря на то, что я свалилась на задницу, когда увидела его в первый раз… возможно, мне не так уж противна мысль о том, что этот красивый незнакомец разделит со мной это тихое, интимное пространство.

Я с трудом сглатываю:

– Думаю, да.

– Хорошо. – Уголок его рта приподнимается, совсем чуть-чуть. – Я даже не знаю твое имя. Нам следовало начать с этого. Как тебя зовут, девушка с поляны?

– Ария.

В следующую секунду он моргает, как будто его мозг только что споткнулся о зазубренный камень. Это напоминает мне что-то, но я не могу понять, что именно.

– Серьезно?

– Да, серьезно. А что?

– Я просто… Ты же знаешь, что это музыкальный термин, да?

– Конечно. Но я не оперная певица.

– Ладно. А кто же ты?

– Я… я не знаю.

Я знаю, кем я была раньше. Мечтательницей. Безнадежным романтиком.

Хотя этот термин всегда казался мне оксюмороном. Никто так не полон надежд, как романтики. Мы надеемся, что жизнь будет прекрасной, наполненной любовью и людьми, которые оправдают наши радужные ожидания. Но три месяца назад я поняла, что реальная жизнь совсем не прекрасна. Она тяжелая и уродливая, и я очень устала.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я. – Как тебя зовут?

– Страт.

– Страт, – повторяю я, пробуя его имя на вкус. – Это сокращение от чего-то?

– Да, – говорит он, но не уточняет. Он просто улыбается, и, о-о-о, в уголках его рта образуются ямочки.

Я закатываю глаза, но уголки моих собственных губ раздражающе подергиваются.

Должно быть, в этот момент стрелки на моих часах показывают 12:01, потому что внезапно я снова оказываюсь в своей постели, в нашем доме в Калифорнии, а водопад исчезает. Мои волосы совершенно сухие, а сердце переполнено чем-то, чему я пока не могу дать названия.

Глава четвертая

Перед физкультурой четвертым уроком раздевалка, где я сижу на жесткой деревянной скамейке, гудит от суеты. Но меня это все будто не касается, мыслями я далеко.

Страт.

У парня, который мне дважды снился, есть имя.

Повторится ли это сегодня ночью? И если да, то где мы окажемся? Я все утро придумывала варианты.

Из сломанного динамика с треском раздается звонок. Я вздыхаю. Только физкультура способна развеять мои навязчивые мысли о снах.

Я расстегиваю молнию на своем платье с клубничным принтом и натягиваю спортивную форму – мешковатые черные шорты и желтую футболку, которая после первой же стирки выцвела до цвета детской рвоты. Я открываю дверь в задней части раздевалки и, щурясь на солнце, следую за своими одноклассниками на поле. Наш учитель, тренер Капур, пробегает мимо. Кажется, в юности он был звездой легкой атлетики и выступал на международных соревнованиях. Он выкрикивает, какие упражнения нам сделать для разминки, а затем – что надо пробежать четыре – четыре – круга по стадиону.

Следующие десять минут превращаются для меня в пытку.

На середине моего третьего круга тренер Капур свистит в свисток.

– Ария Ленделл! Если я еще раз увижу, что ты идешь пешком, двадцать отжиманий!

Я сдаюсь. Я не могу даже разок отжаться. Мои ноги волочатся так тяжело, что я топаю, как слон. Хотя я бегу медленнее, чем большинство людей ходят, я добираюсь до финиша.

Тренер Капур ждет меня там, скрестив руки на груди. Он приподнимается на носках, его икроножные мышцы так напрягаются, будто он готов броситься бежать в любую секунду. Я хмурюсь: он что, мажет ноги маслом или его кожа сама по себе такая увлажненная?

– Мисс Ленделл, я оставлю вас на второй год, если к концу года вы не сможете пробежать милю без перехода на шаг.

Я киваю, но у меня щиплет глаза.

– Будьте снисходительны к ней, тренер Кей, – говорит Тахира Уоткинс, поправляя свой хиджаб от «Найк». Она играет в волейбольной команде с Кади. – Вы же знаете, что у нее происходит. Ее сестра…

– Могла пробежать милю меньше чем за семь минут, – отрезает тренер. – А они однояйцевые близнецы, верно?

Прекрасно. То есть он, по сути, говорит, что мое тело способно на это, а мой разум – нет. Из-за жгучей боли в легких я не могу говорить, поэтому мне ничего не остается, как кивнуть.

В раздевалке я падаю на липкую деревянную скамейку.

– Я говорю это с любовью, но, возможно, тебе стоит проверить легкие, – говорит Тахира, проходя мимо.

– После этого года я планирую больше никогда в жизни не бегать.

Она смеется:

– Понимаю.

По идее способности Кади в спорте должны были быть и моими, но нет. Я побывала на сотнях волейбольных матчей моей сестры. Ради нее я просыпалась ни свет ни заря и забиралась на заднее сиденье машины, потягивая латте, пока мама возила нас по всему округу, затем по области, а потом на финальные соревнования штата. Я ездила с ней в летние волейбольные лагеря и участвовала в десятках игр по пляжному волейболу, ненавидя каждую минуту, проведенную на площадке.

Я ни разу не заработала ни одного очка.

Я с трудом разгибаюсь и начинаю переодеваться.

– Спасибо за поддержку, – говорю я. Из всех девушек-волейболисток Тахиру я люблю больше всех. Я по-прежнему сижу с ними за обедом и на уроках, но без Кади чувствую себя странно. Как будто я больше не должна быть частью группы.

– Без проблем, – говорит Тахира. – Кстати, мне нравится это платье. Как оно называется? – Она знает, что я даю названия всем платьям, которые разрабатываю и шью.

– Клубничное пирожное, – отвечаю я, обвязывая зеленую ленту вокруг талии и надевая на запястье пластиковый браслет с клубникой.

– Потрясающе. Эй, ты не передашь Кади, что мы выиграли вчерашнюю игру? – спрашивает она, поправляя свой розовый, как у Барби, хиджаб. – Соперник вел 5:4, когда Девин сделала просто невероятный сэйв! Эпично прыгнула за мячом – так что перевернула судейский стол! Но мяч спасла!

Мой мозг отключается, когда Тахира выкладывает детали концовки игры. Я знаю, что означают термины, благодаря Кади, но за все годы я так и не увлеклась волейболом.

Тахира понимает, что я ее не слушаю, и возникает неловкая пауза. Такое часто случается в моих разговорах с командой.

– Ну ладно, ты расскажешь Кади, да?

– Конечно.

Я запихиваю отвратную спортивную форму в сумку, в платье мне становится легче дышать. Я перекидываю белый рюкзак с перфорацией через плечо и машу Тахире на прощание.

В просторном главном коридоре, куда выходит два этажа, я оказываюсь в шаге от двоих младшеклассниц.

– Ты слышала о Джейкобе К.? – спрашивает рыжеволосая девочка повыше.

– Имеешь в виду, как его стошнило на парня из выпускного класса?

– Да, видимо, он так расстроился, что пошел и купил мини-процедуру.

– Не может быть!

Я хмурюсь. Они говорят о мини-стирании памяти в «Арексе». Специалист удаляет только одно воспоминание, а не что-то сложное типа целого человека или повторяющегося источника травмы. Такое делают всего за пять минут воздействия протонного луча. Моя тетя из Вирджинии сделала пять таких процедур, а один известный певец установил рекорд – двадцать семь, как написали в журнале «Пипл» на прошлой неделе.

– Может, – продолжает первая девушка. – Кто-то подколол его насчет инцидента с рвотой, и он никак не отреагировал – не покраснел, не убежал плакать в туалет, ничего такого.

– Но как так? Нельзя удалять воспоминания, пока тебе нет восемнадцати. К тому же как бы он заплатил за это?

– Без понятия, – отвечает первая девушка. – Мне так сказали.

