Czytaj książkę: «Три покушения на Ленина»

Мишень – затылок Ильича

Последняя война царской армии

Февраль 1917 года… Вся Европа изрезана траншеями и опутана колючей проволокой. Миллионы солдат сидят в окопах, а по ним методично ведут огонь десятки тысяч орудий и бомбят сотни самолетов. Их травят газами, рубят шашками, но на смену им приходят безусые юнцы, пожилые отцы семейств – и снова в дело идут газы, бомбы и снаряды. В российской армии, которая насчитывала шесть миллионов человек, в некоторых полках личный состав менялся по девять – десять раз. Всего же боевые потери России составили более десяти миллионов человек.

Между тем этих кровавых ужасов могло и не быть. Умнейшие люди России предупреждали царя, чтобы он не ввязывался в войну, они и говорили и писали, что «борьба с Германией представляет для нас огромные трудности и потребует неисчислимых жертв, противника она врасплох не застанет, а вот нас… Кроме того, мы зависим от немецкого капитала, и он выгоднее для нас, чем любой другой».

Увы, к такого рода предупреждениям царь был глух. А это привело к тому, что буквально через несколько месяцев со дня начала войны был израсходован почти весь запас снарядов, вместо винтовок в окопы присылали иконы, а вместо патронов – медали. Посетив передовую, председатель Центрального военно-промышленного комитета Александр Гучков, не скрывая ужаса, телеграфировал в Петроград: «Войска плохо кормлены, плохо одеты, завшивлены вконец, в каких-то гнилых лохмотьях вместо белья».

А ведь как все начиналось! Сохранилось довольно много воспоминаний о 1 августа 1914 года – дне, когда Германия объявила войну России. Русские – это понятно, русские были в таком патриотическом угаре, что вспоминали этот день как один из счастливейших в своей жизни. А как на это смотрели иностранцы, которые, конечно же, были куда объективнее? Мне удалось найти записки одного из высокопоставленных англичан, который волею судеб оказался в те дни в Москве. Вот что он, в частности, писал несколько лет спустя, пережив вместе с Россией все тяготы этих лет и чуть было не отдав богу душу от русской пули.

«Снова и снова я вижу эти трогательные сцены на вокзале: войска, серые от пыли и тесно размещенные в теплушках; огромная толпа народа на платформе, серьезные бородатые отцы, жены и матери, бодро улыбающиеся сквозь слезы и приносящие подарки, цветы и папиросы; толстые священники, благословляющие счастливых воинов.

Толпа бросается вперед для последнего рукопожатия, последнего поцелуя. Вот раздается пронзительный свисток паровоза, затем, после нескольких неудачных попыток, перегруженный поезд, как бы нехотя отходящий, медленно уползает со станции и исчезает в сером полусвете московской ночи.

Я ухожу преисполненный надежды, которая заглушает голос рассудка. Такой России я никогда не знал, России, вдохновленной патриотизмом, корни которого, казалось, уходили далеко в почву. Корме того, это была трезвая Россия. Продажа водки была прекращена и волнующее религиозное чувство заменило пьянство, которое в минувших войнах было характерным при отъездах русских солдат.

Среди буржуазии был тот же энтузиазм. Жены богатых купцов соперничали друг с другом в пожертвованиях на госпитали. В государственных театрах давались торжественные спектакли в пользу Красного Креста. Был как бы пир национального чувства. Каждую ночь в опере и балете оркестр императорских театров играл национальные гимны России, Англии и Франции, выслушивавшиеся стоя. В эти великие недели 1914 года русскому патриотизму было чем питаться – война началась выступлением русских войск, при опубликовании сообщений о продвижении которых Москва во все горло выражала свою радость. Был в этом порыве и еще один подтекст: каждый либерально настроенный русский был уверен, что победа на фронтах принесет с собой конституционные реформы.

Что касается отношения народа к нам, англичанам, то оно было выше всяких похвал. Стоило нам появиться в публичном месте, например, в кафе или ресторане, как на авансцену выходил дирижер и громогласно объявлял: „Сегодня вечером мы имеем среди нас представителей нашего союзника Англии“. Оркестр играл английский гимн, вся публика вставала и аплодировала.

Как это ни странно, Москва не унывала даже тогда, когда пришла весть о разгроме русских армий у Мазурских озер. Тогда, под Танненбергом, русские потеряли 250 тысяч солдат и несчетное количество пушек. Патриотизм русских людей был настолько же высок, насколько и слеп: они не поняли самого главного – Танненберг был прелюдией русской революции. Для Ленина он был вестником надежды. За него ухватилась тайная армия агитаторов на заводах и в деревнях».

Между тем война продолжалась и стала затяжной. Побед становилось все меньше, а поражений – больше. А каких это стоило денег! Только суточные расходы на войну составляли от 24 до 55 миллионов рублей. Казна таких денег не имела – и пришлось залезать в долги. К 1917 году государственный долг России составил около 50 миллиардов рублей. Куда девались эти деньги, одному Богу ведомо, но, как я уже говорил, на фронте не хватало ни снарядов, ни патронов, ни шашек, ни винтовок.

О моральном духе и говорить нечего. На одном их секретных заседаний в августе 1915 года военный министр А. А. Поливанов, не скрывая горечи, сказал:

– На театре военных действий беспросветно. Отступление не прекращается. Вся армия постепенно продвигается в глубь страны, и линия фронта меняется чуть ли не каждый час. Деморализация, сдача в плен, дезертирство принимают грандиозные размеры. По-прежнему ничего отрадного, бодрящего. Сплошная картина разгрома и растерянности. Уповаю на пространства непроходимые, на грязь непролазную и на милость угодника Николая Мирликийского, покровителя святой Руси.

И все же эта обескровленная и преданная командованием армия удерживала на своем фронте 187 вражеских дивизий, то есть половину всех сил противника. Порой она даже предпринимала наступательные операции вроде Брусиловского прорыва в Галицию или удара по Восточной Пруссии группировки Самсонова, но заканчивались они почему-то крахом и позорным отступлением. Вот что писал в своих воспоминаниях один из участников брусиловской эпопеи генерал Деникин.

«Великая трагедия русской армии – отступление из Галиции. Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день кровавые бои, изо дня в день тяжкие переходы, бесконечная усталость – физическая и моральная… Помню сражение под Перемышлем в середине мая 1915-го. Одиннадцать дней жестокого боя, одиннадцать дней страшного гула немецкой тяжелой артиллерии, буквально срывающей целые ряды окопов вместе с их защитниками. Лилась кровь. Ряды редели, росли могильные холмы».

В еще более странном положении находился флот. Как известно, Ставка располагалась в Могилеве, поэтому ничего удивительного в том, что везде и всюду говорили, что «флотом командуют из болот Полесья и командуют по-болотному». Например, Ставка запрещала какую бы то ни было активность Балтийскому флоту, и это несмотря на то, что всю войну в распоряжении русских моряков был германский морской шифр, благодаря чему все намерения командующего германским флотом принца Генриха были известны заранее. Немцы об этом не догадывались, а наши адмиралы не нашли ничего лучшего, как передать этот шифр англичанам.

Так что Балтийский флот был заперт в Финском заливе, матросы от безделья начали бузить, а когда их попытались отправить в окопы, они мигом сообразили, что митинги с призывами прекратить войну куда лучше немецкого штыка.

Многие считают, что эти митинги и призывы воткнуть штыки в землю появились в результате стихийного недовольства масс. Глубочайшее заблуждение! Обратимся еще раз к воспоминаниям генерала Деникина.

«Наряду с аэропланами, танками, удушливыми газами и прочими чудесами военной техники, – писал он, – в последней мировой войне появилось новое могучее средство борьбы – пропаганда. Широко поставленные технически, снабженные огромными средствами органы пропаганды вели страшную борьбу словом, печатью, фильмами и валютой, распространяя эту борьбу на территории вражеские и нейтральные, внося ее в области военную, политическую, моральную и экономическую».

Назову только одну цифру: Германия потратила на эти цели 382 миллиона марок, причем большую часть в России. На что шли эти деньги? Да на те же газеты, журналы, фильмы и, конечно же, миллионы листовок и прокламаций, которые распространялись в русских окопах с призывами к миру и прекращению войны.

Начальник германского Генерального штаба генерал Фангельгайн был по-солдатски откровенен и в одном из выступлений заявил:

– Пока Россия, Англия и Франция выступают вместе, мы не можем победить наших противников так, чтобы обеспечить себе достойный мир. Или Россия, или Франция должны быть отколоты. Прежде всего, мы должны стремиться к тому, чтобы вынудить к миру Россию.

Не дремали и немецкие дипломаты. Бывший германский посол в Петербурге Пурталес получил указание связаться с кем-нибудь из влиятельных лиц, чтобы с их помощью внести разлад между вдовствующей императрицей, царем и генералитетом. Задача: «Передать голубя с оливковой ветвью».

Первой работать на дело мира согласилась вдовствующая императрица Мария Федоровна, а вот жена его сына повела себя иначе – она сделала все возможное и невозможное, чтобы царь принял на себя верховное командование. Николай II колебался, ссылался на сложности в Думе, на слабовольных министров. Но Аликс, прекрасно понимая, что полковник, который не командовал даже батальоном, не сможет вести к победе шестимиллионную армию, настаивала на своем.

«Будь еще более самодержцем, мой горячо любимый, – писала она мужу. – Прояви свою решимость. Будь Петром Великим, Иваном Грозным, императором Павлом – сокруши их всех».

Восемь министров и несколько генералов, не побоявшись государева гнева, пытались отговорить царя от опрометчивого шага, но он внял настояниям императрицы, равно как и советам Распутина, и принял на себя верховное командование. Поговаривали, что царь пошел на это еще и потому, что в войсках с небывалой быстротой рос авторитет великого князя Николая Николаевича. Справедливости ради надо сказать, что один разумный шаг царь все же совершил: начальником штаба он назначил генерала Алексеева – и это успокоило офицерство, ведь командиры батальонов, полков и дивизий имели дело не с императором, а с начальником штаба.

Но императрица и ее окружение на этом не успокоились. Дело в том, что в Ставку изо всех сил рвался Распутин – он хотел навести там такой же порядок, как и в Петербурге. Императрица завела разговор об этом с Алексеевым, убеждая его, что Распутин «старец чудный и святой», что посещение им Ставки принесет счастье. Алексеев сухо ответил, что если Распутин появится в Ставке, то он немедленно подаст в отставку. Императрица резко оборвала разговор и ушла, не попрощавшись. Несколько позже Алексеев писал: «Этот разговор повлиял на ухудшение отношений ко мне государя. Эти отношения не носили характера ни дружбы, ни даже исключительного доверия. Вопреки установившемуся мнению, царь никого не любил, разве только сына. В этом трагизм его жизни – человека и правителя».

Еще более определенно высказался по этому вопросу Николай Николаевич: он прямо заявил, что если Распутин попытается попасть в Ставку, то он его повесит.

Тогда же в армии зазвучало слово «измена». В воспоминаниях того же Алексеева есть поразительная фраза: «При разборе бумаг императрицы нашли у нее карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась только в двух экземплярах – для меня и для государя. Это произвело на меня удручающее впечатление: мало ли кто мог воспользоваться ею».

А в столице чрезвычайно популярным стал анекдот, который рассказывали как в казармах и на заводах, так и в роскошных гостиных.

Приехал будто бы с фронта на доклад к государю старый, боевой генерал. Идет по коридору Зимнего дворца и вдруг видит за портьерой плачущего царевича. Остановился. А царевич то плачет, то не плачет, то плачет, то не плачет.

«Что с тобой? – удивился генерал. – Почему ты так странно плачешь?»

«А я не знаю, когда мне плакать, – ответил мальчик. – Потому что, когда бьют русских – плачет папа, когда бьют немцев – плачет мама. Когда же все-таки плакать мне?»

Факты измены множились, столица гудела, армия роптала. Понимая, что надо что-то делать, председатель Государственной Думы Родзянко решился написать государю о той огромной опасности, которая угрожает династии и трону в связи с активным участием в управлении государством Александры Федоровны.

Увы, царь был глух и слеп… Он не раз говорил, что если в ком и уверен, то это в человеке в шинели. Его даже не насторожил тот факт, что когда осенью 1916 года он прибыл в войска и попросил выйти из строя старослужащих солдат, то есть тех, кто вместе с полком начинал войну, то выходило по два-три человека на роту, а кое-где не выходил никто.

Потери среди офицеров были просто катастрофические: в полку осталось по пять-шесть кадровых офицеров, остальные – бывшие приказчики, конторские служащие, недоучившиеся студенты, выходцы из отличившихся солдат. Иначе говоря, дворянско-офицерской касты практически уже не было, как не было и солдат, в силу многолетней выучки верных царю и отечеству. Пришедшие из тыла разночинцы и мобилизованные рабочие принесли в армию социал-демократические идеи единства пролетариев всего мира, необходимости конституции и, самое главное, разлагающие солдат лозунги «За что воюем?» и «Долой войну!»

Результат этой пропаганды был ужасающий: осенью 1916 года в войсках произошло несколько крупных восстаний, охвативших более десяти тысяч человек.

Нечто подобное было и во Франции: достаточно сказать, что военные бунты охватили 28 дивизий, что путь на Париж был фактически открыт. Но генерал Петэн перехватил инициативу, приказал расстрелять зачинщиков – и на этом французская революция закончилась.

В России обстановка была куда более благоприятной. 22 февраля царь отбыл в Ставку. А 23-го на улицы Петрограда вышло 128 тысяч забастовщиков, в основном женщин – это был Международный женский день. С криками «Долой войну!» женщины ворвались в казармы запасного пехотного полка и… через некоторое время вышли оттуда в обнимку с солдатами, которые, конечно же, отказались разгонять демонстрацию.

В Петрограде был стотысячный гарнизон, да еще три с половиной тысячи городовых, да жандармы, но… все имели строжайший приказ оружия не применять. И даже казаки, разгоняя толпу, не имели права использовать шашки или нагайки, а лишь вытеснять людей в переулки с помощью лошадей.

Все больше солдат переходило на сторону забастовщиков, все больше оказывалось у них оружия, все чаще вспыхивали перестрелки между ними и верными царю ротами. 27 февраля был разгромлен арсенал, разогнана полиция, сожжен окружной суд, выпущены из тюрем арестанты. Толпы восставших смяли остававшиеся верными трону войска. На следующий день был захвачен Зимний дворец, а потом и Петропавловская крепость. И хотя отряд полковника Кутепова, в котором было более тысячи солдат, да еще орудия и пулеметы, решил стоять насмерть, великий князь Александр Михайлович велел им убираться прочь.

Вскоре был избран Совет рабочих и солдатских депутатов, который немедленно издал Приказ № 1, сыгравший роковую роль в развале армии. А пока что взбунтовавшиеся матросы залили кровью улицы Кронштадта, затем устроили дикую резню офицеров эскадры в Гельсингфорсе. Тогда же был убит командующий Балтийским флотом адмирал Непенин. Всего за эти дни погибло 1443 человека, в том числе 60 офицеров.

Между тем Приказ № 1 начал давать первые результаты. В соответствии с этим приказом во всех частях учреждались выборные комитеты, лишавшие офицеров дисциплинарной власти и отдававшие их самих под контроль комитетов. Иначе говоря, ни один командир не имел права ни послать в атаку, ни открыть огонь по наступающему противнику, не испросив на это согласия комитета.

Конечно же, немецкие войска не преминули воспользоваться этой бестолковщиной. Знаменательно, что именно в эти дни генерал Людендорф записал в своем дневнике вошедшую в историю фразу: «Я часто мечтал об этой революции, которая должна была облегчить тяготы нашей войны. Вечная химера! Но сегодня мечта вдруг исполнилась непредвиденно».

И как же на все это реагировал российский самодержец? Первый тревожный сигнал он получил от супруги, которая еще 26 февраля телеграфировала: «Я очень встревожена положением в городе». Затем ему телеграфировал Родзянко: «Положение серьезное. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога: чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца». На следующий день Родзянко был более краток, но и более категоричен. «Положение ухудшается. Надо принять немедленные меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

И что же царь? Не приняв никакого решения, обеспокоенный лишь участью семьи, 28-го утром он поехал в Царское Село. Два дня бесцельной поездки, два дня без надежной связи и информации о ежечасно изменяющихся событиях привели к тому, что дальше Вишеры его не пустили, – и царь повернул на Псков, в штаб Северного фронта, которым командовал генерал Рузский. Именно там, в штабе Северного фронта, император принял решение о создании так называемого ответственного министерства. Но 2 марта Родзянко сообщил, что это решение запоздало, что «династический вопрос поставлен ребром и умиротворить страну может только отречение государя от престола». К этой просьбе присоединились командующие фронтами и флотами.

