Czytaj książkę: «Записки безродной девки»

Name: Записки безродной девки
Author: Максим Одоевский

Czcionka:

Записки безродной девки Боттичелли Одоевской, в которых древнерусская любовь с древнерусской тоской туго переплетается ибо согрешила она с боярином княжеских кровей из рода древнего, русского, православного, по материнской линии к великокняжескому роду восходящему.
Страница автора в библиотеке Литрес:
www.litres.ru/author/maksim-odoevskiy
Каналы автора в Telegram:
– Рифмы для взрослых t.me/Odoevskys
– Сказки для детей t.me/OdoevskySkazki
По всем вопросам:
odoevskys@gmail.com

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Действующие персонажи:

Максим Одоевский – князь, из аристократических сословий;

Феврония Астальцева – дворовая девка, из крестьян;

Потап Григорьевич – купец первой гильдии, выслужившийся в графья;

Пантелей Степанович – заморский купец, вдовец с двумя детьми;

Мельпомена Демидова – лебедь первая Петербуржья и губерний, еврейка по отцу;

Иван Гагарин – дворянин царской гильдии, из знати и в царских кругах вращающийся;

Александра Павловна Екатериненцева – недокнягиня, и отпрыск её княжеский, сын;

Елизавета Орлова-Чесменская – княгиня, и отпрыск её княжеский, дочь;

Мария Околодонская – подружайка Февронии Астальцевой;

Герасим Фёдорович – крестьянин с идеальным крестьянским черепом;

Нино Николидзе-Сухаревская – заблудшая, гулящая овечка из дворян;

Капитолина Салтычкова – боярыня, не столбовая, но дворянка, недалёкого ума да свободного морального нрава;

Аннушка Псковская – залётная девка, из дворян;

Гела Шалва – кавказская княжна неопределенных лет отроду;

Неведомый персонаж – тайная барыня на выезде, ублажающая время от времени князя.

А также:

– мать Одоевского;

– брат Одоевского;

– сестра Одоевского;

– мать Февронии;

– отец Февронии;

– дети вдовца;

– муж Николидзе-Сухаревской;

– Ибрагим Коневой – сосед Князя

и прочие случайные персонажи, что ни день, то всплывающие по ходу повествования.

Записка I

Соколица я подневольная, из девок дворовых, скорее по казачьей линии рождённая, на простой народ записанная. В партии не состоящая, исповеди посещающая, в православии замеченная.

Посчастливилось мне, бабе простой русской да полуграмотной, полюбиться князю могучему, рода знатного. Случилось это на Неделе 21-й по Пятидесятнице Мч. Лонгина сотника, иже при Кресте Господни.

Речи сладкие лил мне князь по каналам связи проклятым, новомодным, да иностранной чумой занесённым. Уговорил он меня девку дворовую, да неразумную покинуть Матушку, подружаечку мою, что живет у Донского монастыря в келье без окон, затворницей.

Как сейчас помню ноченьку ту тёмную, четверг 23-й седмицы по Пятидесятнице, вызвала я ямщика, что пригнал на конях орловских, поживших, и двинулись мы в терем князя, что недалёко от златоглавой нашей матушки, православной Московии, столицы земли Русской, митрополитно-патриархатно-перстами и куполами да маковками ознамённой.

Дорога была длинная. В былинные времена шла б я к Князю деньков 5, а то и семь, коль на пригорках бы останавливалась да ягоды-грибы собирала, но ноябрь уже дул своими снегами, метелию бил в революционные колокола так, что ягодок не видать, как ни мечтай. Осень. Поздняя, да студёная. Рысаки мчали меня в край неведомый, сердце томилось неясной истомою, билось на расстоянии Князю в унисон, не знало оно несчастное, что утонет сердечко девичье в омуте его голубых глаз.

Вот и час прошёл, будто вдали колокол на Сухаревской площади пробил, а позади "Яр" с цыганами, не в Киржач, и не в Свияжск, Дальце или Торжок вёз меня ямщик, а ближе. Куда? То тайна высокоблагородная, княжеская, за семью печатями.

А природа-то как радовалась поездке моей спонтанной. Снег сыпал белыми хлопьями, кружил танцами на чёрных кронах деревьев, отражались в луне облака угрюмые, наблюдая за грехопадением моим скорым… Знала луна и тучки грозные, князь приголубит деву юную и погубит, каки дед его губил, и отец, и прадед, что по линии Вяземских числился, да так свою ветку с отпрысками-то и оставил…

Замелькали заборы, да ворота боярские, нам люду простому неведомые. Привёз меня ямщик на погибель скорую, в терем княжеский, в хоромы старинные…

Вышел князь, дал ямщику полушку на водку да гривенник на чай без сахара да и прогнал взашей, по добру по здорову, чтоб дева юная да наивная не одумалась да и не сбежала в дом родительский…

Записка II

Широк и могуч терем был князя русского. Лестница богата да узорами вита, бревно к бревну ладно справлено, идёшь и радуешься мастерству да рукастости мужика простого, крестьянина, что избу рубил, рубил, да и помер. Царствие ему небесное.

Отворив дверцу скрипучую, вошли мы с князем в сени, пахнуло бражкой, явствами и развратом. Князь был выпимши и словоохотлив дюже.

Села я на краешек лавки дубовой, да жёстко сидеть было в ночи, как за пяльцами и решила я осмелеть, поддаться на уговоры князя ночные и присесть рядом с княжеской персоной на перины диванные, чтобы дальше слушать речи дивные про путешествия заморские да приключения заокеанские. Тяжело было мне понять, девке крестьянской, что широкая мысль затаилась в голове высокоблагородной – удумал князь овладеть девкой подручной, а посему предложил лицезреть хоромы терема ибо невидаль сию не видала я…

Глаза блымдали блюдцами на белом лице, теребила косы от нервов, боялась дурь сказать и оскоромиться. Позвал молодец меня за собой, за ручки взяв белые, и по витой лестнице поднялись мы к серебряным звёздам, пошли по дому ладному да уютному. Хозяюшки-зазнобушки не хватало в том тереме, чтоб пекла расстегаи да сбитни делала, щи капустные под водочку да огурчики на стол ладила б. Понимал то и князь ибо был образования богатого, умом у умов умища набравшийся, но зазнобушку так по себе и не нашедший.