Когда «Арекс» только открылся, люди предупреждали друзей и родственников, что они собираются удалить часть памяти, и просили их не упоминать в разговоре то, о чем хотели навсегда забыть. Но сейчас удаления настолько распространены, что если вы задаете вопрос, а человек просто непонимающе на вас смотрит, вы оба понимаете, что он, вероятно, прошел эту процедуру, и меняете тему. Современный мир просто атакует информацией, уследить за всем невозможно.

Раньше момент, когда я шла с физкультуры в кабинет ИЗО в другом конце здания, был одним из моих трех самых любимых в расписании, в которые я проходила по широкому, выложенному плиткой коридору одновременно с Дином.

Моя одержимость Дином началась в конце второго курса, когда я помогала Ариссе Мен на уроке искусств кроить и шить платье в елизаветинском стиле для весеннего спектакля. Я стала забегать на их репетиции после школы – сидела с Ариссой в зале, помогая ей зашивать вещи, порванные на сцене накануне.

Дин притягивал к себе внимание на сцене и также вне ее. У него была своя небольшая группа ребят, которые почему-то казались старше и круче всех нас. Часть меня скучает по тем дням, когда я порхала как бабочка на периферии этих людей. И мне нравилось проводить время с Ариссой. Было приятно говорить с ней о платьях и шитье. Мы могли часами увлеченно болтать об эволюции костюмов XVIII века или об элегантности обуви 1950-х. С девушками-волейболистками у меня никогда не находилось общих тем.

Как обычно, Дин в компании друзей выходит в коридор. Раньше при виде него я чувствовала прилив энергии, но теперь – ничего. Я поправляю рюкзак, готовая к обычному игнору. Но на этот раз, когда его взгляд скользит по мне, он останавливается. Его брови приподнимаются, он меня узнает:

– Ария, привет.

Я только тупо смотрю в ответ, когда бурлящий поток студентов, словно лососей вверх по течению, проносит меня мимо него.

Когда он доносит меня до тихого, устланного коврами коридора художественного крыла, я останавливаюсь и прислоняюсь к стене. Дин действительно только что сказал мне «привет»? Он никогда раньше со мной не разговаривал.

Я трясу головой, чтобы прояснить мысли, и захожу в свой кабинет. Пробираюсь к столу в дальнем углу, который больше никому не нравится. Резкий запах растворителя здесь всегда перемешан с вонью плесени и канализации из промышленной раковины рядом с моим столом, куда долгие годы сливали остатки краски. Она часто бывает забита.

Даже спустя четыре года я не чувствую, что я здесь на своем месте. У некоторых ребят, занимающихся искусством, настоящий талант: они могут превратить чистый лист бумаги или натянутый белый холст в нечто глубокое. Я пробовала делать свои эскизы на бумаге, цветными карандашами или акварелью, но мне намного проще собирать их на планшете: я могу найти фотографию платья, похожего на то, которое я себе представляю, импортировать ее и обвести линиями. Мой учитель рисования говорит, что, если буду достаточно практиковаться, со временем я смогу прилично рисовать, но правда и то, что я никогда не смогу оживить пышный пейзаж, как Хави Лопес, или рисовать карандашом так реалистично, что это будет выглядеть, как фотография, как Дженна Альберт, и мне не под силу вылепить из куска глины что-то, что трогает душу, как Ривер Несс.

Ривер сейчас сидит за своим столом, сияющая, окруженная друзьями.

– Меня взяли! – слышу я ее визг, она подпрыгивает на месте.

Арисса – близкая подруга Ривер, поэтому она, в лимонно-зеленом вельветовом комбинезоне, стоит в первой линии восхищенного кружка. Ее глаза встречаются с моими, она заправляет кончики своих черных волос за уши и машет мне. Я тоже машу и неуверенно улыбаюсь в ответ. На мгновение я испытываю легкое сожаление, что мы больше не общаемся. Казалось, наша дружба пошла на убыль после ее дня рождения в прошлом семестре. Она сказала, что собирается пригласить меня на ночевку в свой лыжный домик, но так и не прислала сообщения.

Ривер показывает всем письмо о приеме, и я думаю о своем почтовом ящике у дома.

Я проверяла его сегодня утром – пусто, если не считать дохлого жука.

От Академии Скьярра ни слова.

Я достаю стилус, но вместо того чтобы зайти в дизайнерское приложение, открываю заметку и начинаю набрасывать ответ, чтобы, когда письмо все-таки придет, быть готовой отказаться от своего места.

Я не могу поступить в Скьярру, потому что не могу оставить Кади. Мне вообще не следовало подавать заявку.

И кроме того, когда я возвращаюсь к приложению, которое показывает, что я уже несколько месяцев не делала набросков для нового дизайна, я понимаю, что все равно больше не могу создавать платья.

Вечером, после того как мы с мамой навестили Кади, я сажусь за стол в своей спальне и набрасываю несколько линий на чистом листе бумаги. Изгиб лифа, пышная юбка.

Сквозь стену пробиваются звуки из гаража – похоже на фальшивый закадровый смех из заезженного ситкома. Наверное, папа лежит там на бугристом раскладном диване. Одна мысль о нем там, несчастном и одиноком…

Кончик моего карандаша ломается, оставляя темное пятно на локте модели. Рисунок испорчен.

Я комкаю бумагу и плюхаюсь обратно в кровать, уставившись на мой последний, прошлогодний проект, висящий на стене у меня над головой: две искусно украшенные балетные пачки, которые я нарисовала, а затем сшила вручную. Одна – аквамариново-голубая c аппликациями в стиле барокко и кристально-белыми камнями, другая – цвета лесной зелени, украшенная искусственным плющом, крошечными тканевыми 3D-грибами и подушечками мха. До этого проекта я рисовала и шила только вещи, которые могла надеть в школу, но мне всегда хотелось попробовать сшить балетную пачку. Мама, Кади и я каждое Рождество ходим на «Щелкунчика», и поэтому рядом с аквамариновой пачкой гордо висит плакат с изображением моей любимой танцовщицы – Айеми Онуки.

Балет прекрасен. Смотреть спектакль – все равно что пребывать во сне, а мне всегда нравилось ускользать от реальной жизни в сверкающие миры на сцене.

В детстве мы с Кади занимались балетом. Я любила эти уроки, любила свои мягкие розовые кожаные туфельки, матовые колготки и маленький розовый купальник. Но мы перестали ходить туда после пятого класса. Иногда я думаю – может, это единственная секция, где я бы с радостью продолжила заниматься? Наверное, нет… я не большой поклонник боли и тяжелой работы. Но сейчас уже неважно. Кади больше не хотела туда ходить, а я не хотела продолжать без нее.

Мама заглядывает в мою комнату.

– Есть грязная посуда? Я загружаю посудомойку.

Несмотря на поздний час, на ней костюм для йоги в голубых, как вода в бассейне, сочетающихся оттенках, а волосы аккуратно собраны в высокий хвост. Внешне всегда ласковая и энергичная, моя мама была безжалостно эффективной в действиях как дома, так и в управлении консалтинговой фирмой, где она и начальник, и исполнитель.

Я протягиваю ей две тарелки с крошками и пустой стакан для воды, в миллионный раз задаваясь вопросом, как она все успевает. Другая мать быстро стала бы развалиной с опухшими глазами, едва держащейся на ногах от бессонных ночей, но не Мередит Ленделл. Не то чтобы ее не трогала серьезность ситуации – я видела страх в ее глазах в течение тех пяти дней, когда Кади была в отделении интенсивной терапии. Но потом она решила взяться за дело так, словно это был сложный бизнес-проект.

– Много домашней работы на сегодня? – спрашивает мама.

– Только проект для экзамена по искусству. Тяжело идет.

– Просто продолжай. Не забывай: если что-то сразу не оправдывает твоих ожиданий, это не значит, что нужно сдаться.

«Не сдавайся» – любимая мамина мантра. Но это не сработало с гимнастикой, математическим клубом, фортепиано, хором, футболом… практически всеми внеклассными занятиями, на которые она меня записывала. Кади занималась только двумя дополнительными видами спорта – софтболом и волейболом – и отказалась от софтбола на первом курсе, когда попала в университетскую волейбольную команду.

Мама уже собирается закрыть дверь, когда я поворачиваюсь на стуле.