Вечером, когда в Псков приехали Гучков и Шульгин, государь объявил:

– Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола. До трех часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына, но затем я понял, что расстаться со своим сыном не способен. Вы это, надеюсь, поймете? Поэтому я решил отречься в пользу моего брата.

Мало кто знает, чего стоило царю это решение, ведь он принял его после мучительного разговора с доктором Боткиным, который, нарушив врачебную тайну, заявил, что Алексей безнадежно болен и царствовать никогда не сможет.

Вот он, текст этого манифеста об отречении от престола. До недавнего времени он был тайной за семью печатями. Комментарии, как говорится, излишни, но в том, что он написан кровью сердца, нет никаких сомнений.

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее нашего дорогого отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца.

Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками может окончательно сломить врага. В эти решающие дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной Думой признали мы за благо отречься от престола государства российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расставаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему, великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского.

Да поможет Господь Бог России.

Николай II».

Казалось бы, всё – Николай II теперь просто гражданин Романов, то есть обыкновенное частное лицо, а его сын – не больше чем безнадежно больной мальчик, но в душе бывшего царя бушевали страшные бури, и, прибыв рано утром в Могилев, он заявил генералу Алексееву.

– Я передумал. Прошу вас послать эту телеграмму в Петроград.

Алексеев глянул – и обомлел. Государь писал о своем согласии на вступление на престол своего сына Алексея. Генерал ушел в свой вагон и… телеграмму отправлять не стал. Было слишком поздно – и стране, и армии объявили манифест об отречении.

Что касается нового императора Михаила II, то у него, судя по всему, была договоренность с руководителями Думы о том, что его правление должно быть более легитимным и скипетр он должен получить не из рук брата, а из рук полномочных представителей народа. Именно поэтому буквально на следующий день Михаил подписал манифест о своем отречении от престола. Текст этого документа весьма любопытен, поэтому стоит привести его полностью.

«Тяжкое бремя возложено на меня волею брата моего, передавшего мне императорский всероссийский престол в годину беспримерной войны и волнений народа. Одушевленный со всем народом мыслью, что выше всего благо родины нашей, принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского.

Михаил».

Судьба Михаила, как и судьба его старшего брата, трагична. В марте 1918 года его арестовали, затем сослали в Пермь и там, в семи километрах от Мотовилихи, зверски убили. Так сбылось старинное предсказание о том, что царствование Романовых Михаилом начнется и Михаилом же закончится.

Тень огромной фигуры Ленина

Но вот ведь незадача, пришедшее к власти Временное правительство и не думало прекращать войну и заключать сепаратный мир с Германией. Больше того, этого не хотела немалая часть солдат, и каких солдат – в самом прямом смысле слова прошедших огни и воды мировой войны. Сохранилось любопытное воспоминание одного из очевидцев малоизвестного события той поры. Вот что он, в частности, пишет.

«17 апреля в Петрограде состоялась грандиозная манифестация инвалидов, которая произвела большое впечатление на обывателей. Огромное число раненых из столичных лазаретов – говорят, что их было не менее 50 тысяч – в повязках, безногих, безруких двигалось по Невскому к Таврическому дворцу. Кто не мог идти, двигались в грузовых автомобилях, в линейках, на извозчиках. На знаменах были подписи: „Война до конца“, „Полное уничтожение германского милитаризма“, „Наши раны требуют победы“.

Искалеченные люди, несчастные жертвы бойни шли требовать, чтобы еще без конца калечили их братьев и сыновей. Это было действительно страшное зрелище!»

Как это ни странно, такого рода демонстраций под лозунгами «Война до конца» было немало – и Временное правительство решилось на наступление. Оно началось 18 июня 1917 года на Юго-Западном фронте. Поначалу все шло прекрасно: артиллерия смела вражеские заграждения, передовые части бросились в штыковую, выбили пехоту из окопов, но после двух дней ожесточенных боев наступательный порыв иссяк, и, захватив семь тысяч пленных и сорок восемь орудий, русские полки сначала остановились, а потом отошли на старые позиции.

Такая непредвиденная активность не на шутку встревожила и кайзера Вильгельма II, и австрийского императора Карла I.

«Мир с Россией, – писал Карл I своему германскому союзнику, – ключ к ситуации. После его заключения война быстро придет к благоприятному для нас окончанию».

А деньги? Неужели миллионы марок, выделенные на организацию беспорядков в России, потрачены впустую?! Приуныл даже такой записной оптимист, как генерал Людендорф. «В возможность мира с Россией никто не верит, – писал он в эти дни. – Даже имперский канцлер высказался в том духе, что в настоящий момент не имеется никаких видов на сепаратный мир с Россией. Впрочем, не все потеряно! – встрепенулся генерал буквально через несколько дней, когда узнал, что министерство финансов выделило „на политические цели в России“ еще пять миллионов марок. – Русские революционеры – вот кто нам поможет. Особенно те, которые выступают за поражение России в этой бесконечной войне».

Найти таких революционеров было проще простого, так как практически все они жили в нейтральной Швейцарии, и наиболее радикальных из них возглавлял Ленин. Это он ратовал не только за поражение России, но и за превращение войны империалистической в войну гражданскую. Мудро, очень мудро поступили в свое время австрийцы, освободив его в самом начале войны из-под ареста в польском Новом Тарге и разрешив проезд через Вену в швейцарский Цюрих. Далеко, по-настоящему далеко, смотрел австрийский социал-демократ Адлер, явившийся на прием к министру внутренних дел.

– Ульянов – решительный противник царизма, – со знанием дела заявил Адлер. – Он посвятил всю свою жизнь борьбе против русских властей, и если бы он появился в России, с ним поступили бы по всей строгости. Возможно бы, даже казнили.

Министр был человеком дальновидным, просьбу Адлера понял с полуслова и тут же отправил телефонограмму в краковскую полицию:

«По мнению д-ра Адлера Ульянов смог бы оказать большие услуги при настоящих условиях».

Ленина тут же освободили, и, как я уже говорил, через несколько дней он оказался в Цюрихе, где смог, ничем не рискуя, заняться борьбой сперва против царя, а потом и против Временного правительства. Но самое главное, он делал все возможное и невозможное для разложения русской армии и поражения России в войне. Нетрудно понять, что это было на руку прежде всего Германии, которая воевала на два фронта. На Западном фронте немцам приходилось очень и очень туго, особенно после вступления в войну Соединенных Штатов Америки. Тот же Людендорф считал, что если не удастся перебросить из России на Запад хотя бы 70 дивизий, война может принять непредсказуемый характер.

Итак, русские революционеры… В эмиграции их было немало. Среди них и умеренные социал-демократы, и анархисты, и сторонники террора, и националисты, и меньшевики, и большевики.

Между собой они и спорили, и ссорились, и враждовали, но к власти рвались все. Наиболее последовательными и непримиримыми были, конечно же, большевики во главе с Владимиром Ульяновым, более известным под партийным псевдонимом Ленин.

Кто он, этот Ульянов-Ленин? Какого он роду-племени? Какая у него профессия? Почему он такой агрессивный? Почему желает зла России? На какие деньги он живет сам и содержит партию? Почему среди его окружения так много евреев? Эти и многие другие вопросы задавали не только журналисты и политические деятели, но и те, кого называют обывателями.

Как ни странно, ответы на эти вопросы удалось получить сравнительно недавно, когда приоткрылись массивные двери архивов.

Начнем с происхождения… Одно время ходил слух, что Владимир Ульянов чуть ли не столбовой дворянин, то есть дворянин старинного рода. Это далеко не так. Передо мной письмо директора училищ Астраханской губернии Аристова от 31 мая 1850 года, адресованное управляющему Казанским учебным округом, в котором он уведомляет, что «ученик вверенной мне гимназии, сын Астраханского мещанина Илья Ульянов просит моего ходатайства о помещении его на одну из стипендий в Казанский университет для дальнейшего образования. Он совершенно беден и круглый сирота».

Тут же документ на университетском бланке. «Илья Ульянов, из мещан, утвержден студентом 1 курса математического разряда».

Еще один любопытный документ. Называется он почему-то

«ВЫПИСЬ из Метрической книги на 1863 год.

Старший учитель Нижегородской гимназии Илья Николаевич Ульянов, православного вероисповедания, первым браком.

Дочь надворного советника Александра Дмитриевича Бланк

Мария Александровна Бланк, православного вероисповедания, первым браком.

Совершил таинство Юрий Алексеевич Соловод и дьячок

Николай Люминарский».

Работал Илья Николаевич усердно, за что в 1882 году был удостоен ордена Святого Владимира 3-й степени – это давало ему право на потомственное дворянство. А после его кончины Симбирское дворянское депутатское собрание внесло в дворянскую родословную книгу его вдову Марию Александровну и их детей: Александра, Владимира, Дмитрия, Анну, Ольгу и Марию.

А вот Мария Александровна происхождения весьма любопытного. Мне удалось найти ее родословную, правда, на шведском языке, – и в этом нет ничего странного – ведь по материнской линии она чистокровная шведка. В ее роду были перчаточник и золотых дел мастер по фамилии Орстед, шляпочники Новелиус и Борг, купец Гросшопф, их жены из рода Нюман и Арнберг. А вот дочь Готлиба Гросшопфа – Анна вышла замуж за врача Александра Дмитриевича Бланка. О нем в родословной – почему-то ни слова. От этого-то брака и родилась Мария Бланк – впоследствии потомственная русская дворянка Мария Александровна Ульянова.

И все же тайну происхождения Александра Бланка, который являлся дедом Ленина, раскрыть удалось! Прежде всего, выяснилось, что никакой он не Александр, а Израиль, или, еще точнее, Сруль. Родился он в местечковом городке Староконстантинове в простой мещанской семье. Его отец был мудрым человеком и понимал, что детям надо дать образование, поэтому отправил Сруля и его брата Абеля в Житомир, где они поступили в уездное училище. Учились братья хорошо и, конечно же, мечтали о получении высшего образования, но мешала так называемая черта оседлости – ни в один университет евреев не принимали.

И тогда их дядя, известный столичный купец, посоветовал отречься от своей веры и принять христианство. Поразмышляв и испросив согласие отца, братья крестились и стали православными христианами, а проще говоря, выкрестами.

Этого было достаточно, чтобы устранить какие бы то ни было препятствия для поступления в университет. Но Сруль, теперь Александр Бланк, решил стать врачом и поступил в Медико-хирургическую академию. По окончании академии Александр Бланк работал сперва земским врачом в Смоленской губернии, а потом в петербургской больнице Св. Марии-Магдалины. Врачом он был хорошим и, по слухам, даже спас жизнь тяжело больному Тарасу Шевченко.

Итак, все надежды Германии на заключение сепаратного мира с Россией были связаны с наиболее экстремистски настроенными революционерами, то есть с большевиками. Предельно цинично, но зато откровенно эту точку зрения выразил германский посланник в Копенгагене Брокдорф-Ранцау, который направил в МИД весьма красноречивый меморандум.

«По отношению к русской революции мы можем принять, по моему мнению, одно из следующих исходных положений: если мы экономическими и военными средствами продолжаем войну до осени, то очень важно сейчас способствовать усилению хаоса в России, и любое явное вмешательство в ход русской революции не должно иметь места. Но скрытно, по моему мнению, нам надо способствовать углублению раскола между умеренными и партией экстремистов. В наших интересах, чтобы последние взяли верх, так как в этом случае драматические изменения станут неизбежными и могут принять формы, которые потрясут само существование Российской империи… Я считаю, что мы должны поддержать экстремистов, так как именно это быстрее всего приведет к нужным нам результатам».

Сказано – сделано… Все знали, что партия экстремистов – это партия большевиков. А большевики – это Ленин. Значит, надо искать подходы к Ленину. И их нашли! В связи с этим настало время рассказать о весьма загадочной и в то же время скандально известной личности – я имею в виду Израиля Лазаревича Гельфанда, больше известного как Александр Парвус.

Израиль Лазаревич Гельфанд родом из местечка Березино Минской губернии. Его отец был простым ремесленником, но правдами и неправдами устроил сына в одесскую гимназию. В те годы наиболее популярными людьми среди молодежи были народовольцы, и, конечно же, рисковый местечковый парнишка не мог не примкнуть к борцам за народное дело. Так Израиль Гельфанд стал Александром Парвусом. Понимая, что в России он рано или поздно попадет в руки жандармов, Александр уехал в Швейцарию и поступил в Базельский университет, по окончании которого получил звание доктора философии. Чем может заниматься человек с дипломом доктора философии, если, конечно, не хочет каждый день подниматься на кафедру и объяснять бестолковым студентам, чем отличается Гегель от Фейербаха? Конечно же, политикой, и только политикой!

Парвус это понял довольно рано, сделал соответствующие выводы и из тихой Швейцарии перебрался в бурлящую, как котел, Германию. Там он вступил в социал-демократическую партию и стал таким активным ее деятелем, что за него всерьез взялась германская полиция. Парвус ударился в бега! Он мотался между Берлином, Дрезденом, Мюнхеном и Лейпцигом, ловко уходил от ищеек, при этом оставаясь главным редактором «Саксонской рабочей газеты».

В этой газете он печатал такие гневные статьи против всякого рода оппортунистов, что на него обратили внимание такие известные лидеры рабочего движения, как Плеханов, Мартов и Ленин. Владимир Ильич даже написал хвалебную рецензию на одну из публицистических книг Парвуса, назвав его «талантливым германским публицистом, который пишет под псевдонимом Парвус», и рекомендовал книгу «всем читателям, интересующимся отмеченными вопросами».

А в одном из писем Ленин писал: «Я не имею ни малейшего представления об его личном характере, но отнюдь не отрицаю в нем крупного таланта». Несколько позже состоялось их личное знакомство, оно было настолько результативным, что Парвус начал активно сотрудничать в «Искре» под псевдонимом Молотов.

О том, что Парвус был действительно крупным талантом, говорит хотя бы тот факт, что в 1904 году он предсказал поражение России в войне с Японией. Предсказал он и последовавшую затем революцию. Больше того, Парвус стал одним из основных идеологов так называемой перманентной, то есть непрерывной революции.

Но Парвус был не только пропагандистом и теоретиком, он жаждал настоящей, баррикадной борьбы. Именно поэтому в дни революционных событий 1905 года он примчался в Петербург, вошел в состав Исполкома Петербургского Совета рабочих депутатов и заявил о себе как о наиболее последовательном и решительном борце против царизма. Это не осталось не замеченным: Парвуса арестовали, осудили и сослали в Сибирь. Не будь дураком, Парвус быстренько оттуда бежал и снова оказался в Германии. Он пишет книги, публикует чрезвычайно острые статьи, анализирует причины неудачи первой русской революции. В эти годы его авторитет среди эмигрантов был, пожалуй, повыше, нежели у Ленина. Ильич на это реагировал довольно болезненно, он обвинял Парвуса в «полнейшем незнании русских политических вопросов» и даже позволил себе обозвать только что бежавшего из сибирской ссылки революционера пошляком.

Парвус понял, что первым среди борцов за рабочее дело ему не быть, а слыть вторым он просто не мог, поэтому махнул на всю эту подковерную борьбу рукой и занялся коммерцией. Несколько лет он был литературным агентом Максима Горького, причем настолько успешным, что только за пьесу «На дне» собрал более 100 тысяч марок – вот только потратил их не по назначению, то есть не отдал в партийную кассу, за что его подвергли остракизму и русские, и немцы.

Парвус легко пережил эту неприятность и махнул в Стамбул. Там-то и началась, как многие тогда говорили, «самая сенсационная глава жизни этого человека». Дело в том, что в октябре 1912 года начались так называемые Балканские войны. Их было две, и закончились они в августе 1913 года. Суть их в том, что Болгария, Греция, Сербия и Черногория, заключив союз, начали борьбу за освобождение от турецкого ига. Первыми начали Албания и Македония, потом к ним присоединились остальные. Союзники мобилизовали около миллиона человек, неплохо их вооружили, раздобыли более полутора тысяч орудий и двинулись на турок. С моря их прикрывали четыре греческих линкора, три крейсера и восемь эсминцев.

Поначалу дела у союзников шли более чем успешно: турки терпели поражение за поражением и на всех фронтах отступали, больше того, в конце года они запросили мира. В мае 1913-го в Лондоне был подписан мирный договор, по которому Турция лишилась почти всех своих владений в Европе. Но уже в июне началась вторая Балканская война. На этот раз она велась между Болгарией с одной стороны, и Сербией, Грецией, Румынией, Черногорией и Турцией – с другой.

Лучше всех в этой неразберихе сориентировался Парвус. Как только раздались первые выстрелы, он тут же рванул в Стамбул в качестве военного корреспондента одной из германских газет. На самом деле никаких репортажей с полей боев он не писал, а был правой рукой немецкого военного атташе генерала фон Сандерса.

