Czytaj tylko na Litres

Książki nie można pobrać jako pliku, ale można ją czytać w naszej aplikacji lub online na stronie.

Czytaj książkę: «Порядки любви»

Name: Порядки любви
Author: Берт Хеллингер
ISBN: 978-5-4461-4396-2

Берт Хеллингер

Czcionka:

Bert Hellinger

Ordnungen der Liebe

Ein Kursbuch

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

В книге возможны упоминания организаций, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации, таких как Meta Platforms Inc., Facebook, Instagram и др.

Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.

Переводчик И. Белякова

Ordnungen der Liebe by Bert Hellinger

www.hellinger.com

Предисловие к русскому изданию

Я помню, как все начиналось: с прозрачности и ясности. С тех самых пресловутых полочек, по которым я разложила историю своей жизни. Расстановки помогли мне – естественно и логично – привести все сферы в порядок. В том числе и любовь.

После первой же расстановки, где я была клиентом, я познакомилась со своим будущим мужем, а дальше все происходило так, как должно происходить, с опорой на две вещи: любовь и ясность. С некоторых пор я говорю, что это обязательные составляющие отношений. Любовь – это внутренний огонь, источник энергии, а ясность выражается в понимании основных правил отношений, жизни семьи и нашего существования в целом. Мы помним: незнание законов не освобождает от ответственности. Но законы есть не только у государства: они действуют всюду. Есть целое направление психологической помощи, в котором эти законы сформулированы и которое помогает придерживаться их на практике. Это направление призвано помочь нам научиться жить в системе. Наш мир – это мир систем. Многолетняя практика позволяет сформировать системное мышление с четкими законами и правилами, через призму которых мы воспринимаем окружающую реальность и себя.

Книги Берта Хеллингера, как белый кролик, увлекали меня за собой, и я шла все дальше и дальше, пока не оказалась в удивительном пространстве, где все было иначе. Эффект от изучения расстановок был заметен сразу, жизнь менялась на глазах, и мне хотелось углубиться в детали, препарировать происходящее и узнать, как именно это работает. Я всегда была восторженной и креативной, достаточно смелой, чтобы следовать за идеями и фантазиями, и я не преминула отправиться к «первоисточнику», чтобы соотнести свои представления и полученную информацию с личностью того, кто это говорил и делал, кто превратил свое мировоззрение и опыт в помогающий метод.

Двадцать четыре года назад я впервые оказалась на семинаре системных расстановок вживую, и все перестало быть таким как прежде. Я отправилась в Германию с водушевлением, трепетом и беспокойством, потому что боялась разочароваться. Но этого не произошло. Я помню этот день, этот большой зал в маленьком городе Бад-Райхенхаль в Альпах. Помню Берта Хеллингера – пожилого, спокойного и мудрого, с ясным взглядом. Он напомнил мне тибетских монахов, которых я видела на процедуре разрушения мандалы. У Хеллингера был особенный взгляд. Словно бы он что-то нашел или понял уже давным-давно, и от этого ему стало спокойно. Он был нетороплив во всем, говорил медленно и словно бы давал нам время, чтобы осмыслить сказанное. Время, чтобы впустить в себя, в уже существующую внутри систему огонь, освещающий дорогу. Я отправилась по этой дороге – хотя на ней было еще полно темных участков.

Мне с самого начала был понятен его язык, хотя речь его напоминала скорее ребусы, шарады, волшебные загадки. Мы, словно герои сказок или мифов, должны были угадать, что они означают, чтобы получить желаемое. Желаемое понимание, ясность и спокойствие. День за днем мы учились воспринимать систему как карту или план. Учились видеть систему не просто как группу людей, семью или род, а как целое особое сообщество, передающее эстафету жизни от одного поколения к другому. Мы понимали, что задача у этой эстафеты одна – поддерживать саму жизнь. «Жизнь главнее всего, – говорил Берт Хеллингер, – все ради нее».

Мои поездки в Германию стали регулярными, и позже, став практикующим системным терапевтом, я все так же ездила туда, чтобы поддерживать контакт с источником и сверяться с первопринципами. Прошло уже много лет, но я до сих пор в своей работе, книгах, разговорах со студентами и клиентами цитирую все порядки, все ключи, все замки и все коды Берта Хеллингера. Двери открываются, и мы можем пройти еще немного вперед по собственной жизни, судьбе и линии времени.

Я считаю Берта Хеллингера своим учителем, и хотя он не ставил мне отметки в зачетку, но именно у него я научилась задавать вопросы не кому-то, а своей совести, ибо она безошибочно знает, что такое хорошо, а что такое плохо. Каждый раз, делая свою работу, я ориентируюсь на то ощущение, которое у меня появлялось либо в его присутствии, либо в процессе чтения его книг. Как я уже писала, его слова, как азбуку Морзе, нужно сначала расшифровать, потом понять, а затем сделать что-то, опираясь на это знание. Это придает особую ценность той информации, которую он траслирует.

«Порядки любви» – это простая форма, наполненная непростым содержанием. Простота в данном случае не означает «примитивность». Здесь она выступает призывом, приглашением к контакту, пробуждает заинтересованность. Отвечая на этот зов, читатель попадает в пространство глубины, осмысленности и означенности всего.

Эта книга – самое начало. Она словно азбука или ключ от кодов, познав которые можно открыть любую дверь. «Порядки любви» – это путешествие к источнику любви, ибо она появляется не здесь и сейчас, а возникла там и тогда, в чьем-то сердце, и наша задача – сохранить и донести ее до каждого. Но путь тернист, и есть истории о любви потерянной, неузнанной, непознанной, пропавшей, растоптанной или обесцененной. Эта книга научит вас возвращаться в то место, где осталась любовь, где она ждет вас. Вам не нужна машина времени, чтобы отправиться за ней. Вам нужно просто взять эти ключи, открыть все запертые двери и освободить любовь, ждущую вас, ибо все на свете делается из любви. Узнавать любовь во всем ее многообразии, на мой взгляд, – это часть человеческого бытия, ибо трудно быть человеком без этого чувства. В этой книге – ключи, замки и двери. Подбирайте одни к другим и наслаждайтесь открытиями.

Когда я только заинтересовалась системными расстановками, литературы о них почти не было. Я помню, как ходила по блошиным рынкам и книжным развалам в поисках книг по этой теме. «Порядки любви» были для меня как золотое руно, найдя которое я возликовала. Каждая книга была для меня артефактом, ибо тиражи были невелики, а интерес к методу, Берту Хеллингеру и его изданиям рос с каждым днем. Переводить книги такого специалиста, как Берт Хеллингер, равно как и его монологи, крайне непросто. На мой взгляд, это высший пилотаж в искусстве перевода, ибо передать масштаб такой личности – не просто его слова, а его особое состояние и неординароное мышление – неописуемо сложно.

В системной терапии, где тон задают немецкие специалисты, важно переводить очень точно и внимательно, с учетом специфики употребляемых слов, особенно терминов. Ирине Беляковой, без сомнения, это удается лучше всех. Я знаю о ее работе не понаслышке, и вот уже несколько лет мы сотрудничаем в важном деле, «перебрасывая мост» между немецкими специалистами и российским профессиональным сообществом. В переводе важно не просто подобрать аналогичные слова, сохранив смысл, необходимо также передать ощущения, помочь читателю прочувствовать пространство. Переводчику нужно бежать рядом с кроликом и проваливаться в кроличью нору вместе с Алисой. Ирина делает это филигранно.

Мир меняется: клиенты, их запросы, расстановки – все вокруг. Я рада переизданию и новому переводу, ибо это взгляд из новой точки – из точки «сейчас». И если мы взглянем на, казалось бы, привычные вещи с этого ракурса, все будет выглядеть иначе. Подобное происходит, например, с фигурой и фоном: первая, оставаясь неизменной, все же меняется в нашем восприятии под воздействием нового фона.

«Порядки любви» – все те же порядки, и любовь все та же. Но в нашем новом мире, в нашей новой реальности будет полезно взглянуть на них под иным углом. Ведь именно сегодня нам как никогда нужны и порядки, и любовь.

Ирина Николаевна Семизорова,

системный терапевт, расстановщик, основатель Школы расстановочной практики, автор серии книг по психологии

Введение

За последние годы книга «Порядки любви» обрела характер основополагающего труда, в котором многие люди находят для себя помощь в повседневной жизни, и эта помощь выходит далеко за пределы психотерапии. В книге речь идет о порядках, установленных для любви в человеческих отношениях. Эта любовь складывается благополучно лишь тогда, когда мы знаем о ее порядках. Слепой, незнающей любви эти порядки неведомы, и потому она часто вводит нас в заблуждение. Если же наша любовь знает об этих порядках и соблюдает их, она приносит нам то, чего мы так страстно желаем. Тогда она благотворна и целительна как для нас, так и для окружающих нас людей.

В этой книге дословно воспроизводятся фрагменты трех терапевтических курсов.

Первый курс, «Переплетения и решения», проливает свет на то, что в нашей семье и в роду вплетает нас в судьбы других их членов и становится причиной переплетений. Но в первую очередь он раскрывает законы, которые позволяют из них высвободиться.

При этом становится очевидно, что присущая всем членам семьи и рода потребность в связи и уравновешивании не терпит ничьего исключения. Иначе судьбу исключенного, сами того не осознавая, берут на себя и продолжают другие члены семьи, которые появляются в ней позже. Именно это подразумевается здесь под переплетением.

Если же оставшиеся признают принадлежность исключенных, то любовь и уважение уравновешивают совершенную по отношению к ним несправедливость и тогда никому не приходится повторять их судьбу. Именно это подразумевается здесь под решением.

Переплетения подчиняются магическому порядку, согласно которому плохое должно искупаться плохим, а невиновные «младшие» отвечают и расплачиваются за виновных «старших». Решение же следует порядку любви, который целительным образом удовлетворяет потребность в связи и уравновешивании.

Второй курс, «Порядки принадлежности», показывает, где хорошее место для детей, которые лишились одного или обоих родителей, и каковы последствия того, что родители отдают своего ребенка на усыновление или что чужие люди без необходимости усыновляют ребенка.

Третий курс, «Здоровье и болезнь», выявляет, что в связанном узами судьбы сообществе семьи и рода приводит к серьезным заболеваниям, несчастным случаям или самоубийствам и что все же может изменить такие судьбы.

В книге с буквальной точностью воспроизводится борьба за решение. Это обеспечивает читателю возможность такого участия, как если бы он сам присутствовал на курсе, и, может быть, дает шанс найти выход из собственного кризиса или путь к исцелению болезни, причины которой лежат на уровне души.

В ней излагаются и объясняются важные способы терапевтических действий. В первую очередь это относится к семейным расстановкам.

В семейной расстановке клиент выбирает из числа участников группы заместителей для тех членов своей семьи, о которых идет речь, например для отца, матери, братьев и сестер и себя самого. Затем он расставляет их в пространстве по отношению друг к другу. Внезапно заместители, ничего не зная о тех, кого они представляют, начинают чувствовать то же, что и эти люди. Далее путем перемещения заместителей можно найти для семьи тот порядок, при котором все будут чувствовать себя хорошо. Таким образом, семейная расстановка позволяет заглянуть в скрытые законы отношений и показывает, благодаря чему они могут сложиться благополучно.

Тот, кто, помимо этого, задастся вопросом о пути познания, ведущего к постижению описанных здесь порядков, читая книгу, сможет на собственном опыте узнать, что разрешающее и исцеляющее осознание, подобно молнии во тьме, внезапно вспыхивает и попадает в цель, рождаясь исключительно в сосредоточенном созерцании. Более подробно я описываю этот путь в главе «Порядки знания» в конце книги.

Семейные расстановки в каждой своей фазе описываются так, чтобы читатель мог проследить их шаг за шагом. Промежуточные главы поясняют способы действий и описывают повторяющиеся паттерны; иногда они рассказывают истории и собирают воедино рассыпанное по разным страницам.

Пусть чтение принесет вам радость, постижение порядков любви и упование на то, что со знанием этих порядков ваши любовь и жизнь будут благополучны.

Берт Хеллингер

Переплетения и решения

Первый день

Начало

ХЕЛЛИНГЕР: Добро пожаловать на наш курс! Мы начнем с того, что каждый коротко скажет:

• как его зовут;

• кем он работает;

• какое у него семейное положение;

• какой у него запрос.

Как только представится такая возможность, начнется поиск решений. При этом отдельные шаги будут открываться непосредственно в процессе работы или участия и проверяться на их воздействие. Если возникнут вопросы по методике, результатам или исходным принципам, я, насколько смогу, буду на них отвечать.

Усыновление опасно

КАРЛ: Меня зовут Карл, я живу с женой и нашим маленьким приемным сыном. У нас четверо собственных детей, им сейчас от двадцати шести до тридцати двух лет, они все уже живут отдельно. В свое время у нас под опекой было еще три девочки одного возраста и приемный сын, который живет сейчас с нами, – ребенок одной из них. По профессии я пастор, работаю с детьми и подростками с ограниченными возможностями и их семьями. Прошлогодняя встреча с тобой открыла мне глаза на то, что моя прежняя работа была близорукой – назову это так. Дело в том, что я всегда смотрел на подростка либо просто как на инвалида, либо, если речь шла о ребенке, живущем в системе с нарушенными отношениями, только как на отдельного человека. Теперь я вижу, что почти бессмысленно пытаться помочь ребенку, если я не могу работать еще и с его семьей и если у семьи нет того же понимания проблемы.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты должен отменить усыновление.

КАРЛ: Отменить усыновление?

ХЕЛЛИНГЕР: Ты должен.

КАРЛ: Даже не могу себе такого представить.