– Подожди, мам! Тебе когда-нибудь снились сны, в которых ты чувствуешь… будто они слишком реальные?

Она на мгновение задумывается.

– Вроде нет. Тебе снятся кошмары? Семейный консультант в больнице сказала, что, если у тебя проблемы со сном, мы можем поговорить с ней. Я уверена, мы сможем с ними что-нибудь сделать.

Я напрягаюсь. Прекратить эти сны?

– Нет, все в порядке, – быстро говорю я. – Они не… не нужно этого делать.

Мама хмурится.

– При условии, что ты будешь высыпаться. Держи меня в курсе.

Она закрывает дверь, а я начинаю убирать свои художественные принадлежности. Кладу коробку с цветными карандашами на верхнюю полку, рядом с фотографией в рамке, где мы с Кади в вечерних платьях – ее обтягивающее и скромное, а мое пышное и с оборками – обнимаем друг друга за плечи на ярком фоне с черными и золотыми лентами.

Я вдруг ощущаю странное гудение за левым виском, а затем перед моим мысленным взором возникает лицо Страта. Я весь день прокручивала в голове сцены из тех двух снов, но на этот раз все по-другому.

Страт не в лесу и не у водопада в джунглях – он сидит за блестящим черным роялем в тускло освещенном круглом зале с высоким потолком – ротонде – в моей старшей школе.

Он играет так же великолепно, как и на поляне, растворяясь в музыке и покачиваясь над клавишами. Ротонда украшена черными и золотыми воздушными шарами, а диско-шар вращается над затемненным кафетерием позади него. Школьный бал.

Я быстро моргаю, пытаясь разглядеть свою фантазию в деталях. Я потираю лоб, но гудение проходит.

Покачивая головой, я забираюсь под одеяло. Это был вопрос времени, когда я перестану прокручивать в голове ночные кошмары и начну мечтать наяву. Сны, дополненные сценами из моей реальной жизни.

Устраиваясь поудобнее, я бросаю взгляд на цифры, светящиеся на часах. 11:43.

Я не могу сдержать волнения.

Придет ли он снова?

Глава пятая

Я просыпаюсь в натопленной комнате. В древнем каменном очаге потрескивает огонь, по грубо сбитым стенам пляшут отблески пламени. Углов нет, только плавные изгибы.

Страт уже здесь, стоит у камина спиной ко мне, разглядывая тяжелый серебряный кубок. Я вижу его уже в третьем сне подряд – и это кажется мне невозможным.

Мое удивление растет, когда я смотрю на меховую шкуру, расстеленную перед камином, на тяжелые оловянные подсвечники на длинном дубовом столе. От каждого предмета веет романтикой древности. Это совершенно другая красота, не похожая на лес или водопад в джунглях, но мне снова хочется провести кончиками пальцев по каждой детали. Может быть, даже больше.

– Кажется, это будет мой любимый сон, – говорю я с восхищением.

Страт поворачивается ко мне. Он улыбается.

– У меня было предчувствие, что тебе понравится.

Я провожу рукой по бархатному креслу. Это место… будто идеально воссозданная комната из заколдованного средневекового замка, только без ночных горшков, жестокого оружия и смертельных болезней. На все словно наложили сияющий фильтр из «Инстаграма¹» – какой мне нравится. Я бы пользовалась им, чтобы скрасить каждый день своей жизни, если бы могла.

Страт ставит кубок обратно на каминную полку. Я не могу решить, что я чувствую к нему сегодня вечером. Какая-то невидимая преграда рухнула между нами у того водопада.

Он протягивает руку, чтобы проверить остроту лезвий двух скрещенных алебард, закрепленных на стене, и напрягает мышцы, которые играют под тканью его свитера. Он действительно хорошо выглядит со спины, высокий и худощавый, с идеально прямой спиной и широкими плечами.

– Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя невероятно прямая спина?

Я прикрываю рот рукой. Я что, сказала это вслух?

Он поворачивается, кажется, пытаясь сдержать улыбку:

– Еще никто не говорил, нет.

Я сглатываю, пытаясь сохранить остатки достоинства:

– Ну, знай… это так.

В его карих, как корица, глазах вспыхивают теплые искорки.

– Прямая спина – это одно, но ты… Я имею в виду, боже, только посмотри на себя, – говорит он, очерчивая передо мной рукой круг.

Я подозрительно смотрю на него.

– Я?

– Да. Романтическая прическа, воздушное платье, огромные темные глаза. Ты словно сошла с картины Годварда.

Это застает меня врасплох.

– Ты… ты слышал о Годварде?

Один из моих любимых художников. Он рисовал своих моделей в прозрачных шелках, лежащими на нагретых солнцем мраморных скамьях где-то в Средиземноморье. Их волосы были такими же, как у меня: густыми и непослушными, каштановыми настолько, что казались черными.

– Конечно, я знаю Годварда, – говорит он.

– Но… откуда?

Страт пожимает плечами.

– Школа.

Я скептически хмурюсь. Но не могу сказать, что мне неприятно. Благодаря моей работе над формой прически и многолетнему совершенствованию своего образа, мои волосы действительно теперь идеально темные и романтичные, по пряди с каждой стороны свободно вьются и элегантно прихвачены шелковой лентой сзади. Остальные ниспадают волнами на мое платье, которое я назвала «Медовый месяц Джейн Эйр». Хотя цвет более приглушенный, чем я обычно ношу, серый с мерцающими сиреневыми оттенками, – покрой, несомненно, романтичный. Квадратный вырез, лиф с рюшами, короткие рукава из трех колышущихся слоев ткани. Шифон мягко блестит в свете свечей. Возможно, я действительно похожа на героиню картин Годварда.

– Ты видела дверь?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, куда он показывает, и мое сердце начинает бешено колотиться. Дверь похожа на сказочную иллюстрацию – плита из невероятно толстого дерева, вставленная в каменную арку, с коваными железными петлями, изгибающимися над дверью, как витиеватый книжный переплет. И, что самое приятное, она приоткрыта. Теплый свет свечей мерцает за дверью, освещая первые несколько ступенек винтовой лестницы.

– Я за тобой, – говорит Страт, жестом приглашая меня идти первой.

Мы поднимаемся. Я провожу рукой по грубым каменным стенам и восхищаюсь углублениями, образованными ступнями столетиями шагавших по этим ступеням людей. В какой-то момент я останавливаюсь у одного из узких окон со свинцовыми переплетами и прижимаю ладонь к стеклу. Оно ледяное, за ним глубокая и темная ночь.

Мое воображение разыгралось, когда я представила, на что был бы похож этот подъем, если бы я не споткнулась о корень секвойи в ту первую ночь. Поддались бы мы тогда сразу романтическому настроению, как в сказке? Может быть, сейчас я бы тащила Страта за руку, поднимаясь по лестнице и смеясь. Может быть, он остановился бы и обнял меня за талию, прижал к шершавой стене, чтобы быстро поцеловать и…

Я прогоняю видение, к моим щекам приливает жар.

– Почему ты остановилась?

– Просто так, – отвечаю я, краснея еще сильнее.

Лестница становится уже, и у меня устают ноги. Могут ли ноги уставать во сне? Наконец мы добрались до последней ступеньки. Дверь наверху распахивается в ночь, как только я касаюсь ручки.

Ветер завывает над дверным проемом, как дыхание над горлышком стеклянной бутылки.

Я осторожно ступаю на крышу величественной древней башни, окруженной темными зубчатыми стенами.

– Боже мой, – шепчу я.

Комната внизу была маленьким теплым мирком, а этот мир огромен. Луна выплывает из-за облака, излучая мистический фиолетовый свет. Далеко внизу свирепый океан разбивается о скалы. Должно быть, внизу очень холодно, но я этого не чувствую. В конце концов, это всего лишь сон. Очень яркий, но все же сон.

Страт опирается локтями на один из обвалившихся выступов. Несколько долгих минут мы наблюдаем за гигантскими волнами, соленый ветер хлещет прядями моих волос по щекам.