И это не случайно, ведь уже больше года Парвус был агентом германского Генерального штаба.

Отстаивая интересы Германии, Парвус ни на секунду не забывал о своих. Он прекрасно понимал, что война – это, прежде всего, оборот гигантских денежных сумм. Значит, надо торговать! И Парвус торговал. Скажем, туркам не хватало хлеба и они были готовы покупать его хоть втридорога. Парвус находит посредников в России, заключает чрезвычайно выгодный контракт и спасает Турцию от голода. Но это вовсе не значит, что он идейный сторонник Турции. Прекрасно зная, что болгарам, грекам и сербам катастрофически не хватает оружия и боеприпасов, Парвус продает им огромные партии устаревшего немецкого оружия.

Деньги он на этом сколотил огромные! Когда началась Первая мировая война, возможностей делать деньги стало еще больше, но Парвус снова заболел политикой. А так как он оставался агентом германского Генерального штаба, то, естественно, употребил свои таланты на благо Германии. Уже в марте 1915-го он предоставил руководству детально разработанный план под названием «Подготовка массовой политической забастовки в России». В историю он вошел как «Меморандум д-ра Гельфанда».

Читая этот документ, невольно приходишь к выводу, что если и были у России по-настоящему злобные, коварные и сатанински вероломные враги, то одним из главных был, конечно же, Парвус. Он хорошо знал Россию, знал, каково ее внутриполитическое положение, какова экономика и чем дышат люди. Поэтому он бил наверняка, бил по самым болезненным и уязвимым местам. Начать он предлагал с организации железнодорожной забастовки, которая прервет сообщение Центра с фронтом, и, стало быть, ни из Петрограда, ни из Москвы на фронт нельзя будет подвезти ни снаряды, ни патроны, ни хлеб, ни бинты. А чтобы подстраховаться, надо взорвать железнодорожные мосты. Кто это сделает? Специально обученные агенты, причем из русских социал-демократов, которых следует загодя переправить в Россию. Мосты надо взорвать и в Сибири, чтобы воспрепятствовать поставке оружия из Америки. Кроме того, необходимо, не жалея денег, «оказывать финансовую поддержку группе большевиков в российской социал-демократической партии, которая борется против царизма всеми доступными средствами; ее вожди находятся в Швейцарии».

На реализацию этого плана Парвус запросил 20 миллионов марок. Скупердяи немцы для начала выделили 5 миллионов, оговорив, что деньги должны быть потрачены «на революционную пропаганду в России».

Но главное сошлось: большевики, то есть Ленин, желают того же, что и агент германского Генерального штаба Парвус, – поражения России в войне. А раз так, большевикам надо помогать! Сделав такой вывод, берлинские стратеги начали действовать. Для начала через третьих лиц они организовали встречу Ленина и Парвуса. В мае 1915-го Парвус приехал в Швейцарию и повидался с Лениным. Но, судя по свидетельству самого Парвуса, она закончилась ничем. И это естественно. Не мог же Ленин ослабить и без того немногочисленную партию, отправив в Россию большевиков, чтобы взрывать мосты.

Хорошо, решил Парвус, значит, еще не время, и вернулся в Копенгаген, где на немецкие деньги создал «Общество социальных исследований последствий войны». Ни у кого не вызывало сомнений, что это «Общество» было своеобразным филиалом разведорганов. А хитрован Парвус, потерпев фиаско в деле привлечения к своей деятельности Ленина, решил действовать не напрямую, а через ближайших сторонников Ильича: он пригласил на работу в качестве сотрудников «Общества» таких известных большевиков, как Яков Ганецкий (Фюрстенберг), Моисей Урицкий и Григорий Чудновский.

Несколько позже этот ход Парвуса полностью себя оправдает. А пока что он продолжал спекулировать всем, чем можно, – от консервов и лекарств до бинтов и карандашей, и наживался на войне.

А что же Ленин? Ленин метался, как затравленный зверь, и рвался в Россию. Но как туда пробраться, как? Он прекрасно понимал, что проехать через Англию или Францию – союзниц России в войне против Германии – невозможно: там хорошо знают о его пораженческой позиции. Арестуют – и вся недолга!

– Хорошо, – рассуждал он. – По морю – нельзя, по суше – тоже нельзя. А что, если по воздуху, на аэроплане?

– На аэроплане? – изумлялась Надежда Константиновна. – А где ты его возьмешь? И как будешь им управлять?

– Управлять буду не я, – отмахивался Ильич. – В Швейцарии немало безработных летчиков. Находим такого летчика, он – самолет, и через Германию, Швецию и Финляндию летим в Россию.

– А где будете заправляться? – задавала коварный вопрос Крупская. – Или бочки с бензином возьмете с собой?

– М-да, вопросец! – досадливо морщился Ленин. – Об этом я не подумал. А если сядем на территории Германии, тогда нам крышка.

На следующий день родился еще более диковинный план. Что если выдать себя за шведского туриста, возвращающегося домой? И нужно-то всего ничего – шведский паспорт. Кто его достанет? Да тот же Ганецкий. Ленин отправляет в Стокгольм свою фотокарточку, просит найти похожего на него шведа, оформить паспорт на какого-нибудь Свенсона – и под этим именем Ильич проберется в Россию.

Ганецкий двойника-шведа не нашел – и эта идея отпала.

Но Ленин не сдавался. Однажды ночью он растолкал Надежду Константиновну и ликующе зашептал:

– Я придумал! Потрясающий план! Никто ни о чем не догадается!

– Кто не догадается? О чем не догадается?

– Шведы. Полицейские, таможенники или черт их знает кто… А не догадаются потому, что я прикинусь… глухонемым. Да-да, глухонемым шведом. Каково, а?! – торжествующе воскликнул он.

– Отличная идея. Вот только… Ты ведь во сне иногда разговариваешь. Не дай бог, приснятся тебе меньшевики. Ты не удержишься и начнешь во сне ругаться, причем по-русски: сволочи, сволочи! И что тогда?

– Тогда пропала конспирация, – уныло согласился Ленин.

– Ну, меньшевики тебя, может быть, и не посетят, – пожалела его Крупская. – Но ведь шведские полицейские не дураки: они могут тебя заставить заполнить анкету или написать какое-нибудь заявление. Ты хоть по-шведски-то писать умеешь?

– Увы… Матушка не научила.

– Тогда придется прикидываться не только глухонемым, но и слепым.

– Так что же делать?! Как быть?! Нельзя же без конца сидеть в этой швейцарской клетке, – забегал он по комнате. – Мы должны во что бы то ни стало ехать, хотя бы через ад!

Выручил, как это ни покажется странным, лидер меньшевиков Юлий Мартов (Цедербаум). На одном из совещаний он предложил невероятно дерзкий, но в то же время реальный план легального проезда русских эмигрантов через воюющую Германию в порядке их обмена на германских пленных. Этот план так сильно понравился Ленину, что он тут же принялся за его разработку. В тот же день он отправил своему другу Владимиру Карпинскому своеобразную инструкцию.

«План Мартова хорош, – писал он. – За него надо хлопотать. Только мы (и Вы) не можем делать этого прямо. Нас заподозрят. Надо, чтобы кроме Мартова, беспартийные русские и патриоты-русские обратились к швейцарским министрам… с просьбой поговорить об этом с послом германского правительства в Берне. Мы ни прямо, ни косвенно участвовать не можем: наше участие испортит все. Но план, сам по себе, очень хорош и очень верен».

После предварительного зондажа выяснилось, что швейцарские министры наотрез отказались вести такие переговоры: они боялись французов и англичан, которые могли усмотреть в этом нарушение нейтралитета. Тогда за дело взялся, причем в частном порядке, лидер швейцарских социал-демократов Роберт Гримм. Одним из условий, на которых он соглашался вести переговоры, было официальное согласие Временного правительства на эту необычную акцию.

Ленин понимал, что о таком согласии не может быть и речи, поэтому разразился гневной эскападой.

– Сидящие в Петрограде социал-патриоты заинтересованы в том, чтобы мы подольше здесь сидели и не мешали им вовлекать российский пролетариат в продолжение начатой царизмом империалистической войны. Наш долг – не допустить этого. Чего вы боитесь? Будут говорить, что мы воспользовались услугами немцев? Все равно и так говорят, что мы, интернационалисты, продались немцам… Откладывая поездку, мы нанесем вред рабочему движению.

У Мартова и возглавляемых им меньшевиков была другая, более близкая к жизни, позиция.

– Разве к лицу русским революционерам вступать в переговоры с представителями враждебной державы, используя ее территорию для проезда в Россию? – гневно вопрошали они. – Ну, допустим, Вильгельм согласится пропустить вагон с эмигрантами через Германию, пропустить в своих корыстных интересах, но Временное правительство ни за что не впустит их в Петроград и объявит изменниками.

Так оно и случилось. Позицию Временного правительства огласила парижская газета «Пти Паризьен», которая сообщила, что министр иностранных дел России Милюков недвусмысленно заявил: «Каждого русского политэмигранта, посмевшего проехать через Германию, в России будут отдавать под суд как изменника родины».

Все хорошо знали, что во время войны изменников родины ждет расстрел, поэтому большая часть политэмигрантов от идеи поездки отказалась. И тогда Ленин открыто – в печати и на митингах – огласил свою позицию. Он произнес те слова, которые слетели с его уст во время ночной пикировки с Надеждой Константиновной.

– Мы должны во что бы то ни стало ехать, хотя бы через ад!

Это заявление не осталось незамеченным. Именно в те дни, прочтя это воззвание в газетах, британский премьер-министр Ллойд Джордж записал в своем дневнике: «Тень огромной фигуры Ленина начала подниматься над горизонтом».

Вагон, решивший судьбу России

Тем временем Роберт Гримм вышел на германского посла в Берне фон Ромберга. Посол понял его с полуслова и тут же связался с Берлином. В министерстве иностранных дел были так рады неожиданному подарку, что, в нарушение строжайших инструкций, среди ночи подняли на ноги руководство Генерального штаба и потребовали, чтобы военные обеспечили беспрепятственный проезд русских эмигрантов. А уже утром в Берн ушла телеграмма: «Специальный поезд получит военное сопровождение. Передача произойдет на пограничной станции Готмадинген или Линдау ответственным сотрудником. Немедленно вышлите информацию о дате отправления и список отъезжающих».

Получив такой недвусмысленный карт-бланш, фон Ромберг развил бурную деятельность. Вскоре он понял, что Гримм для такого дела не подходит – уж очень он осторожен и рационалистичен.

Фон Ромберг начал искать выходы непосредственно на Ленина, но тот, боясь себя скомпрометировать прямыми контактами с немцами, на встречу с представителем воюющей с Россией державы не шел.

А из Берлина нажимали! Буквально через день оттуда пришла еще более категоричная телеграмма: «Согласно полученной здесь информации желательно, чтобы проезд русских революционеров через Германию состоялся как можно скорее, так как Антанта уже начала работу против этого шага в Швейцарии. Поэтому рекомендуем действовать с максимально возможной скоростью».

Не сидел без дела и Парвус. Он чуть ли каждый день наведывался в Берлин и в конце концов смог убедить скептически настроенного Людендорфа в том, что «самое выгодное дело для Германии – это как можно быстрее доставить Ленина, яростного противника войны, в Россию».

Через служащего свой торговой фирмы и представителя большевиков в Копенгагене Якова Ганецкого Парвус сообщил Ленину, что договорился с Берлином о возможности проезда русских политэмигрантов через Германию.

Ленин не на шутку испугался! Еще бы, ведь о связи Парвуса с германским Генеральным штабом знала вся Европа, и, не дай бог, станет известно, что организатором поездки большевиков является Парвус, а это значит – немецкие генералы, тогда репутации Ленина конец.

«Нет-нет, связывать свое имя с именем Парвуса нельзя! – решил Ленин и тут же телеграфировал Ганецкому: – Берлинское разрешение для меня неприемлемо. Пользоваться услугами людей, имеющих касательство к издателю „Колокола“, я, конечно, не могу».

Но Парвус свое дело сделал. Достоверно известно, что прежде чем дать согласие на проезд русских политэмигрантов через территорию Германии, и Людендорф, и другие руководители Генштаба имели продолжительные беседы с Парвусом. В конце концов он убедил немецких генералов в том, что Германия от этого только выиграет.

А в Берне дела шли не столь блестяще – фон Ромберг никак не мог выйти на Ленина или на кого-либо из его доверенных лиц. И вдруг ему доложили, что в посольство явился швейцарский социалист Фриц Платтен и просит его принять по неотложному вопросу.

– Этому-то чего надо? – изумился Ромберг. – Неужто и нейтралы затеяли революцию и им необходимо немецкое оружие? А впрочем, пропустите, пусть войдет, – сказал он секретарю.

Когда на пороге кабинета появился высокий, элегантно одетый и к тому же откровенно красивый джентльмен, Ромберг подумал, что быть швейцарским социалистом, судя по всему, не так уж и плохо. Да и кадры они подбирают отменные: такой господин украсил бы правление какого-нибудь банка или совет директоров солидной фирмы.

– Проходите, – невольно привстал Ромберг. – Садитесь. Чай, кофе?

– Кофе, – как-то по-особенному вальяжно сел в кресло респектабельный посетитель.

– С чем пожаловали? Чем могу быть полезен? – поинтересовался Ромберг.

– Весна в этом году ранняя, – начал издалека Платтен. – И погода почти летняя.

– Весьма тонкое наблюдение, – съязвил Ромберг.

– А кофе у вас отменный, – сделав вид, что ничего не заметил, продолжал светскую беседу Платтен. – И где вы его только достаете?

– Там же, где и все, – на черном рынке, – криво усмехнулся Ромберг.

– Да уж! – хохотнул Платтен. – На черном рынке можно достать все, даже русские газеты, – неожиданно посерьезнел он. – Господин посол, а вы читаете русские газеты?

– Зачем? – пожал плечами Ромберг. – Если есть что-то интересное, это переводят на немецкий в отделе печати и в виде обзоров присылают мне из Берлина.

– Про революцию вы, конечно, читали, – констатировал Платтен. – И про неуемное желание Временного правительства продолжать войну с Германией тоже знаете. Между тем есть люди, которые Германии могут помочь, – они ратуют за выход России из этой варварской бойни. Представляете, как выиграет Германия, если вдруг исчезнет Восточный фронт?!

– И что же это за люди? – с трудом прочистив мигом пересохшее горло, спросил Ромберг. Ему стоило огромных усилий сделать вид, что он ни о чем не догадывается.

– Они здесь, в Швейцарии, – кивнул за окно Платтен. – Это, прежде всего, Ленин и его правая рука Зиновьев. – И если им помочь…

– Поможем! – наклонившись через стол, свистяще прошипел Ромберг. – Таким людям нельзя не помочь.

– Я знал, что мы поймем друг друга, – протянул ему руку Платтен. – Если не возражаете, я зайду к вам завтра, и мы обсудим детали.

– До завтра, – с трудом сдерживая нетерпение, встал из-за стола Ромберг.

А Платтен, невозмутимый Платтен, вдруг скривился от боли, как-то по-детски ойкнул и рухнул в кресло.

– Что с вами? – бросился к нему Ромберг.

– Рука, – выдавил побледневший Платтен. – Левая рука, будь она неладна… Я неловко облокотился, а она этого не любит.

– Позвать врача? – обеспокоено предложил Ромберг.

– Врач здесь не поможет, – вытирая холодный пот, процедил Платтен. – Когда-то я сорвался со скалы, сломал руку, а кости срослись неправильно, да и суставы – ни к черту. Но это было давно. Я привык… Всё, кажется, отпустило. Не обращайте внимания. Так, значит, до завтра, – коротко кивнул он и стремительно вышел из кабинета.

А Ромберг, еле сдерживая нетерпение и потирая руки, бросился к шифровальщику.

– Телеграмма. Молния! В Берлин! – победно воскликнул он. – Пишите… «Сегодня меня посетил видный швейцарский социалист Фриц Платтен и от имени группы русских социалистов, в частности, их руководителей Ленина и Зиновьева, обратился с просьбой разрешить проезд через Германию небольшому числу самых видных эмигрантов. Платтен утверждает, что события в России принимают опасный для вопроса о мире поворот, и необходимо сделать все возможное для отправки вождей-социалистов в Россию, так как там они пользуются значительным влиянием».

Утром следующего дня Платтен был немногословен. Он положил на стол Ромберга сложенный вчетверо лист и, потирая небритый подбородок, устало бросил:

– Над этим документом мы трудились всю ночь. Назвать его можно так: «Условия, на которых эмигранты согласны совершить переезд».

Должен предупредить, что редактированию этот текст не подлежит, хотя, конечно, точки или запятые можно поставить в других местах. Читайте, господин посол, лучше – вслух, чтобы я мог сразу же ответить на возникшие у вас вопросы.