ХЕЛЛИНГЕР: У тебя нет на него права. Усыновление – опасное дело, и тот, кто на него идет без сугубой необходимости, дорого за это платит – либо собственным ребенком, либо своим партнером. Он приносит их в жертву в качестве компенсации. Кто хотел усыновления?

КАРЛ: Мы с женой оба хотели.

ХЕЛЛИНГЕР: Почему ребенок не живет со своей матерью?

КАРЛ: Мать пришла к нам с четырехмесячным младенцем, и, поскольку она хотела жить со своими друзьями, она отдала нам его под опеку.

ХЕЛЛИНГЕР: Под опеку – еще ладно, а вот усыновление – это уже слишком. Оно выходит далеко за рамки того, что нужно ребенку. Оно вырывает ребенка из его системы отношений.

КАРЛ: Я пока не совсем понимаю: ведь отношения с родной матерью как были, так и есть.

ХЕЛЛИНГЕР: Отношения ребенка с родной матерью уже не такие же, как были, вот в чем беда. Ты забрал у матери ее права и ее ответственность. И у отца тоже. Кстати, что с ним?

КАРЛ: Его отец – турок, сейчас он женат вторым браком на турчанке. У него с ней есть еще дети, а от общения с этим ребенком он отказался.

ХЕЛЛИНГЕР: Почему ребенок не может быть со своим отцом? Ты боишься, что он станет мусульманином? И должен бы стать!

КАРЛ: И мог бы стать.

ХЕЛЛИНГЕР: Там для него самое лучшее место. Это мальчик?

КАРЛ: Да.

ХЕЛЛИНГЕР: Тогда ему нужно к отцу, это совершенно понятно.

КАРЛ: Мне нужно об этом подумать.

ХЕЛЛИНГЕР: Знаешь, как оно с этим «подумать»? Это как с тем пастором, который после напряженных молитв и поста сказал: «Черт подери, после всех этих духовных упражнений мне всегда нужно шесть недель, чтобы все вернулось на круги своя».

Предстать как визави

БРИГИТТА: Меня зовут Бригитта. Я психолог, у меня своя частная практика. У меня четверо дочерей от первого брака. Я развелась, а через какое-то время мой первый муж умер. Потом я снова вышла замуж, в этом браке у меня две падчерицы. Чтобы подкопить сил, я живу очень отстраненно от мужа, а здесь я для того, чтобы без особых усилий чему-то научиться.

ХЕЛЛИНГЕР: Здесь такое исключено. Итак, чего ты хочешь?

БРИГИТТА: Я хотела бы включаться лишь настолько, насколько я сейчас способна внутренне осилить.

ХЕЛЛИНГЕР: Для меня слишком рискованно позволить присутствовать здесь кому-то, кто не готов с риском для себя предстать тут как визави, потому что тогда он будет сдерживать свое интимное. Так что хочу тебя предупредить. То, чем мы здесь занимаемся, не только для наблюдения со стороны.

БРИГИТТА: Я и не хочу, чтобы это было понято таким образом. Но, поскольку я обучаю некоторых участников, а группа такая большая, мне хотелось бы держаться немного в стороне. Однако я готова делать все, что нужно для участия.

ХЕЛЛИНГЕР: Я назвал тебе правила, а ты их услышала. Так что для меня тут все улажено. Но я расскажу тебе одну историю.

Больше или меньше

В Америке профессор психологии вызвал к себе студента, дал ему две купюры – одну в один доллар, а другую в сто долларов – и сказал: «Иди в приемную, там сидят двое мужчин, дай одному из них один доллар, а другому сто». Студент подумал: «Наверное, у него очередной заскок!» Он взял деньги, пошел в приемную и дал одному мужчине один доллар, а другому сто. Но студент не знал, что до этого профессор по секрету сказал одному из них: «Позже ты получишь один доллар», а другому: «Позже ты получишь сто долларов», и по случайному совпадению дал один доллар тому, кто ждал один доллар, а другому, который ждал сотню, дал сто.

ХЕЛЛИНГЕР (посмеиваясь): Странно, теперь я задаю себе вопрос, к чему тут эта история.

Двойное смещение

КЛАУДИА: Меня зовут Клаудиа. Я психолог и работаю не только психотерапевтом, но еще и судебным экспертом по семейным делам, а кроме того, я веду курсы для людей, которых лишили водительских прав и которые теперь должны пройти психологический тренинг. Мое семейное положение: я разведена. В этом плане мне немного неловко, потому что я всего полгода была замужем и даже не знаю, можно ли это вообще считать браком и разводом.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты была замужем, и этого уже не отменить. У тебя есть дети?

КЛАУДИА: Нет, детей нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Почему вы расстались?

КЛАУДИА: Потому что это было ужасно. Ну, то есть мы не были долго знакомы и довольно быстро решили пожениться, а потом для меня все было ужасно.

ХЕЛЛИНГЕР: Для тебя было ужасно, а для него тоже?

КЛАУДИА: Я постаралась, чтобы и для него тоже было ужасно.

ХЕЛЛИНГЕР: Какой злой женщине из твоей системы ты подражала?

КЛАУДИА: Матери уж точно.

ХЕЛЛИНГЕР: Поищем кого-нибудь еще. Вопрос в том, кто из женщин в твоей родительской системе справедливо злился на какого-то мужчину? Когда происходит что-то такое, как ты описываешь, за этим часто стоит динамика двойного смещения. Знаешь, что это такое?

КЛАУДИА: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Я приведу тебе пример. На курсе Ирины Прекоп, где она демонстрировала свою удерживающую терапию, она пригласила держать друг друга одну супружескую пару. Внезапно у жены изменилось лицо, она вдруг разозлилась на своего мужа, хотя у нее не было на это никаких причин. Тогда я сказал Ирине: «Смотри, как у нее меняется лицо. По нему можно определить, с кем она идентифицирована». Лицо клиентки вдруг стало лицом восьмидесятилетней женщины, при этом самой ей было где-то около тридцати пяти. Тогда я сказал ей: «Обрати внимание на свое лицо! У кого было такое лицо?» Она ответила: «У моей бабушки». Я спросил: «А что было с бабушкой?» Она рассказала: «Бабушка была трактирщицей, и иногда дед таскал ее за волосы по залу на глазах у всех посетителей. А она это терпела».

Можешь себе представить, что на самом деле чувствовала ее бабушка? Она злилась на своего мужа, но никак этого не выражала. Эту подавленную злость переняла ее внучка. Это смещение в субъекте – с бабушки на внучку. Однако эта злость достается теперь не ее деду, а ее мужу. Это смещение в объекте – с дедушки на мужа. Для нее так менее рискованно, ведь муж ее любит и поэтому он это терпит. Так выглядит динамика двойного смещения. Только никто ее не осознает.

Вопрос: было ли у тебя что-то подобное?

КЛАУДИА: Мне ничего такого не известно.

ХЕЛЛИНГЕР: Если бы что-то такое было, то ты была бы в большом долгу перед своим мужем.

КЛАУДИА: Хм…

ХЕЛЛИНГЕР: Вот именно.

Она смеется.

ХЕЛЛИНГЕР: Что, попалась?

КЛАУДИА: Нет. Но я как раз думала о том, что я рада, что у него все хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Это оттого, что ты чувствуешь себя виноватой. Но верно ли то, что я сказал, мы сможем проверить, только когда продолжим работу. Пока что это только гипотеза.

Первая жена

ГЕРТРУДА: Меня зовут Гертруда. Я врач, занимаюсь общей практикой. Я не замужем, и у меня есть сын, ему скоро будет девятнадцать.

ХЕЛЛИНГЕР: А что с его отцом?

ГЕРТРУДА: Он уже около пяти лет с ним не виделся.

ХЕЛЛИНГЕР: Что с ним?

ГЕРТРУДА: Он женат, в этом браке у него трое детей. И где-то пять лет назад у него родилась еще дочь от другой женщины. Но это его проблемы, я с ним уже пять лет не разговаривала.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда вы с ним познакомились, он уже был женат?

ГЕРТРУДА: Сейчас это его третий брак. Тогда он тоже был женат, кажется, во второй раз. Они как раз собирались разводиться. Я знаю его еще со школы, мы вместе учились. Потом мы разошлись. Он жил в другом городе и там женился. А один раз он женился в качестве услуги, чтобы помочь женщине выбраться из Венгрии. Потом он развелся, а потом женился снова.

ХЕЛЛИНГЕР: Так нельзя. Нельзя жениться в качестве услуги. У тебя были с ним интимные отношения до того, как он первый раз женился?

ГЕРТРУДА: Да.

ХЕЛЛИНГЕР: Значит, ты его первая жена. В таком случае ты имеешь приоритет перед всеми его женами. Приятное чувство, да?

ГЕРТРУДА: Да-да, только это трудно.

ХЕЛЛИНГЕР: Что тут такого трудного?

ГЕРТРУДА: Ну, мне сейчас не обязательно испытывать это чувство. Уже нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Приоритет не зависит от чувств.

ГЕРТРУДА: Да?

ХЕЛЛИНГЕР: Это факты, они существуют вне зависимости от чувств.

Счастье пугает

ХЕЛЛИНГЕР: Я скажу тебе кое-что про счастье. Счастье воспринимается как что-то опасное, поскольку оно делает одиноким. То же самое относится и к решению. Оно воспринимается как что-то опасное, поскольку делает одиноким. А вот с проблемами и несчастьем мы всегда в хорошей компании.

Проблема и несчастье связываются у нас с чувством невиновности и верности. Решение же и счастье связываются с чувством предательства и вины. Поэтому счастье и решение возможны только в том случае, если человек принимает эту вину. Не то чтобы это была реальная вина, но она так воспринимается. Поэтому так труден переход от проблемы к решению. Ведь если то, что я тебе сказал, факт и ты бы приняла это как факт, тебе пришлось бы полностью перестроиться.

Сын замещает брата матери

ХАРТМУТ: Мне сначала нужно настроиться и сосредоточиться на семейных отношениях. Меня зовут Хартмут, я бизнес-консультант, а еще я занимаюсь научной работой в своей области – это религиозная философия. У меня две дочери от первого брака. Потом я женился снова. Мы с женой все еще в браке, хотя уже семь лет живем раздельно. Дочерям от первого брака тридцать и двадцать семь.

ХЕЛЛИНГЕР: И чего ты хочешь здесь?

ХАРТМУТ: Я хочу разобраться, насколько мне следует вовлекаться в человеческие отношения любого рода. Я стал большим анахоретом и чувствую, что при этом что-то теряю. Во мне есть большой избыток любви, только я не знаю, куда ее девать.

ХЕЛЛИНГЕР: Сейчас мы расставим твою родительскую семью. Ты уже когда-нибудь делал семейную расстановку, знаешь, как это делается?

ХАРТМУТ: По каким-то схемам пока нет, но в голове у меня уже есть примерный план.

ХЕЛЛИНГЕР: Твой план наверняка неверен. Он служит только для защиты. То, что заранее себе придумываешь, служит для защиты. То, что рассказываешь терапевту о своих проблемах, тоже служит для защиты. Все становится серьезным только тогда, когда начинаешь действовать. Ладно, кто бы мог побыть твоим отцом?

ХАРТМУТ: Роберт мог бы, потому что…

ХЕЛЛИНГЕР: Никаких обоснований не требуется. Сколько у тебя братьев и сестер?

ХАРТМУТ: Двое, брат и сестра, и еще одна неполнородная сестра. Поэтому я не сразу сказал. Но я с ней не рос.

ХЕЛЛИНГЕР: Это сестра по отцу или по матери?

ХАРТМУТ: По отцу.

ХЕЛЛИНГЕР: Он был женат до брака с твоей матерью?

ХАРТМУТ: Нет, после. После развода он снова женился, и тогда родилась еще эта сестра. Моя мать замуж больше не выходила.

ХЕЛЛИНГЕР: Кто был первым ребенком твоих родителей?

ХАРТМУТ: Я сам.

ХЕЛЛИНГЕР: Кто-то из твоих родителей был раньше в браке, прочных отношениях или помолвлен?

ХАРТМУТ: Нет. Хотя у моей матери был другой кандидат, он потом стал моим крестным.

ХЕЛЛИНГЕР: Он нам понадобится. Есть еще кто-нибудь, кто важен?

ХАРТМУТ: Крайне важен брат моей матери.

ХЕЛЛИНГЕР: А что с ним?

ХАРТМУТ: Моя мать всегда хотела жить с ним, и меня она хотела сформировать по его образцу.

ХЕЛЛИНГЕР: Он священник или что?

ХАРТМУТ: Нет, он был знаменитым актером.

ХЕЛЛИНГЕР: Она хотела жить с ним?

ХАРТМУТ: На самом деле она предпочитала его моему отцу.

ХЕЛЛИНГЕР: Мы возьмем его позже. А сейчас поставим отца, мать, брата и сестру, вторую жену отца, сестру по отцу и друга матери. Выбери из группы для каждого из них кого-то, кто будет их замещать: мужчин для мужчин или мальчиков и женщин для женщин или девочек. Затем поставь их по отношению друг к другу, причем так, как ты чувствуешь это сейчас. Например, насколько далеко от отца стоит мать и в какую сторону они смотрят. Поставь каждого на его место, ничего не говоря и не объясняя. Делай это сосредоточенно и серьезно, иначе ничего не получится.

Хартмут выбирает заместителей и ставит их по отношению друг к другу. Мать он ставит за спиной у своего заместителя, а ее друга – слева позади нее. Своих сестру и брата он ставит рядом друг с другом за матерью справа, но достаточно далеко от нее.

Своего отца и его вторую жену он ставит на некотором расстоянии напротив остальных. Дочь отца от второго брака стоит между ее родителями.

ХЕЛЛИНГЕР (Хартмуту): Обойди еще раз вокруг и, если надо, что-то поправь. А потом садись так, чтобы тебе было хорошо видно.

Теперь Хеллингер опрашивает заместителей.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя отец?