– Это великолепно, – бормочу я.

– Я не знаю, – говорит Страт, осматривая крышу. – Здесь совсем нечего… делать.

– Да… Думаю, именно поэтому мне здесь и нравится.

Он хмурится, как будто не может этого понять.

– Что бы ты сыграл, если бы здесь был рояль?

Страт задумчиво склоняет голову набок.

– Сейчас? Думаю, сыграл бы… «Ун Соспиро».

На мой немой вопрос он поясняет:

– Это Лист. Я выучил это произведение для своего последнего конкурса. В переводе с итальянского это означает «вздох».

– Звучит идеально.

«Ун Соспиро». Мне, наверное, следовало бы задуматься, откуда берутся все эти специфические детали. Должно быть, они были глубоко в моем подсознании. Возможно, я слышала о Листе, но не думаю, что знаю названия его произведений и что эти названия означают в переводе. Но разум – сложная штука, и теперь я поняла, что мои сны сотканы из миллионов нитей моих семнадцати лет жизни.

Кстати о шитье: мой взгляд цепляется за эмблему на блейзере Страта – вышитый щит. Я уверена, что до этого под ним не было названия школы. Теперь же желто-золотой нитью выведены три слова с заглавных букв: Школа Святого Свитуна.

Я ее знаю, это частная подготовительная школа для мальчиков в Сакраменто, менее чем в часе езды от места, где живу я. Внезапно в моей голове соединилась куча деталей. Почему в ту первую полночь он показался мне веселым и даже немного надменным. Почему я почувствовала мгновенное желание связать его с яхтами и загородными клубами. Но почему именно Свитун? Почему у меня в голове все перепуталось и из всех возможных именно эта деталь пришла ко мне в сон? Может, я видела это название на большом плакате у нас в школе, на котором сообщалось о предстоящих играх и о том, где сыграют наши команды?

Боковым зрением я замечаю какое-то движение и, оторвав взгляд от Страта, вижу маленькую зеленую лозу, ползущую по краю стены. Хмурясь от невозможности этого – стебли не могут расти так быстро, – я заглядываю за край. Еще дюжина взбирается по стенам замка, так быстро, что кажется, будто я смотрю замедленное видео. У меня перехватывает дыхание от восторга, когда на лозах распускаются сотни цветков с пятью лепестками нежнейшего кремового цвета с масляно-желтым оттенком.

Страт выбирает цветок с помятым лепестком и крошечными волнами по краю листа.

Я хмурюсь.

– Почему ты сорвал именно этот?

Он пожимает плечами.

– Он кажется более… реальным. Недостатки – это интересно.

Я осматриваю плети в поисках самого красивого цветка, большого и нежного, чтобы он выглядел неземным.

– Ну что ж… А мне нравится этот.

Мне нравится, когда все красиво и просто.

Он улыбается, и, клянусь, в изгибе его губ чувствуется нежность.

– Конечно.

Он забирает у меня цветок и, прежде чем я успеваю осознать, что он делает, Страт подходит ближе, чтобы заправить мне его за ухо.

Его теплые пальцы отводят мои волосы в сторону. Я замираю, каждая клеточка моего тела внезапно начинает гудеть. Сердце колотится с поразительной силой, и я не могу ничего сделать, я слишком боюсь пошевелиться, чтобы оно не выпрыгнуло у меня из груди.

– Вот так, – тихо произносит Страт, закончив. – Прекрасно.

В этот момент он должен опустить руку и сделать шаг назад. Но он этого не делает. Будто не может оторваться. Он смотрит на то место, где его пальцы все еще окружают мое ухо.

Он так близко. Магия ночи, приторная, сладкая и тяжелая, окутывает меня, от чистой романтики момента у меня кружится голова, и это заставляет меня немного наклониться, совсем чуть-чуть, чтобы на миллиметр стать ближе к нему.

Глаза Страта встречаются с моими. Дрожь пробегает по моему телу, по каждому нервному окончанию.

В голове рождается мысль: такое чувство, что мы уже были здесь раньше.

Мы двигаемся одновременно. Сокращая небольшое расстояние к самому сладкому, нежнейшему поцелую. Восхитительный момент, такой чудесный, что мир будто переворачивается.

В моменте есть что-то неземное, что-то, что заставляет меня чувствовать, будто я парю над своей телесной оболочкой.

Страт касается моего лица, и поцелуй становится глубже, сладкий, мечтательный и головокружительный. Я теряюсь в нем, кружусь по спирали, мысли уносят меня так далеко, что есть только это, только он.

Мы целуемся, будто мы уже знаем, как лучше это делать, будто мы уже много раз делали это раньше. Мой мозг не контролирует ситуацию. Рукой я зарываюсь ему в волосы, его руки опускаются мне на талию, я ощущаю тепло сквозь платье, а затем скользят по спине, прижимая меня ближе. Его пальцы сжимаются в кулак, сминая ткань платья, и где-то в глубине моего живота разливается тепло.

Мой внутренний голос пытается прорваться – нам не следует этого делать, – но поцелуй слишком ослепительный, и тут раздается другой голос, который шепчет, что это всего лишь сон. Растворяйся в нем. Делай, что хочешь. То, что кажется правильным сейчас.

Страт останавливается на секунду, чтобы перевести дыхание.

На его лице потрясенное выражение, которое отражает мое.

– Боже, мне так жаль, Ария, я не хотел…

– Все в порядке, – шепчу я, касаясь своих губ и пошатываясь. – Это же просто сон.

Вот почему это произошло. Просто сон, и он только в моем воображении, и, может быть, мне не следовало об этом мечтать и радоваться этому, но, ох, мне так понравилось, и…

И вот почему я встаю на цыпочки и целую его снова.

Глава шестая

На следующий день на уроке искусств я рисую цветы, похожий Страт заправил мне за ухо. Пять подробных эскизов на плотной акварельной бумаге настоящими красками и кистями.

На моих губах легкая, загадочная улыбка.

Впереди у меня целый день мучений: семь уроков, где я буду на грани провала, а затем четыре часа у больничной койки моей сестры, но это нормально, потому что, что бы ни случилось, потом наступит полночь. Тяжесть снова спадет с моей груди, ровно настолько, что я могу дышать, – теперь это мое секретное оружие, которое поможет мне пережить следующий день.

А если будут еще поцелуи, подобные тем, что были прошлой ночью…

Мисс Марли останавливается у моего столика, деревянные браслеты постукивают на ее запястьях.

– Ой. Это… это на самом деле прекрасно, Ария. – Ей не удается скрыть удивление, но я рада и тому, что она не спросила меня, почему я валяю дурака, вместо того чтобы работать над своим выпускным проектом.

Она идет дальше, заглядывая ученикам за плечи. Этим утром в классе тихо, будто на него наложили заклинание. Слышатся только царапанье графита по бумаге и постукивание кисточки по краю стакана с водой. Я не могу перестать посматривать на часы, считая минуты до момента, когда я смогу снова ускользнуть. Как будто часть меня уже спит, а часть просто ждет, когда сможет присоединиться. Жить одной ногой в фантазии, другой – в реальности. Насколько сложно было бы сделать еще один шаг и полностью сбежать в полночь?

Я обмакиваю кисть в стакан с водой и смотрю, как медно-коричневая краска, которой я нарисовала стебель, растекается по нему вниз, и вдруг мои мысли выстраиваются в картинку.

В моем воображении мы со Стратом стоим на крыльце моего дома. На улице темно, и он смотрит на меня сверху вниз, уголки его губ приподнимаются в его сводящей с ума улыбке. Один выбившийся локон медного цвета падает ему на лоб, и я вижу, как мои пальцы тянутся поправить его, задерживаясь на секунду, чтобы ощутить шелковистость его волос.

Он наклоняется и касается губами моей щеки, отчего по всему моему телу пробегают мурашки. Я вздрагиваю, когда его губы скользят к моему уху и он шепчет: Спокойной ночи, Ария. Каждый нерв в моем теле трепещет.

– Ария? Ты в порядке?

Я распахиваю глаза. Арисса Мен стоит возле моего стола и трогает меня за плечо.