А нужна была ему баба тихая, ладная да упругая, чтоб и бояре смотрели, и дворяне, и царь засматривался, да сердце её ему б принадлежало и радовалось. Чтоб ждала она его в тереме, то рубашку вышивала, то иконку русскую, деток растила, да и сгинула, как надоест. Посему крестьянство моё князя не смутило. И решил он возлечь с девкой подневольной и указав на перины в опочивальне, приказал князь раздеться, лечь, распустить косы, да подол задрать, и любил меня долго, страстно, горячо, пока из сил не выбился.

Сопротивления я не имела. Люб был мне князь, с перого взгляда. Отдала ему душу девичью, а с ней и честь, совесть, и достоинство.

Уснул князь сном богатырским, за груди обнимая меня белые, а мне не спится. Честь свою жалко, лежу оплакиваю. Грех-то какой выходит: хоть и нет поста, а лежу рыдаю, вспоминаю, как девочкой была, бегала под ивами, с косами русыми, прыгала душонка безвинная, пирожки ела по праздникам, а нынче… лежу при мужчине немужняя, грешная, рыдаю. Горючими слезами, крокодильничьями.

Прочла Кондак преподобному Евфимию Новому, глас 2 да Тропарь преподобному Евфимию Новому, глас 8, и уснула, обняв голубя моего светлого, любовь мою навечную покрепче да понежнее. Всё боялась, что разразится гром и убьёт нас грешников молнией и по заслугам.

Светало.

Записка III

Молчаливое утро выдалось.

Отпустила князя бражка хмельная и понял он, что совратил душу невинную, деву не юную, но честную. Молчаливой я проснулась, заснув на зорюшке, ибо не спалось, а думалось. Посмотрел князь в глазоньки мои голубенькие и полюбил меня ещё три разочка с силой утренней, могучей, неудержимой. Поцеловал в плечо да губы алые и послал в мыльню мыться да дуть домой или по делам своим крестьянским.

Мыла тело я своё белое и кручинилась. То детство струилось по мне струями воды, спадая на мраморные излишества, и так горько мне стало и обидно, что разрыдалась я пуще прежнего, да утраченного не вернуть, потеряно сердце и главное, девичье, бесценное – умолчу.

Помылась да и вышла из мыльни. Плачь не плачь, а честь не вернуть.

В клети зимней подали на завтрак кофей горький да противный, вылила я его в горшочек глиняный да глаз от пола не подымала, поскольку смотрел и разглядывал меня князюшка пуще прежнего, понять не мог: то ли интересна я ему и люба, то ли отпустить с Богом и не видеть больше. На том и решил – перекрестил и отправил с ямщиком на заставу Курскую к лицедеям да скоморохам, дела крестьянские сделать, да забыть, что был он в моей жизни.

Ижъм еси убирайся, мол, и дорогу изволь забыть да поминай как звали. Песни не пой кручинные, матушкам не рассказывай – заклюют, родителям не сказывай – забьёт батенька, а потом матушка. Живи, мол, как жила, и помни, что принёс князь русский счастье тебе на одну ноченьку, так тебя и должен впредь любить мужик простой, когда поведёт тебя под венец, да отдашься ему в ночку первую.

– А меня, – сказал, – помни как заветы да псалмы – наизусть и не поминай лихом. "Ху ля же", как говорят французы. Я вас любил, любовь ещё быть может. Но не надо тебе полуграмотной слушать речи мои, иди сей озимые, учи буквицы, да косы чеши. Хороша ты, но не могу я быть с девкой безродной, да и боярыня одна ещё вещицы свои да безделицы не забрала из сундуков княжеских. Нет, горемычная, тебе места, ни в сердце моем, ни в доме. Ступай. Ступай и не взыщи.

Записка IV

– Имя только скажи своё православное. В заграничных церквях свечку пожгу рублевую, да на Кавказе нынче вина за тебя выпью доброго. Меня Сергеем величать, Одоевского рода я, из Рюриковичей.

– Феврония. Феврония Астальцева. Муромская, крестьянка села Ласково в Рязанской земле. По батюшке Петровна, Князь мой родимый.

На том и простились, облобызавшись.

Записка V

Наслюнявлю перо гусиное из прошлогоднего гуся на Рождество зарезанного, да продолжу рассказ свой повествовательный, слезами сдобренный, грустной думой снабжённый. Макну в чернила привезённые да и продолжу царапать по бересте каракулями, хоть и учили меня в церковно-приходской школе буквицам: "азъям", "ведям", и "глаголи" и "добро" и "есмь".

О том ещё поведаю, что не знала матушка князя русского, что в тереме, в крыле правом, дела грешные под покровом ночи и крыши происходят. Вразумила бы сына взрослого не покушаться на честь девичью да не дурманить разум любовями, да сберегла бы красавицу для мужа ладного, по сословию подходящему. Как уехала молодая баба теперь из ворот княжеских, спохватилась барыня, что за девица, да поздно. Девицы и след простыл – ни здрасьте, ни до свиданья, поминай как звали, не дождаться внуков на Красну Горку. А хотелось бы.

Выехал и князь за ворота княжьи, прокатился на тройке по Московии да и пригласил девок знакомых в палаты околокремлёвские, отужинать, стало быть. Славен князь был слогом да грамотностью своею. Не единожды посылал его царь-батюшка в дипломатические прения да дебаты заграничные ибо остр был на ум да разум, да на язык. Вводил умы заграничных бояр в оцепенение, брал прикупом и был таков.

Работа та была не пыльная да ладная: знай сиди себя как вздумается в обычные дни да клавишами постукивай, воду лей. А в свободное время вирши рифмуй, коли и дед и прадед твой да и другие родственники тоже творческие были – хотя и от безделья барского, но до стихов да рифм дюже охочи были. Сядут, бывало, за стол с закусками и давай придумывать. Иногда и до утра. Потому и ты не гнушайся и Бога не гневай, а поминай на Пасху куличиком родственников своих. И стихи все те признавали и вчитывали на обедах, да на ужинах званных – и бояре, и дворяне, и князья, и купцы разной гильдии. Хвалили много-разно. Даже титулярное звание присвоили за заслуги перед Отечеством степени не упомню. Таков был князь наш – Максим Феофанович Одоевский из славного рода левой ветки Гагариных-Вяземских-Рюриковичей.

Записка VI

Отложу в сторонку иконку православную, что вышиваю крестиком да бисером к празднику Святых Мучеников, да продолжу и побаю рассказ свой диковинный, ещё бабкой моей, Пелагеей Батыровной предсказанный.