ОТЕЦ: Я чувствую себя здесь очень изолированно. Моя прежняя семья далеко, и что-то есть у меня за спиной, но я этого совсем не вижу.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя мать?

МАТЬ: У меня есть контакт с бывшим мужем. До этого я была внутренне оцепеневшей.

ХЕЛЛИНГЕР: А что ты при этом чувствуешь?

МАТЬ: Бессилие. Неспособность к действию.

ХЕЛЛИНГЕР: А что ты чувствуешь к своему поклоннику, крестному Хартмута?

МАТЬ: Он стоит позади меня, но в то же время у меня над душой. У меня скорее двоякие чувства.

ХЕЛЛИНГЕР: Как себя чувствует поклонник, друг?

ДРУГ МАТЕРИ: Я тоже могу сказать, что двояко. Эта женщина кажется мне привлекательной и симпатичной, и у меня есть с ней какая-то связь. Но в этих рамках мне это не нравится. Я чувствую себя неподвижным, зафиксированным.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя старший сын?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Когда меня сюда поставили, мне пришло слово «Ой!», я подумал, что сейчас меня кто-то цапнет, странным образом это ощущается в икрах. Там очень горячо. Еще это похоже на то, как если бы меня норовила укусить собака. Это что-то скорее теплое, но и опасное. По отношению к отцу есть определенное тепло, но оно уходит вот так, по диагонали. С братом и сестрой позади меня практически никакой связи нет. Вторая жена отца и сводная сестра для меня неважны.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя второй ребенок?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Когда в процессе расстановки мать еще стояла рядом со мной, мне было хорошо, а теперь не очень.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя третий ребенок?

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: Я вижу обоих родителей, но не могу ни на что решиться. Я чувствую, что меня тянет к отцу, но не могу отсюда уйти.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя вторая жена?

ВТОРАЯ ЖЕНА: Я задаюсь вопросом, почему мой муж не может повернуться ко мне?

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя сестра по отцу?

ЧЕТВЕРТЫЙ РЕБЕНОК: Сначала я чувствовала себя вне семьи, а еще отец вызывал ощущение угрозы. С тех пор как за мной стоит мать, стало лучше. Но отец стоит у меня на пути.

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Пока я тут так стою, мне становится очень жарко вот тут, спереди, как будто во мне есть какой-то заряд, и хочется что-нибудь схватить.

ХЕЛЛИНГЕР (Хартмуту): Теперь поставь еще брата матери!

Хартмут ставит брата матери слева перед ней.

ХЕЛЛИНГЕР: Что изменилось у старшего сына?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Слева идет такая тяга, и я спрашиваю себя, зачем он тут? Что он тут делает?

ХЕЛЛИНГЕР: Стало лучше или хуже?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Сила, которая была у меня до того, теперь уходит влево. Меня тут разрывает. Так невозможно. Какая-то часть силы еще идет к отцу. Сзади все заряжено, и что-то уходит влево.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя брат матери?

БРАТ МАТЕРИ: Я не совсем понимаю, что я тут делаю.

ХЕЛЛИНГЕР: Как сейчас чувствует себя мать?

МАТЬ: Мне тесно.

ХЕЛЛИНГЕР: Еще как!!!

МАТЬ: Да. (Она смеется.)

ХЕЛЛИНГЕР (Хартмуту): Этот актер – он был женат?

ХАРТМУТ: Нет, и он уже давно умер.

Теперь Хеллингер перестраивает образ. Детей от первого брака отца он ставит рядом с ним по его левую руку. Мать и ее брата он ставит рядом друг с другом на некотором расстоянии напротив них. Друга матери он отводит в сторону.

ХЕЛЛИНГЕР: Что сейчас у второй жены?

ВТОРАЯ ЖЕНА: Я понимаю, что мне приятно, что они все тут стоят. У меня такое ощущение, что это верно.

ХЕЛЛИНГЕР: Что у старшего сына? Так лучше или хуже?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Тут вдруг появилась ясность. Это хорошее место.

ХЕЛЛИНГЕР: Что у отца?

ОТЕЦ: Теперь я могу заняться и моей нынешней семьей.

Хеллингер снова перестраивает образ. Детей от первого брака отца он ставит справа от него. Вторую жену он ставит слева от него, а их общую дочь – слева от нее.

Мать и ее брата он просит отвернуться от остальных.

Друг матери может сесть на место, поскольку он явно не играет тут больше никакой роли.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это для отца?

ОТЕЦ: Мне так очень хорошо. Я могу хорошо смотреть на мою первую жену. Мы с ней попробовали, и у нас не получилось. Новые отношения для меня то что надо, и хорошо, что дети так близко.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя третий ребенок?

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: Мне бы пока хотелось больше контакта с матерью.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя дочь?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Здесь, в этом кругу, хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Как старший сын?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Да, прекрасно. Моя сестра по отцу и ее мать теперь тоже вдруг стали частью нашей системы. И для меня нормально, что моя мать уходит.

ХЕЛЛИНГЕР: А как сейчас чувствует себя мать?

МАТЬ: Мне бы хотелось смотреть на моих детей.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя ее брат?

БРАТ МАТЕРИ: Мне здесь очень хорошо. Хочется спонтанно что-нибудь предпринять.

ХЕЛЛИНГЕР (Хартмуту): Что ты скажешь по поводу этой расстановки?

ХАРТМУТ: Ну, фактической ситуации я в ней, конечно, уже не узнаю. Но это, наверное, и не цель. Это было бы решением, которое могло бы сработать, если бы дети тоже к нему присоединились. Но это именно то решение, которого не случилось. Поэтому для меня в нем есть что-то утопическое.

ХЕЛЛИНГЕР: Комментарии часто служат для того, чтобы поставить решение под вопрос и от него уклониться. Я просто хотел знать, как ты себя чувствуешь, когда это видишь.

ХАРТМУТ: Восторга я не испытываю. Но есть чувство: жаль, что было не так. В принципе, мне бы следовало промолчать.

Хеллингер снова разворачивает мать и ее брата лицом к семье и ставит мать слева от брата, чтобы она оказалась ближе к детям.

ХЕЛЛИНГЕР (заместителям): Так лучше или хуже?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Теплее.

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Хуже.

ХЕЛЛИНГЕР: А для матери?

МАТЬ: Для меня лучше.

БРАТ МАТЕРИ: Для меня тоже.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Эта женщина одурачила своего мужа.

Заместительница матери смеется.

ХЕЛЛИНГЕР: Эта женщина одурачила своего мужа, потому что она его не хотела. Поэтому на самом деле ей бы следовало отвернуться. Она утратила право смотреть в ту сторону.

Хеллингер снова разворачивает брата матери и мать и ставит мать за спиной у брата.

ХЕЛЛИНГЕР (заместителям): Как вам это?

МАТЬ: Так все и есть.

ХЕЛЛИНГЕР: Именно. Теперь вы видите, с кем идентифицирован Хартмут. Теперь его мать стоит точно в той же позиции по отношению к брату, как она до этого стояла по отношению к заместителю Хартмута. Хартмут идентифицирован с ее братом.

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: У меня мороз по коже, и приходят слова: «Бедная мама!»

ХЕЛЛИНГЕР (группе): В этой семье разыгрывается драма, на которую у мужа нет никакого влияния и у детей тоже. Мы не знаем, почему так происходит. Мы не можем тут вмешиваться. Мы должны это отпустить. Для Хартмута единственное решение – это стоять рядом с отцом.

ХЕЛЛИНГЕР (Хартмуту): Хочешь сам встать на это место?

ХАРТМУТ: Да.

Хартмут встает на свое место в образе семьи.

ХЕЛЛИНГЕР: Вот это теперь порядок. А сейчас я еще хочу сказать тебе, как с этим быть. Ты носил в себе образ семьи, который был ненормален, который был «со сдвигом» – в самом прямом смысле слова. И таким «сдвинутым» ты его и расставил. Теперь я расставил порядок, и у тебя есть шанс – если ты захочешь им воспользоваться – впустить в себя этот новый образ и с его помощью сделать старый недействительным. Тогда ты будешь другим человеком, хотя никто больше не изменится и ситуация тоже останется без изменений. Ты будешь другим, потому что в тебе будет образ порядка. И тогда ты сможешь совершенно по-другому посмотреть на свою нынешнюю семью. Потому что в той позиции, которую ты занимал, когда был идентифицирован с тем, кого мать любит больше, чем отца, ни одна женщина не могла удержать тебя, а ты не мог удержать ни одну женщину. Тебе это понятно? Ладно, тогда на этом все.

Разница между идентификацией и примером

ИДА: Как в системе Хартмута в принципе могла возникнуть идентификация с дядей?

ХЕЛЛИНГЕР: Его мать бессознательно искала кого-то, кто в нынешней системе воплощал бы для нее ее брата, которого она оставила в своей родительской системе. Поэтому старший сын взял эту роль на себя, но этого не заметил ни он сам, ни его мать, ни кто-либо еще.

ХАРТМУТ: Но ведь есть же разница, растит ли меня мать в роли своего рано потерянного брата, которого я еще знал, или я сам беру с него пример, чего я не делал. Это же две разные идентификации?

ХЕЛЛИНГЕР: Нет. Пример – это не идентификация. Пример находится передо мной. Поэтому я от него отделен. Я могу ему следовать, а могу не следовать, я тут свободен. Если же я идентифицирован, то я не свободен. Зачастую я даже не знаю, что я идентифицирован. Поэтому, когда я идентифицирован, я чувствую себя чужим самому себе. Когда же я следую какому-то примеру, я не чувствую никакого самоотчуждения.

ХАРТМУТ: Это совершенно верно. То есть ты используешь слово «идентификация» в качестве объективного описания процесса, которого никто сознательно не запускал.

ХЕЛЛИНГЕР: Да. И никто в нем не виноват. Мать не выбирала тебя для идентификации. Ее нельзя в этом упрекнуть. Это динамика, которая вытекает из определенной констелляции. Никто не хочет этого сознательно, а ребенок не может от этого защититься.

ХАРТМУТ: То есть тут одни жертвы.

ХЕЛЛИНГЕР: Да. Тут только переплетенные, каждый по-своему. Поэтому тут нет смысла задаваться вопросом о вине или виновных.

Смелость ограничиться минимумом

ДАГМАРА: Значит, сейчас не нужно расставлять еще и его семью по материнской линии, чтобы выяснить, что там было?

ХЕЛЛИНГЕР: Боже упаси, к чему это приведет! Хартмуту это не нужно, для него решение теперь и так совершенно ясно. А что там было еще, реконструировать уже невозможно. Предпринять такую попытку – значит отправиться на уровень фантазии. Поэтому большие семейные реконструкции вызывают в конце такую путаницу и мало что решают. Все, что нужно для действий, у него есть, и когда это найдено, я прерываю работу. Не надо делать больше, чем требуется человеку для решения! Я не ищу решения для тех, кто здесь не присутствует. То есть я действую по принципу минимализма: я ограничиваюсь решением для того, о ком идет речь, и на этом все. А потом сразу перехожу к следующему. И длинного разбора после работы я тоже делать не хочу. Здесь у нас это исключение, здесь это информация для участников обучающего курса. В ином случае этого делать нельзя. Как нельзя проводить и контроль результативности или что-то подобное. Это только отнимает силу.

Из-за индивидуации интимности в отношениях становится меньше

ИДА: Разве в системе, как она была здесь расставлена, дети не получили все же и что-то важное, поскольку эта система существует?

ХЕЛЛИНГЕР: Конечно. Благодаря этой констелляции, даже если она обременительна, они получили свою жизнь. С другой стороны, такая констелляция сдерживает их развитие. К примеру, здесь старший сын взял на себя что-то, что помешало ему в развитии. Теперь у него есть шанс это перерасти.

Развитие в родительской семье и в наших нынешних отношениях идет по пути индивидуации. Это значит, что человек все больше высвобождается из своих связей. В то же время такое высвобождение направлено на встраивание в гораздо более широкий контекст. Включенный в него, человек тем не менее остается свободным.

Это похоже на то, как если из зажатой меж гор деревушки, где все тесно и узко, поднимаешься на гору, все выше и выше, и с каждым шагом получаешь все более широкий обзор. Но чем выше ты поднимаешься, тем более одиноким ты становишься. И все же ты ощущаешь себя в более широком контексте, чем прежде. Так что отделение от близкого приводит нас к соединению с чем-то бóльшим, но приобретается оно ценой большего одиночества. Вот почему многим так труден шаг от тесной связи к чему-то новому и широкому. Однако всякая тесная связь стремится к развитию в направлении большего и более широкого. Поэтому когда отношения пары достигают своей высшей точки – а это рождение первого ребенка, – интимности в них становится меньше и отношения растут вширь. Благодаря этому они становятся богаче, однако близость в них уменьшается – должна уменьшаться.

Вступая в отношения, некоторые люди считают, что тесная связь между ними сохранится навсегда. Однако отношения – это еще и процесс умирания. Каждый кризис в них переживается как умирание и является частью нашего умирания. Какая-то доля интимности уходит, и отношения обретают новое качество на другом уровне. Они уже не такие, как были прежде, они спокойнее, в них больше свободы и простора.

ИДА: То есть это не любовь уходит?

ХЕЛЛИНГЕР: Нет-нет, любви может стать больше, гораздо больше, просто у нее тогда другое качество.

Любовь и порядок

ХЕЛЛИНГЕР: Многие проблемы возникают из-за того, что человек полагает, что с помощью внутренних размышлений, усилий или любви – как того требует, например, Нагорная проповедь – он может преодолеть порядок. Однако порядок нам задан, и его нельзя заменить любовью. Это иллюзия. Нужно вернуться обратно к порядку, к точке истины. Только там мы найдем решение.