– Ты вся покраснела, – шепчет она, стараясь не мешать нашим одноклассникам. – И у тебя был такой жуткий взгляд в никуда. Ты хорошо себя чувствуешь?

Я не могу выдавить из себя ни слова. Сердце стучит так громко, что, я уверена, она это слышит.

– Так, я зову мисс Марли, – говорит Арисса.

– Нет, – хриплю я. – Нет. Я в порядке. Правда.

Она сомневается, но, к счастью, мисс Марли нарушает тишину урока хлопком в ладоши и объявлением, что пора прибираться. Все вокруг словно просыпаются.

– Позволь мне хотя бы помочь тебе собрать вещи, – мягко говорит Арисса.

Я могу только кивнуть, уставившись на свои акварельные лепестки.

Я чувствую гудение за ухом. Прижимаю руки к щекам, отчаянно пытаясь охладить их. Сначала тот потрясающий, безупречный поцелуй, а теперь это?

Я не могу сдержать легкого трепета, который вспыхивает во мне. У меня не было снов наяву с тех пор, как у Кади разорвалась мальформация.

Но это приятные сны.

Когда я наконец добираюсь до дома, луна уже высоко; я плюхаюсь на кровать, распластываясь на одеяле, будто морская звезда.

Я протягиваю руку и провожу пальцами по щеке, куда Страт так нежно поцеловал меня в моих мечтах. На часах десять тридцать пять, и кажется, что до полночи еще так долго!

Когда я натягиваю пижаму, на меня накатывает вина.

Я не должна сейчас испытывать таких чувств. Я не должна мечтать о парнях ни днем, ни ночью. Не тогда, когда моя сестра в коме.

– Все это не по-настоящему, – шепчу я, отчаянно пытаясь оправдать свое поведение. Во сне я чувствую себя далекой от всего этого, и все становится таким… размытым. Ну, все, кроме той эмблемы, вышитой золотом на его нагрудном кармане. Почему-то я весь день думаю об этом. Школа Святого Свитуна. Это единственная непонятная мне деталь во всех снах. Она мешает мне, как камешек в ботинке.

Я достаю телефон и набираю в строке это название. Веб-сайт школы шикарен: куча отретушированных снимков крепких, здоровых парней. Год обучения в ней стоит больше, чем большинство людей способны заработать за год, а имена выпускников приятно поражают – именно сюда самые богатые люди страны отправляют своих сыновей.

До этого я общалась с ребятами из Святого Свитуна всего раз, на вечеринке в Сакраменто, куда меня затащила Кади, и не могу сказать, что это приятный опыт. Помню, в какой-то момент я вышла в коридор подышать и услышала разговор двоих парней.

– Эти цыпочки-волейболистки сногсшибательны, и, готов поспорить, с ними не надо так церемониться, как с клушами, которых нам выбирают мамочки.

– Ты уже втрескался, Стью?

Стью – конечно, типичный богатенький Стью, – усмехнулся.

– Я не идиот. Но, эй, ничто не мешает нам развлечься с ними разок, верно? Ты видел, какой пресс у той блондинки?

Я встряхиваю головой, чтобы прогнать воспоминания. Почему из всех типов парней, которых мой разум мог вплести в мои сны, он выбрал парня из Святого Свитуна?

Я рассеянно ввожу новый поисковый запрос, добавляя в строку одно слово: Святого Свитуна, Страт.

Результаты появляются через секунду. Я почти уже выключаю телефон – это все неважно, мне нужно спать, – но тут загружаются изображения, и у меня начинает звенеть в ушах.

Кажется, земля уходит из-под ног.

Это он.

Страт.

Я не понимаю. Его лицо. Четыре раза. На экране среди изображений. Его волосы. Его глаза. Мой пульс учащается: Это он, это он, это он.

Парень, о котором я мечтала… существует?

Нет. Это абсурд. Должно быть какое-то другое объяснение.

В дело вступает логика. Мое сердце и легкие начинают двигаться еще быстрее, и я судорожно втягиваю воздух. Конечно, я могла где-то увидеть его лицо – в школьной газете, на футбольном матче, в кафе, на той вечеринке два года назад, – и мой мозг вставил его в мой сон.

Но если бы он произвел на меня впечатление, разве я сейчас не вспомнила бы, где я его видела? Кто же этот парень? Где я видела его лицо?

Охваченная любопытством и отчаянно нуждаясь в ответе, я кликаю по первой фотографии. Открывается статья на новостном сайте маленького города. Его имя светится на экране. Страт Мэдиган из школы Святого Свитуна в Сакраменто стал победителем одиннадцатого молодежного конкурса пианистов Центральной долины.

Он выглядит точно так же, как в моих снах. Копна вьющихся волос цвета корицы, светящиеся карие глаза цвета корицы. Тот же блейзер, тот же галстук. Он стоит на сцене рядом с блестящим роялем, держа в руках трофей.

Страт Мэдиган. У него есть фамилия.

Я продолжаю изучать его жизнь. У него нет «Инстаграма», по крайней мере ссылок на него. В «Тик-токе» есть видео, где он играет на пианино, на большинстве из них он одет в блейзер Святого Свитуна. На каждом он одухотворенно смотрит в камеру.

Я нажимаю на последнее видео, опубликованное три часа назад. Он в маленькой репетиционной комнате с поцарапанным, потрепанным временем пианино.

Как и на других видео, он наклоняется к зрителю, как к старому другу. Или как к человеку, с которым флиртует.

И затем говорит. Его лицо на экране уже повергло меня в полное оцепенение, но звук его голоса ошеломил меня в миллион раз сильнее.

– В последнее время я был измотан, потому что мне снились дикие сны. Я не играл эту песню больше года, но прошлой ночью мне приснилось место, которое напомнило мне о ней, так что вот, пожалуйста.

Он же не собирается играть то, о чем я думаю?..

Это невозможно.

У меня в животе растекается страх, когда я нажимаю, чтобы развернуть подпись к видео:

«Ун соспиро» венгерского композитора Ференца Листа. Напишите, что вы думаете. #фортепиано #каверфортепиано

Меня начинает трясти.

Я не понимаю.

Он реальный.

Все это значит одно, верно? Он реальный человек. Он сказал, что ему снятся сны, и он играет песню, о которой рассказывал мне прошлой ночью, ту, которую он выбивал подушечками пальцев у себя на бедре.

Я вся дрожу. Я вот-вот разорвусь на миллион частиц. Этого не может быть, не может. Это невозможно, верно? Нельзя видеть сон одновременно с кем-то?

Стоп – может быть, я уже в очередном полуночном сне. Да, наверное, несмотря на то что луна за окном белая, а не фиолетовая. Я энергично встряхиваю головой. Задерживаю дыхание. Когда ничего из этого не помогает, я оставляю телефон на кровати и иду в ванную, чтобы умыться холодной водой.

Это нереально. Он нереален. Я сплю. Я бормочу это снова и снова, глядя на себя в зеркало. Проснись же.

Когда я возвращаюсь, в комнате тихо. Экран моего телефона погас. Я подхожу к столу и открываю ноутбук.

Я введу тот же запрос в «Гугле», и на этот раз не будет никаких упоминаний о мальчике по имени Страт, никакого «Тик-тока» с фортепианными видео с флиртующим Стратом. Все вернется на круги своя.

Мой палец зависает над клавишей ввода. Я никогда в жизни так не боялась нажать на кнопку.

Меня чуть не вырвало за ту долю секунды, пока загружалась страница.

Нет, нет, нет, нет.

Я опускаюсь на свой рабочий стул. У меня кружится голова.

То же самое. Его лицо, повторенное двадцать раз вместо четырех на большом экране. Дрожащим голосом я нажимаю на ссылку под видео. Запись трехчасовой давности с подписью «Ун соспиро».

В последнее время я был измотан, потому что мне снились дикие сны.

Его голос. Даже голос звучит точно так же, как в моих снах.