– Хорошо, – согласно кивнул Ромберг и надел очки.

«1. Я, Фриц Платтен, руковожу за своей полной ответственностью переездом через Германию вагона с политическими эмигрантами и легальными лицами, желающими поехать в Россию.

2. Вагон, в котором следуют эмигранты, пользуется правом экстерриториальности.

3. Ни при въезде в Германию, ни при выезде из нее не должна происходить проверка паспортов или личностей.

4. К поездке допускаются лица совершенно независимо от их политического направления и взглядов на войну и мир.

5. Платтен приобретает для уезжающих нужные железнодорожные билеты по нормальному тарифу.

6. Поездка должна происходить по возможности безостановочно в беспересадочных поездах. Не должны иметь места ни распоряжения о выходе из вагона, ни выход из него по собственной инициативе. Не должно быть перерывов при поездке без технической надобности.

7. Разрешение на проезд дается на основе обмена уезжающих на немецких и австрийских пленных и интернированных в России. Посредник и едущие обязаны агитировать в России, особенно среди рабочих, с целью проведения этого обмена в жизнь.

8. Возможно кратчайший срок переезда от швейцарской границы до шведской, равно как технические детали, должны быть немедленно согласованы.

Берн – Цюрих. 4 апреля 1917 года.

Фриц Платтен».

– Что скажете? – заметив озабоченность Ромберга, поинтересовался Платтен.

– Вопросы у меня есть, и их немало, – поднял глаза от бумаги Ромберг и нервно закурил, но тут же, спохватившись, протянул портсигар Платтену. – Курите, – предложил он.

– Нет-нет, – протестующе поднял руки Платтен. – Не курю.

– Бросили?

– Бросил, и очень давно.

– Неделю назад? – недоверчиво усмехнулся Ромберг.

– Чуть больше. А если точно, то двадцать лет назад.

– Тогда у вас должно быть отменное здоровье… которое позволит успешно завершить задуманную нами акцию, – неожиданно холодно закончил он. – А теперь, с вашего позволения, перейдем к вопросам. – Ну, едем мы с вами по Германии. Едем, едем, а куда? Каков конечный пункт?

– Конечный пункт – германский порт Засниц. Между этим городом и шведским Треллеборгом ходит железнодорожный паром «Королева Виктория» – на него мы и должны попасть.

– Хорошо. А что означает термин «легальные лица», которые желают поехать в Россию?

– Речь идет о членах семей политических эмигрантов, в основном детях и женах.

– Понятно… А как вы себе представляете процедуру обмена русских политэмигрантов на немецких и австрийских пленных?

– Я же написал: мы будем агитировать с целью проведения этого обмена в жизнь.

– И всё?

– Господин посол, вы же прекрасно понимаете, что пока большевики не у власти, они ничего не смогут сделать для реального выполнения этого обязательства. Больше того, они рискуют жизнью, взяв на себя другое обязательство – остановить войну, тем самым предоставив возможность Германии перебросить десятки боеспособных дивизий на Западный фронт. Или Германия все еще горит желанием воевать на два фронта?

– Вы забыли, что я дипломат, и на такого рода вопрос не могу ответить ни «да», ни «нет». Еще один вопрос, на это раз последний: сколько пассажиров будет в этом вагоне?

– Я думаю, человек пятьдесят – шестьдесят.

– И вы их хорошо знаете?

– Одних лучше, других хуже, но поручиться готов за каждого. Или этого мало? – с металлом в голосе спросил Платтен.

– Что вы, что вы, этого достаточно! – обезоруживающе поднял руки Ромберг. – Единственное, что хотел бы уточнить: как вы себе представляете их отъезд? На перроне будет оркестр, потом пройдет митинг, вы помашете им вслед – и провожающие разойдутся по домам? Или у вас какой-то другой, более оригинальный сценарий?

– А вы веселый человек, – натянуто улыбнулся Платен. – Ни о каких оркестрах, митингах и тому подобном не может быть и речи – это во-первых. Было бы очень хорошо, если бы об этой акции ничего не пронюхала пресса. И вообще, господин посол, чем меньше шума, чем меньше утечек информации, тем лучше. Надеюсь, вы понимаете, что это в наших с вами интересах. А во-вторых, господин посол, я не собираюсь, как вы изволили выразиться, махать им вслед. Раз они мне доверились и раз я за них ручаюсь, то я поеду с ними, причем до самой шведской границы.

– Браво, господин Платтен! – воскликнул Ромберг. – Иного ответа я и не ожидал. Все, больше вопросов не имею, – встал он из-за стола. – Как вы понимаете, решение принимаю не я, поэтому ваши «Условия» я должен передать в Берлин. И чем быстрее, тем лучше. Поэтому – до завтра.

– До завтра, – поднялся и Платтен.

Телеграмма, которую Ромберг тут же отправил в Берлин, была требовательно-лаконичной.

«Посетивший меня сегодня Фриц Платтен выразил готовность поручиться за каждого из группы русских политэмигрантов, а также обязался сопровождать вагон до границы вместе с немецкими представителями. Поскольку их немедленный отъезд в наших интересах, я настоятельно рекомендую выдать разрешение сразу же, приняв изложенные „Условия“».

Отправив эту телеграмму, барон Ромберг надолго задумался. Он был опытным дипломатом, да и в разведке знал толк, поэтому ему не давала покоя простая, как ножка стула, мысль: «Кому я доверился? Кто он такой, этот Платтен? Откуда он взялся? Не подстава ли это английской или французской разведок? Почему он помогает большевикам, которые, по большому счету, самые вероломные враги России и которых, если смотреть правде в глаза, всех до единого надо поставить к стенке? А может, как раз этого он и добивается? Ведь не может же он не знать о заявлении Временного правительства о том, что каждого русского политэмигранта, посмевшего проехать через Германию, в России будут отдавать под суд как изменника родины. А в военное время изменника ждет расстрел или, еще хуже, петля.

Слов нет, Германии все это выгодно. Но нет ли в этой акции какого-то потаенного смысла? Я понимаю, если бы Платтен был не швейцарским социалистом, а, скажем, немецким монархистом, жаждущим победы германского оружия, тогда все было ясно и понятно, а так… Нет, что-то тут не сходится, что-то не стыкуется.

На кого работает Платтен, чего он добивается, какова его конечная цель? Чтобы это понять, надо разобраться в личности Платтена, надо задать самый популярный у американцев вопрос: „Кто вы, мистер Платтен?“ Кому его задать? Слава Богу, в Германии есть не только полиция, но и разведка, и контрразведка. Пошлю-ка я запрос им, пусть пороются в своих архивах».

Приняв такое решение, Ромберг вызвал шифровальщика и продиктовал соответствующие телеграммы, не преминув добавить, что ответ требуется максимально быстрый.

Как оказалось, досье на Платтена в Берлине было, но такое тоненькое, что Ромберг был откровенно разочарован. И все же он узнал, что выдающий себя за лощеного джентльмена господин – всего лишь сын столяра-краснодеревщика, что когда ему надоело делать шкафы, столы и стулья, он ударился в политику – на митингах и демонстрациях задиристому Платтену не было равных: оратор из него получился отменный, его даже называли швейцарским Либкнехтом.

Сейчас он – секретарь социал-демократической партии Швейцарии, до этого возглавлял интернационалистов-социалистов, а еще раньше был партийным агитатором латвийской секции РСДРП.

– Так вот где собака зарыта! – воскликнул Ромберг, – оказывается, он был членом РСДРП. А этой партией руководит не кто иной, как Ленин. Значит, они одного поля ягоды, значит, Платтен тайный большевик… Впрочем, это вовсе не обязательно, куда заманчивее работать на большевиков, формально оставаясь швейцарским социал-демократом. Так, а что он делал в Латвии? Все ясно, – перевернул еще одну страничку досье Ромберг, – никакой вы, господин Платтен, не агитатор, а самый обыкновенный террорист. Да-да, террорист, или, как их тогда называли, боевик, выдающий себя за идейного борца с царизмом. Вам-то что дело до царизма, а, господин Платтен? Так нет же, вы взялись поставлять оружие рижским боевикам и организовывать уличные беспорядки. За что вас в 1906-м арестовали. Могли ведь и расстрелять, военно-полевые суды тогда не церемонились. А это что за бумажка? Ого, это копия постановления об освобождении Платтена под залог в пять тысяч рублей. Деньги внесла его невеста, а впоследствии жена, Лина Хаит.

– А это что за рапорт? – продолжал листать досье Ромберг. – Так-так, негласный агент гамбургской полиции, служивший помощником боцмана на германском торговом судне, сообщает: «На нашем пароходе большая часть матросов сочувствовала борьбе рижских рабочих против царизма. Поэтому они охотно взялись помочь какому-то боевику, который просил спрятать его от русских жандармов. Они не замедлили явиться на борт, перерыли весь пароход от клотика до киля, но боевика не нашли. И лишь когда мы вышли в нейтральные воды, матросы дали условный знак и на палубе появился негр. Он хорошо говорил по-немецки и назвал себя Фрицем Платтеном. А не нашли его потому, что пока мы шли в нейтральные воды, он находился в пароходной трубе и висел там на руках».

– На одной руке, – чисто механически уточнил Ромберг, – ведь левая у него покалечена, он даже облокотиться на нее не может. И не только рука, – достал он еще один документ, подписанный каким-то доктором. – Вот бедняга-то, а! – не удержался от сочувственного восклицания Ромберг. – Оказывается, он перенес тяжелую форму туберкулеза и у него ампутировано одно легкое. Так вот почему он отказался от сигареты – тут уж, действительно, не до курева. Инвалид, по все статьям инвалид! А он нисколечко не комплексует и ведет активнейший образ жизни. Нам бы таких людей, да побольше, тогда Германия действительно стал бы владычицей мира. Но где их взять? – вздохнул он и спрятал досье Платтена в сейф.

Барон фон Ромберг, всю жизнь имевший дело с карьеристски настроенными людьми, долго не мог успокоиться. Он выкурил одну за другой три сигареты, выпил две чашки кофе, потом махнул на все рукой, налил целый фужер коньяка, хватил его одним глотком и, не закусывая, сел к столу.

– Так вот вы какой, мистер Платтен! – не без восхищения раздумывал Ромберг. – Каюсь, но я вас не за того принял, думал, что вы – страдающий от безделья сынок какого-нибудь цюрихского банкира. Что ж, тем лучше! Раз вы убежденный революционер, значит, не бросите дело на полпути и не продадитесь агентам Антанты. Мы с вами заварим хорошую кашу, – удовлетворенно потер руки Ромберг. – Такую крутую кашу, что давиться ею будут не один десяток лет.

В тот же день из Генерального штаба пришла долгожданная телеграмма: «Безопасный проезд гарантируем. Никаких паспортных формальностей на границе не будет. Максимальное количество пассажиров – шестьдесят».

У Ромберга были свои заботы, а у Платтена – свои. Он метался по городу и искал, у кого бы занять денег на билеты. Партийная касса была пуста, обращение Ленина к Ганецкому с просьбой «выделить две, а лучше три тысячи крон для нашей поездки» результатов практически не дало, так как просить у Парвуса тот не решился, а сам наскреб сумму, которой хватало лишь на десять человек.

И все же Платтен сумел занять три тысячи франков! На эти деньги он купил билеты в вагон 3-го класса и съестных припасов из расчета на десять дней. По большому счету Платтену повезло, так как вместо 60 человек, изъявивших желание ехать в Россию, 28 в последний момент отказались. На 32 человека денег хватало – и Платтен облегченно вздохнул.

И вот наступило 9 апреля 1917 года. Ромберг свое слово сдержал: в печати об отъезде группы русских политэмигрантов не было ни слова. Больше того, по требованию Платтена ранним утром он отправил в Берлин чуть ли не ультимативную телеграмму.

«Эмигранты считают, что им придется встретиться с огромными трудностями и даже судебным преследованием со стороны российского правительства по причине проезда через вражескую территорию. Поэтому им очень важно иметь право утверждать, что они не общались в Германии ни с одним немцем. Важно также, чтобы немецкая пресса не касалась этого дела до того времени, пока о нем не заговорят за границей. Следует воздерживаться от каких бы то ни было комментариев, и особенно от намеков на заинтересованность Германии, что могло бы компрометировать эмигрантов».

Казалось бы, все необходимые меры предосторожности были приняты, но каким-то странным образом об отъезде Ленина и его сторонников узнала вся русская эмиграция. Поэтому на вокзале было самое настоящее столпотворение. Одни пришли с цветами и пели революционные песни. Другие, не скрывая слез, рыдали, будто провожали друзей на верную смерть. Третьи, размахивая палками и грозя кулаками, обзывали отъезжающих изменниками, предателями и врагами России. Они колотили по вагону и готовы были выбить стекла.

Наконец поезд тронулся, и все пассажиры облегченно вздохнули.

Один лишь Платтен был по-прежнему озабочен и хмуро просматривал какие-то бумаги. Дело в том, что в последний момент по требованию германской стороны ему пришлось заставить всех пассажиров расписаться в документе под названием «Подписка участников проезда через Германию». По большому счету, эта «Подписка» бы не чем иным, как подтверждением того, что никакой защиты находящиеся в вагоне люди не имеют и что ответственность за свою дальнейшую судьбу несут они сами. Вот он, текст этого поразительного документа.

«Подтверждаю:

1. Что мне были сообщены условия, выработанные Платтеном и Германским посольством.

2. Что Платтеном моя поездка гарантирована только до Стокгольма.

3. Что я извещен о сообщении, что Временное правительство грозит отнестись к лицам, проезжающим через Германию, как к государственным изменникам».

Далее следовали подписи, причем весьма любопытные. Скажем, Владимир Ульянов подписался своим партийным псевдонимом – Ленин, и это, в принципе, естественно. А вот его жена Надежда Крупская, видимо, в первый и в последний раз в жизни тоже подписалась как Н. Ленина. Седьмой в списке идет Инесса Арманд. О ней разговор особый, и он еще впереди. Григорий Зиновьев идет под партийным псевдонимом, а вот его жена под его подлинной фамилией – Радомысльская. Григорий Бриллиант, который в партии известен как Сокольников, написал свою подлинную фамилию.

Всего в списке 30 фамилий, а ехало, как известно, 32 человека. Вне списка были Фриц Платтен и Карл Радек (Собельсон), так как первый был гражданином Швейцарии, а второй имел австрийский паспорт.

Этот список заслуживает того, чтобы рассмотреть его подробнее – уж очень по-разному сложились судьбы этих людей. У одних – благополучно, у других – трагично. Но разговор об этом – впереди.

А пока что они веселятся, поют под стук колес песни, играют в карты, незлобиво подшучивают друг над другом, что-то пьют, что-то едят… Впереди у них целая жизнь, и никто не знает, какая. Никто не знает, кто кого предаст, кто кому станет врагом, а кто будет верен до гроба. Но сегодня они вместе, сегодня они думают об одном: быстрее бы добраться до России и заняться тем, чему посвятили жизнь, – социалистической революцией, которая народы России сделает счастливыми, а страну – могучей, сильной и процветающей.

Когда пересекали швейцарско-германскую границу, произошел забавный конфуз. Таможенники, которых, видимо, не предупредили, что за люди едут в вагоне, устроили такую тщательную проверку личных вещей и багажа эмигрантов, что пассажиры не на шутку разволновались. Брезгливо копаясь в узлах, подушках и одеялах, которые революционеры везли с собой, таможенники торжествующе выуживали оттуда плитки шоколада, конфеты, мармелад и другие сладости. На робкие протесты они не обращали внимания и, злорадно усмехаясь, еще и поучали:

– Швейцарские подушки, равно как одеяла, простыни и наволочки, везите, ладно уж, не разоримся. А вот шоколад нельзя! Шоколад, конфеты, мармелад и сахар – стратегическое сырье, такое же, как, скажем, порох, свинец или бензин. По большому счету, мы должны вас оштрафовать, а то и задержать, но на первый раз, так уж и быть, ограничимся конфискацией незадекларированного товара.

И вот наконец Германия. В пограничном городке Готмадингене под парами стоял на первый взгляд обычный поезд, но на самом деле он был, без всякого преувеличения, поездом особого назначения. Политэмигрантов разместили в вагоне типа «микст», проще говоря, он был наполовину жестким, наполовину мягким. В соответствии с договоренностью, три двери были закрыты на ключ. Никаких пломб на них не было. Четвертая была не заперта, но выходить на остановках никто из пассажиров не имел права. За этим следили два немецких офицера, которые по поручению Генштаба сопровождали эмигрантов. Один из них, ротмистр фон Планиц, говорил по-русски, но когда он вышел из купе, чтобы пообщаться с кем-нибудь из пассажиров, на его пути вырос непреклонный Платтен. Он достал из кармана кусок мела, провел на полу жирную черту и, холодно сверкая глазами, заявил:

– Считайте эту линию не меловой, а государственной границей между Германией и Россией. Вздумаете нарушить, будете иметь дело со мной!