ХАРТМУТ: До этого ты между делом сказал одну жестокую вещь: что любовь тут не поможет и ничего не решит, то есть с помощью любви такую проблему не решить. Я в самом деле пытался это сделать, в разных вариантах, и ничего не получилось. Но это страшное осознание.

ХЕЛЛИНГЕР: Любовь – это часть порядка. Порядок предшествует любви, а любовь может развиваться только в рамках порядка. Порядок установлен заранее. Если я переверну эти отношения и захочу с помощью любви изменить порядок, я неизбежно потерплю неудачу. Это невозможно. Любовь встраивается в порядок, и тогда она может расти. Так же как семя встраивается в почву, где оно потом растет и развивается.

ХАРТМУТ: Тогда я в самом деле двинутый или вел себя как двинутый.

ХЕЛЛИНГЕР: Да, но теперь у тебя есть шанс привести это в порядок. Некоторым людям, если они действуют, удается за короткое время очень многое наверстать. А вот признания вины и нытье – только подмена действий. Они саботируют действия и делают слабым.

Изначальный порядок

ДАГМАРА: Ты расставил систему Хартмута в соответствии с иерархическим порядком. Что это за порядок?

ХЕЛЛИНГЕР: Существует иерархический порядок, определяемый началом принадлежности к системе. Это изначальный порядок. В его основе лежит временнáя последовательность принадлежности. Поэтому в системе Хартмута первая жена имеет приоритет перед второй, а старший сын – перед своими младшими братьями и сестрами. Если расставить семью в соответствии с этим порядком, например, по кругу, то ее члены, занимающие более низкое место в этой иерархии, будут стоять по часовой стрелке слева от тех, кто занимает более высокое место.

Бытие определяется временем, и временем определяется его ранг. Время его структурирует. Кто вошел в систему раньше, имеет приоритет перед тем, кто приходит в нее позже. Или то, что было в системе раньше, имеет приоритет перед тем, что появляется в ней позже. Поэтому первый ребенок имеет приоритет перед вторым, а супружеские отношения – перед родительскими. Это относится к порядку внутри семейной системы.

Однако между системами тоже существует своя иерархия, и здесь она обратная. Новая система имеет приоритет перед старой. Например, нынешняя семья имеет приоритет перед родительской. Там, где этот порядок переворачивается, все идет не так. Например, для матери Хартмута родительская система имела приоритет перед нынешней. Поэтому там все пошло наперекосяк.

ДАГМАРА: То есть ты говоришь, что существует временной приоритет и есть еще приоритет нынешнего. Я правильно понимаю?

ХЕЛЛИНГЕР: Внутри системы существует приоритет, определяемый началом принадлежности к системе. Но в последовательности систем новая семья имеет приоритет перед старой.

Приоритет первых отношений

ФРАНК: По идее, должен быть еще и приоритет по качеству систем, а именно между естественной или здоровой системой и неестественной или патогенной.

ХЕЛЛИНГЕР: Нет, такого различия проводить нельзя. Первые отношения, в которые человек вступает, имеют приоритет перед вторыми, вне зависимости от того, какого качества были первые. Это означает, что вторые отношения привязывают меньше, чем первые. То есть от отношений к отношениям глубина связи уменьшается. Однако связь не означает любовь. Вполне может быть, что во вторых отношениях любви больше, а вот связи меньше. Глубину связи можно определить по тому, насколько велико чувство вины, которое испытываешь, выходя из отношений. Когда человек выходит из вторых отношений, он чувствует меньше вины, чем было в первых. И тем не менее вторая система имеет приоритет перед первой.

ХАРТМУТ: Я чувствую прилив сил и заряд энергии по принципу «Истина сделает вас свободными», это как начало освобождения.

Иерархические порядки

ХЕЛЛИНГЕР: Я хочу сказать несколько слов об иерархических порядках, прежде всего об изначальном порядке. В каждой группе есть иерархический порядок, который определяется моментом начала принадлежности к ней. Это относится к семьям, и это относится к организациям.

Иерархический порядок в семье

Всякий раз, когда события в семьях принимают трагический оборот, оказывается, что кто-то нижестоящий нарушил изначальный порядок. Это означает, что он самонадеянно присвоил себе что-то, что должно оставаться делом вышестоящих. Субъективно это часто не воспринимается как присвоение, но является им объективно.

Например, когда ребенок пытается расплатиться за своих родителей или вместо них нести последствия их вины, это такое незаконное присвоение. Но ребенок не замечает этого, поскольку действует из любви. Его совесть не подает голоса, который бы его предостерег. Поэтому все герои трагедий слепы. Они считают, что делают что-то хорошее и большое. Однако это убеждение не уберегает их от гибели. Попытка сослаться на благие намерения или чистую совесть если и предпринимается – обычно уже постфактум, – то никак не меняет ни результатов, ни последствий.

Ребенок не может отказаться брать на себя что-то за старших, поскольку его с самыми лучшими намерениями толкает на это любовь. Только став взрослым и придя к осознанию своей самонадеянности, он может высвободиться из ее пут и вернуться на положенное ему место. Но ребенку трудно оставить неправомерно занятую позицию, ведь тогда ему не на чем больше стоять, кроме как на собственных ногах. Тогда ему приходится начинать с самого низа и полагаться только на себя. Однако на этом месте он сосредоточен в самом себе. На самонадеянно же занятом месте он оказывается вне себя и теряет контакт с собой.

Поэтому в семейной терапии мы первым делом смотрим, не присваивает ли человек себе что-то, на что не имеет права. И исправляем это в первую очередь.

Ранг интимного

Ребенок не должен знать ничего, что входит в сферу отношений его родителей как пары. Ребенка это не касается. Все, что входит в сферу супружеских отношений, не касается и никого другого. Если кто-то сообщает другим какие-то подробности своих интимных отношений, это подрывает доверие и имеет плохие последствия. Это разрушает отношения. Знание о том, что происходит внутри отношений, должно принадлежать только тем, кто находится в этих отношениях. Интимная сфера всегда должна оставаться тайной для посторонних. Например, мужчина не должен рассказывать второй жене о первой ничего, что касается их интимных отношений. Все, что касается отношений пары, остается хранимой между мужем и женой тайной. Если родители что-то рассказывают об этом детям, то это очень плохо для детей. Если, к примеру, был сделан аборт, то детей это не касается. Это сфера интимных отношений между родителями. Даже с терапевтом об этом можно говорить только таким образом, чтобы партнер оставался защищенным. Иначе отношения разрушатся.

Приоритет при разводе

УЧАСТНИЦА: Как быть, если родители расстаются, а дети спрашивают: «Почему вы разошлись?»

ХЕЛЛИНГЕР: Тогда им надо сказать: «Вас это не касается. Мы расстаемся, но остаемся для вас отцом и матерью». Ведь родительские отношения не расторгаются. Однако при разводе детей часто «присуждают» одному родителю и забирают у другого. Но у родителей нельзя отнять их детей. Родители сохраняют все свои права и все свои обязанности в том числе и после развода. Расторгаются только супружеские отношения. Также детей нельзя спрашивать, с кем они хотят остаться. Иначе дети оказываются в положении, когда им приходится выбирать между родителями, принимать решение в пользу одного и против другого. От них нельзя этого требовать. Родители обсуждают между собой, где будут жить дети, а потом сообщают им, как это будет устроено. Даже если дети протестуют, в душе они свободны и счастливы, что им не приходится выбирать между родителями.

УЧАСТНИЦА: Разве многие родители не пытаются «покаяться» перед детьми, рассказывая им о том, что было нехорошо между ними как парой?

ХЕЛЛИНГЕР: Вам нужно исходить из того, что расставания происходят без вины. Они неизбежны. Как правило, они неизбежны. Кто ищет виноватых или вину в себе или в другом, отказывается от встречи с неизбежным. Он ведет себя так, словно могло быть и другое решение, если бы только… А это не так. Расставания – следствия переплетений. Каждый партнер по-своему переплетен. Поэтому как терапевт я никогда не ищу, в ком или в чем здесь может быть вина. Я говорю им: «Эти отношения остались в прошлом, и теперь вам нужно встретиться с болью от того, что они остались в прошлом, хотя в начале у вас были самые лучшие намерения». Если они не будут отворачиваться от этой боли, то они смогут мирно разойтись и по-хорошему уладить друг с другом то, что еще нужно уладить. После этого каждый из них окажется свободен для своего будущего. Я действую так. Тогда это всем приносит облегчение.

УЧАСТНИЦА: Я принимала участие в одном исследовании, посвященном последствиям развода для детей, и мне было бы интересно узнать твое мнение вот о чем: когда пары сообщали детям, что собираются развестись, первым, что возникало у детей, всегда была мысль о том, что они сделали что-то не так и из-за этого родители хотят теперь развестись.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда между родителями что-то не складывается, дети ищут вину в себе. Лучше они сами будут виноваты, чем возложат вину на родителей. Если родители говорят им: «Как пара мы решили разойтись. Но мы остаемся вашими родителями, а вы – нашими дорогими детьми», это приносит детям большое облегчение.

УЧАСТНИЦА: Я могу с этим согласиться. Просто я столько раз видела, что дети ставили это под сомнение, поскольку родители были так разочарованы. Что делать в таком случае?

ХЕЛЛИНГЕР: Я уже дал тебе решение. Но в случае развода важно кое-что еще: после развода дети должны остаться с тем из родителей, кто больше уважает в них другого партнера. Как правило, это муж. Скорее муж уважает в детях жену, чем жена уважает в детях мужа. Я не знаю, почему так, но это видно. Консультируя пару, которая собирается развестись, нужно сказать им, что для благополучия детей будет лучше всего, если каждый из них продолжит любить в детях своего партнера изначальной любовью, той, которая была вначале, во что бы она ни превратилась потом. Нужно вернуться в начало. Для большинства пар это было счастливое время, время глубокой близости. Даже после развода им следует смотреть на своих детей, помня об этой близости.

Иерархический порядок в организациях

ХЕЛЛИНГЕР: В организациях наряду с изначальным порядком существует также иерархический порядок по функции и достижениям. Так, администрация имеет приоритет перед другими подразделениями – она обеспечивает безопасность вовне. Поэтому она имеет приоритет, подобно тому как в семье муж имеет приоритет перед женой.

К примеру, в клинике администратор стоит рядом с ее руководителем. Он является его правой рукой. Функции руководства и администрации создают основу для всего остального в организации. Только потом идут врачи, хотя с точки зрения цели клиники они представляются самой важной группой, так же как с точки зрения цели семьи жена кажется важнее, чем муж. Так что врачи – следующая по значимости группа. Дальше, тоже как отдельная группа, идут медсестры, а затем, опять же как отдельная группа, обслуживающий персонал, например кухня. Таким образом, между этими группами существует иерархия по их функции.

Внутри этих групп, помимо иерархии по функции, действует иерархия по изначальному порядку. То есть те врачи, которые вошли в группу раньше, имеют приоритет перед теми, которые присоединились к ней позже. Эта иерархия никак не связана с их функциями. Она выстраивается только в зависимости от длительности их принадлежности к группе.

Если группа получает нового руководителя, который прежде в нее не входил, то с точки зрения изначального порядка он занимает в ней последнее место, несмотря на то что теперь он ее руководитель. Следовательно, руководить этой группой он должен так, будто он последний в этой иерархии; но это нетрудно, если он понимает свою функцию как служение группе. Руководство с последней позиции особенно эффективно – при условии, что такой начальник знает, как это происходит. Кто руководит с позиции последнего, располагает к себе всех, поскольку уважает иерархический порядок. Так что он должен стоять впереди и руководить так, будто он последний.

Иногда иерархия по изначальному порядку существует и между подразделениями и группами. К примеру, если в клинике появляется новое отделение, то в иерархии оно будет идти за старыми отделениями – если только оно не станет настолько значимым, что старые отделения будут от него зависеть.

УЧАСТНИЦА: А может такой руководитель уволить кого-то, кто выше его в иерархии, потому что пришел раньше него?

ХЕЛЛИНГЕР: Если увольнение несправедливо, то оно выбивает почву из-под ног у всей группы и через какое-то время она распадается. Если же руководитель увольняет его потому, что он в чем-то провинился, то это нормально. Или, если другой нарушил свои обязанности либо оказался некомпетентен, он может быть также понижен в должности. Однако при этом он не теряет своей позиции в изначальном порядке. Это две разные области. То есть функция – это одна область, а изначальный порядок – другая.

Если нижестоящая группа присваивает себе что-то, что относится к ведению вышестоящей группы, например, если администрация хочет доминировать над руководителем вместо того, чтобы ему служить, это разрушает организацию. Или если внутри подгруппы нижестоящий присваивает себе что-то, что является делом кого-то вышестоящего. Между членами группы, конечно, есть конкурентная борьба за более высокую или руководящую позицию. Но это не страшно, если такие притязания основаны на компетентности и продуктивной работе для группы и если при этом соблюдается другой иерархический порядок. Тогда это можно сравнить с борьбой оленей за самок. Правда, когда альфа-самец уходит, самки остаются. То же самое можно наблюдать и в организациях. Даже когда альфа-самец уходит и его место занимает кто-то другой, самки остаются. Я не хочу останавливаться здесь на этом подробнее, но, если внимательно приглядеться, вы это увидите.

Возражение

УЧАСТНИЦА: Меня, конечно, занимает этот иерархический порядок, и у меня сразу возникло такое чувство, правда, я уже не могу это реконструировать: а не женился ли бы он все-таки тогда на мне? Меня это задело, и это было даже хорошо. Но тут я сразу себя осаживаю.

ХЕЛЛИНГЕР: Жил-был один человек, который голодал, а потом ему разрешили сесть за богато накрытый стол. Но он сказал: «Да быть такого не может!» – и продолжил голодать.