Я смотрю на экран так долго, что видео отпечатывается у меня на сетчатке. Я не могу пошевелить шеей. Не могу пошевелить ничем. Мне кажется, что кровь у меня в венах превратилась в густую патоку, как будто я больна или умираю.

У меня голова идет кругом от осознания того, что все это значит. Страт – реальный человек. Человек, который живет всего лишь в тридцати милях отсюда. У него есть друзья, школа, фамилия и по меньшей мере один престижный приз конкурса пианистов, и я целовала его.

Мне снился настоящий парень.

Мы оба друг другу снились. Как такое возможно?

Мой курсор наведен на кнопку арбузного цвета: «ПОДПИСАТЬСЯ». Я почти смеюсь от абсурдности ситуации. Я могу на него подписаться. Парень из моих снов реален, и я, черт возьми, могу с ним связаться.

Я тяжело выдыхаю и отодвигаюсь от компьютера. Я не могу просто так отправить ему сообщение. Нет, такие новости нужно сообщать лично.

Или, может быть, мне вообще не стоит ему говорить. Мы только-только познакомились, и я была так близка к тому, чтобы получить желаемое – надежный черный ход вон из реальности. В лесу меня возмущало, что он был там, мешал мне, но, думаю, после прошлой ночи… вполне нормально, если он будет со мной, будет участвовать в моем побеге.

Если я скажу ему, что я настоящая, это только все испортит.

Часть меня хочет, чтобы все оставалось как есть.

Сейчас 11:13. Если все пойдет по плану, я увижу его меньше чем через час. Что бы я ни решила, скажу ли я ему или притворюсь, что он все еще просто сон, одно я знаю наверняка.

Ничто уже не будет прежним.

Глава седьмая

Я просыпаюсь на железнодорожной станции из цветного стекла.

Сводчатый потолок возвышается над похожим на пещеру пространством – больше и в сотни раз красивее футбольного стадиона. Крыша – стеклянная волна, состоящая из тысячи разноцветных мозаичных кусочков, через станцию проходит, должно быть, сотня железнодорожных путей. Здесь нет ни скамеек, ни информационных табло… ни выходов.

Я все еще не могу поверить. Страт реален.

Внезапно глянцевая зеленая плитка в стиле ар-деко под моими ногами начинает вибрировать. Я слышу адский рев позади себя, но не успеваю обернуться, – мимо проносится поезд. Он огромный, темно-зеленый, отполированный до блеска. Поток воздуха почти сбивает меня с ног, а затем появляется дым, густой и черный. В нем потрескивают горячие оранжевые искры. Это прекрасно: воплощенные мощь, ярость и огонь.

Проходит целая минута, прежде чем дым рассеивается, но искры остаются висеть в воздухе. Поезд, пыхтя, уносится в ночь, исчезая вдали. Такое ощущение, что мой мозг рисует атмосферу Второй мировой войны в духе поцелуй-солдата-на-прощание-в-клубах-пара. Я в скромном платье в стиле 1940-х годов, которое надела сегодня в школу, я назвала его «Элли Хэмилтон». Я определенно одета соответствующе.

Я осматриваю платформы. Страт еще не пришел. У меня в животе облегчение смешивается с тревогой. Я не хочу ему говорить. Я должна ему сказать.

Еще три поезда приходят и уходят, появляясь грохоча из ниоткуда и растворяясь в воздухе. Я нервно хожу взад-вперед, кусая кончик большого пальца.

– Давай же, давай, – шепчу я. – Где ты?

Когда я оборачиваюсь, я вижу, как он выходит из дыма.

Он выглядит как всегда. Блейзер, галстук, красивые волосы, красивое лицо, массивные часы. Эта легкая, обаятельная улыбка, совсем как в его видео.

Настоящий, настоящий, настоящий.

В последний раз, когда я его видела, мы были на вершине замка и неторопливо, по-декадентски целовались.

Мои щеки начинают гореть. Он реален. Мы целовались, и он реален. И как мне быть теперь?

Его улыбка гаснет, когда он смотрит на меня.

– Ария? Все в порядке?

Я отрицательно качаю головой. Ничего не в порядке. Это невозможно.

Он озабоченно хмурится и делает шаг ко мне. Я делаю шаг назад.

– Ария?

– Ты не парень из моего сна, – выпаливаю я.

Он приподнимает бровь.

– Я думал, мы это уже выяснили.

– Нет, я имею в виду, что ты вовсе не сон. Я думала, что это так, но это не так. Я не знаю, что все это значит, – говорю я, неловко обводя руками пространство вокруг нас, – но ты, Страт, ты настоящий.

Он хмурится:

– Конечно, я настоящий.

Слезы разочарования собираются в уголках моих глаз:

– Я пытаюсь тебе кое-что сказать, черт возьми. – Яприжимаю дрожащую руку ко лбу. – Хорошо. Давай попробуем так – за кого ты принимаешь меня?

– Я… – Он замолкает. – Ты… часть всего этого. Ты – сон.

– Нет. Я не сон. Страт, я тоже настоящая. Ты просыпаешься, идешь в школу и живешь в реальном мире, и я тоже. До меня не доходило, пока я не увидела это, – говорю я, тыча пальцем в эмблему на кармане его блейзера. Ты ходишь в школу Святого Свитуна, верно? А я хожу в старшую школу Риджкрофта. Я выпускница. Я настоящая.

Он застывает на месте, пытаясь вникнуть в каждое мое слово и осознать их общий смысл.

– Я живу в северной части Риджкрофта, – продолжаю я, перечисляя все факты, которые, по моему мнению, могут его убедить. – Мой адрес: Талл-Триз-Уэй, 1616. У меня есть сестра, и ее зовут Кади Ленделл, она лежит в палате 408 на четвертом этаже Регионального медицинского центра Маунтин, в детском отделении Берри-Локвуд. А два часа назад я погуглила тебя и нашла. Я смотрела твои видео, Страт. Я видела, как ты рассказывал о том, что тебе снятся странные сны. Я смотрела, как ты играешь «Ун соспиро».

Он прикрывает рот рукой.

– Но если ты просто часть моего сна, ты все это знаешь. Потому что мой мозг все это знает.

Еще один поезд со свистом проносится мимо, грохоча за нами. Я наблюдаю за Стратом, и беспокойство с тревогой скручиваются у меня в животе.

Он проводит рукой по волосам.

– Просто… дай мне минутку. Дай мне подумать.

Веселый, расслабленный парень, которому нравится улыбаться, смотря на меня сверху вниз, и так невозмутимо держать руки в карманах, исчез.

Его речь осторожна и размеренна, когда он говорит:

– Если ты права и мы оба настоящие, что нам с этим делать?

– Я не знаю. – У меня щиплет глаза. Это невозможно. Я отворачиваюсь, но он протягивает руку и хватает меня.

– Подожди. Ария. Я хочу тебя увидеть. – Я моргаю, глядя на наши руки, затем снова смотрю на него. Его глаза внезапно вспыхивают. – В реальной жизни. Если ты права и мы оба там, я хочу тебя увидеть, Ария.

– Чтобы доказать это?

– Нет, не для этого. Ну, может быть, отчасти. Но это не единственная причина. – Он смотрит мне прямо в глаза. Искры от сажи парят в воздухе между нами, тлеющие, как угли. Я с трудом сглатываю. Воспоминание о наших поцелуях на вершине замка витает между нами.

Платформа снова вибрирует. На этот раз два поезда приближаются с противоположных направлений. Но вместо того чтобы пронестись мимо нас с ужасающей скоростью, они замедляются и плавно останавливаются. Двери открываются и словно ждут, когда мы поднимемся.

Страт запрыгивает на один из них и поворачивается лицом ко мне.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, паникуя. – Ты не можешь уехать.

Что произойдет на этот раз, еще одно землетрясение? Я смотрю на стеклянный купол высоко над нашими головами и представляю, как он осыпается дождем сверкающих смертоносных осколков.

Он протягивает мне руку.

– Тогда едем со мной. И встретимся завтра, в реальной жизни.

Между нами пульсирует мгновение. Полночь ждет, пока я приму решение.