Дисциплинированные немецкие офицеры понимающе кивнули и попыток нарушить границу больше не делали.

На остановках политэмигранты смирно сидели на своих местах и даже отодвигались подальше от окон, чтобы, не дай бог, не спровоцировать кого-нибудь из прогуливающихся по перрону на никому не нужный контакт, который может иметь непредсказуемые последствия. Но Платтен имел право пользоваться четвертой, незапертой дверью, и на перрон выходил: то чтобы купить газеты, то просто прогуляться и заодно посмотреть, не затевают ли немцы какой-нибудь провокации. Точно так же он вышел из поезда во Франкфурте, выпил кружку пива и вдруг увидел, как кто-то из его подопечных, прильнув к оконному стеклу, чуть ли не глотает слюну, глядя, как Платтен наслаждается пенным напитком. И тут ему стало так стыдно, что он решил немедленно исправить ошибку. Зная, что у немецких солдат проблемы с куревом, а сам он на всякий случай всегда имел при себе пачку сигарет, Платтен подошел к группе солдат, поговорил о том, о сем, предложил закурить, потом махнул рукой и отдал им всю пачку. Солдаты рассыпались в словах благодарности, а Платтен, воспользовавшись сложившейся ситуацией, как бы извиняясь, сказал:

– Камераден, зольдатен, друзья! Не могли бы вы меня выручить?

– Что, надо кого-нибудь поколотить? – хохотнули солдаты. – Это мы с удовольствием, покажите только кого.

– Договорились, – улыбнулся Платтен. – Я на вас рассчитываю. Но это мы сделаем в следующий раз. А пока что… В этом вагоне едут мои друзья. Я хочу угостить их пивом. Друзей много, а рук всего две. Не могли бы вы мне помочь и отнести в вагон двадцать кружек пива?

– И по одной нам! – решили не упустить выгоды солдаты.

– По рукам! – воскликнул Платтен и побежал заказывать пиво.

Нетрудно представить, каким неподдельным было удивление и самого Ленина, и его спутников, когда в вагон ввалилась шумная ватага немецких солдат с кружками пива в руках и наперебой начала угощать пассажиров. Они было стали отнекиваться, но когда увидели в дверях Платтена, то поняли, что это его проделка, и с удовольствием выпили по кружке отменного пива.

Но большевики не были бы большевиками, если бы хоть на минуту забыли о своем революционном долге. Самым активным оказался Радек, который тут же затеял братание с солдатами и стал призывать их не возвращаться в окопы. Солдаты начали было говорить, что кому, мол, охота кормить вшей и ждать, когда в башку попадет шальная пуля, но тут в дверях показался ротмистр Планиц – и солдат будто ветром сдуло, через секунду они были на перроне.

И вот наконец долгожданный Засниц! Здесь путешественникам предстояло пересесть на шведский паром «Королева Виктория». Пока возились с багажом, Ленин быстренько набросал текст телеграммы и попросил Платтена тотчас же отправить ее в Швейцарию.

– Оставшиеся товарищи наверняка волнуются. Надо их успокоить. Поэтому я пишу: «Германское правительство лояльно охраняло экстерриториальность нашего вагона. Едем дальше… Привет. Ульянов».

Как только паром отвалил от пирса, начался сильный шторм. Пароход бросало как щепку, палубу заливало водой, пассажиров так укачало, что из кают они не выходили. И только Ленин, Радек и Зиновьев как ни в чем ни бывало прогуливались по верхней палубе и рассказывали анекдоты.

Когда шторм утих и на палубу выбрались измученные качкой морские странники, из рубки вышел капитан, попросил минутку внимания и не терпящим возражения тоном сказал:

– Господа, в соответствии с действующими на нашем флоте правилами, прошу вас соблюсти маленькую формальность. Вам надлежит получить у старшего помощника анкеты и по возможности быстро их заполнить. Предупреждаю: отказ чреват тем, что на шведский берег вы не сойдете и будете доставлены обратно, в воюющую Германию.

Какой тут поднялся переполох!

– Нас предали! – кричали одни.

– Нас продали! – подхватывали другие.

– Надо было сидеть в Швейцарии и не высовывать оттуда носа! – добавляли третьи.

– Товарищ Платтен, – заметно волнуясь, отвел его в сторонку Ленин. – Что это значит? О каких анкетах речь? Ведь мы уже расписались под так называемой «Подпиской».

– Там мы имели дело с немцами – и они свои обязательства выполнили, – потирая разболевшуюся руку, ответил Платтен. – А здесь… здесь я даже не знаю, с кем и как разговаривать. Но раз мы на шведском судне, то вынуждены подчиняться шведским законам. Анкеты придется заполнить, причем именно так, как это сделали в «Подписке», то есть не путая фамилии с псевдонимами. А то ведь действительно вернут в Германию. И что тогда?

– Вы правы, анкеты придется заполнить. Но у меня такое впечатление, что капитан действует не по собственной инициативе, – озабоченно продолжал Ленин. – Кто-то за этим стоит… Но кто? Может быть, англичане? Мы ведь для них как кость в горле: призываем к миру и все такое. А что если наши доморощенные жандармы? Нам ведь пересекать русско-шведскую границу – там нас и сцапают. Вполне возможен другой вариант: немцы сообщили о нас шведам, шведы – русским, а те охотно примут нас в свои железные объятия.

– Не думаю. Немцам такой поворот событий невыгоден. Им нужно любой ценой закрыть Восточный фронт, а без участия большевиков это невозможно. Владимир Ильич, – неожиданно повеселел Платтен, – а что мы так разволновались? С чего мы взяли, что за рутинным требованием капитана стоят происки международного империализма?

– Привычка! – рассмеялся Ленин. – Гнусная привычка, выработанная во время многолетней эмиграции: за каждым углом мерещится шпик. И действительно, что это мы разволновались? Капитан выполняет свой долг: он должен знать, кто у него на борту – это норма, это морской закон. А мы черт знает чего навоображали. Все, быстренько заполняем анкеты – и вся недолга.

Когда успокоившиеся путешественники заполнили анкеты и капитан ушел в рубку, все высыпали на верхнюю палубу и начали забавляться игрой с крикливо-наглыми чайками, подбрасывая вверх кусочки хлеба, – чайки с необычайной ловкостью ухитрялись ловить хлеб на лету.

И вдруг капитан стремительно вышел из рубки! В руках у него был телеграфный бланк, которым он размахивал, как боевым знаменем.

– Мне нужен господин Ульянов! – перекрывая скандальный гвалт чаек, крикнул он.

Эта короткая фраза так оглушающе подействовала и на чаек, и на людей, что и воздухе, и на корабле наступила мертвая тишина.

«Всё, приехали, – удрученно подумал Платтен. – И в „Подписке“, и в анкете Ильич проходит как Ленин, а капитан ищет Ульянова. Значит, кто-то фамилию Ильича ему сообщил. Этим человеком может быть только представитель полиции или жандармерии».

Тем временем за спиной капитана вырос богатырского роста старпом, что-то шепнул ему на ухо и протянул только что заполненные анкеты.

– Здесь его нет, – потряс капитан кипой бумаг. – Между тем телеграмма из Треллеборга адресована господину Ульянову, находящемуся на борту «Королевы Виктории». Так кто же из вас Ульянов? Если такового нет, – выдержав паузу, продолжал капитан, – я так и сообщу представителю шведского Красного Креста господину Ганецкому, который намеревался встретить господина Ульянова в порту.

По палубе пронесся такой дружный вздох облегчения, что к нему присоединились даже умеренно загалдевшие чайки. Значит, Ганецкий ждет не дождется товарищей! Значит, он выдал себя за представителя Красного Креста, чтобы убедиться, что Ленин на борту парома! Молодец, Яша. Умница!

– Ульянов – это я, – шагнул вперед Ильич. – Извините, господин капитан, что ввел вас в заблуждение. Ульянов – это мой литературный псевдоним, – на всякий случай перевернул он все вверх тормашками.

– Получите, – протянул капитан телеграмму. – А расписываться необязательно, – понимающе улыбнулся он. – В вахтенном журнале я напишу, что телеграмма вручена адресату. Этого вполне достаточно. Если будет ответ, а он, я полагаю, нужен, так как представитель Красного Креста волнуется, дайте знать – я тут же ее отправлю. Счастливого плавания! – картинно взял он под козырек и удалился в рубку.

– Что там, что там? – кинулись все к Ленину. – Что он пишет? Чего хочет узнать?

– Узнать он хочет только одно: есть ли мы на борту, – облегченно улыбнулся Ленин. – А ответим мы ему кратко и, как это принято, в телеграфном стиле. Наденька, у тебя блокнот с собой? Вот и отлично, напиши ему так: «Господин Ульянов приветствует господина Ганецкого и просит заказать тридцать два билета до Стокгольма. Точка». А отнесу этот текст я сам. Мне кажется, что капитан очень милый человек, – я хочу пожать ему руку.

Дальнейшее плавание проходило без каких-либо осложнений. Без приключений добрались и до Стокгольма. А вот в столице Швеции наши путешественники застряли. Впереди был самый сложный участок – русско-шведская граница, которую охраняли англичане. Своего отношения к находящимся в эмиграции борцам за мир и за выход России из войны они не скрывали, поэтому угроза ареста была совершенно реальной. Начались долгие и нудные переговоры.

Яков Ганецкий то связывался с Петроградом, то не вылезал из резиденции посла Великобритании, то организовывал утечку информации в шведские газеты, которые клеймили позором английское правительство, препятствующее возвращению на родину преследовавшихся царизмом прогрессивных русских интеллигентов.

А Ленин, предоставив эти заботы Ганецкому, окунулся в бурную стокгольмскую жизнь. Он общался со шведскими социал-демократами, встречался с представителями прессы, организовал Заграничное бюро ЦК РСДРП и даже согласился присутствовать на грандиозном банкете, который левые социалисты устроили в честь прибывших русских революционеров.

И тут возникла закавыка: оказалось, что идти на банкет ему-то и не в чем. Брюки обтрепались, ботинки, как ни замазывай гуталином дырки, давно просили каши, пиджак, правда, хоть и лоснился, но только на локтях…

– А-а, была не была! – решительно махнул рукой Ганецкий. – Как говорят поляки: пить так пить! Есть у меня, Владимир Ильич, заначка, предназначенная для взятки английским офицерам. Черта лысого им, а не сотню фунтов! Мы их потратим на дело: мы сейчас же пойдем в магазин готового платья и приведем в божеский вид нашего вождя.

– Нет, нет, нет! – запротестовал Ленин. – Не надо приводить меня в божеский вид, я – атеист.

– Все мы тут атеисты, – проворчал Радек. – Я понимаю, если бы эти деньги были предназначены, скажем, для выпуска листовок, – тогда другое дело, тогда бы я первый сказал, что деньги принадлежат партии. Но если они предназначены для взятки, и кому, надменным, сытым англичанам, я голосую за то, чтобы эти злосчастные фунты стерлингов были потрачены на внутрипартийные нужды. Не забывайте, Владимир Ильич, что вы представляете не только себя лично, но прежде всего партию. Надеюсь, вы не хотите, чтобы в местных газетах появились едкие статьи с описанием вашего потрепанного гардероба. Журналисты ведь на этом не успокоятся и пойдут дальше, они начнут издеваться над партией и назовут нас не иначе, как партией беспорточных голодранцев.

– Ну, это вы хватили, – начал сдаваться Ленин. – А что, в этом магазине можно купить и ботинки? – покосился он на свои вдрызг разбитые башмаки.

– Можно, – ответил Ганецкий. – Но я считаю, что покупать надо сапоги.

– Это еще почему?

– Не забывайте, куда мы едем. В России еще холодно, а потом будет слякотно и сыро – ботинки тут же раскиснут и их придется выбросить.

– Ай да Яшка! – хохотнул Радек. – Далеко смотрит. Стратег!

– Ну что ж, – вздохнул Ленин. – Сапоги так сапоги.

На том и порешили… В тот же день Владимир Ильич стал обладателем не одной, а даже двух пар брюк и великолепных хромовых сапог. В таком обновленном виде он и отправился на банкет.

Все бы ничего, но тут, как черт из табакерки, откуда-то выпрыгнул Парвус. Как он тут оказался? Как узнал, что Ленин уже несколько дней в Стокгольме, что он и его сторонники прибыли в Швецию на «Королеве Виктории»? Конечно же, от немцев, которые организовали и блестяще провели эту незамысловатую операцию.

Парвус прекрасно знал, что Ленин его недолюбливает, поэтому действовать решил через общих знакомых. Лучше всех он ладил с Радеком и, конечно же, с Ганецким, который состоял у него на службе. Но о двусмысленном положении Ганецкого знал и Ленин – это могло его оттолкнуть. Поэтому ставку он сделал на Радека.

После недолгих размышлений Радек согласился переговорить с Лениным на предмет организации встречи с Парвусом как с представителем германской социал-демократической партии.

– Ни в коем случае! – стукнул по столу Ленин. – Этот человек все выведает и продаст нас ни за понюх табаку! Он же торгаш. Ему неважно, чем торговать – идеями, людьми, оружием – лишь бы торговать и получать прибыль. Нет, с Парвусом не может быть никаких контактов! Это нам повредит.

Получив это известие, Парвус нисколько не расстроился и в тот же день отправил в Берлин зашифрованное послание.

«Личную встречу по соображениям безопасности Ленин отклонил. Но через одного общего друга я ему передал, что сейчас прежде всего нужен мир, следовательно, для этого надо создавать необходимые условия. В связи с этим я поинтересовался, что он намеревается делать. Через этого же друга Ленин ответил, что он не занимается дипломатией, его дело – социальная революционная агитация. Больше я Ленина не беспокоил, но неоднократно встречался с близкими ему людьми, мнением которых он дорожит. Полагаю, что эти контакты перспективны».

Получив эту телеграмму, берлинское начальство тут же вызвало Парвуса в столицу, чтобы выслушать более подробный доклад.

А Ленин и его спутники готовились к броску через замерзший залив, чтобы попасть в финский город Торнео, который принадлежал тогда России. К делу снова подключился Платтен. Одному ему ведомыми путями он раздобыл полтора десятка саней, запряженных мохнатыми, малорослыми лошадками. Лед вроде бы толстый, полыньи, как уверяют извозчики, отсутствуют, но все же осторожность не помешает – поэтому в санях разместились по двое и дистанцию соблюдали приличную. Платтен сидел в передних санях, он был впередсмотрящим и прокладывал безопасный путь всему каравану.

Когда добрались до берега и под ногами ощутили не зыбкий лед, а твердую землю, все бросились целовать Платтена.

– Вы даже не представляете, что сделали для всех нас и, конечно же, для России! – тряс его здоровую руку Ленин. – Если бы не вы, мы бы до сих пор торчали в Швейцарии и от беспомощности и досады кусали бы себе локти. А теперь мы будем бороться! Мы победим. Мы непременно победим и построим новую, социалистическую Россию, которая всегда будет вас помнить и, если захотите, станет вашей второй родиной.

И вот наконец последний пограничный контроль. Английские офицеры, которые охраняли границу, были предупредительны и вежливы, правда, потребовали, чтобы все заполнили какой-то «Опросный лист пассажира, русского подданного, прибывшего из-за границы». Да господи боже мой, они уже столько всего заполняли, столько подписывали, что с «Опросным листом» справились в мгновенье ока!

А вот с Платтеном случилась неувязка. Когда он заполнил «Опросный лист» и протянул его офицеру, тот попросил показать паспорт.

– Ба, да вы гражданин Швейцарии! – воскликнул англичанин.

– Да. И что из этого следует?

– А то, что «Опросный лист» касается русских подданных.

– И что с того? Я их сопровождаю.

– Сопроводили? Задание выполнили? – заметно жестче уточнил офицер. – Вот и возвращайтесь домой, в свою нейтральную Швейцарию.

Платтен мгновенно понял, что английский офицер в курсе всей их акции, и тут же придумал душещипательную историю.

– Проблема в том, что в России у меня есть личное дело.

– Да? Какое же?

– Десять лет назад, когда у них правил царь и свирепствовала полиция, меня ни за что ни про что арестовали, а потом под залог отпустили. Это было в Риге. Так вот теперь я хочу получить эти деньги обратно, тем более, что внесла их жена, продав все свои украшения.

– И кому вы намерены предъявить претензии?

– Как это кому? Временному правительству, кому же еще.

– А оно-то тут при чем? Оно же вас не арестовывало и деньги в залог не брало.

– Все равно, – настаивал на своем Платтен. – Я хочу вернуть свои деньги и ради этого намерен попасть в Петроград.