Решение не иметь собственных детей

СОФИ: Меня зовут Софи. Мне тридцать семь лет. Я психолог и уже полгода веду частную практику. Что касается личной жизни, то я уже десять лет замужем.

ХЕЛЛИНГЕР: У вас есть дети?

СОФИ: Нет, я как раз хотела об этом сказать. Теперь это стало актуально, потому что мы уже в том возрасте, когда нужно принимать какое-то решение.

ХЕЛЛИНГЕР: Оно уже принято.

СОФИ: Уже принято? В смысле, что у нас их не будет или что?

ХЕЛЛИНГЕР: Да.

СОФИ: Хм… А с чего ты взял?

ХЕЛЛИНГЕР: Это видно.

СОФИ: Да, я тоже какое-то время уже задавала себе этот вопрос.

ХЕЛЛИНГЕР: Вы уже приняли такое решение и теперь держитесь его. Точка! Иначе вы тут застрянете.

Бытие и «не»

ХЕЛЛИНГЕР: Я хочу сказать в этой связи кое-что принципиальное.

Когда человек что-то для себя выбирает, как правило, ему приходится отказываться от чего-то другого. То, что он выбирает, – это то, что есть, то, что будет осуществлено. Другое, то, от чего он отказывается, относится к тому, что есть и что будет осуществлено как «не».

Следовательно, вокруг всякого бытия, которое есть и которое будет осуществлено, находится «не». Бытие невозможно представить без «не», оно от него неотделимо. Однако «не» определенным образом действует. Это не ничто, это просто «не». Если я презираю то, что является «не» по отношению к моему бытию, то «не» отбирает что-то у того, что есть. Если, к примеру, женщина выбирает карьеру, а не семью и детей, но так, что она презирает или обесценивает семью, детей и мужа, то это «не» отбирает что-то у того, что она выбрала. Из-за этого оно становится меньше. И наоборот, если она тем не менее уважает как что-то большое то «не», от которого она отказывается ради своей карьеры, то оно добавляет что-то к тому, что она выбрала. Благодаря этому оно становится больше и прибывает. Тебе это понятно?

СОФИ: Да.

ХЕЛЛИНГЕР: Если хочешь, можешь применить это теперь к своей ситуации.

Последствия для отношений

СОФИ: Я хочу сказать, что я выбрала не карьеру, а отношения, потому что у меня, по всей видимости, есть представление, что если появится ребенок, то отношения разрушатся. И когда ты сказал, что мы приняли решение не иметь детей, мне вдруг стало ясно, что это я приняла такое решение, но думаю, что я не имею права лишать этого моего мужа, я не имею права лишать его ребенка.

ХЕЛЛИНГЕР: Если твой муж хочет ребенка, а ты – нет, это значит, что ваши отношения подходят к концу. Тебе нужно принимать это во внимание как следствие твоего решения, иначе ты будешь пребывать в иллюзии. Если твой муж все же решит остаться с тобой, то тебе будет нужно относиться к этому с особым уважением.

Враждебный настрой

ИДА: Меня зовут Ида, я здесь вместе с Вильгельмом, моим мужем. У нас очень много работы в нашем бизнесе. У меня там должность прокуриста. Еще я мать и домохозяйка, а кроме того, мне бы хотелось работать по специальности – психологом, но, похоже, время для этого еще не пришло. У меня к тебе есть один запрос. Когда я была у тебя в прошлый раз, я заметила, что я с тобой враждовала.

ХЕЛЛИНГЕР: Да, ты все время была немножко враждебно настроена.

ИДА: Немножко. Но теперь мне тут кое-чего не хватает. Я каким-то образом запечатлела тебя в своем сознании, и, когда у меня возникала какая-нибудь срочная проблема, я каждый раз говорила себе: «Ах, напишу-ка я Берту», начинала формулировать письмо, так и сяк его поправляла, а потом в какой-то момент, днем или ночью, находила решение, не беспокоя тебя. Но вот уже два года, как этого больше нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Тут есть что-то нерешенное. У тебя ко мне запрос: ты имеешь в виду этот враждебный настрой?

ИДА: Я хочу это вернуть, для меня это была хорошая вещь.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда что-то больше не получается, нужно заменить это чем-то лучшим.

ИДА: Ах ты! Я ничего такого не нахожу.

ХЕЛЛИНГЕР: Мы можем вместе поискать, не найдется ли что-нибудь или кто-нибудь получше.

ИДА: Ну, лично для себя мне очень жаль, что…

ХЕЛЛИНГЕР: Я сделал тебе предложение. Ты согласна?

ИДА: Да. И еще кое-что. Вчера я взяла ножницы и обрезала себе челку.

ХЕЛЛИНГЕР: Но недостаточно коротко.

Смех в группе. Ранее на курсе было высказано наблюдение, что у женщин, у которых волосы свисают на глаза, туман в голове, причем чем длиннее челка, тем гуще туман.

ХЕЛЛИНГЕР: Что-то еще?

ИДА: Нет, несмотря на весь этот гвалт, мне хорошо.

Плохие оценки у детей

ВОЛЬФГАНГ: Меня зовут Вольфганг. Я работаю в университете и немного занимаюсь психотерапией. Я не знал, что здесь будет столько возможностей для работы, в том числе над личными вещами. Я женат, у меня двое детей. Меня уже давно беспокоит то, насколько глубоко меня задевает, когда мои дети получают плохие оценки в школе. Сейчас это касается моего сына.

ХЕЛЛИНГЕР: А ты, когда был маленьким? Ты хорошо учился в школе?

ВОЛЬФГАНГ: Я отлично учился в начальной школе, но потом перешел в реальную и там у меня случился настоящий провал, после которого я уже так по-настоящему и не оправился.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда дети снова принесут плохие оценки, скажи им: «У меня было то же самое. У меня случился настоящий провал, после которого я уже так по-настоящему и не оправился».

ВОЛЬФГАНГ: Мне нужно об этом подумать.

ХЕЛЛИНГЕР: Тебе нужно не думать, а сказать им это. Просто сказать. (Группе.) Он скажет им это? Он им этого не скажет. Он избегает решения. (Вольфгангу.) Одна женщина сказала мне, что очень переживает за свою дочь. Та была влюблена в некоего Майкла Джексона. Она построила ему алтарь, молилась перед ним каждое утро, а когда у Майкла Джексона был кашель, она тоже кашляла. Она спросила меня, что ей делать. Я ответил: «Скажи ей: “Я была такой же”».

Знаете, в чем дилемма при наличии хорошего лекарства? Его можно проглотить, и тогда оно подействует. Или его можно разобрать сначала на части, только проглотить его будет уже не так просто.

Перенос чувства

РОБЕРТ: Меня зовут Роберт, я работаю бизнес-консультантом. У меня трое взрослых детей, младший сын живет со мной.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты разведен?

РОБЕРТ: Мы разошлись.

ХЕЛЛИНГЕР: Как давно?

Роберт начинает всхлипывать.

ХЕЛЛИНГЕР: Не закрывай глаза! Это чувство делает тебя слабым. Оно ничего не дает. Посмотри на меня! Ты видишь меня вообще? Ты видишь, какого цвета у меня глаза? (Группе.) Нужно попытаться направить его внимание на что-то другое, тогда он выйдет из этого чувства. (Роберту.) Как давно вы разошлись?

РОБЕРТ: Полгода назад.

ХЕЛЛИНГЕР: Кто из вас ушел?

РОБЕРТ: Она.

ХЕЛЛИНГЕР: И что произошло?

РОБЕРТ: Она больше не хотела.

ХЕЛЛИНГЕР: Обрати внимание на то чувство, которое ты сейчас испытываешь. Насколько оно давнее?

РОБЕРТ: Я думаю, очень давнее.

ХЕЛЛИНГЕР: Сколько лет ребенку, который испытывает это чувство? (Группе.) Если вы на него посмотрите, вы это увидите. (Роберту.) Сколько лет этому ребенку примерно?

РОБЕРТ: Три года.

ХЕЛЛИНГЕР: Точно. Что случилось, когда тебе было три года?

РОБЕРТ: Умерла моя младшая сестра.

ХЕЛЛИНГЕР: Твоя сестра. Вот оно. (Группе.) Здесь происходит перенос старой ситуации и старого чувства на настоящее. С этими чувствами нельзя работать в настоящем. Они должны оставаться там, где их место, и там же нужно с ними работать. (Роберту.) Сейчас мы расставим твою нынешнюю семью.

РОБЕРТ: Нет, не сейчас. (Он плачет.)

ХЕЛЛИНГЕР: Даю тебе последний шанс.

Дочь замещает умершую сестру отца

Роберт с помощью заместителей расставляет свою нынешнюю семью. Справа от него стоит его жена, а между ними – их третий ребенок, сын. Напротив них стоит первый ребенок, дочь, а справа от нее, но не очень близко – второй ребенок, сын.

ХЕЛЛИНГЕР (Роберту): Кто-нибудь из вас – ты или твоя жена – был раньше в браке или помолвлен?

РОБЕРТ: Нет.

Хеллингер опрашивает заместителей.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя муж?

МУЖ: Я чувствую себя потерянным, хотя стою в ряду с другими.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя жена?

ЖЕНА: Я чувствую себя какой-то скрученной. Я смотрю на старшего сына и хочу развернуться.

ХЕЛЛИНГЕР: А на уровне чувств?

ЖЕНА: Нехорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя дочь?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Я стою хорошо, но вижу, по сути, только отца.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя старший сын?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Хорошо, в том смысле, что я всех вижу, но мне немного не хватает контакта.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя младший сын?

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: У меня здесь очень сильная конфронтация со старшим братом, и мне так совсем не хорошо. С другой стороны, очень приятное чувство – стоять вот так между родителями.

МУЖ: Я хотел бы еще добавить, что я не воспринимаю мою жену, я вижу только дочь. А это чувство потерянности – оно шло скорее снизу. И еще я чувствую близость с младшим сыном.

ХЕЛЛИНГЕР (Роберту): Что было с твоей младшей сестрой?

РОБЕРТ: Она умерла, когда мне было три года.

ХЕЛЛИНГЕР: От чего?

РОБЕРТ: От воспаления легких.

ХЕЛЛИНГЕР: Теперь поставь еще твою сестру.

Роберт ставит заместительницу умершей сестры за своей дочерью.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Видно, что дочь идентифицирована с его младшей сестрой. Она замещает для отца его умершую сестру.

ХЕЛЛИНГЕР: Что изменилось у мужа?

МУЖ: Прошла дрожь по всему телу.

ХЕЛЛИНГЕР: Как сейчас дочери – лучше или хуже?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Больше волнения.

ХЕЛЛИНГЕР: Как теперь чувствует себя жена?

ЖЕНА: Мне кое-что стало ясно. У меня такое чувство, что теперь мне нужно пойти туда. Из-за этого я чувствую себя по-другому, но в общем лучше.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Самый важный человек здесь – это сестра. Когда в системе по каким-то причинам отсутствует кто-то важный, система оказывается повреждена. Во многих случаях это бывает рано умерший сиблинг отца или матери. Как только этот человек снова появляется в системе, в ней возникает новая энергия. Только после этого что-то может измениться. Как чувствует себя умершая сестра?

СЕСТРА МУЖА †: Даже не могу сказать.

Хеллингер ставит умершую сестру справа от ее брата (от мужа).

ХЕЛЛИНГЕР: Как теперь чувствует себя жена?

ЖЕНА: Это безумие, но теперь я могу повернуться к мужу.

Хеллингер перестраивает образ. Жену он ставит слева от мужа, а его умершую сестру – справа от него. Дети стоят напротив них в ряд по старшинству. Первым стоит первый ребенок, слева от него – второй, а слева от второго – третий.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это для мужа?

МУЖ: Когда сюда пришла моя сестра, было просто замечательно, а когда пришла жена, это тоже было прекрасно, только мне кажется, что их надо поменять местами.

ХЕЛЛИНГЕР: Может быть.

Жена и умершая сестра мужа меняются местами. Теперь жена стоит справа от мужа, а умершая сестра – слева.

МУЖ: Так хорошо.

ЖЕНА: Теперь по-другому и лучше.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя умершая сестра?

СЕСТРА МУЖА †: Хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствуют себя дети?

ВСЕ: Хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР (жене): Как для тебя, когда дети стоят напротив?

ЖЕНА: Хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР (Роберту): Теперь встань туда сам.

РОБЕРТ (когда встает в образ): Я этого не понимаю.

ХЕЛЛИНГЕР: Тебе не нужно понимать, тебе нужно просто встать на место.

Роберт качает головой.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Видите, как тяжело дается решение? Как он ему сопротивляется? Но есть как есть. Ладно, на этом все.

Уравновешивание посредством плохого

ХЕЛЛИНГЕР: Вопрос в том, что он может теперь сделать, чтобы сестра получила свое место, и на что нужно обратить внимание?

Первое: поскольку он жив, он чувствует себя виноватым перед своей младшей сестрой, которая мертва. Он в выигрыше, она в проигрыше. Так ему кажется. Когда между людьми есть такое неравенство, чтобы восстановить равновесие, тот, кто оказался в выигрыше, не принимает того, что мог бы иметь. То есть он не принимает свою жизнь и не принимает свою жену, поскольку хочет равенства со своей младшей сестрой. Это слепая реакция. Она действует как своего рода принуждение, которому никто не может противостоять. А еще за этим стоит магическая вера, что если ему будет плохо, то сестре будет лучше и если он умрет, то она будет жить.

Порядок любви

ХЕЛЛИНГЕР: Но есть решение на более высоком уровне. Мы можем преодолеть слепое принуждение к уравновешиванию с помощью более высокого порядка, и это порядок любви. Не только с помощью любви, ведь принуждение к уравновешиванию – это тоже любовь, но на более высоком уровне, с помощью более высокого порядка любви, где мы признаем собственную судьбу и судьбу другого, любимого, человека, независимыми друг от друга и смиренно подчиняемся им обеим.