Что произойдет, если мы встретимся? Что, если я не понравлюсь ему в реальной жизни? Что, если он поймет, что целовать меня было нелепо, что мы едва знаем друг друга, что то, что было нормально во сне, на самом деле ненормально в реальности? Что, если наша встреча перевернет весь мир в каком-то невероятном столкновении яви и фантазии? Сломает ли это меня сейчас, когда я больше всего нуждаюсь в побеге?

Двери поезда начинают закрываться, но Страт не двигается с места.

Я прикусываю губу до крови. Опять вина – тяжелая, как брезентовый плащ. Мечтать о симпатичном парне, когда твоя сестра в коме, – это одно, но встретиться с ним в нескольких милях от больницы – совсем другое.

Я должна отпустить его.

Я не хочу его отпускать.

В последнюю секунду я прыгаю.

Раздвижная дверь задевает мне плечо, и я вваливаюсь в тамбур, сопровождаемая шумом, дыханием и грохотом. Страт хватает меня за талию, поддерживая, а поезд с грохотом катится по рельсам. Хотела бы я, чтобы мне это не так сильно нравилось.

– Хорошо. – Я сжимаю челюсть. Выпрямляю спину. – Встретимся завтра. В реальной жизни, при свете дня.

Глава восьмая

Я жалею, что предложила впервые встретиться в реальности именно здесь.

Прошлой ночью, когда я представляла себе длинный отрезок дороги между моим городком в горах у подножия Сьерра-Невады и поросшей хрупкой травой равниной вокруг города, единственное, что мне пришло в голову, – это «Роллердром Рона».

Сейчас я прислоняюсь к дверце своей машины и смотрю на облупившийся розовый фасад. Вероятно, расцвет этого места пришелся на девяностые. Разбитая пивная бутылка валяется на тротуаре, а у стены лежит груда вздувшихся черных мешков для мусора. Безобразно, безобразно, безобразно.

Это глупо. И, возможно, опасно. Я должна была сказать маме правду о том, куда я еду, вместо того чтобы выдумывать групповой проект по цифровому дизайну и медиапроизводству, работать над которым мы якобы будем в библиотеке.

Дважды я чуть было не села обратно в машину и не уехала. У меня глубокое, болезненное чувство, что это не то место, где я должна впервые встретиться с ним в реальной жизни, но, вероятно, это просто тень прежней Арии, которая считает, что это не очень романтично для первого свидания.

Я вздрагиваю. Это совершенно точно не свидание.

В десятый раз я осматриваю машины на стоянке. Возможно, он приехал сюда раньше меня и уже ждет внутри. И может быть, он не выйдет, потому что он ПЛОД МОЕГО ВООБРАЖЕНИЯ.

Я чувствую себя идиоткой. Я не высыпалась и, вполне возможно, в конце концов сломалась. Что-то вроде нервного срыва. Я уже собираюсь открыть дверцу, сесть за руль и поехать домой, когда на стоянку въезжает машина. Старый коричневый универсал, подвеска нещадно дребезжит. Я отворачиваюсь – такая старая и потрепанная машина не может быть у ученика частной школы Святого Свитуна, – но что-то заставляет меня остановиться.

Я прикрываю лицо рукой от палящего закатного солнца. Когда водитель выходит из машины и пересекает парковку, его силуэт вырисовывается на фоне огненно-оранжевого зарева.

Я мгновенно узнаю его. Дрожь пробирает меня до костей. Я узнаю эту широкую походку, взрыв густых кудрявых волос.

Страт.

Его шаги замедляются. Он поднимает руку в легком, неуверенном жесте. У меня внутри все сжимается. Нормальный человек помахал бы в ответ. Может быть, сделал несколько шагов вперед. Но я стою на месте как вкопанная, как будто сорняки, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте, обвились вокруг моих лодыжек и крепко приковали меня к земле.

Теперь пути назад нет. Я сказала парню, с которым познакомилась во сне, чтобы он встретился со мной в реальном месте и в реальное время, и он приехал.

Страт останавливается в трех метрах от меня, и я чувствую необъяснимое, непреодолимое желание расплакаться. Мое тело становится вялым и легким, как когда я получила тепловой удар на церемонии развеивания пепла моей бабушки на берегу озера и все вокруг на мгновение стало огромным и белым.

Он настоящий. Он здесь.

И…

Он будто был черно-белым, а сейчас стал цветным, будто к нему применили «техноколор». Это слишком много для моих глаз. То, что казалось расплывчатым в мерцающем, причудливом свете ночи, теперь стало четким: серебристо-розовый шрам у его левой брови, неровная складка над ухом, раздраженный участок кожи на подбородке после бритья. Он кажется немного выше. Он по-прежнему невыносимо красив, но появилось что-то… еще.

До этого момента я не осознавала, насколько отретушированными были наши «полночи». У меня такое чувство, будто я проглотила плазменный шар из музея науки и его сине-фиолетовые щупальца бьют меня изнутри электрическим током. Мое тело гудит на сотню вольт сильнее, чем ночью.

Страт смотрит на меня, на вид такой же потрясенный, как и я.

Он изучает мое платье, мои губы, мои волосы. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, в меня словно летит мощная взрывная волна.

– Привет, Ария, – говорит он, голос срывается, как будто он не говорил несколько часов.

– Привет, Страт.

Он тихонько кашляет.

– Ты была права. Мы настоящие.

– Похоже на то.

Его взгляд опускается к моим губам. Всего на мгновение, но я знаю, что в эту секунду он вспоминает, что произошло на вершине башни. Мы поговорим об этом или сделаем вид, что ничего не было?

– Всю дорогу сюда я был уверен, что ты не придешь. Это… – Он качает головой, не сводя с меня глаз. – Я думаю, мне нужно присесть. Хочешь присесть?

Я машинально киваю. Я не могу оторвать от него взгляд. Это невероятно.

Страт протягивает руку за моей спиной и открывает дверь.

– После тебя.

Внутри роллердром такой же обшарпанный, как и снаружи, пахнет несвежими чипсами. Страт идет впереди, его блейзер из тонкой темно-синей ткани приятно шуршит. Мир пошатнулся в тот момент, когда я увидела, как он выходит из машины, но, проходя по этому психоделическому, усыпанному конфетти ковру, я чувствую себя еще более сюрреалистично.

Мы садимся за столик. Дешевая лакированная скамья холодит мои бедра. Под столом я обхватываю руками живот. Когда я видела его в последний раз, мы были на роскошной железнодорожной станции и на нашей коже переливались отблески разноцветного стекла, – и вот мы на «Роллердроме Рона», на столешнице засыхает пятно кетчупа, оставшееся от предыдущих посетителей.

И тут я впервые внимательно смотрю на его часы. Тяжелые, хромированные, с темно-синим циферблатом и золотыми цифрами, с крошечным полумесяцем в центре.

– Боже, ты действительно настоящая, – говорит Страт, проводя руками по волосам. Вьющиеся пряди не разделяются и не спутываются, как у меня, они подпрыгивают и возвращаются на место. Я чувствую, как мои пальцы сжимаются в страстном желании прикоснуться к нему. Я прячу руки под бедра.

У меня на языке вертится тысяча вопросов. Теперь, когда я знаю, что Страт существует, я отчаянно хочу узнать о нем все. У него есть день рождения, дом, глубочайший страх и величайшее сожаление о прошлом. Он когда-нибудь был влюблен? У него есть девушка? Последний вопрос вызывает у меня неприятный холодок в животе.

Боже. Его плейлист, вероятно, знает его лучше, чем я. Я бы даже не смогла угадать его любимую песню.

Но все эти вопросы меркнут по сравнению с одним главным, висящим в воздухе. Как мы можем быть в одном сне?

К нам на роликах подъезжает официантка в солнечно-желтой униформе. Ей за пятьдесят, она худощавая, загорелая, с морщинами курильщицы и соответствующим голосом, но в ней все еще чувствуется бодрый оптимизм подростка. Она перестает жевать жвачку и спрашивает, что мы будем пить.