В вечор того же дня, что простился князь с девкой дворовой, зашла на огонёк к нему зазноба из давних, барышня-боярыня, грамотная и рифму его полюбившая. Читали они стихи до ночи, вино пили и темы поднимали в государстве русском запретные: о царе да о боярах, о сословии крестьянском. А закончилось всё как водится – водочкой, да разговором про жизнь девицы той, Аннушки, по батюшке – Анна Савельевна Псковская. В университетах лондонских учёная, да на языках красноречиво глаголящая.

Разговор вышел про юности да забавы её девичьи ибо вопросы были у князя к Аннушке, где честь она потеряла девичью и почему не девкой её он взял. Хорошо, благозвучно общались. Как на исповеди.

Записка VII

– Читать меня маменька приучила, а бабуля книжки подсовывала, да приговаривала: «Ума нет, так хоть книжонки полистай, вразумись». Так и полюбила я в библиотеки хаживать. Что ни день – иду, маленькая, беру книжонку новую да и читаю запоем. Год за годом и прошёл, пока груди мои не выросли до 4 размера, и не полюбил меня крепкий седовласый купец не из русичей, а татаро-монгольских кровей. Тут моё образование и закончилось. И мысли мои стали о срамоте ночной да вокруг неё таинствах. Дело хорошее и в хозяйстве досуг полезный. И вот рассказывает князю Аннушка:

– Срамота – срамотой, а имя своё всё же надо буквами писать, а не крестик, как у бусурман татарских принято, ставить. Ибо «Ученье – свет» говаривал ихний Еси. Да и мужуку своему, читающему пусть и хаотично, но часто, соответствовать в этом деле неплохо бы. Стыдно, Аннушка. Вразумись! Как бы мне любовь к тебе из-за того последнюю, и без того увядающую, не потерять. Волнуюсь.

Но не серчай, сокол мой дивный. Буду лежать как лежала под кнутом битая да в оковы обутая. Не волнуй сердце обидами, тебя люблю, а не прошлое. Сила твоя богатырская с мыслях чётких, кратких и рифмах дерзких. И я твоя навеки, коль замуж возьмёшь. И буду рыбой-тайною, коль прикажешь – уйду в подполье, смолчу и сдюжу.

На то князь ей и говорит:

– Знаю-знаю. Только налюбишься да и упорхнёшь, как от прежних соколов своих упархивала.

– Не обезумела я окончательно на почве княжеского сношения! Женись и твоя буду. Я, как правило, любимому верная. И коль молодец верен мне в меру да не любит других девок сердцем, не покидаю я никого раньше времени, а верую и в церковь вожу хлопца, чтоб одумался и боли мне не причинял по беспечности. Так что береги меня! А я вся твоя и навеки вечные буду, коли в хозяйстве твоём сгожусь. И деток тебе нарожаю, коль потребуешь. Только сам не бросай и не уходи к бабе какой ладной да пригожей, что вдруг краше тебе покажется.

Послушал, послушал князь Максим Феофанович слова Аннушки Псковской, а утром и выгнал взашей. Ибо не по князю было после других молодцов деву лапать да чреслами своими в ней двигать. Противно вдруг и горько стало у князя на душе и вспомнил он о глазках голубеньких девки простой крестьянской – Февронии. И помыться в мыльне ему захотелось под кипятком, чтоб и запаха Аннушки не осталось, а только волосы русые да улыбка-жемчугом вспоминалась молодцу девки простой без родословной, случившейся.

Записка VIII

Не скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, а великокняжеские выходные пролетели в балах да ярмарках, в игрищах да бражках.

В понедельник, когда никто ничего не делает ибо день, как известно, тяжёлый, были с древности приметы суровые: не суропь никакого дела дельного – провалится, не гони коней в дорогу – не доедешь, не кликай гостей – всю неделю ходить будут. Даже дворне князь в этот не позволял делать кваса, ибо в таком квасе русалки купают утопленников, да души топят нежные. И разговоры разговаривать нельзя ни с ведьмами, ни с ворожеями, а не то превратятся в собаку, или кота и уши-лапы по ночам крутить будут. Только чихать да рвать зубы можно было в понедельник. Чихать в сей день было к подаркам богатым и подношениям, а зубы рвались безо всяких гангрен и язв кровящих. Спал обычно в этот день Максим свет батькович, думы думал да дневники писал про царя, про народ, про дипломатию и науки.

Так день и проходил в скитаниях и бродяжничестве по терему богатому… то лютни послушает, то письма вскроет – прочтёт, то отобедает трижды, да закусит телятиной постной под соусом из морошки тверской…

По другому ладился день у девы крестьянской Февронии Астальцевой. С первой зорькой коровы у неё доены, двор крепкий у отца был, постоялый, хозяйство большое и ладное, души даже были у Агриппина Астальцева, целых 40 штук. Зажиточный был крестьянин, из кулаков. Мать девицы, пригожая да скромная, как вышла замуж девкой молодой, так и жила в ладу и счастье, подарки получала на празднички православные, кушала впрок, да в науки не лезла – не бабье это дело. Зато любила топать по церквям да монастырям златогривым. Как возьмёт весной посох, так и ходит души отмаливает и свою, и мужью, и детишек. Деток-то одиннадцать их в той семье уродилось. Кумекала по хозяйству и за дом ратовала. Свечки жгла, милостыню подавала, иконки скупала. Славная была женщина, добрая. Дочь таскала за собой, а потом к хозяйству приручила, научила, да и не вмешивалась.

Пусть присматривает.

Коль в девках засиделась.

Записка IX

В третийник Феврония глаза все проплакала, но хлопотала по хозяйству и вспоминала объятия страстные, речи горячие, поцелуи жаркие. Змеёй сердце вилось, ужом скалилось. Думала топиться – да снег сковал первым льдом воду-водушку. Да и боязно.

Вспоминала, глупая, как звала-кликала князя ноченькой на праздник горлышка. Одного соловья раскатистого песнопения. Сей лицедей крестьянский пел так чудненько, что слетались на него голуби сизые, да, бывало, и поклевывали его славного, чего только в ночи не случается, много разного да чудного стены-хатоньки Московии видывали: и грех, и Содомы, и Гоморры.

И глупенькая наша девица про соловья, друга детства крестьянского, сказывала, и князя в той ночи греховодной звала, да зазывала послушать. Ибо и билетики ей по контрамарке со скидкой абонементной друг-соловушка сплавил. Мается девица, теребит телеграфы заморские, печатает буквы и не шлёт князюшке. Боится. Думает думу горькую, понимает. Полюбил, забыл и бросил.