Что стало бы для него разрешающим действием? Ему нужно серьезно отнестись к тому, что он чувствует себя виноватым, а затем сказать своей сестре разрешающую фразу. Эта фраза такая… Как ее зовут?

РОБЕРТ: Адельгейд.

ХЕЛЛИНГЕР: «Дорогая Адельгейд». Повторяй за мной. Скажи: «Дорогая Адельгейд». Скажи это!

Роберт всхлипывает.

ХЕЛЛИНГЕР: То, что ты сейчас делаешь, плохо для твоей сестры. (Группе.) Когда он так себя ведет, смерть для его сестры плоха вдвойне, потому что он ведет себя так, будто умерла не только она, но теперь еще и он должен за это умереть. То есть своим трауром он делает ее судьбу еще тяжелее – ведь как он любит свою сестру, так и сестра любит его.

Я все равно назову решение, хоть он и не хочет им воспользоваться. Фраза звучала бы так: «Дорогая Адельгейд, ты умерла, а я поживу еще немного и потом тоже умру». Это разрешающая фраза. В ней есть и уравновешивание, и в то же время свобода. А еще в ней есть смирение. Тогда высокомерие прекращается. Он солидарен с умершими – и он живет.

Во-вторых, я предлагаю упражнение, которое будет полезно и для него, и для его сестры: ему нужно в течение года показывать ей мир. Он должен представить себе, что он берет свою младшую сестру за руку и в течение года показывает ей то прекрасное, что есть в этом мире. Он может, например, показать ей свою жену и детей. Это один из вариантов. Тогда он кое-что для нее восполнит. (Роберту.) Когда тебе нужно будет сделать что-то тяжелое, пусть она будет рядом с тобой. Черпай из ее судьбы силы на то, чего бы ты иначе не сделал: силы на то, чтобы хорошо справляться с чем-то тяжелым. Тогда, хотя ее больше нет, ее ранняя смерть будет оказывать благотворное влияние на настоящее. Тогда через тебя она будет жить дальше – в чем-то хорошем. А это примиряет. И это тоже было бы уравновешивание.

Уравновешивание путем признания

ИДА: Все то время, что я работаю над собой, я забываю отдать должное одному человеку. Это моя сестра.

ХЕЛЛИНГЕР: А что с ней?

ИДА: Она самая старшая. Она загородила мне дорогу к матери, и я все время видела один только негатив. Понятно, что он тоже был, но она очень многое мне дала, и я очень многим ей обязана.

ХЕЛЛИНГЕР: Такие вещи можно даже говорить публично.

ИДА: Я всегда испытывала желание сделать для нее что-то хорошее, но не вышло.

ХЕЛЛИНГЕР: Это и не вариант. Единственное, что можно и нужно сделать в такой ситуации, – это выразить признание. Это в первую очередь внутренний процесс, а потом это можно и сказать, например, такими словами: «Я знаю, что ты мне дала, я уважаю это, и это всегда со мной». Это высшее из того, что можно сделать. Это гораздо больше, чем пытаться восстановить баланс, что-то давая.

Признанная личная вина как источник силы

ХАРТМУТ: После расстановки Роберта и его траура по рано умершей сестре меня заинтересовала проблема взятия на себя вины. Мне подумалось, что я всю жизнь программирую себя так, что я выплачиваю долг, я даже нашел для этого христианскую надстройку.

ХЕЛЛИНГЕР: Тот, у кого есть христианская надстройка, должен выплачивать долг. Или считает, что должен. А что еще хуже, он считает, что может.

Когда на ком-то есть личная вина, эта вина – если он ее признает – становится источником силы. Если человек признает свою вину, он также перестает испытывать чувство вины. Чувство вины возникает тогда, когда человек вытесняет вину или не хочет ее признавать. У того, кто признает свою вину, есть сила. Вина проявляется тогда как сила. Тот, кто отрицает свою вину и уклоняется от ее последствий, испытывает чувство вины, и он слаб. Собственная вина дает человеку способность делать хорошие вещи, на которые раньше у него не было бы сил, но только в том случае, если он ее признает.

Если же кто-то берет на себя вину и последствия вины за другого, то это делает его слабым. С этой виной он не способен сделать что-то хорошее. Напротив, с ней он причиняет вред. Другого он тоже делает слабым, ведь если он берет его вину на себя, то вместе с тем он лишает его силы сделать с этой виной что-то хорошее.

Так что брать на себя вину за другого плохо во всех отношениях. Поэтому тебе следовало бы сказать своей матери: «Какой бы ни была вина между тобой и отцом, я уважаю вас как моих родителей. Я беру то, что вы мне дали, и теперь я оставляю вас в покое». Тогда ты оставишь вину и ее последствия своим родителям. Даже если ты не скажешь этого вслух, это сразу на них подействует. Им придется встретиться с виной и ее последствиями, а ты будешь свободен для того, чтобы встретиться со своей. Я понятно тебе объяснил?

ХАРТМУТ: Да, это ясно.

ХЕЛЛИНГЕР: Вопросы в этой связи?

КЛАУДИА: Я пока не совсем поняла вот это: когда человек берет на себя вину за другого, он делает себя слабым.

ХЕЛЛИНГЕР: Он делает слабым другого и себя самого.

КЛАУДИА: Про другого я поняла, но себя самого?

ХЕЛЛИНГЕР: Тоже. Перенятая вина всегда делает слабым. У того, кто несет чужой крест, нет сил на добро. Но когда человек несет свой собственный крест, свою вину и свою судьбу, это делает его сильным. Он несет его с поднятой головой, и он дает ему силы сделать что-то большое.

Сохранить лицо за отца

ХЕЛЛИНГЕР: Я приведу еще один пример.

Одной женщине казалось, что ей нужно сохранить лицо, она боялась, что может его потерять. Она пыталась сохранить его внешне, например, с помощью разных причесок. Ее отец, как она подозревала, был военным преступником. То есть это ему нужно было бояться потерять лицо, это он должен был стараться его сохранить. Я предложил ей такое решение: ей нужно было представить себе, что она, маленькая, идет рядом с отцом, поднимает на него глаза и говорит: «Дорогой папа, я сохраню его за тебя». Ведь именно это она и делает. Но она на это не решилась, даже в качестве упражнения. Хотя это стало бы решением, потому что тогда ее отец оказался бы в безвыходном положении. Тогда вина и страх снова были бы там, где и должны, а она была бы свободна. Но в этом действии было бы смирение. Тогда она была бы уже не больше, чем она есть, и не имела бы иного веса, кроме своего собственного. Но в случае таких судеб у ребенка редко хватает мужества и сил на такой акт. Тогда нам, как посторонним, нужно позволить судьбе идти своим чередом. Ведь если бы кто-то захотел тут вмешаться, он повел бы себя точно так же, как этот ребенок. Он взял бы на себя то, что не может и не имеет права брать.

Страдать легче, чем решать

УТА: Меня зовут Ута. Полтора года назад у меня неожиданно появилась межпозвоночная грыжа, и с тех пор постоянно болит спина. Несмотря на терапевтическую работу, я плохо умею отграничиваться, а еще я думаю, что меня по-прежнему не любит один из моих родителей. С этим я связываю в том числе то, что за последние пятнадцать лет у меня было несколько отчасти очень насыщенных, но недолгих отношений.

ХЕЛЛИНГЕР: С психологической точки зрения у боли в спине всегда одна и та же причина, и лечится она очень просто: глубоким поклоном. Кому ты должна поклониться?

УТА: Поклониться?

ХЕЛЛИНГЕР: Да, поклониться. Посмотри, как ты сидишь. Это полная противоположность поклону. Поклон идет вот так, до земли. Скорее всего, тебе нужно поклониться матери. Если перевести поклон в слова, то этим жестом ты говоришь в душе: «Я воздаю тебе честь». Это удивительная фраза: она одновременно разделяет.

УТА: Какая-то часть меня могла бы поклониться, но, думаю, недостаточно глубоко.

ХЕЛЛИНГЕР: Если кланяться, то до земли. Но боль в спине проще, чем такой поклон. Тебе легче страдать, чем действовать. Поэтому и жалеть тебя нечего.

УТА: Ну, я бы с радостью, но я чувствую, что все еще злюсь.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Большая ошибка – полагать, что клиенты хотят избавиться от своих проблем. Зачастую они хотят только их подтверждения, и это был наглядный тому пример.

Смиренное решение причиняет боль

ЛЕО: Я Лео. Я уже шестнадцать лет работаю психиатром и психотерапевтом. Я полностью доволен своей работой. А вот моей родительской семьей – абсолютно нет. Я очень счастлив в отношениях, у нас двое детей – шести и девяти лет, а по поводу родителей у меня есть оправданное ощущение, что это у меня еще двое детей. У моего отца что-то вроде преждевременного маразма.

ХЕЛЛИНГЕР: Это очень высокомерно с твоей стороны.

ЛЕО: Я такой и есть.

ХЕЛЛИНГЕР: Это сразу видно.

ЛЕО: Хотя я порой не знаю, насколько меня подталкивает к этому еще и моя семья. В общем, между родителями, сколько я себя помню, вечный раздрай, хотя слова «раздрай» они бы точно не допустили. Когда-то они друг друга любили, но, сколько я себя помню, я всегда был между ними посредником.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты сейчас хочешь склонить меня к тому, чтобы я согласился с твоей интерпретацией и принял твою точку зрения. Если бы твоя интерпретация была верна, то проблема была бы уже решена. То, что она еще не решена, говорит о том, что твоя интерпретация неверна. Чем больше такая интерпретация расходится с реальностью, тем чаще приходится ее себе повторять. Иначе бы восприятие ее пошатнуло. Так что ты хочешь сейчас сделать? Ты хочешь решения? (Группе.) Вы видели выражение его лица? Он не хочет решения. Поэтому я не стану сейчас этим заниматься.

Решение причиняет боль. Даже хорошее решение причиняет боль, потому что хорошее решение смиренно. А это преграда. Теперь ты на меня злишься?

ЛЕО: В моей семье в таком случае обижаются, но я знаю, что это ничего не даст. Мне важно решить ситуацию с родителями, поскольку она очень обострилась. К тому же я упрямый и не сдаюсь.

ХЕЛЛИНГЕР: Очень хорошо. Согласен.

Прерванное движение

ЙОХАНН: Меня зовут Йоханн. У меня педагогическое образование, но я уже три года преподаю экологию и работаю ландшафтным дизайнером, то есть разбиваю сады. Я хотел бы поработать с физическими симптомами, которые испытываю все время. У меня постоянное напряжение в плечах, бывают головные боли и ощущение давления в области живота.

ХЕЛЛИНГЕР: Что касается головы, то это может быть следствием скопившейся любви, поскольку было прервано раннее движение к кому-то важному. Как правило, это движение к матери. Когда я смотрю на твое лицо, такое впечатление ты и производишь – человека, у которого было прервано раннее движение. Ты лежал в детстве в больнице?

ЙОХАНН: Два раза. Один раз из-за операции – это было в довольно раннем возрасте, а потом еще раз из-за свинки.

ХЕЛЛИНГЕР: Это могло бы объяснить прерывание. Движение прерывается, и в этой точке возникает чувство отчаяния, горя, очень часто злости и бессильного понимания: «Все равно все бесполезно». Чтобы это можно было исправить, нужно вернуться в ту ситуацию и задним числом привести прерванное движение к цели. Это можно сделать с помощью гипнотерапии или удерживающей терапии. Тебе знакомо это понятие – удерживающая терапия?

ЙОХАНН: Я только слышал название.

ХЕЛЛИНГЕР: Ее можно проводить и со взрослыми, но нужно, чтобы ты вернулся в детство, чтобы ты снова почувствовал себя тогдашним ребенком, а терапевт взял на себя роль матери из того времени. Вы оба возвращаетесь в ту ситуацию, и тогда с помощью удерживания прерванное движение приводится к цели.

ЙОХАНН: Это значит, что был прерван тот поток, где я сам даю и двигаюсь навстречу?

ХЕЛЛИНГЕР: Точно. Было прервано твое движение к матери. А когда у того, у кого было прервано это раннее движение, позже возникает движение к кому-то другому, например к партнеру, у него – пусть даже бессознательно, на телесном уровне – всплывает воспоминание о прерывании. И в том же месте, где он прервал свое движение тогда, он прерывает его снова. Вместо того чтобы привести его к цели, он сворачивает в сторону и начинает движение по кругу, уходя от той точки, где он прервал движение, и снова туда возвращаясь. Только что я дал тебе описание невроза. Невроз возникает в той точке, где было прервано движение к кому-то важному, а невротическое поведение – не что иное, как такое движение по кругу.

Описывая проблему, я одновременно показал тебе решение, потому что хорошее описание уже содержит в себе решение. Однако решение пугает. Когда человек приводит прерванное движение к цели, это причиняет сильную боль. Это вообще самое болезненное переживание, поскольку оно связано с чувством бессилия, очень глубокого бессилия.

ЙОХАНН: Моя сестра рассказывала, что родители хотели навестить меня в больнице, но их ко мне не пустили. Им разрешили только посмотреть издалека, и они наверняка ужасно плакали. Но у меня не осталось никаких конкретных образов.

ХЕЛЛИНГЕР: Один конкретный образ у нас теперь есть. Глядя на тебя, мы точно видим твой возраст и насколько плохо тебе тогда было. Возьми свой стул и сядь напротив меня, вплотную ко мне!

Йоханн берет свой стул и садится напротив Хеллингера. Тот мягко тянет его за голову, которая была запрокинута назад, так, чтобы она наклонилась вниз.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Здесь, в затылке, был прерван поток энергии, а теперь она снова может течь. (Йоханну.) Закрой глаза, глубоко дыши и иди назад, далеко в детство. Глубоко дыши. Сопротивляйся слабости и иди в свою силу. Продолжай энергично дышать. Теперь скажи: «Пожалуйста!»