– Не советую, – таинственно улыбнулся офицер. – Тем более в такой компании, – кивнул он в сторону столпившихся ленинцев. – Не хочу быть пророком, но мне почему-то кажется, что в Петрограде вас ждет такой же бесплатный пансион, как и в Риге. Так что возвращайтесь в Швейцарию и занимайтесь своими социал-демократами. А русскими делами пусть занимаются русские.

«Все ясно, – подумал Платтен. – Этот английский офицер – не просто пограничник, он прислан сюда специально, чтобы проследить за возвращением русских политэмигрантов. Значит, англичане с самого начала были в курсе дела. А может быть, их информировали немцы? Чепуха! – перебил он сам себя. – Это не в интересах Берлина.

А вообще-то, об этой акции знало слишком много самых разных людей, и не исключено, что кто-то из них был информатором английской разведки или просто проболтался, находясь в теплой компании и забыв, что глаза и уши полиции есть в каждой пивнушке.

Ну, что ж, придется возвращаться, – вздохнул Платтен. – Я свое дело сделал, и сделал, как мне кажется, неплохо».

Не просто неплохо, а отлично! Именно такую оценку поставил работе Платтена начальник германской контрразведки Штейнвакс, который в тот же день отправил из Стокгольма в Главную штаб-квартиру восторженную телеграмму: «Проезд Ленина в Россию прошел удачно. Он действует так, как хотели бы мы. Платтен, который сопровождал русских революционеров из Швейцарии через Германию и хотел проехать в Петроград, задержан англичанами на границе и отправлен обратно, что привлекло здесь большое внимание».

А генерал Людендорф, ознакомившись с этой телеграммой, записал в своем дневнике: «Помогая Ленину проехать в Россию, наше правительство принимало на себя особую ответственность. С военной точки зрения это предприятие было оправдано. Россию было нужно повалить».

Что было дальше, хорошо известно. 5 апреля Ленин прибыл на Финляндский вокзал, где его встречали восторженные толпы рабочих, солдат и матросов. Потом было его выступление на броневике, торжественный проезд до дворца Кшесинской и последовательное выполнение взятых на себя обязательств по выходу России из войны, обмену политэмигрантов на пленных немцев и перерастанию революции буржуазно-демократической в революцию социалистическую.

Дворец Кшесинской – шалаш в Разливе – Смольный

Но вот ведь незадача: после торжественной встречи на Финляндском вокзале народ как-то поостыл и на митинги, которые организовывали большевики, ходить перестал. Да и газетчики все чаще задавали, мягко выражаясь, неприятные вопросы. Скажем, «Петроградская газета» на первой полосе аршинными буквами напечатала вопросы, на которые ее читатели требовали от Ленина немедленного ответа: «Приехал из Германии? Мир привез? А почем продаешь?»

А в «Маленькой газете» было опубликовано обращение группы солдат, которые требовали прокурорского расследования обстоятельств проезда Ленина и его сторонников через Германию, а не то, мол, за это дело мы возьмемся сами.

Ленин не на шутку испугался. Он понимал, что если ему не верят солдаты, а это вчерашние рабочие и крестьяне, то его дело швах. Но окончательно его добила резолюция матросов Балтийского флотского экипажа, тех самых матросов, которые восторженно встречали его на Финляндском вокзале. Эту резолюцию, как животрепещущую сенсацию, опубликовали все столичные газеты.

«Узнав, что господин Ленин вернулся к нам в Россию с соизволения его величества императора германского и короля прусского, мы выражаем свое глубокое сожаление по поводу нашего участия в его торжественном въезде в Петроград. Если бы знали, какими путями он попал к нам, то вместо торжественных криков „ура“ раздались бы наши негодующие возгласы: „Долой, назад в ту страну, через которую ты к нам приехал!“»

Первыми серьезность ситуации оценили немцы. Министерство финансов немедленно выделило «на политические цели в России» пять миллионов марок, а Генеральный штаб дал добро на проезд через Германию еще двух поездов с русскими политэмигрантами.

Почувствовав поддержку, Ленин организовал митинг, на котором дал гневную отповедь всем своим обвинителям.

– Прежде чем обвинять нас в предательстве и клеймить как изменников Родины, нужно разобраться в ситуации и понять, кому выгоден и кому невыгоден наш приезд в Россию. Невыгоден он капиталистам всего мира, которые наживают на военных поставках огромные барыши. А выгоден рабочим и крестьянам, одетым в солдатские шинели, независимо от того, русские на них шинели или немецкие. Поэтому мы стоим за мир, за немедленное прекращение никому не нужной варварской бойни. Окончить войну невозможно ни простым втыканием штыков в землю, ни односторонним отказом воевать одной из сражающихся стран. Думать, что это возможно, – чистой воды ребячество. Но раз правительства бездействуют, дело прекращения войны должны взять в свои руки простые люди в шинелях. Братание солдат на фронте – вот самый верный способ остановить смертоубийство! А потом – социалистическая революция, которая сбросит ненавистное ярмо капитализма и приведет к власти истинных хозяев страны – рабочих и крестьян. Временное правительство – за войну, за продолжение бойни, за то, чтобы ваша кровь лилась и дальше. Поэтому наш лозунг: Никакой поддержки Временному правительству! Долой войну! Да здравствует социалистическая революция!

А вскоре подошли выделенные «на политические цели в России» деньги. Большевики бросили их на приобретение типографий и издание новых газет. Еще в апреле их выходило пятнадцать, но небольшими тиражами. Зато теперь тиражи подскочили до заоблачных высот: та же «Правда» выходила невиданным по тем временам стотысячным тиражом. Но среди солдат наиболее популярной была «Окопная правда», в которой печатались откровенно пацифистские воззвания якобы от имени солдат того или иного полка.

«Братья, – говорилось в одном из них, – просим вас не подписываться под законом, по которому хочут нас погубить, хочут делать наступление. Не нужно ходить. Нет тех прав, что раньше было. Газеты печатают, чтобы не было нигде наступления по фронту. Нас хочет сгубить начальство. Они изменники, они хотят, чтобы было по старому закону. Нам нечего наступать, пользы не будет. Если пойдем, то перебьют – у немцев через каждые 15 шагов пулеметы.

Передавайте, братья, наши слова дальше, чтобы все знали нашу солдатскую правду».

Немцы быстро уловили эти настроения и с одобрения Генерального штаба начали устраивать для русских солдат нечто вроде экскурсий. Когда вооруженные разбитыми трехлинейками окопники обнаруживали перед собой новенькие немецкие пушки, только что очищенные от заводской смазки пулеметы и чудовищно огромные танки, у них пропадало какое бы то ни было желание идти в штыковую и подставлять грудь под немецкие пули.

Вскоре братание приобрело массовый характер. Так или иначе, боевые действия на Восточном фронте фактически прекратились, и Людендорф смог перебросить вожделенные 70 дивизий на Западный фронт. А большевики, не теряя темпа, начали призывать распропагандированную солдатскую массу повернуть оружие против внутреннего врага, то есть против Временного правительства.

И все же на Юго-Западном фронте солдат удалось поднять в атаку. Действуя против австро-венгерских частей, армия генерала Корнилова прорвала оборону противника, захватила семь тысяч пленных и почти полсотни орудий, но потом попала под фланговый удар и покатилась назад. Но австрийцы и подоспевшие им на помощь немцы не стали добивать отступающие русские части: вместо кавалерии они выставили… духовые оркестры, которые во всю мощь заиграли польки, вальсы, а потом и «камаринскую». Услышав родную мелодию, солдаты побросали винтовки и пошли брататься.

– Прекратить! – перекрывая гром оркестров закричал Корнилов. – Немедленно прекратить! Это измена! Позор! Я по братальщикам прикажу открыть огонь из орудий!

Когда его слова передали немцам, а потом и австрийцам, те игру прекратили, а вот русские затеяли митинг, на котором последними словами ругали офицеров и генералов, которые их притесняют и лишают свободы.

– Ужо вам! – грозили они кулаками. – Придет и ваш черед. Всех на штыки поднимем!

Когда об этом поражении узнали в Петрограде, то господа министры решили использовать его в своих интересах: якобы для того, чтобы заткнуть образовавшуюся на фронте брешь, они задумали удалить из столицы наиболее революционно настроенные части, и прежде всего 1-й пулеметный полк. Пулеметчики отказались подчиниться и на общем собрании высказались за выступление против Временного правительства. 500 пулеметов – это вам не шутки! А когда к ним присоединились солдаты запасного батальона Гренадерского полка, министры дали отбой и заявили, что пулеметчики нужны в Петрограде.

– Пулеметчики? В Петрограде? Зачем? – завопила революционная пресса. – В кого они собираются стрелять?

Как оказалось, мишени для пулеметчиков были… Речь идет о событиях 3–5 июля 1917 года. Сперва на улицы вышли рабочие, потом к ним присоединились солдаты и даже кронштадтские матросы. Военная организация большевиков решила возглавить «мирную, но вооруженную демонстрацию» под лозунгом: «Вся власть Советам!» Около 400 тысяч человек носились по городу и громили все, что попадалось под руку.

Но не все, далеко не все пулеметчики шли в рядах демонстрантов. Были и те, которые оборудовали огневые позиции на чердаках и колокольнях. Петроград в те дни обезумел! Стреляли все и стреляли везде. Кто свои, кто чужие? Ведь все русские, все в шинелях, пиджаках или бушлатах, но пока выяснишь, могут и пристрелить, поэтому вначале говорил револьвер или пулемет – у кого что было, а уж потом дознавались, кто есть кто. Случайным свидетелем этих событий стал Максим Горький. Вот что он писал по горячим следам увиденного и пережитого в те дни:

«На всю жизнь останутся в памяти отвратительные картины безумия, охватившего Петроград днем 4 июля. Вдруг где-то щелкает выстрел, и сотни людей судорожно разлетаются во все стороны, гонимые страхом, как сухие листья вихрем, валятся на землю, сбивая с ног друг друга, визжат и кричат: „Буржуи стреляют!“ Стреляли, конечно, не „буржуи“, стрелял не страх перед революцией, стрелял страх за революцию. Он чувствовался всюду: и в руках солдат, лежащих на рогатках пулеметов, и в дрожащих руках рабочих, державших заряженные винтовки и револьверы со взведенными предохранителями, и в напряженном взгляде вытаращенных глаз. Было ясно, что эти люди не верят в свою силу да едва ли и понимают, зачем они вышли не улицу с оружием».

Свидетельство Горького, что бы там ни говорили, это свидетельство человека, сочувствовавшего и большевикам, и революции в целом. А как смотрели на эти события люди из другого лагеря, люди, которые видели в большевиках врагов России? Сохранились любопытные воспоминания одного из высокопоставленных чиновников того времени Григория Михайловского. Вот что он, в частности, пишет.

«Эти матросы группами и в одиночку, с ружьями наперевес, с загорелыми лицами и с лентами, перевернутыми внутрь на шапках, чтобы скрыть свою принадлежность к тому или иному судну, эта анонимная атака приехавших извне людей, ставшая надолго символом большевистской революции, не имели ничего общего с февральской толпой или с апрельскими военными демонстрациями… Никогда еще уверенность, что чужая рука движет этими людьми, направляет их и оплачивает, не принимала у меня такой отчетливой формы.

После июльских дней всякая тень сомнения в германской связи большевистского движения у меня исчезла. В этих кронштадтских матросах не было ни малейшей искры энтузиазма или же того мрачного фанатизма, который заставляет человека идти на смерть за свое дело».

Как бы то ни было, но в результате этой «мирной, но вооруженной демонстрации» было убито, по разным подсчетам, от 400 до 700 человек. Временное правительство было на грани падения, никакой властью оно практически не обладало и, по большому счету, должно было подать в отставку. Но нашелся человек, который не только спас правительство, но и нанес очень ощутимый удар по большевикам. Им оказался не самый удачливый, но очень деятельный министр юстиции Переверзев. В свое время он создал в министерстве отдел контрразведки, который накопал немало материалов «о преступных связях большевиков с германским Генеральным штабом». И вот теперь, на свой страх и риск, он решил предать эти материалы гласности.

Для начала, прежде чем передать документы в газеты, их воздействие решили испытать на солдатах. Для этого вечером 4 июля на Дворцовой площади собрали солдат запасного батальона гвардейского Преображенского полка. Когда им огласили перехваченную переписку Парвуса с Берлином, Ганецкого с Парвусом и Ленина с Ганецким, когда им рассказали, на каких условиях немцы согласились пропустить вагон с Лениным и его сторонниками через Германию, солдаты пришли в такое негодование, что потребовали ареста Ленина и готовы были разгромить штаб большевиков. От стихийного погрома их остановили, заверив, что правительство примет свои, законные меры.

Разъяснительная работа продолжалась. Весть о том, что восстание было организовано большевиками с целью свергнуть законное правительство, подорвать авторитет армии и сдать Петроград немцам, с быстротой молнии разнеслась по казармам, а заодно по фабрикам и заводам.

Город гудел и требовал призвать большевиков к ответу. Именно это требовалось Временному правительству, чтобы перейти к действиям. Прежде всего были разведены мосты. Это сделали для того, чтобы к дворцу Кшесинской не могли подойти путиловцы или рабочие Выборгской стороны, которые были главной опорой большевиков. Потом отключили телефоны сочувственно относящихся к большевикам воинских частей. И только после этого организовали налет на редакцию «Правды». Людей, которым была поручена эта операция, отбирал лично командующий Петроградским военным округом генерал Половцев. За дело взялись на рассвете – и уже через час командир отряда направил мотоциклиста с кратким рапортом в штаб округа: «Доношу: к 4 часам утра 5 июля я получил словесное приказание обезоружить всех находившихся в редакции газеты „Правда“ солдат, а также захватить переписку и документы. Означенное поручение мною выполнено. Документы и 10 винтовок будут доставлены моими людьми в штаб».

Доставить документы в штаб было не так-то просто – эти горы бумаг весили около тонны, так что пришлось вызывать грузовик.

Завершила разгром уличная толпа, которая ломала, кромсала и сжигала все, что попадалось под руку, – так петроградцы уничтожали все, что напоминало о «германской заразе».

А потом началась такая свистопляска, что называть себя большевиком стало небезопасно. Одни газеты называли Ленина и его соратников «пассажирами германского военного поезда, мешающими армии защищать Россию», другие были еще безапелляционнее и в выборе слов не стеснялись. Скажем, «Петроградская газета» писала: «Ленин и его шайка – заведомые немецкие шпионы, посланные кайзером в Россию для нанесения революции отравленного удара ножом в спину».

Газеты – газетами, но сурового наказания требовали и те, с кем Ленин связывал самые радужные надежды, – рабочие и крестьяне, одетые в солдатские шинели. В ночь на 6 июля состоялось собрание представителей двадцати воинских частей, которое приняло недвусмысленную резолюцию: «Мы требуем немедленного ареста всех подстрекателей и вдохновителей темной массы, толкавших ее на безответственные шаги и действия, вызвавшие народное кровопролитие, а также закрытия „Правды“ и „Солдатской правды“, разоружения Красной гвардии и расформирования 1-го пулеметного полка».

На следующее утро эта резолюция начала действовать. Прежде всего правительственные войска захватили и разгромили особняк Кшесинской, потом взяли Петропавловскую крепость, выкурив оттуда матросов и пулеметчиков. На следующий день, когда в город прибыли фронтовые части и был создан «Сводный отряд действующей армии», правительство почувствовало себя более уверенно и приняло постановление «О расформировании воинских частей, принимавших участие в вооруженном мятеже».

А 7 июля было опубликовано еще более серьезное постановление, в котором все было названо своими именами.

«Всех, участвовавших в организации и в руководстве вооруженным выступлением против государственной власти, установленной народом, а также всех призывавших и подстрекавших к нему, арестовать и привлечь к судебной ответственности, как виновных в измене родине и предательстве революции».

В тот же день прокурор Петроградской судебной палаты подписал ордер на арест Ленина и других большевистских вождей. Нет никаких сомнений, что суд был бы скорым и приговор изменникам родины тоже был предопределен: во время войны – это расстрел.

Играть в благородство Ленин не стал и из города бежал. Эта операция была организована по всем правилам наиболее модных тогда детективов. Поздним вечером Ленин отправился на Приморский вокзал, расположенный в Новой деревне. Там его встретил рабочий Сестрорецкого завода Емельянов. Время от времени на перроне появлялись патрули и внимательно вглядывались в лица садящихся в поезда пассажиров.

– Поймают. Как пить дать, поймают, – встревожено шептал Ленин, поправляя потрепанный картуз, который дал ему Емельянов.

– Переждем, – поглядывая на гаснущие один за другим фонари, проронил Емельянов. – Давайте дождемся, когда погаснет последний фонарь и на перроне станет совсем темно.