– «Спрайт», пожалуйста, – говорю я, мой голос все еще немного дрожит. – С тремя коктейльными вишенками, если у вас есть. – Я смотрю на Страта, чтобы он мог сделать заказ, и замечаю, что он пристально смотрит на меня. – Что? Это не так уж и странно.

– Я думал не об этом, честно.

Его взгляд задерживается на мне еще на секунду, затем он отворачивается и говорит официантке, что хотел бы черный кофе.

– Ой, ребята, вы, кажется, так нервничаете, – говорит официантка, сияя и забирая наши меню. – Первое свидание?

– Да, – бормочу я, в то время как Страт отвечает:

– Нет.

Моя гордость стремительно сжимается. Официантка бросает на меня сочувственный взгляд.

– Сейчас принесу ваши напитки.

Когда она едет прочь, колеса ее коньков превращают кукурузный чипс в пыль, размазывая его по ковру из конфетти. Я бы хотела быть этим чипсом прямо сейчас.

Страт, сидящий напротив меня, неловко переминается.

– Извини, – говорит он. – Я сказал «нет» только потому, что это не похоже на первое свидание. Я имею в виду, мы же тогда вместе плавали под водопадом в джунглях.

Наступает неловкое молчание. Мне так много нужно сказать, но я понятия не имею, с чего начать. Это странно, правда? Я не должна так нервничать рядом с ним. С Олли все было не так. Как и с Остином, и с Дином. Я трепетала и сладко летала в своих фантазиях, но физически не дрожала.

Страт еще раз выдыхает.

– Прости. Я думаю, что мой мозг плавится. И то, что ты… – Он проводит рукой по лицу, словно ему нужно время, чтобы прийти в себя. – Во сне ты была великолепна, но здесь, в реальной жизни, боже, Ария.

При этих словах по моему телу пробегает жар.

Значит, он тоже это чувствует. Удар от… что бы это ни было. Я бы хотела, чтобы мы снова оказались в сне, где лунный свет смягчает грани всего вокруг.

– Я думаю, мы… могли бы узнать друг друга, как обычные люди? – спрашивает он, цепляясь за нормальность. – Итак… ты ходишь в Риджкрофт, и на тебе всегда потрясающие платья.

Он наклоняется, сплетая руки на столе между нами, как будто это просто быстрое свидание.

– Что еще я должен знать о тебе, девушка с поляны с роялем?

– Я сама их шью.

– Что, прости?

– Я сама шью все свои платья. Те, в которых я была в снах, тоже – я их надевала в школу в те дни.

– Это потрясающе. Они прекрасны.

Его комплимент заставляет меня покраснеть.

– А ты… ты действительно ходишь в школу Святого Свитуна?

– Да.

– И играешь на пианино. Так же хорошо, как в лесу?

– На самом деле, даже лучше. Я был немного не в себе в ту ночь.

Разговор становится тише, но нервное возбуждение от того, что я сижу напротив него, не ослабевает.

– Итак… как ты думаешь, что все это такое? – тихо спрашиваю я.

– Полуночные встречи?

– Да.

– Понятия не имею.

Мы долго молчим. Это все так странно, происходящее с нами. Слишком абсурдно, чтобы поверить.

Я ковыряю облупленный край стола.

– Общие сны ведь невозможны, верно?

– До сегодняшнего дня я бы сказал, что да. – Он достает свой телефон. – Если такое случалось с кем-то до нас, мы можем это выяснить.

Я качаю головой:

– Уверена, что единственное, что мы найдем в сети, – это рассказы всяких чокнутых.

– А ты не думала о том, что, возможно, мы с тобой чокнутые? – спрашивает Страт. Дразнящая улыбка возвращается на его лицо, и это немного ослабляет напряжение в моем теле. – О, да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит он, поднимая брови и глядя на экран. – Это… – Он начинает поворачивать телефон ко мне, затем колеблется. – Можно мне пересесть к тебе?

Я моргаю:

– А, да.

Когда он садится рядом со мной, у меня в голове сбоит. Во сне от него ничем не пахло. А сейчас? Сосна и корица. А когда его теплая нога касается моей, бедро к колену, у меня перед глазами все расплывается.

И снова мой глупый мозг возвращается к поцелуям на башне. Каково было бы поцеловать его прямо здесь?

Страт переходит по нескольким ссылкам.

– Это довольно странно. О, боже, тут есть термины. «Связка»? «Сцепление»? Это звучит максимально сомнительно.

Я заставляю себя сосредоточиться на экране: изучаю астральную проекцию, чтобы устанавливать контакт с другими душами.

Он качает головой:

– Ты была права. Нам придется разобрать больше мусора, чем я думал.

Я достаю свой телефон, чтобы присоединиться к поискам. Что-нибудь должно быть.

К моменту, как официантка возвращается с нашими напитками, лукаво улыбаясь при виде нас, сидящих на одной скамейке, мы со Стратом погружаемся в наше исследование, роясь в кроличьих норах интернета. Я украдкой бросаю на него взгляд. Это необычно – чувствовать себя так, словно мы внезапно стали… товарищами по команде или что-то в этом роде.

Чем больше мы читаем, тем абсурднее становятся факты и истории, и ни один из ресурсов даже близко не говорит о том, что мы испытываем.

Наконец Страт выключает телефон и кладет его на стол.

– Я не знаю. Похоже, чтобы попасть в один сон, нужно сделать это преднамеренно. Но я точно не пытался астрально спроецировать себя на тебя, не смотрел в магический шар и не искал у себя третий глаз.

– Да, я тоже, – говорю я.

Между нами воцаряется напряженная тишина.

– Страт? – тихо спрашиваю я. – Может, нам стоит кому-нибудь рассказать?

Он потирает челюсть:

– Если мы попытаемся объяснить это кому-нибудь, нас либо поднимут на смех, либо отправят в психушку. Так что… может, пока не стоит?

Я киваю:

– Может быть, пока нет.

Наши взгляды снова встречаются.

Идеальный момент нарушается взрывом смеха и грохотом двойных стеклянных дверей – группа парней нашего возраста в форменных куртках вваливаются внутрь, улюлюкая и хлопая друг друга по плечам.

Я замираю, внезапно ощущая, как в комнату врывается внешний мир. За спиной у группы парней небо уже потемнело.

– Блин. Мне нужно идти. Моя мама думает, что я… неважно. Мне пора.

Страт кивает, затем выскальзывает из-за стола и протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Я стараюсь не сводить все свое существование к этому единственному теплому прикосновению, но у меня ничего не получается.

Воздух на улице горячий и сухой, но я благодарна жаре за то, что она немного облегчает напряжение, возникающее из-за близости к Страту.

Он провожает меня до машины. Легкий ветерок треплет его волосы, когда он смотрит на меня сверху вниз.

– Мы можем продолжить? Я имею в виду, встречаться наяву.

За его непринужденной смелостью я вижу крошечную нотку неуверенности. Возможно, тревоги. Это мило.

У меня голова все еще идет кругом. Он настоящий, и мы делим на двоих наши сны. Я до сих пор не осознала это. Но все клеточки моего тела тянутся к нему и повторяют хором: конечно, конечно, да, да, да. Поцелуй меня снова, как ты сделал это на башне.

У меня не хватает сил противостоять искушению сбежать в нашу с ним реальность. И теперь это не обязательно должно происходить только среди ночи. Разве не приятно было бы провести немного времени с этим парнем и в реальной жизни?

– Мне бы этого хотелось, – тихо говорю я.

Он сияет:

– Потрясающе. Давай я дам тебе свой номер.

Я достаю свой телефон, даю ему, и он добавляет себя в контакты.

– Ладно. Увидимся через пять часов, девушка с поляны.

– Пока, Страт.

Он поворачивается, чтобы уйти, но затем возвращается, его взгляд обжигает меня любопытством.

– Эй, Ария? Я правда рад, что ты настоящая.

Мои щеки заливает румянец. Я киваю.

После того, как его потрепанный коричневый универсал выезжает со стоянки, я еще долго сижу в машине, чтобы успокоиться, прежде чем завести двигатель.

1.Instargram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией.

Darmowy fragment się skończył.