А князь моется в хоромах на перинах. Вспоминает прощание. Думает: как так? Не кидалась девица на шею крепкую, не орала с утра и тут же – слова любви сильные. Но не пишет сама и "печатает печатает" не мелькает в окошке телеграммном…

Призадумался…

Записка X

Выпью горькой настоечки полынынной Муромской, закушу редькой с петрушкою, открою ставни да и порадую вас рассказом о наших дитятках неразумных, что живут врознь, но сердечки друг к другу тянутся, али мерещится мне то свойство сердец и обман всё, да пелена беладонная…

Не летели голуби княжеские в дом крестьянский, не приходили в сундук почтовый письма вязью. Сердце княжеское ещё и о боярыне одной думало, о своенравной, простой, но с короной. Возомнила та боярыня себя столбовой дворянкой, не считала она князя партией достойной да по чину. Хоть и приданых не нажила и имуществ не имела, но думала, что царю ровня. В поиске была вечном и немыслимом, доброму уму и рассудку необъяснимом.

Поведения была вольного, скорее падшего, чем барыни достойного, в словах была безудержна, в споре – криклива. За что полюбил князь и сам не знал. Только догадывался.

Так и бегала мысль княжеская от барыне к крестьянке и обратно, глядучи профили книжнеписанные, просматривая странички их бестолковые, бегала-бегала мысль и махнул он от случайности девке "Привет!" вечерний, к поцелуям зовущий…

Записка XI

Последние грачи улетели.

Сменилась выставка в Третьяковых палатах. Распевался соловей певчий на задворочках. Горели билетики огнями – так и кричали: "пропадём, пропадёт, иди, девка, оперы послушай".

Обрадовалась девка дворовая, Феврония Астальцева, как увидела "Привет!" великокняжеский. Так и ножки отнялись её от радости. Понаписала она князю речей сладостных да больше по делу: "Так мол и так, хоть мы и в университетах не учёные, но о искусствах слыхивали. И не соблаговолите ли, девичий душегубец, пройти в театры? Не извольте ль оперы послушать? То друг мой детства певчий, в помещичьих театрах выслужившийся, и до сцен прорвшийся. Извольте идти, сударь! Другого спутника себе и не мыслю".

Поражён был Максим князевич речам крестьянской барышенки, не ждал он таких поворотов от умишечка недалёкого. Опер хоть и не любил, но по сословию был до них временами охоч, да и любопытно ему было взглянуть на зазнобу случайную, что за фрукт, что так с первого надкуса и не разглядел. Мысли потекли горячие по венам его и чреслам богатырским и полюбить захотелось ему после опер деву. Долго, да с особым цинизмом-похотливостью.

Выявил своё согласие на театры, уговорился о месте, влил водочки домашней в серебряных дел мастеров работу – фляжку добрую, с надписью заветной, что была подарена по любви страстной грехоотступницей от уз семейных, кованных – Марианой Сухаревской.

Записка XII

Судья ей Боги, да не нашего народного мнения совесть. Только любовь та жгучая не решилась венчаться в церковках с князем и развода испросить у вышестоящих инстанций, а грешила и радовалась. Князь хоть и любил падших умом барынь, но мнения был отцовского. Полюбила – разводись и изволь со мной под венец. Только не случилось по-ейному, по-Марианниному, тешить ей груди белые, новые, мужем сделанные. Не готовая она была роскошества купеческие бросить и в хоромы попроще съехать. Жить да детей князю рожать что ни год, то по дитятке.

Посмотрел князь на зазнобушку, в смятении пожил недельку да понял всё – крест поставил и забыл. Не для утех он книжки читал, не для утех он тело богатырское взращивал, а для жены доброй и пригожей, но единственной и по сердцу лЮбой. А фляженька та с тех пор и болтается как крути не крути, а про любовь прежнюю. И буквы о том выбиты: "Люблю, навеки ваша. Марьяна Сухаревская". И дата. То ли год, то ли месяц, то ли дата разлуки.

Любил князь бражки домашней налить в ту фляженьку, сидеть в театрах али в салонах дворянских иль в пути долёком да выпивать-прихлёбывать, буковки на серебряной поверхности поглаживать, да вспоминать жадность бабью, стремление к богатствам и истинный отказ от любви во имя роскошеств.

Вольному воля, фляжке – бражка.

Записка XIII

Уже звучит на распевке соловей соловушка, готовится к концертам персональным, волнуется.

Уже стоит князь в фойЯх на набережной, пепел с трубки стряхивает, морально к концертам готовится.

Уже сбежала девица наша из дома родительского, нацепив чулок материнский, сползающий, нацепив платье алое, напомажены щеки, бровь черна дугой, ямщика гонит, опаздывает. Боится осерчает барин, убёгнет и не дождётся.

Серчает барин к такому обращению непривычный. "Дура, – думает, – девка, этикетам не ученая, не спешит, не торопится. Наденет, небось, рубаху холщовую – стыд и срам только с ней, не прикроешься".

Но отступать не решился, экспериментирует стоит. Бражку попивает, да рифмует про дурость женскую складывает:

Дано:

Я решил пригласить на свиданье

вполне современное хипстер-созданье -

студентку и модницу. И попросил

надеть платье-туфли. Заказ разместил:

вечерний классический дамский наряд.

Итог:

Получил я эмоций заряд.

Бесформенность платья смутила, не скрою:

была она в рубище странного кроя -

в мешок от картофеля словно одета.

Плюс кеды New Balance.

Зелёного цвета.

Тут и лягушонка приехала. Насилу в зал успели вбежать, сняв польта.

Уселись. Ждут.

Записка XIV

Махну рюмку водочки, что ключница окаянная делала. Занюхну рукавом настиранным, посмотрю на небушко синее. Почитаю почту голубиную, отвечу добрым и не очень молодцам. То всё моло-молодцы, что жениться хотят и стараются душу девичью похитить под иконами, не успеть боятся и маются от того сильно.

У Февроньи-то, у нашей голубушки, был на примере добрый молодец, что ухаживал да ухаживал, сердце девичье завоевывал. Был он молодец тот хоть и не молодцом, а самым что ни на есть мужчиною. Крепок был и слажен, числился купцом первой гильдии. Дом и быт стоял слажен и устойчив, семья сидела по лавочкам. Но полюбилась молодцу Февронья, в душу так запала, что готов был идти под иконки, только сруб поставить на опушке надобно, да и живи себе не тужи.