– Замечательная мысль, – повеселел Ленин. – Да и юнкеров с каждым часом становится меньше.

– Молодые… Чай, поспать охота. Утром-то опять погонят усмирять нашего брата.

– Вот-вот, – неожиданно рассердился Ленин. – Усмирять. Именно усмирять! Но рабочий класс этого безобразия долго терпеть не будет.

– Кризис назрел! Ближайшая задача пролетариата – взять власть, удержать ее и вбить осиновый кол в могилу контрреволюционной буржуазии. Стоп! – остановил он сам себя. – Что это я, как на митинге? По перрону шныряют юнкера, а я, как говорят рабочие, толкаю речь. И вы меня не останавливаете?! Что же это вы, товарищ Емельянов, вам ведь велено присматривать за мной.

– Так ведь интересно, – сворачивая самокрутку, смущенно пробасил Емельянов. – Наши агитаторы какие-то скучные – ни рыба, ни мясо. Вылезут на трибуну и бубнят, бубнят то про парламентскую реформу, то про эксприпроцивац… Тьфу ты, господи, и выговорить-то не могу, а о том, чтобы понять, что это мудреное слово значит, и речи не веду.

– Ай да Николай Иваныч! Ай да молодец! – искренне расхохотался Ленин, впервые назвав сопровождавшего его рабочего по имени-отчеству. – Как вы их, а! Вот-вот, пусть не умничают и разговаривают с народом на понятном ему языке. А то, как когда-то заметил классик, все образованность свою показать хочут. Я им скажу, я им обязательно скажу, что думают о них рабочие, а то, понимаешь, бубнят и бубнят, да потом еще и жалуются, что принимают их в цехах прохладно. Та-а-к, а что у нас на часах? – полез он в карман жилетки. – Ого, уже час ночи.

– А в два последний поезд, – заметил Емельянов. – На него-то нам и надо. Два часа – это глубокая ночь, и обычно в это время по вагонам не шастают ни кондукторы, ни юнкера, ни полицейские.

– Очень хорошо, – приободрился Ленин. – Надеюсь, мы сойдем за возвращающихся из Петрограда загулявших рабочих и на нас не обратит внимания такой же загулявший полицейский.

Когда к перрону подкатил окутанный паром поезд, Емельянов предложил сесть в последний вагон.

– Чтобы в случае опаски можно было выскочить на ходу и не попасть под колеса, – объяснил он оробевшему Ленину.

Но ни выпрыгивать на ходу, ни прятаться от патрулей не понадобилось: в четыре утра они прибыли на станцию Разлив и пешком добрались до дома Емельянова.

– Это и есть ваше жилище? – недоверчиво уточнил Ленин, глядя на выбитые стекла и дырявую крышу.

– Ага, – смущенно кивнул Емельянов. – Вообще-то дом неплохой, правда, очень старый. Венцы сгнили, двери перекособочило, крыша как решето – вот я и затеял ремонт. Сами-то мы живем в сарае, а вас поселим на чердаке – там тепло, сухо, сколько угодно сена, а стол и стул я туда уже поставил.

– Ну что ж, на чердаке так на чердаке, – потирая руки, улыбнулся Ленин. – Сейчас бы самое время поспать, – неожиданно зевнул он. – А то мы всю ночь на ногах. Да и вам не грех прикорнуть…

– Мне уже скоро вставать: в шесть я должен быть у станка. А вы отдыхайте… Но на улицу не выходите, а то соседи у меня любопытные, начнут приставать, что, мол, за гость у тебя поселился.

– Кого вы учите?! – встал в театральную позу Ленин. – Конспирация – это мой конек. За десять лет, проведенных в эмиграции, меня не смог ни поймать, ни в чем-либо уличить ни один полицейский, хотя на Западе они – не чета нашим. А вы говорите – соседи.

Но соседи, как это ни странно прозвучит, оказались куда профессиональнее западноевропейских ищеек. Уже через пару дней они начали интересоваться, что это за родственник пожаловал к Николаю.

– Да не родственник это, – отбивался Николай. – Кто же принимает родственников в разбитом доме! Вы же видите – у меня ремонт. А этот мужик – косец, – мгновенно нашелся Николай. – Сейчас моя корова стоит на подворье матери, но сено-то я заготовить должен, вот и нанял косца.

– А второй, чернявенький, – показывали они на подъехавшего к этому времени Зиновьева, – тоже косец?

– Конечно косец, а кто же еще… Травы в этом году богатые, одному не управиться, – врал напропалую Емельянов, содрогаясь от нависшей опасности, ведь на соседних дачах полным полно офицеров. А ну как кто-нибудь снаушничает, тем более, что в газетах пишут, будто Временное правительство выдало ордер на арест Ленина, и тому, кто его поймает, обещано вознаграждение.

В тот же вечер, как только стемнело, Николай чуть ли не силой усадил «косцов» в лодку и переправил их на глухой сенокосный участок, где у него стоял кое-как сработанный шалаш.

– Теперь жить будете здесь, – не терпящим возражения тоном сказал он. – Это решение ЦК.

Дисциплинированные большевики спорить не стали и начали обживаться в шалаше. Сено они, конечно же, не косили, а целыми днями обсуждали варианты захвата власти, и если писали статьи, то только на эту животрепещущую тему. Время от времени их навещали: то на лодке приплывал Свердлов, то Дзержинский, то Орджоникидзе. Все шло нормально, пока в один из визитов они не сообщили, что в поселок нагрянули патрули, которые усиленно ищут родственников Николая Емельянова, поэтому ЦК принял решение срочно переправить одного из «косцов» в Финляндию, а другого – на конспиративную квартиру в Петрограде.

После краткого обсуждения решили, что в Финляндию поедет Ленин.

– Каким классом? – невесело пошутил Ильич.

– Самым почетным, – в тон ему ответил Свердлов, – на паровозе. Причем там, куда посторонних не пускают, – в будке машиниста. Поэтому мы вас переоденем и загримируем под его помощника.

– Ну что ж, – вздохнул Ильич, – гримироваться – это дело плевое, к этому нам не привыкать. А на паровозе – это интересно, на паровозе я еще не ездил.

– Вот и славно, наберетесь новых впечатлений. Заодно узнаете, о чем думают рабочие-железнодорожники.

– Да-да, это важно. Это чрезвычайно важно! – заторопился Ленин. – А вот это в печать, немедленно в печать, – протянул он густо исписанные листы. – Тут есть статьи на злобу дня, такие, как «К лозунгам», «Политическое положение» и «Уроки революции», – их нужно дать в газетах. А вот это – это принципиально важная, если хотите, программная, работа. Называется она «Государство и революция»: тут я говорю и о диктатуре пролетариата, и о построении коммунистического общества, и о фазах его развития, и о многом другом. Хорошо бы эту вещь издать отдельной книжицей. Это возможно?

– Пока у нас нет власти, не все в нашей власти, – скаламбурил Свердлов. – Но издать книжку вождя – в нашей власти.

– Заранее благодарен, – иронично-церемонно раскланялся Ленин и начал собирать свои пожитки.

Тем временем в печати поднялась шумиха, вся суть которой сводилась к тому, что Ленин должен явиться в суд и публично опровергнуть выдвинутые против него и его партии обвинения. А Особая следственная комиссия добывала все новые и новые данные о враждебной деятельности большевиков. Вскоре Ленину и десяти его соратникам было предъявлено официальное обвинение в том, что, «являясь русскими гражданами, по предварительному между собою и другими лицами уговору, в целях способствования находящимся в войне с Россией государствами во враждебных против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии».

Ленин понимал, что это обвинение более чем серьезно, что оно ставило и его самого, и всю партию вне закона, поэтому он срочно сочинил так называемый «Ответ тов. Н. Ленина», который был опубликован в газете «Рабочий и солдат». Ответ был полон такой неприкрытой лжи и неубедительных доказательств чуть ли не в святости большевиков, что возмутился даже Плеханов: он открыто упрекал Ленина в неразборчивости и считал, что после июльской трагедии Ленина следовало бы арестовать. Но ни задержать, ни арестовать Ленина не удалось, так как к этому времени он находился на паровозе № 239, который на всех парах мчался к Гельсингфорсу. А вот 140 видных большевиков оказались за решеткой.

Двадцать с лишним томов обвинений, собранных Особой следственной комиссией, требовали какого-то завершения, иначе говоря, беспристрастного и строгого суда. Но суд не состоялся. Как ни странно это звучит, помог большевикам генерал Корнилов. К этому времени Лавр Георгиевич был Верховным главнокомандующим вооруженными силами России. Ему так надоела вся эта революционно-демократическая возня в Петрограде, что он решил свергнуть Временное правительство и установить военную диктатуру. В конце августа он двинул на Петроград более 10 пехотных дивизий и конный корпус во главе с генералом Крымовым.

В этой ситуации Временному правительству ничего не оставалось, как обратиться к рабочим и солдатам Петрограда с призывом встать на защиту революции. Большевики поддержали этот призыв, поэтому судебную тяжбу против них прекратили, а всех арестованных выпустили из тюрем. На подступах к Петрограду корниловцев остановили. Немалую роль в этом сыграли большевики, которые так искусно распропагандировали солдат корниловских дивизий, что те арестовали не только офицеров, но даже генералов, в том числе самого Корнилова.

После этой бескровной победы ленинцы воспрянули духом.

Красная гвардия насчитывала десятки тысяч штыков, солдаты целыми батальонами вливались в Военную организацию большевиков, куда более активными стали матросы. Ленин как нельзя лучше прочувствовал ситуацию и, находясь в Финляндии, бомбардировал Петроград письмами с не терпящими возражения требованиями: «Большевики должны взять власть!»

Судя по всему, немцы были не только в курсе всех этих дел, но и приложили к ним свою руку. Вот что писал в эти дни в Ставку статс-секретарь Министерства иностранных дел Кюльман.

«Нашим военным операциям на Восточном фронте сильно помогает интенсивная подрывная деятельность внутри России, организованная германским министерством иностранных дел. Мы заинтересованы в поддержке революционных элементов. Мы занимаемся этим уже довольно долгое время в полном соответствии с указаниями политотдела Генштаба в Берлине. Наша совместная работа принесла ощутимые плоды. Без нашей постоянной поддержки большевистское движение никогда не смогло бы достигнуть такого размаха и влияния, какое оно сейчас имеет».

Судьба восстания решалась 10 октября на тайном заседании ЦК.

Все еще находившийся на нелегальном положении Ленин потребовал принятия резолюции о подготовке вооруженного восстания. Его поддержали 10 из 12 членов ЦК. Каким-то образом это стало известно главе правительства Александру Керенскому. Тот запаниковал и не придумал ничего лучшего, как обсудить этот вопрос с британским послом Джорджем Бьюкененом и будущим известным писателем Моэмом, который выполнял задания секретных служб.

Говорить в присущей ему публицистичной манере у Керенского уже не было ни желания, ни сил, поэтому он монотонно зачитал текст, в котором говорилось, что большевики в ближайшее время поднимут восстание, что предотвратить его у Временного правительства нет сил, следовательно, надо немедленно предложить Германии мир, причем как на Западном, так и на Восточном фронте. Русскую армию удержать на фронте нельзя. Немцам воевать на Восточном фронте уже не с кем, они это понимают и перебрасывают на Западный фронт все новые и новые дивизии, что усложняет проведение наступательных операций войскам Антанты. Значит, нужен мир. Мир без аннексий и контрибуций. А мы попробуем использовать против большевиков освободившиеся фронтовые части: они еще не распропагандированы и, даст Бог, восстание подавим.

Англичане ушли от Керенского в полнейшем шоке, ведь на карте стояла судьба войны. Если русские воткнут штыки в землю, немцы обретут второе дыхание – и тогда ручаться за исход войны не сможет самый жизнерадостный оптимист. В Лондон полетели тревожные телеграммы, а Керенский начал названивать в штаб Петроградского военного округа, чисто по инерции требуя «принятия мер по ликвидации восстания в самом зародыше».

Увы, принимать какие бы то ни было меры было уже поздно. 25 октября командующий Петроградским военным округом направил в Ставку паническую телеграмму, в которой говорилось:

«Положение в Петрограде угрожающее. Уличных выступлений, беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов, идут аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления, казаки, несмотря на ряд приказаний, до сих пор из своих казарм не выступили. Сознавая всю ответственность перед страной, доношу, что Временное правительство подвергается опасности потерять полностью власть, причем нет никаких гарантий, что не будет сделано попытки к захвату Временного правительства».

Как в воду глядел командующий Петроградским военным округом. Он, видимо, знал, что еще накануне, таясь от ищеек, в Смольный прибыл Ленин и возглавил непосредственное руководство вооруженным восстанием. Захват Зимнего дворца, где заседало Временное правительство, было одной из первейших задач.

Как это ни странно, выполнить ее было проще простого. Никаких боев и никакого героического штурма не было, потому что защищать Зимний дворец было некому. Первыми ушли юнкера, потом казаки и, наконец, так называемые ударницы женского батальона. Все, больше у Временного правительства не было ни одного штыка! Поэтому стрелять красногвардейцам было не в кого, сопротивления им никто не оказывал, и погром, который они учинили в залах Зимнего дворца, был не революционной необходимостью, а всплеском варварской дикости и пещерного вандализма.

Об этом «героическом» штурме так много написано и рассказано, причем от имени его участников, что очень хотелось бы знать, что чувствовали и о чем думали те люди, против которых была направлена эта акция. Иначе говоря, хотелось бы взглянуть на эту операцию глазами тех, кто ждал решения своей участи в Малахитовом зале Зимнего дворца. Вот как по горячим следам событий описывал этот эпизод министр юстиции Временного правительства Петр Малянтович.

«Я оглядел всех, все лица помню. Все лица были утомлены и странно спокойны… Шум у нашей двери. Она распахнулась – и в комнату влетел как щепка, вброшенная к нам волной, маленький человечек под напором толпы, которая за ним влилась в комнату и, как вода, разлилась сразу по всем углам и заполнила комнату.

Человечек был в распахнутом пальто, в широкой фетровой шляпе, сдвинутой на затылок, на рыжеватых длинных волосах. В очках. С короткими подстриженными рыжими усиками и небольшой бородкой. Короткая верхняя губа поднималась к носу, когда он говорил. Бесцветные глаза. Утомленное лицо… Почему-то его манишка и воротник особенно привлекли мое внимание и запомнились. Крахмальный, двойной, очень высокий воротник подпирал ему подбородок. Мягкая грудь рубашки вместе с длинным галстуком лезли кверху из жилета к воротнику.

И воротник, и рубашка, и манжеты, и руки были очень грязны.

Человечек влетел и закричал резким назойливым голоском:

– Объявляю вам, всем вам, членам Временного правительства, что вы арестованы. Я представитель Военно-революционного комитета Антонов.

– Члены Временного правительства подчиняются насилию и сдаются, чтобы избежать кровопролития, – сказали мы.

Потом всех нас переписали и препроводили в Петропавловскую крепость».

А где же глава Временного правительства, где Керенский? Он бежал еще утром, но не в женском платье, не в матросской форме и не преследуемый разъяренной толпой. Уже известный нам министр юстиции Петр Малянтович был последним, кто его видел на выходе из Главного штаба.

«Керенский был в широком сером драповом пальто английского покроя и в серой шапке, которую он всегда носил, – что-то среднее между фуражкой и спортивной шапочкой. Лицо человека, не спавшего много ночей, бледное, страшно измученное и постаревшее.

Смотрел прямо перед собой, ни на кого не глядя, с прищуренными веками, помутневшими глазами, затаившими страдание и сдержанную тревогу… Кто-то доложил, что автомобили поданы. Оказывается, один из двух автомобилей был предоставлен Керенскому, по его просьбе, одним из союзнических посольств. Керенский наскоро пожал всем руки и быстрыми шагами вышел из комнаты. Больше мы его не видели».

И это немудрено. Ведь вначале, на машине с флажком американской миссии, он бежал в расположение командования Северного фронта. Там он подбил на мятеж командира конного корпуса генерала Краснова, а после ликвидации мятежа пробился на Дон, пытаясь возглавить белогвардейское движение. Офицерский корпус Керенского не любил и в доверии ему отказал. Поняв, что его звезда закатилась, бывший глава Временного правительства сначала перебрался во Францию, и несколько позже в Америку.

А события в России развивались по совершенно невероятному и абсолютно непредсказуемому сценарию. Прежде всего большевикам пришлось схлестнуться с теми, кто помог им захватить власть. Почувствовав силу и следуя большевистскому лозунгу «Грабь награбленное!» солдаты, рабочие и красногвардейцы ринулись громить не продовольственные склады, мануфактурные лавки или ювелирные магазины – на это им было наплевать, а винные подвалы. Пьяные погромы приобрели такие гигантские размеры, что в дело вынужден был вмешаться Ленин. Он хотел выступить на митинге и пристыдить «несознательных солдат революции», но его отговорили, объяснив, что пьяному море по колено и после бутылки водки рабочему хочется не слушать умные речи, а петь, плясать и драться. Так что митинг может превратиться в пьяную потасовку, а если учесть, что почти у всех есть оружие, то недалеко и до беды со стрельбой и кровью.