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Громко.

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Громче.

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Да, продолжай, еще громче.

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Хорошо. Продолжай.

ЙОХАНН: Пожалуйста! Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Вытяни руки вперед! Можешь обхватить меня руками. «Пожалуйста!»

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Как ты обращался к маме?

ЙОХАНН: Мамочка.

ХЕЛЛИНГЕР: Скажи: «Мамочка, пожалуйста!»

ЙОХАНН: Мамочка, пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: «Пожалуйста, мамочка!»

ЙОХАНН: Пожалуйста, мамочка!

ХЕЛЛИНГЕР: «Пожалуйста!»

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Скажи это с напором.

ЙОХАНН: Пожалуйста, мамочка!

ХЕЛЛИНГЕР: Громко.

ЙОХАНН: Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: Во всю силу.

ЙОХАНН: Пожалуйста! Пожалуйста!

ХЕЛЛИНГЕР: А теперь скажи это очень спокойно: «Пожалуйста, мамочка».

ЙОХАНН: Пожалуйста, мамочка.

Йоханн открывает глаза.

ХЕЛЛИНГЕР: Привет! Как ты сейчас?

ЙОХАНН: Хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Видишь, как плохо было тогда ребенку? Он был в отчаянии. Однако упущенное можно наверстать. В этом упражнении вдох – это вбирание в себя, а выдох – движение навстречу. Поклон – это тоже движение навстречу. Хорошо, это все.

Боль в плече

ГЕРТРУДА: Я хотела бы сказать еще о своей боли в плече. У меня там зажим с правой стороны. Я уже давно этим мучаюсь. Каждую ночь я просыпаюсь с онемевшей правой рукой. И не могу от этого избавиться. Я делаю гимнастику и все такое, но это не проходит.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда снова заболит, представь себе, что этой рукой ты гладишь мужа по правой щеке.

ГЕРТРУДА: У меня нет мужа.

ХЕЛЛИНГЕР: Погладь бывшего. Согласна?

Навязчивая мысль

КАРЛ: В меня очень глубоко проникла фраза: «Ты должен отменить усыновление», и она непрерывно во мне работает. Чтобы не заниматься только ей, мне приходится очень сильно концентрироваться на том, что происходит здесь.

ХЕЛЛИНГЕР: От нее очень просто избавиться. Знаешь как?

КАРЛ: Сделав это. (Он смеется.) В этом вопросе я пока между полюсами «да» и «нет». На стороне «да» меня очень зацепило то, что ты говорил о восстановлении потока в связи с болью в плече и головной болью, а еще о том, какое действие оказывает поклон и выражение признания. Тогда мне пришел на ум отец усыновленного мальчика. Я думаю, что путь к «да» начинается с признания этого мужчины.

ХЕЛЛИНГЕР: Очень хорошо. Ты быстро учишься. Начало именно здесь.

Брат покончил с собой, отец погиб

ТЕА: Меня зовут Теа, я замужем, у меня четверо взрослых сыновей, они все уже живут отдельно. Изначально по профессии я преподаватель религии, позже я выучилась на семейного терапевта. С чем я хочу поработать: чем дальше, тем больше у меня из головы не идет мой брат. Сначала я думала, что это, наверное, не так важно, но вижу, что все-таки важно.

ХЕЛЛИНГЕР: Что с ним?

ТЕА: Двадцать три года назад он покончил с собой.

ХЕЛЛИНГЕР: Сколько ему было лет?

ТЕА: Двадцать девять.

ХЕЛЛИНГЕР: Как он покончил с собой?

ТЕА: Повесился.

ХЕЛЛИНГЕР: И что в этом такого ужасного?

ТЕА: Я чувствую, что это тянется через всю мою жизнь, еще с детства, у меня все время такое чувство, будто я живу за его счет. Это и сейчас еще так: я думаю, почему он должен был умереть, а я жива?

ХЕЛЛИНГЕР: Должен был?

ТЕА: Я думаю, для него это выглядело так.

ХЕЛЛИНГЕР: У него был какой-то повод для самоубийства?

ТЕА: Повод был, но, я думаю, им одним это не объясняется.

ХЕЛЛИНГЕР: И каким был этот предполагаемый повод?

ТЕА: Он защитил диссертацию и параллельно уже работал научным ассистентом, и там был еще другой ассистент, который заявил, что будет вставлять ему все палки в колеса, какие только сможет найти, – вот от этого мой брат и ушел.

ХЕЛЛИНГЕР: Это не может быть причиной.

ТЕА: Нет, я и говорю. То есть это стало непосредственным поводом – это ощущение, что кто-то хочет с ним покончить, и тогда он покончил с собой сам.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда кто-то совершает самоубийство, его родные часто воспринимают это как оскорбление и ведут себя так, будто у них есть право чувствовать себя оскорбленными, раз он сделал такой выбор. Тогда первым шагом к решению для тебя будет сказать ему: «Я уважаю твое решение, и ты остаешься для меня моим братом».

ТЕА: Я проделала это примерно десять лет назад. Но все равно не могу успокоиться. Я чувствую, что там всегда есть что-то еще.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты этого не проделала, иначе ты была бы спокойна.

ТЕА: Я пришла для себя к тому, что, наверное, могу сказать: «Я принимаю то, что ты сам распорядился своей жизнью».

ХЕЛЛИНГЕР: Нет, нет, нет. То, что говоришь ты, и то, что сказал тебе я, – это совершенно разные вещи. Принимать – это милостиво, это идет сверху вниз. А когда ты говоришь: «Я уважаю», другой остается большим. А что с твоими сыновьями? Кто-нибудь из них ему подражает?

ТЕА: Второй.

ХЕЛЛИНГЕР: Это знак того, что ситуация не решена. У него уже были попытки самоубийства?

ТЕА: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Он об этом говорил?

ТЕА: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Что он такого делает, что вызывает у тебя беспокойство?

ТЕА: Нет, это не так. Я не беспокоюсь. Просто он больше всех на него похож, и внешне, и своими идеалами.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты его программируешь.

ТЕА: Хм, я опасаюсь.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты программируешь его своими наблюдениями. Так называемыми наблюдениями. Кому тебе нужно его передать, чтобы он был в безопасности?

ТЕА: Его отцу.

ХЕЛЛИНГЕР: Именно.

ТЕА: Я все время этого хотела, но пока не получилось.

ХЕЛЛИНГЕР: Тогда расставим твою нынешнюю семью. Кто в нее входит?

ТЕА: Мой муж, я и наши четверо сыновей.

ХЕЛЛИНГЕР: Кто-нибудь из вас, ты или твой муж, был раньше в браке, помолвлен или в прочных отношениях?

ТЕА: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Кого еще тут может не хватать?

ТЕА: Вместе с нами живет моя мать. Но я не знаю, какую роль она тут играет.

ХЕЛЛИНГЕР: Как давно она живет с вами?

ТЕА: Она живет с нами с тех пор, как съехал второй сын, примерно шесть лет.

ХЕЛЛИНГЕР: Твой отец умер?

ТЕА: Он погиб, когда мне только исполнилось четыре.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты должна заботиться о матери, это совершенно понятно.

ТЕА: Да, и это не проблема.

ХЕЛЛИНГЕР: Твой отец погиб, когда тебе…

ТЕА: Мне только исполнилось четыре. Последний раз я видела его, когда мне было три.

ХЕЛЛИНГЕР: Как он погиб?

ТЕА: В России, под Сталинградом.

ХЕЛЛИНГЕР: Вот скрытая причина самоубийства твоего брата. Он ушел за ним. Сколько лет было отцу, когда он погиб?

ТЕА: Тридцать. Моему брату было почти тридцать, до его тридцатилетия оставалось всего несколько дней.

ХЕЛЛИНГЕР: Причина в этом.

ТЕА: Я не понимаю.

ХЕЛЛИНГЕР: Так случается. Дети так поступают. Как на смерть твоего отца отреагировала твоя мать?

ТЕА: У нее были мысли о самоубийстве, она высказывала их и нам, детям.

ХЕЛЛИНГЕР: Это еще больше усугубляет ситуацию. Она его любила?

ТЕА: Да.

ХЕЛЛИНГЕР: Я в этом не уверен.

ТЕА: Я думаю, да.

ХЕЛЛИНГЕР: Я в этом не уверен. Тот, кто любит, не реагирует на смерть любимого человека мыслями о самоубийстве.

ТЕА: Ну, ее первой реакцией было отчаяние, а потом она сказала нам: «Если мы проиграем войну, – но мой отец был тогда уже мертв, – то мы бросимся в реку, мы убьем нашу семью». Я не знаю, связаны ли угрозы покончить с собой напрямую с отцом.

ХЕЛЛИНГЕР: Это же угрозы убийством.

ТЕА: Угрозы убийством, да.

ХЕЛЛИНГЕР: В общем, становится все более жутко. Ладно, давай расставим твою семью.

Теа с помощью заместителей расставляет свою нынешнюю семью. Она стоит справа от мужа, на некотором расстоянии от него. Первый ребенок, сын, стоит на некотором расстоянии справа от нее и смотрит на нее. Второй ребенок, сын, стоит справа от первого, тоже на некотором расстоянии. Он смотрит мимо всех вдаль. Третий и четвертый ребенок, тоже сыновья, стоят напротив матери и смотрят на нее. Сама она ни на кого не смотрит, ее взгляд направлен вдаль.

Хеллингер опрашивает заместителей.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя муж?

МУЖ: Очень странно. Жена не рядом, сыновья еще дальше. Контакт идет через жену, только нет никаких признаков, что он состоится, а сыновья, которые напротив, слишком далеко, чтобы быть с ними в диалоге.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя самый старший сын?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Я вне себя. Я возмущен. А когда еще и мать встала между мной и отцом, возмущение усилилось. Я тут к ним не отношусь, и я злюсь.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя второй сын?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Я хочу уйти от матери, во всяком случае, дальше, чем сейчас.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя третий сын?

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: Первым ощущением было, что вся эта лавочка – просто жуть какая-то. Оба старших брата очень далеко от меня. Мать, на мой взгляд, не в себе. Я понял, что лучше всего могу это выдерживать, когда сохраняю в голове полную ясность и не ухожу в это ощущение жути. А когда я повернулся к младшему брату, я подумал, что за ним нужно приглядывать, что мне нужно его оттуда забрать. То есть со мной мне все ясно, а вот за него тревожно; за старшего брата тревоги нет, он просто злится.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя четвертый сын?

ЧЕТВЕРТЫЙ РЕБЕНОК: Хотя я стою напротив матери, я чувствую, что контакта с ней нет. Отец для меня тоже далеко. Мне слегка одиноко. Самый тесный контакт здесь с братом. Мне в этой позиции некомфортно.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя жена?

ЖЕНА: Я не могу смотреть на мужчин. У меня как будто нет рук, они очень тяжелые и висят как плети. И я не могу поднять взгляд. Мне приходится все время смотреть в пол.

Хеллингер перестраивает образ. Он отводит жену от семьи и ставит ее лицом наружу. Сыновей он ставит по старшинству напротив отца.

ХЕЛЛИНГЕР: Что теперь у мужа?

МУЖ: В общем-то, не могу сказать, что мне не хватает жены. Я рад, что сыновья стоят здесь в ряд – все просто один к одному.

ХЕЛЛИНГЕР: Что сейчас у старшего сына?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Ну, по мне, тут все в полном порядке. Я не чувствую, что мне не хватает матери.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя второй сын?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Хорошо. Я лично хотел бы контакта с матерью. А в остальном для меня так нормально.

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: Я больше не беспокоюсь за младшего брата.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя младший?

ЧЕТВЕРТЫЙ РЕБЕНОК: Вот так, в компании, гораздо комфортней. Я получаю тут очень много силы и чувствую себя в безопасности. Жаль только, что мамы здесь нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя жена?

ЖЕНА: Мне лучше. Для меня так нормально.

ХЕЛЛИНГЕР (обращаясь к Теа): То, что мы сейчас имеем, конечно, не является хорошим решением, но такова ситуация. Теперь я поставлю еще твоих отца и брата.

Хеллингер ставит перед заместительницей Теа брата, который покончил с собой. А перед ним он ставит их отца, который погиб на войне. Все они смотрят в противоположную от семьи сторону.

ХЕЛЛИНГЕР: Как в этом положении для жены?

ЖЕНА: Так – за отцом и братом – мне хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Это верность. Она следует за своими отцом и братом. При такой верности собственная жизнь не играет роли. Как при этом чувствует себя муж?

МУЖ: Мне так нормально.

ХЕЛЛИНГЕР: А ее брат?

БРАТ ЖЕНЫ †: Я тоже так чувствую.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Теперь я попробую более мягкое решение. Прежде чем рассматривать более мягкий вариант, сначала нужно посмотреть на крайний. Но зачастую более мягкий остается лишь благим намерением, а реализуется и действует в конечном итоге крайний.

Хеллингер ставит жену справа от мужа, а справа от нее – ее покончившего с собой брата. Детей он ставит в порядке старшинства слева от мужа. Напротив них всех он ставит погибшего на войне отца жены.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя муж?

МУЖ: Жаль, что сыновья больше не стоят напротив меня.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя жена?

ЖЕНА: Я привязана к моей родительской семье. Мне хотелось бы немного опереться на мужа, но я не хочу никуда смотреть и ничего видеть.

ХЕЛЛИНГЕР (Теа): Теперь нам понадобится еще твоя мать.

Хеллингер ставит мать жены напротив семьи, но лицом в противоположную от нее сторону.

ХЕЛЛИНГЕР: Как здесь чувствует себя ее мать?