Звали того купца Потап Григорьевич. Уважения он был и в городе и в селе великого такого, что крестьяне из других деревень, его завидя, шли и кланялись. Гонцы с вестями русскими съезжались и глаголили. Удумал женица Потап на Февронье ибо приглядел её ещё девочкой, что скакала по брёвнам, да околицам, несмышленой душонкой. Так и запала ему в сердце сильное, широкое, открытое. Запала вся и с глазками голубенькими, и ручками, и ножками длинными, и грудкой молочною – не забыть и не вычеркнуть.

Влюбился. Как ни крути.

Удумался…

Записка XV

Горлицей взлетают весточки, а дело пишется и ладится. Псалмы открыты наказами, а наши бражники в операх сидят. Князь поведения был вольного, княжескому указу указ не указанный. Князь считал, что театр и оперы – дело общественное, и потому испить из фляжки – не зазорно и не стыдно. Хлебнул и наслаждайся сиди, коль глаза на сцену не смотрят. А удивление случилось у князя невиданное. Такого чуда он давно не видал, со времён как мальчишкой на дворню бегал, петухов гонял.

Ибо. Ибо на подмостки и помостки вышел соловушка, весь гордостью светится и стразами сияет – прямо в глаз светом бьёт. То в левый, то в правый. Равномерно и по очереди. Князь сначала опешил, что ж за дружок такой у крестьянки безродной. Хлебнул. Глянул на сцену пристальнее. И тут соловушка наш запел…

Покатился смех раскатистый из уст алых, вкусных, любимых, княжеских. Сначала сдерживал себя, но уж больно пел соловей аки Агнец Божий, тот которых по весне на майские под шашлыки режут, а потом по магазинам кусочками продают. Будто яйки соловушки были проданы оба двое на прошлую Пасху, а сам вот стоит, как есть сам, собственной персоной, и о горе страшном своём соловьином поёт. Плачется. А стразы так и ярчат, бликуют, красоту и остатки мужественности показать хотят.

Зашипели соседки – змеи-театралки старинные – в сапогах да кардиганах, что сидели слева, сзади да наискось. Мол, приличая, вы, князь, не соблюдаете, дурное у вас воспитание, а мы тут в наслаждении, сидим, радуемся. Окинул князь гневными очами тот балаган старческий, обнял Февронью покрепче, слегка груди коснулся да и прошептал: "Пойду я пройдусь в фойи да вестибюли и вы, девица, извольте, ступать за мною. Дело на сцене ясное. Предсказать могу. А на кастратов я смотреть не изволю ибо претит это естеству моему мужскому. Не возбуждает пение сие во мне чувств эстетических, и начинают бурлить религиозные".

Встал и был таков.

Записка XVI

Запью яичком перепелиным полдник и продолжу, ибо страсти описываю.. Сердце возбуждается, будоражится и радуется, аки в светлый праздник Христов…

Округлились глаза девичьи. Не встречала, не сталкивалась девонька с повелением таким своенравным, с вольнодумием таким противообщественным. Запутал её князь фразой, и в смятение ввёл. Но понравилось ей.

Минуту думала девка крестьянская тут между тонкими трелями певца странного и публики удивительной овациями, что звучат и льются. И решилась: встала, подошла к подмосткам, протянула букет из розария, развернулась и вышла за князем вослед. Ибо не бабье это дело – мужику перечить и ослушаться. Сказал "Пошли!", значит – иди. А коль ослушаться вздумаешь, то розгами получишь – таков уж крестьянский закон. Терпи. Стыдно и страшно было идти против народа и взглядов его косых, да князь люб и дорог. Сердце к нему рвётся, нежилось. Вышла…

Тут и князь стоит с гардеробами уже, кафтаны забирает и ждёт свою зазнобушку. Улыбнулся, что порадовала сердце девица красная, не ослушалась, осмелилась, взяла и вышла, и антрактов ждать не стала. Потеплело сердце княжеское, по-другому взглянул он на косы русые, вызвал ямщика, посадил девицу рядом, стал по коленке гладить, да и повёз. В развраты.

Записка XVII

Нежно жалась девица к добру молодцу. Глазки горели синенькие. Так и льнула к телу его богатырскому. Уже Тверскую промчали извозчики, свернули влево и промычали лошади мимо трёх религий: мечети, армянского собора и церквушечки. Вот и прибыли. В палаты московские, родовые, близ соседа Шереметьева в роще Марьиной бывшие.

Удивлённо смотрела девка крестьянская на замки заморские, что руку сканируют да наручники сразу на запястья вешают – кляц-кляц – мол, "Приветствуем! У князя вы в гостях. И законы тут строгие. За кандалы эти и подвесют. Глазом не моргнёшь". Чудно и диковинно. И истомно дюже…

Сели пить. Принесла ключница вина с явствами – отужинать извольте.

Но не ужиналось девице. Стеснялась она – ведь к хамонам с сырами была не приучена и вино засорское кислятиной ей казалось. Смотрел князь за диковиной безродной, ухмылялся. Чудно было и сладостно. Знал, что овладеет сейчас девонькой, да тянул, блаженствовал в ожидании: то плечо ей погладит, оттянув рубище хоть и не пригожее, но ладное, чистое и с вышивкой, то поцелует ручку, то в губы лабызнёт, смущая.

Рдела девица, распалялась. И захотелось ей князя пуще прежнего. Любовь раскатилась в ту минуту во всей душе её светлой, прильнула она и он в ответ… Так и любили они друг друга, то на перинах, то на полу, а развязка случилась негаданная: повернул князь девицу спиной, шлёпнул по заднице, как кобылицу стоялую, любил-любил сколько вздумалось да и закончил, обняв опосля красавицу, прижав её к себе теснее, да и уснул. В ней прямо.

Светало.

И разливалась любовь по телам молодым да прытким, формируя в здоровом молодом крестьянском теле новую княжескую жизнь.

Записка XVIII

О других бы надобно рассказать, да не хочется. О людях, что вокруг нашей девки да князя маятся. Да поведать надо, не утаив нисколечко, про людей тех, что от любови вспыхнувшей не отходют, откланявшись.

Потому подниму я летописи старинные, церковные, с подписями. Всё в них не тайна, не спрятано, а как есть в заморских диковинных писанках и было. Что, как говорится, написано пером – не вырубишь топором. Плюс в памяти железных машин с дисководами отложившееся.

Поведаю вам о других. Отвлекусь от голубков сизокрылых наших, спящих.

Потап Григорьевич был человек странного характера и ума великого. Только страсть к Февронье у него была престранная. То он чувствами полыхал недюжими, подарки слал из всех деревень, где бывал, на двор Астальцевых, письма гнал с гонцами, что не утро – то письмо, что не вечор – то телеграмма.