Но молчать Ленин не мог! Он быстренько набросал гневную статейку, и ее тут же напечатали, выделив жирным шрифтом ключевые слова.

«Буржуазия идет на злейшие преступления, подкупая отбросы общества и опустившиеся элементы, спаивая их для целей погромов».

– Это мы-то отбросы общества?! – возмутились петроградцы. – Как Зимний штурмовать, так мы сознательные революционеры, а как отобрать у буржуев то, что принадлежит народу, так мы опустившиеся элементы?! Это что же получается, рабочему человеку уже и выпить нельзя? Нельзя по-христиански помянуть павших за правое дело товарищей?

– За что боролись? – ревела собравшаяся у Зимнего дворца толпа. – Бей их! Громи! В подвалах полно вина, коньяка и водки.

В окна полетели камни. Хлестнули выстрелы. Затрещали выбитые двери.

Пришлось вызывать матросов и того самого Антонова-Овсеенко, который накануне руководил штурмом Зимнего дворца и арестовывал Временное правительство. В тот же день он докладывал в Смольном:

– Мы пробовали замуровывать входы – не помогло. Обезумевшая толпа выламывала окна, высаживала решетки и грабила царские запасы. Тогда мы вызвали пожарных, потребовав, чтобы они залили погреба водой. Те дико возмутились: не по-божески, мол, губить такое добро – и напились до положения риз.

И тогда Ленин предложил создать специальную комиссию по борьбе с винными погромами во главе с управляющим делами Совнаркома Владимиром Бонч-Бруевичем. Все проголосовали «за», постановив, что для придания должного веса комиссию следует назвать Комитетом по борьбе с погромами и наделить его чрезвычайными полномочиями. Местом его дислокации будет 75-й кабинет Смольного.

– А люди? – подал голос Бонч-Бруевич. – Где я возьму людей? С кем буду работать?

– Люди? – переспросил Ленин. – Да, люди это для такой работы нужны надежные. Сейчас я черкану в Петроградский комитет, пусть помогут.

«Прошу доставить не менее 100 человек, абсолютно надежных членов партии, – написал он, – в комнату № 75, 111 этаж, – комитет по борьбе с погромами… Дело архиважное. Партия ответственна. Обратиться в районы и в заводы».

Буквально через день Бонч-Бруевич развернул такую активную деятельность, что погромщики прижали хвосты. Революционные тройки отлавливали зачинщиков, тут же их судили и бросали в печально известные Кресты. В Петрограде ввели осадное положение, а в газетах напечатали грозное объявление: «Попытки разгромов винных погребов, складов, лавок, магазинов, частных квартир и проч. и т. п. будут прекращаемы пулеметным огнем без всякого предупреждения».

С этой бедой справились… Но тут же возникла новая. С несказанной легкостью завоевав власть, Ленин и его партия столкнулись с тяжелейшей проблемой, можно сказать, с проблемой проблем: «Как эту власть удержать?» Чтобы найти ответ на этот труднейший вопрос, пришлось поступиться многими принципами, предать друзей, войти в сговор с врагами и, что самое ужасное, пролить реки крови, причем как смертельных врагов, так и самых верных друзей.

Первое покушение

Начали большевики с самого главного – с выполнения своих обязательств перед германским правительством. Поэтому первым государственным актом, принятым 2-м Всероссийским съездом Советов, был Декрет о мире. А вторым – Декрет о земле. В этой последовательности была большая хитрость. Первым ее понял министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Чернин. Об этом он телеграфировал в Берлин буквально через два дня после свержения Временного правительства.

«Сумеет ли Ленин и его коллеги удержаться у власти более или менее продолжительное время – это, вероятно, вопрос, на который никто не может ответить. Именно поэтому необходимо ловить момент и предложить любую необходимую помощь, чтобы вопрос о мире стал свершившимся фактом.

Если бы ленинистам удалось осуществить только обещанное перемирие, даже тогда, как мне кажется, мы одержали бы почти полную победу на русском участке, так как если наступит перемирие, русская армия, в ее теперешнем состоянии, хлынет вглубь страны, чтобы быть на месте при переделе земли».

Как в воду глядел Оттокар Чернин! Русская армия на девяносто процентов была крестьянской, а для мужика, будь он в шинели или в армяке, главное – это земля. Пропади они пропадом, эти никому не ведомые обязательства перед Антантой, а заодно и черноморские проливы. Землю дают! Тут надо успеть, тут надо быть первым. А то ведь соседи тоже не зевают и отхватят себе что получше.

Солдаты целыми полками уходили с позиций, штурмом брали поезда и с песнями катили на свою Рязанщину, Тамбовщину или Смоленщину.

– Гениальный ход! – не без восторга говорил своим подчиненным один из русских генералов. – Отныне вся солдатская масса на стороне товарища Ленина. Сегодня я побывал на передовой – там взахлеб читают телеграмму Ленина о немедленном перемирии на три месяца. Но ведь он обещает не только перемирие, но и мир. А это значит – по домам! Радость такая бурная, что ни о каких боевых действиях не может быть и речи.

Еще больше подлила масла в огонь радиограмма Совета народных комиссаров от 9 ноября 1917 года. Она была настолько циничной, что вызвала откровенное недоумение даже у некоторых сторонников Ленина.

«Радио всем! Всем полковым, дивизионным, корпусным, армейским и другим комитетам. Всем солдатам революционной армии и матросам революционного флота.

7-го ноября ночью Совет Народных Комиссаров послал радиотелеграмму Главнокомандующему Духонину, предписывая ему немедленно и формально предложить перемирие всем воюющим странам, как союзным, так и находящимся с нами во враждебных действиях… Духонин отказался подчиниться. Тогда именем правительства Российской Республики и по поручению Совета Народных Комиссаров Духонину было заявлено, что он увольняется от должности. Новым Главнокомандующим назначен прапорщик Крыленко. Солдаты, дело мира в ваших руках! Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем. Совет Народных Комиссаров дает вам на это право.

Именем правительства Российской Республики.

Председатель Совета Народных Комиссаров

В. Ульянов (Ленин)

Народный Комиссар по военным делам и Верховный Главнокомандующий

Н. Крыленко».

Оперативнее всех на эту радиотелеграмму отреагировали немцы. В тот же день статс-секретарь Кюльман запросил у Министерства финансов 15 миллионов марок на «политическую пропаганду в России», причем как в мелких, так и в крупных купюрах. Деньги до адресата дошли – и уже через неделю двадцать русских дивизий в письменной форме заключили перемирие с немецкими частями.

А потом началась тягомотина с заключением мира. Первая большевистская делегация, уполномоченная вести переговоры о мире, прибыла в Брест-Литовск 19 ноября 1917 года. Возглавлял ее Адольф Абрамович Иоффе. В состав делегации, состоящей из 28 человек, входили не только большевики, но также левые эсеры и, само собой, те, ради кого поднялась вся эта заваруха, то есть рабочие и крестьяне.

Германскую делегацию возглавлял генерал Гофман. Как многие военные того времени, он вел дневник. И вот что записал Гофман, расставшись с русской делегацией.

«Никогда не забуду первого обеда с русскими. Я сидел между Иоффе и Сокольниковым, нынешним комиссаром финансов.

Напротив меня сидел рабочий, которого явно смущало большое количество столового серебра. Он пробовал то одну, то другую столовую принадлежность, но вилкой пользовался исключительно для чистки зубов… Один раз вестовой не смог сдержать улыбку, когда спрошенный, какого вина ему угодно, красного или белого, он осведомился, которое крепче, и попросил крепчайшего».

Переговоры шли очень туго. Немцы, которые считали себя победителями, настаивали на отторжении от России чуть ли не восемнадцати губерний. Большевики то соглашались, то не соглашались, то меняли состав делегации, то принимали решение «восстановить боеспособность армии и получить возможность продолжать войну». Как только большевики заговорили о продолжении войны, германский Генштаб тут же организовал утечку информации о готовящемся наступлении своих войск. В Петрограде забили тревогу и потребовали отчета о состоянии русской армии. В тот же день в Смольный пришла паническая телеграмма.

«Никакой армии нет. Товарищи спят, едят, играют в карты, ничьих приказов и распоряжений не исполняют. Средства связи брошены, телеграфные и телефонные линии свалились. Орудия брошены, заплыли грязью, занесены снегом. Немцам все это отлично известно, так как они под видом покупок забираются в наш тыл на 35–40 верст от фронта».

Еще больше поразило сообщение, пришедшее из глубинки, из тех мест, где находились лагеря для немецких военнопленных. И хотя эта информация предназначалась для германского Министерства иностранных дел, ее с радостью перепечатали почти все столичные газеты.

«Республике немецких пленных – ура! В различных местах, где имеются большие лагеря для военнопленных, немецкие пленные, увидев царящий вокруг хаос, взяли на себя снабжение и руководство и теперь кормят не только себя, но и население окрестных деревень.

Местное население чрезвычайно довольно этим и вместе с немецкими пленными образовало нечто вроде республиканского управления, где всем заправляют пленные. Это, разумеется, совершенно необычное явление в мировой истории. Россия еще в большей степени, чем Америка, страна неограниченных возможностей».

Стало ясно, что ни о каком продолжении войны не может быть и речи. Но эсеры, меньшевики и анархисты за уступчивую позицию в Брест-Литовске критиковали большевиков отчаянно. Бросить их в беде немцы не могли и тут же протянули руку помощи. Когда у прибывшего в Петроград главы немецкой миссии графа Кейзерлинга спросили, собираются ли германские войска оккупировать Петроград, тот заносчиво ответил:

– В настоящее время таких намерений нет. Но подобный акт может стать необходимостью в случае антибольшевистских выступлений.

Самое странное – в этой критической ситуации сторонники Ленина продолжали верить в пролетарскую солидарность и в возможность мировой революции. Даже ведя переговоры в Брест-Литовске, они в открытую вели разлагающие немецкие войска пропаганду, забрасывая окопы листовками и используя радиообращения. Это подлое подстрекательство, а также заявление главы русской делегации Троцкого: «Мы выходим из войны, но мы вынуждены отказаться от подписания мирного договора» – так возмутило Генштаб, что командование германской армии возобновило боевые действия на Восточном фронте.

Не встречая сопротивления, немцы дошли до Двинска и вот-вот должны были взять Петроград. На всех заборах Петрограда появились патриотические призывы «Социалистическое отечество в опасности!», но защищать его было некому. Пришлось возобновить переговоры и подписать, как тогда говорили, «похабный мир».

Так, ценой потери 780 тысяч квадратных километров русских земель, на которых жило 56 миллионов человек, где добывалось почти 90 % каменного угля, выплавлялось 70 % металла, пролегало более четверти всех железных дорог, вырабатывался каждый третий метр сукна, сатина и ситца, большевики удержали власть.

А ведь всего этого могло не быть! Не было бы ни «похабного мира», ни гигантских территориальных потерь, ни разгона Учредительного собрания, ни Гражданской войны, ни бессмысленных жертв. Все могло, не начавшись, закончиться 1 января 1918 года. Для этого было все: были люди, были деньги, было оружие, было желание ценой собственной жизни остановить темные силы, ввергшие Россию в позор, бесславье и бесчестье.

Но все карты спутал Платтен! Да-да, тот самый Платтен, который привез Ленина в Россию и которому не сиделось в теплой и сытой Швейцарии. Когда говорят о роли личности в истории, то чаще всего называют Наполеона, Кромвеля или Петра I: мол, если бы не они, то развитие Франции, Англии и России пошло бы другим путем. Думаю, что применительно к этим именам утверждение о роли личности в истории бесспорно. Имя Ленина – тоже в этом ряду. Но не привези его в Россию Платтен, кем был бы Ленин? Да никем. Обычным политэмигрантом, каких тогда были сотни. Поэтому, говоря о роли личности в Истории, причем именно с большой буквы, перед именем Ленина надо ставить имя Платтена. Тем более, что Ленина он подарил России дважды: сперва доставил его в Петроград, а потом спас от верной пули, приняв ее на себя.

Заговор созрел сразу после Октябрьского переворота. Когда по призыву большевиков солдаты начали брататься с немцами, а пытавшихся остановить их офицеров поднимали на штыки, нашлись люди, которые сразу поняли, откуда дует ветер и кто виноват в этом неслыханном позоре. Да и петроградские газеты, которые все чаще доходили до окопов, не оставляли никаких сомнений. Ленин – вот кто во всем виноват! Ясно, что он германский шпион, что революция сделана на немецкие деньги, что великую Россию он хочет сделать германской провинцией, что большевистские вожди – это русские евреи немецкого происхождения, находящиеся на содержании у Германии.

Начитавшись газет и насмотревшись на творившиеся на фронте безобразия, многие офицеры оставили позиции и двинулись в Петроград. То, что они там увидели, укрепило их решимость убить Ленина. Они были убеждены, что, лишившись своего главаря, большевики долго не продержатся и вытурить их из Смольного будет проще простого.

Шестеро фронтовиков нашли друг друга без особого труда, тем более, что воевали на одном участке и хорошо друг друга знали. Выяснив, что их цели совпадают, они решили создать террористическую организацию, назвав ее «Охотничьей бригадой».

Для начала нашли конспиративную квартиру. Назвав ее «предбанником», свезли туда оружие, боеприпасы, бомбы и гранаты.

Потом, вспомнив прочитанные в гимназические годы детективы, придумали себе клички. Так появились Старый эсер, Капитан, Технолог, Моряк, Макс и Сема. На самом деле это были: подпоручик Ушаков, капитан Зинкевич, военный врач Некрасов, вольноопределяющийся Мартьянов, еще один Некрасов и женщина по фамилии Салова.

Несколько позже они привлекли в свои ряды сбежавшего из окопов солдата Спиридонова. Это было большой ошибкой! Но на первых порах «партизаны» – так они себя называли – ликовали: раз с ними представитель народа, значит, их дело правое, значит, смерти Ленина хотят не только интеллигенты, но и простые люди.

Так случилось, что чудом выживший после всей этой катавасии подпоручик Ушаков написал нечто вроде воспоминаний, правда, под псевдонимом Г. Решетов. Мне удалось ознакомиться с этой рукописью, поэтому, рассказывая о событиях той январской ночи, я буду не только ссылаться на документы, но и время от времени цитировать Григория Решетова.

Первую сходку назначили на середину декабря. В «предбанник» приходили по одному и в разное время. Наталья Салова на всякий случай завела граммофон, а на стол поставила бутылку вина. Если нагрянет какой-нибудь матросский патруль, объяснит, что сегодня у нее именины, и старые друзья пришли ее поздравить. Подпоручик Ушаков сидел у окна и, нервно покусывая почему-то плохо растущие усики, часто отдергивал штору и выглядывал наружу. Наконец он бросил: «Идет» – и, картинно чеканя шаг, направился к двери.

«Пришел Старый эсер, – писал он несколько позже. – Он сидит в зале, у рояля, в кресле, поставленном на середину. Он большой, толстый, с одышкой. У него крупное лицо, немного сипловатый голос. Он с живостью, несколько подозрительно и с беспокойным видом озирается по сторонам. Он похож на человека, немало дней живущего в великой тревоге и заботе. С другой стороны – он весь вежливость и внимание. Но в то же время он знает себе цену и производит впечатление человека, как бы слегка подавленного высокостью своих добродетелей, неоспоримостью своих революционных заслуг и высоким званием члена Учредительного собрания».

Так-то вот, «Охотничья бригада» – это вам не банда налетчиков и не свора озлобленных окопников, умеющих говорить лишь на языке винтовок, гранат и револьверов. У «Охотничьей бригады» есть высокие цели, есть своя идеология, своя философия и свои взгляды на жизнь. Ну а то, что их идейным вдохновителем является представитель самой многочисленной и самой известной своими терактами партии эсеров, да к тому же еще и член Учредительного собрания, заставляет взглянуть на всю эту акцию совсем другими глазами. Знало ли руководство партии эсеров и ее главный теоретик Виктор Чернов о готовящемся теракте? И мог ли он благословить одного из своих однопартийцев, имевшего «революционные заслуги», на организацию покушения? Или Старый эсер, фамилию которого подпоручик Ушаков так и не раскрыл, настолько значительная фигура, что решения может принимать самостоятельно?

Но ведь Чернов – еще и председатель Учредительного собрания, членом которого является все тот же Старый эсер. Быть может, идею покушения на Ленина поддерживали в Учредительном собрании и в качестве идейного руководителя «Охотничьей бригады» командировали туда одного из своих членов?