А то впадал в дела и пересуды, уходил к семье, что была по лавкам, и замолкал по нескольку дней к ряду. Пожалуй, запойничал.

Мотыляло Потапа Григорьевича, как лодочку в Рыбинском водохранилище, что вышла в шторм и борется. А ещё просекречу вам информацию, что была в славном городе Петербурге у него зазноба, на утехи быстрая, красотой – лебедь первая. Звали её Мельпомена Демидова. Выписывали её часто на мероприятия для женщин недостойные, где нужно жопами крутить, в белье и трусах хаживать. Моделила, стало быть она.

Несчастная баба, но что делать. Сама она и маменька ейная судьбу ту девке выбрала. Вот и Потап Григорьевич увлёкся стало быть уже лет пять как девицей. Было время даже женица удумывал да, слава, Богу батюшка в храме отговорил. Но наездами девоньку не забывал, оподаривал, да присовывал ей бывало: письмеца, подкормку, и ещё чего – о чём грех говорить. Ибо ой.

Славный человек был Потап Григорьевич. Но из неопределившихся. Ни в жизни, ни в партии, ни в сословии.

Записка XIX

Уже достраивали в Витославцах церквушку деревом, уже не торговали людьми, как бывало в екатерининское славное время. Цены тогда были различные: при продаже с землями душа ценилась от 60 до 130 рублей в начале царствования и до 250 рубликов в конце его. При продажах без земель людишки ценились мелко и дёшево. Так в 1773 году одна псковская помещица продала душеньки по 5 рублей за штуку.

Крепостных продавали на базарах да ярмарках публично. Так в Ярославле, в 1778 году, на главной площади стояли до пятидесяти девиц толпой, а на вопрос что они здесь делают, был ответ, что продаются. И наперебой и наперерыв кричали девоньки всем: "Купите нас, господа, купите!" Ибо по статистике на десять девчонок нынче 5-6 парней.

Вспоминал это князь, обнимая девку крестьянскую, ибо понимал – Мир большой, ему видней. Поражал его вид девок тех, с которым девицы говорили о своей продаже. Спрашивал их тогда:

– А пошли бы вы за мной, куда б я вас ни повёл?

– Нам всё равно: вам или другому служить! – был ответ.

Главным торговым центом была Урюпинского ярмарка, на которой девок покупали преимущественно армяне для сбыта в Турцию. Не знал князь, что зазнобушку, по которой сердце его кручинилось – Капитолину Салтычкову – на той ярмарке присмотрел на торгах один такой, армянин со стажем и богатствами. Прельстил домами загородными, каретами заморскими. А она и рада – сторговалась про себя, как птушница за рубль. Хоть и с пузом толстосум да под пузом не черенок, а тростинка тоже имеица. И ягодки потешить хватит. Оно и понятно. Возраст. Бери, что дают.

Не знал князь, не знал про то и потому надежду таил на воссоединение.

Записка XX

Утро светит в ставни княжеские. Мысли ушли у князя в сторону – девка лежит рядом с утра нечесаная. Причесал. Пару разков. Чтоб помнила. Правило вспомнил отцовское: "Расслабься и отдыхай, коли вытащить не успел ".

Спохватилась Февронья – утро стучит в окно. Опомнилась, что князь натворил, окаянный: "Ведь забеременел девку, меня несчастную!" – МЫСЛИ СВТ. ФЕОФАНА ЗАТВОРНИКА промелькнули , что в тот день бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана Асийских и матери их, преподобной Феодотии, надобно читать указания Сол. III: 9-13 (зач. 268), Лк. XI: 34-41 (зач. 60), Бессребреников: 1 Кор. XII: 27 – XIII, 8 (зач. 153), Мф. X: 1, 5-8 (зач. 34 от полý).

Вспомнила, что могло зачатие от пола к перинам переходя и произойти, и прочла ещё Тропарь святым бессребреникам Косме и Дамиану, чудотворцам Асийским, глас 8, Кондак святым бессребреникам Косме и Дамиану, чудотворцам Асийским, глас 2. Посоветовалась с князей и поехала в травницу. Траву выпить заветную, чтобы не родился у них с князем ребёночек во грехе через 9 месяцочков.

Выпила.

Но не помогло: забеременел девку Князь, неподумавши.

Записка XXI

Светит красными звёздами Кремль, горит "Four Seasons" приветливо, льётся шампанское реками, Амароне стоит, прохлаждается. То подружайка монастырская Мария Околодонская грустит и скучает.

И придумали они с Февроньей от дури девичьей пороскошествовать. Вина напица в боярских палатах, о судьбе девичьей посплетничать, в ваннах полежать заморских. Думы удумали. Скинулись карточками, что с денежкой была и на Пасху на подарочки копились сбережения, да и сняли палатку в четырехсезонье. "Чего уж там – гулять так гулять. Ху ля же", – как говаривал Князь на французский манер. Вспомнилось Февронье.

Ибо грустно ей было… то писал князь письма, то не писал. Но про любовь ни слова. Жадничал, слова берег.

В это время князь здравничал, утех искал с Капитолиной, а она и не прочь молодых тел в свободное время. Мозгу ему крутила да вещички свои забирать, в палатах его забытых специально, не хотела никак. Великовозрастна была она и так стара, что на двух стульях легко умещалась, не сразу и заметишь. И князь наш, порядочный, не замечал в боярыне гнильцы да пакости, все надеждой тешил себя, что родной она человек. Но ошибался.

Записка XXII

Хреновуха на дворе "Four Seasons" славная, испьёшь – ум за разум заходит, хочется душевного тепла и ласки. Ещё и постель манит к поцелуям, перина подушками обнимает.

Вот лежит Февронья в мраморных ваннах и подружка с ней, смеются по девичьи, истории сказывают, тайны подружке Февронья изливает, про князя, про него, родимого. Рассказывает ещё, что зовёт её, девку дворовую, Потап Григорьевич в жоны, дом строить обещает и венчаться в Успенском. Что сватает крестьянин её Герасим, добротный парень, два метра ростом, слава о котором идёт за способности его недюжие, силён он, мол, по мужской части. Но о нём потом сказ.

Не всех женихов ещё упомнила. Глаголит, ведает. Вот есть и Пантелей Степанович, заморских купец, психический, с двумя детками малыми. Гонцов шлёт, но странно очень: то в заморские путешествия зовёт, то молчит неделями. Чего хочет – не ясно. Подозрения были у Февроньи про него, что жива его жена, только сослана на острова станинные, дальние, подальше от глаз людских, ибо при всех богачествах купеческих очень даже такой исход дела возможен.

Был ещё Иван Гагарин – дворянин царской гильдии, из знати и в царских кругах вращающийся. Долго он с Февроньей женихался да свобода была в его крови. Девок любил до дури. А Февронья мужа хотела честного, как батюшка её, чтоб одна жона и на всю жизнь до гробика.

Не знала Февронья, что и у князя выбор богат и ладен. Была у него и недокнягиня – Александра Павловна Екатериненцева. Даже отпрыск у неё был княжеский, сын князя. Да не сошлись они возрастом и характером. Переписывались. Думали. Общаться или ну её к чертям. Была ещё княгиня Елизавета Орлова-Чесменская. Тоже у неё отпрыск был княжеский – дочь-красавица. Уж с ней то Князь точки хоть и расставил давно, да общаться хотел по-мирному. Не чужие люди. Но баба была та ума недалёкого, спесивая да крикливая. Договориться с дьяволом было проще, чем с этой чумой. Как нужно было в дом входить Орловский, так крестился князь и крестик на шее сжимал, ждал скандалов. "Угораздило же вляпаться", – думал каждый раз Одоевский, переступая пороги того дома. Да не подпишешь. То жизнь. Не исправить.

Более всех шансов было у Гела Шалвы – кавказской княжны неопределенных лет отроду, что с дури думала, что обколовшись ботоксами можно красоту былую вернуть, девичью. Сиганула б она уже в чан с молоком-кипятком, да омолодилась бы, а не по залам спортивным по дорожкам за молодостью гналась. Не догонишь ведь. Беги – не беги, а пробег не скрутишь. Но плохого сказать о ней больше нечего. Косноязычна была она заметно да развития умственного юношеского, но в хозяйстве и быту добротна. Оно и понятно – возраст. Пора бы и о доме думать.

Так и коротали в думах тот вечерок Седмица 24-й по Пятидесятнице, почитывали Тропарь и Кондак великомученику Георгию Победоносцу, глас 4.

Бражничали…

Записка XXIII

Не пришли в одно прекрасное утро к девице нашей, крестьянке-дурочке Февронье Астальцевой гости девичьи, организм извещающие о способности к материнству и деторождению. Испугалась девка – не помогли, значит, травы из Травницы! "Залетела!" – подумала девка и бухнулась в обморок.

Князь тем временем отбыл в Америки к дружку на именины. Пьянствовал и забот не знал.

А девка шла уже в вечор Недели 20-й по Пятидесятнице мимо храмов Христа Спасительного, по набережной, наслушавшись спектаклей на Крымском валу и топиться думала. Стояла, глядела. "Сигануть, не сигануть? А дома выпорят. Живого места не оставят".

И спустя ещё недельку не пришли девичьи радости. Вот и убедилась девка в правоте своей: ждать ей отпрыска княжеского, а тот и не пишет. Ирод.

И решилась она.

Прислала она князю рифму "Эмпайр-стейт-билдинг, что стоит за спиной" и фотофиксацию своего положения незавидного. В 5:10 утра только уснула, заскриншотив прочтение.

Прочёл князь вести, сидучи в Нью-Йорках, призадумался… Позвонил девке сразу же.

Говорили долго молодые. Об аргументах, о "случайности", об истории, что фантасмагория, что перечеркнуть может две жизни или выстроить… Гены брали своё, воспитание говорило в князе, понимал, что породистое лицо в дитё то своё вложил наверняка. Кручинилась Февронья, что когда-то установила заморские адские сети, да телеграф установила. Судачили. Приводили и проводили время разговора в доводах "за и против".

Сговорились увидеться, как получит Февронья результаты табличные.

Записка XXIV

Зима не приближалась на поля русские, не засыпало Москву как в прежние времена ибо во грехе жила столица и Русь-матушка. Политическая обстановка была нестабильная, в домах боярских был разброд и шатание. Хорошо, что князь наш был сословия порядочного, сговорился с девкой увидеться, а не бросить её в канаву в лесах, что далеко от Москвы, на съеденье волкам, чтоб грех по церковкам княжеский не обсуждали. Пятница то была. Не страстная, но всё же.

Отписался сам, встречу назначил, и удивился дюже сильно, когда девка взбрыкнула, как кобылица молодая. Написала она письмо буквами аршинными: "Так мол и так, но не приеду я к вам, князь, на свидания. Был весь наш разговор в синематографах, вот и ссылка тебе ютюбная. А разговор тот, люди добрые, двух людей взрослых, что сидят на аллейке бульвара Гоголевского и общаются. Синематограф тот то ли "Оскара" взял, то ли ветви какие-то, а всё про Московию он. И название у него характерное: "Московия слёзкам не верует".

А в письме продолжает Феврония, что, мол, "встретимся, а сказать будет нечего. Не грусти, говорит, в 40 лет жизнь только начинается, и прощай, и не звони, не пиши. От тебя не зависимо ничего. От меня, как ни странно, тоже. Остальные слова будут лишние". И песнь шлёт в догонку французскую, про листья, что шуршат под ногами и песком. Жалобную. "Le feuilles mortes", что Ив Монтан пел и плакал. О расставании, любви и сожалениях.

Записка XXV

Подивился князь Максим Одоевский на слова такие уверенные. От крестьянки такой гордости не ожидал и подумал: "Да и Бог с ней, с дурочкой" и давай о боярыне своей думать да рифмы писать и постить. "Как исчезает волшебство", например. Приведу их тут по памяти девичьей:

Как исчезает волшебство?

Куда девается родство двух душ и простота общенья?

Как пропадает ощущенье, что ты – другого половина?

Ведь есть же грань и середина пути к кафе, где вы вдвоём

уже не говорите всё и обо всём – ты тянешь сотку виски, а она

в iPhone очередной погружена, что значит – окончание романа поджидает.

Конечно, всё иначе иногда бывает: любовь навек.

Но этих меньшинство.

Ну, как же исчезает волшебство?!

и всё другое в таком духе. Народ тешить да себя от грустных мыслей уводить. Думает: "Взбрыкнула девка. Да и пошла она к чорту! Да хоть пусть утопнет". Но в ответ написал вежливо: "Депрессируешь ты, дурёха. Гормон в тебе играет, баба ты бестолковая. О грядущем подумай. Ладно ты, дура дворовая- не помочь тебе, но ребёночка-то всё ж роди и мне отдай. А я тебе серебра отсыплю и замуж за крестьянина добротного выдам, за Герасима, например. Он давно у меня разрешения испрашивает взамуж тебя взять. Удумаешь поговорить – ступай на двор ко мне. Чаю холодного налью тебе. Но без плюшек. Маякуй. Береги себя и дитё моё."

Выходные всё ездила девка на ямщиках по Москве, по кольцам и кругами, думу думала. Но не последний разговор был с князем, а вели они диалог репликами. Лишенчичества она понимала свои и его, коль ребёночку быть, жалела: князя могли выгнать с государевой службы за развраты с девками крестьянскими.

Договорились до того, что свиделись.

Суббота то была и воскресенье. Последние. Преддекабрьские.

Записка XXVI

Ох, и ночь та была безъвьюжная! Ой, и романтика была в доме княжеском, как свиделись князь с девкою…

Ямщик не успел отъехать, а они уже стояли и целовалися на фоне окна панорамного. И повёл сразу князь зазнобушку свою на этажи, усадил напротив личности своей, налил ей вина важного, дорогостоящего, и приказал слушать всеми фибрами своими.

Открылась в нём в ту ночь вся дипломатия и тактичность. Всё то, чему его в университетах заграничных дипломатических учили. Риторика и ораторское искусство всё своё он направил на девку крестьянскую. Всем бы бабонькам залётным слышать те слова заветные, что звучали в ту ночку тёмную

Ох, и ладно сказывал князь! А доводы какие приводил и аргументами осыпал! Убеждал и факты неопровергаемые подкидывал. Такие те слова были сладкие и мудрые, что Февроньино сердце растаяло.Обняла она ненаглядного, поцеловала, и отдалась и всем разумом, и душой, и телом. Удумала рожать незамужней. Не побояться скандалов и жить во грехе, без росписи и с бастардом.

То не сказка была, не быль, а жизнь, как она есть – без прикрас и со всеми её погостами и дорогами.

Рада была девка, что порядочный князь всё же, и ласков с ней, что не гонит и в канавах не топит, а голубит её и ребёночка от неё хочет и ждёт. Но не знала в тот момент девка, что ещё растут по свету княжеские дети, по дипломатической службе нажитые, и раскиданные потому по разным странам. Да, оно и не страшно. Лишь бы всем достатка хватало и обеспечения, а там пусть растут, коль мамки падшие, без церкви и венчаний дитяток нажившие.

Дипломатия она на то и дипломатия, что о демографической ситуации в стране надо чиновничьему люду больше думать, а не токма простому честному народу.

Истина, как-м она и есть.

Записка XXVII

Увещевания княжеские были услышаны, сердцем к телу девичьему приняты. Уехала девка от князя с утра влюблённая с твёрдым желанием и велением "Рожать!" и род княжеский не гневить. Чтоб был крестьянский ребёнок дюже сильный, высокий, с голубыми глазками, да белобрыс. Всё как полагается на полях русских.

Не знала девка, что в тот же день князь, до утех охочий, позовёт в терем днём неведомый персонаж, тайную барыню на выезде, ублажающую время от времени князя. Девка та, неизвестная, была до сладострастий пылкая, но воровитая. Часто дом княжеский посещала, но подворовывала. То ложки умыкнёт, то вилки, то книг не досчитаются. Князь на то внимания не обращал, а дворня и вовсе молчала. Вот и в тот раз, предавшись утехам и после, в ночь, вызвав извозчика, умыкнул неведомый персонаж из мыльни шампуни да кондиционеры заморские. Карты решил спутать и подло поступить.

Ну, умыкнула и умыкнула. И Бог бы с ней – князь и внимания не обратил. А девка наша Февронья запомнила в тот день, что мылась она шампунями клубнично-сливочными, пахнущими, наслаждалась в мыльне. Но к чему это я рассказываю, о том поведаю опосля, когда уж снег будет лежать на улицах и мандарины завезут в столицы с ёлками, а холопы собянинские украсят Москву, как пасхальное яичко – благолепно.

1 декабря свалилося на голову, как будто зиму и не ждали, не ведали. Зима стояла не зима, а осень-осень чистая.

Записка XXVIII

Доставайте платки, люди добрые, а речь сейчас пойдёт о событиях печальных и слезливо-страшных. Небо грозами и громами разразится, и шарахнет по семье Астальцевых.

То отец батюшка нашёл в светлице девичьей, крестьянской, результаты анализов от коновалов точные. Нашёл и понял, что не сохранил честь девичью. И как отцу стыдно ему стало за поведение дочкино.

Ждал-поджидал дочь, дождался, узнал и давай кнутом и ремнём отцовским бить да дурь из неё выбивать – дознаваться как оно всё было и кто красавицу сгубил. Запер в результате в амбаре девку. И решение принял быстро. Так как понял, что не по сословию им жених такой. Отдать девку за первого встречного, что посватается, рассказав всё как есть, что во грехе понесла, святотатная.

Вот Бог, а вот порог. У вас, мол, товар у нас – купец. И подумать не успел батюшка о женитьбе, как гость в дом явился. Принесла неладная вдовца Пантелея Степановича, заморского купеца, что с двумя детками. Рассказал всё как на духу батя Февроньи, по-мужицки со сватом водки выпимши.

Не смутила того купца причина скорбная, что крестьянина зажиточного толкнула в нужду скоромную дочку свою, как корову дойную сватать. Не смутила совсем. И удумал Пантелей с девкой жить той: "А чего? – хозяйка она ладная да и деткам его присмотр. А что третий будет в семье, так то не стыдоба – сведу его со свету, не доносит дитё брюхатая. Выкинет". И что не девка она, а баба теперь, то не смущало Пантелея Степановича, ибо думалось ему, что князья плохому научить не способны, потому и девка теперь как жона к развратам и ко всему такому вполне приспособленная.

Дал он крестьянину в дар виноградники в Швейцариях, содержание ежемесячное и увёз девку с детьми в Тосканы Швейцарские так, что свидеться Февронья со своим Максимушкой и не смогла более.

Без Одоевского нет Боттичелли

как соловья не бывает без трели

или без Солнца Луны.

Или без мира войны.

Нет Одоевского без Боттичелли

как не бывает и шишек без ели,

как без падений – побед,

без карамели – конфет.

Есть у причины и следствия связь.

И неспособна ни девка ни князь

связь эту вдруг разорвать первородную:

любит князь девку безродную.