МАТЬ ЖЕНЫ: Неплохо.

ХЕЛЛИНГЕР: Что изменилось у жены?

ЖЕНА: Хорошо, что она здесь. Теперь я могу немного посмотреть на других.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Тот, кто на самом деле должен уйти, – это ее мать. Она утратила свое право на принадлежность. Как чувствует себя отец жены?

ОТЕЦ: ЖЕНЫ †: С тех пор как моя жена здесь, все приобрело завершенность и целостность.

ХЕЛЛИНГЕР (Теа): Встань теперь сама на свое место.

ТЕА (стоя на своем месте): С сыновьями мне хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: А по отношению к мужу? Уж можно было бы посмотреть на него поприветливее.

МУЖ: Она избегает любого соприкосновения.

ХЕЛЛИНГЕР: Ей нужно сначала к этому привыкнуть. Был однажды один эскимос, который отправился отдыхать на Карибы. Через две недели он привык.

ТЕА: Меня еще волнует то, что я стою здесь между мужем и братом.

ХЕЛЛИНГЕР: Придвинься-ка ближе к мужу, встань к нему вплотную.

МУЖ: Три сантиметра все равно остается.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Если бы она была счастлива с мужем, это было бы тяжким преступлением, потому что тогда она оторвалась бы от матери и позволила себе больше счастья, чем было у нее. Тут вы видите, какого мужества требует такое счастье.

Полагаться на внутренний образ

ФРАНК: Я задаю себе вопрос: а нельзя ли в этом случае исходить в том числе из того, что мать Теа сама испытывала убийственную ярость?

ХЕЛЛИНГЕР: То, что ты сейчас делаешь…

ФРАНК: Я еще не закончил.

ХЕЛЛИНГЕР: Но этого достаточно, чтобы показать, какое действие оказывают такие вопросы, потому что правильное нельзя безнаказанно подвергать сомнению. У меня происходит так: человек что-то говорит, и у меня складывается внутренний образ его системы. И вдруг я вижу, где сила. Если я начинаю потом сомневаться и задаю гипотетический вопрос, образ исчезает. Каждый вопрос к образу, который ты задаешь, приводит к его исчезновению и лишает силы для действия и тебя, и другого. Тебе это понятно?

ФРАНК: Ну, я знаю, что так бывает, но в данном случае у меня просто был еще один вопрос. Я сам работаю с такими вещами, и мне интересно, нельзя ли посмотреть на это и таким образом.

ХЕЛЛИНГЕР: Это нельзя сравнивать, поскольку то, что здесь, можно было видеть. Когда я задаю общий вопрос, я только представляю себе ситуацию. В этом нет силы факта. Если бы у тебя был конкретный случай и ты бы с ним вышел, мы могли бы конкретно его разобрать, тогда в этом была бы сила. А так вопрос остается гипотетическим, и силы в нем нет. Нет смысла задавать вопрос, как может выглядеть гора, когда на нее смотришь.

ДАГМАРА: У меня другой вопрос. Было сказано, что мать Теа живет с ними, а отец умер. Как ей теперь вести себя по отношению к матери?

ХЕЛЛИНГЕР: Если я отвечу на этот вопрос, это отберет у Теа силу. Потому что это вопрос, который касается Теа, а Теа уже поняла, что здесь важно. Когда ты задаешь этот вопрос, хотя это ее вопрос, ты направляешь внимание на себя и отвлекаешь его от Теа, а еще ты направляешь его на знание, а не на действие.

ДАГМАРА: Но это относится и к моему собственному вопросу.

ХЕЛЛИНГЕР: Нет. Ты присвоила себе чужой вопрос, а этого делать нельзя. Если у тебя есть вопрос, который принадлежит тебе, потому что он касается твоих действий, то я на него отвечу. Но это должен быть конкретный вопрос.

Ответственность терапевта в семейных расстановках

ХЕЛЛИНГЕР: Есть терапевты, которые, проводя семейную расстановку, говорят участникам, чтобы те сами искали решение, ориентируясь на свои ощущения. Но так им его не найти. Решение требует мужества смотреть в глаза реальности. Как правило, оно есть только у терапевта – при условии, что он остается независимым, знает о действующих в системе порядках и соглашается с ними. Если предоставить участников самим себе, они будут вести себя так, словно они втайне сговорились сохранить проблему. Терапевт не должен делать вид, будто он не видит того, что видит, или прятать свое знание за сослагательным наклонением, иначе он обведет участников вокруг пальца и примкнет к сговору. Тот, кто понял порядки, видит решение. Прежде чем оно обнаружится с достаточной точностью, нужно предпринять несколько пробных шагов, но главное, как правило, ясно сразу.

В семейных расстановках терапевт действует чисто феноменологически. Это значит, что он отдает себя во власть непонятного контекста, пока внезапно не приходит ясность. Если же у него есть только какая-то концепция и он хочет найти решение на основе этой концепции или по ассоциации, то он никогда его не найдет. Он никогда не найдет решение на основе производных. Его нужно каждый раз находить заново. Поэтому каждое решение уникально и неповторимо. Если я по опыту прежних расстановок говорю себе, что здесь, наверное, будет так-то или так-то, я уже не в контакте с реальностью, находящейся непосредственно передо мной. Так что без чего здесь не обойтись, так это без переключения на совершенно другой процесс и без совсем другого восприятия и взгляда. Но это удается лишь в том случае, если я держу в поле зрения всех причастных и всех их уважаю, и в первую очередь того, кто несет тяжесть. Если я держу его в фокусе, я нахожу решение, потому что тогда я вижу главное.

О способе действий в расстановке семьи Теа

КАРЛ: Меня по-прежнему интересует работа в расстановке для Теа. Я довольно хорошо знаю ее семью, и я увидел, что те, кто участвовал в расстановке, иногда говорили совсем не то, что про свои отношения сказали бы сами члены семьи. Потом на меня произвело сильное впечатление то, что образ, который ты представил как более жесткий вариант, очень четко соответствовал моему восприятию этой семьи, хотя на уровне чувств люди говорили здесь другое. То есть образ, который ты поставил, на мой взгляд, точно подходил для этой семьи. С тех пор меня занимает вопрос, почему в своей фантазии и работе ты не зависел от проявлений чувств участников.

ХЕЛЛИНГЕР: Я от них не завишу. Я смотрю, сосредоточен ли человек в проявлении своих чувств, включен ли он в происходящее или его что-то отвлекает.

КАРЛ: Я очень хорошо это видел.

РОБЕРТ: Мне всегда казалось, что важно по возможности сразу найти конечный образ. А теперь я вижу, что промежуточные образы тоже имеют свое значение для конечного образа.

ХЕЛЛИНГЕР: Конечный образ ищется в несколько этапов. Во многих случаях надо сначала показать ту крайность, к которой движется система, а потом поэтапно искать лучшее решение. Тогда из этого складывается общая картина. Но двигаться к цели нужно все же достаточно быстро. Если искать слишком долго, то энергия уходит. А иногда ты сразу знаешь, что правильно. Тогда может потребоваться всего один-единственный шаг, и все уже сделано.

Перенятая путаница и перенятые чувства

ЙОНАС: Когда я стоял в расстановке Теа в роли ее третьего сына, у меня в голове была полная путаница, и во время перерыва я попытался понять, что ее вызвало. Я думаю, там было в том числе кое-что из моей собственной семьи. Путаница состояла в том, что в начале я два раза внимательно выслушал, кто стоит в какой роли, и потом все равно думал, что мой отец в роли был не моим отцом, а отцом моей матери. Теперь я задаю себе вопрос, как это связано с моей семьей, поскольку моя мать тоже очень рано потеряла своего отца.

ХЕЛЛИНГЕР: Я бы объяснил это тем, что ты почувствовал, что происходит в этой семье. Поэтому не переноси это на свою семью и разбирайся с этим по отдельности. Но хорошо, что ты об этом сказал. Возможно, в отношениях Теа с мужем есть такая путаница, и ты дал ей важную обратную связь.

ЛЕО: Я пока не вышел до конца из роли брата-самоубийцы в расстановке Теа, хотя чувствую, что ко мне сегодняшнему это не имеет никакого отношения.

ХЕЛЛИНГЕР: Тут нужно выходить из роли сознательно. Участвуя в такой расстановке, можно на собственном опыте узнать, как быстро мы вовлекаемся в чужую систему. И насколько больше в систему впутывается ребенок, который живет в ней все время. Как быстро он оказывается вплетен в динамику и чувства, которые там действуют. А еще при этом можно узнать, как переменчивы наши чувства и как мало на них можно полагаться, раз, к примеру, один шаг в такой расстановке уже полностью их меняет. (Группе.) Мы можем закрыть эту тему?

ХАРТМУТ: Нет.

Угроза матери покончить с собой

ХАРТМУТ: Я всю свою жизнь прожил, грубо говоря, при постоянных угрозах самоубийства со стороны милых дам. Я говорю это иронически. Моя мать, после того как рухнул ее брак, все время говорила мне как старшему: «Тогда-то и тогда-то я покончу с собой». Она так этого и не сделала, но на меня это страшно давило. Я хорошо это помню. Это было просто ужасно. Это началось, когда мне было тринадцать.

ХЕЛЛИНГЕР: Что стало бы решением? Твоя мать еще жива?

ХАРТМУТ: Да.

ХЕЛЛИНГЕР: Сейчас она тоже это говорит?

ХАРТМУТ: Нет-нет. Сейчас она старается продлить жизнь и себе, и другим.

ХЕЛЛИНГЕР: Что в то время было бы правильным ответом? Разрешающим ответом? Я тебе его дам. Я здесь для этого. Ты хочешь его услышать?

ХАРТМУТ: Конечно.

ХЕЛЛИНГЕР: Ответ был бы такой: «Дорогая мама, не переживай, в нужный момент я сделаю это за тебя». (Группе.) Чувствуете эффект? Какие после этого у матери были бы шансы покончить с собой? И он тоже был бы свободен. Как бы странно это ни звучало, но эффект это оказывает хороший. Мы работаем здесь и с трюками, если они хороши.

ХАРТМУТ: Потом это повторилось с моей первой женой, матерью моих детей.

ХЕЛЛИНГЕР: Я не хочу сейчас этого знать. (Группе.) Что он сейчас делает?

ВИЛЬГЕЛЬМ: Продолжает проблему.

ХЕЛЛИНГЕР: Он ведь уже знает решение. Он мог бы проделать с женой то же самое, что и с матерью. Но он не отступается от проблемы.

ЙОХАНН: Но ведь фраза действует, только если она в самом деле задумана как трюк, если он не считает, что в конце ему придется это сделать?

ХЕЛЛИНГЕР: Если он ее скажет, то сказать он ее сможет, только вкладывая в нее двойной смысл, а для этого нужна большая сила. Сказать это серьезно может любой, а вот с двойным смыслом, так, чтобы зародить в другом сомнения, – это уже искусство. Хоть это и трюк, но он требует сил. Представь себе, что он идет к своей матери и говорит ей эти слова. У него колени будут дрожать.

ЙОХАНН: Я имею в виду, что если он это скажет, то ведь может быть и так, что он будет думать, что ему нужно сделать это самому. Что он не будет воспринимать эту фразу как двусмысленную.

ХЕЛЛИНГЕР: У меня такое подозрение, что он сам всерьез думал о том, что ему нужно это сделать. Но эта фраза спасла бы и его.

ГЕРТРУДА: Я не расслышала фразу чисто акустически. Можешь мне ее повторить?

ХЕЛЛИНГЕР: Нет, я такие вещи не повторяю.

ХАРТМУТ: Я чувствую, что меня сейчас заткнули, а я хотел еще сказать, что вторая…

ХЕЛЛИНГЕР: Ты совершенно правильно чувствуешь, я не хочу сейчас этого знать. И ты не можешь меня к этому принудить. А если да, то тебе придется меня завоевать. (Группе.) Я расскажу вам одну историю на тему самоубийства. Она относится к числу тех историй, которые нас трогают. Когда их слушаешь, может показаться, будто смерти и расставания больше нет, поэтому они приносят некоторым людям облегчение, подобно вечернему бокалу вина – после него они лучше спят. Но на следующее утро снова встают и идут на работу.

Другие же, выпив вина, остаются лежать, и им нужен кто-то, кто сумеет их разбудить. Им он рассказывает историю несколько иначе, превращая сладкий яд в противоядие, и тогда они снова просыпаются и, возможно, освобождаются от волшебных чар.

Конец

Гарольд, молодой человек двадцати лет, который часто делал вид, будто он со смертью на «ты», и шокировал этим окружающих, рассказал одному другу о своей большой любви, восьмидесятилетней теперь уже Мод: как он собирался отпраздновать с ней день рождения и помолвку и как посреди веселья она призналась, что приняла яд и около полуночи с ней все будет кончено. Друг немного поразмыслил, а затем рассказал ему такую историю.

«На одной крошечной планете жил когда-то один маленький человек, и поскольку он был единственным ее обитателем, он называл себя Принцем, что значит Первый и Лучший. Но, кроме него, там росла одна Роза. Раньше она источала чудесный аромат, а теперь она, казалось, была все время на грани увядания, и Маленький принц – ведь он был еще ребенком – трудился не покладая рук, чтобы сохранить ей жизнь. Днем ему приходилось ее поливать, а ночью защищать от холода. Но когда он сам хотел что-то от нее получить, как это иногда бывало раньше, она показывала ему шипы. Неудивительно, что с годами ему это порядком надоело, и он решил уйти.

Сначала он отправился на соседние планеты. Они были такими же крошечными, как и его собственная, а тамошние принцы почти такими же чудаками, как он сам. Там ничто его не держало.

А потом он попал на прекрасную Землю и нашел дорогу в розовый сад. Роз там были, наверное, тысячи, одна прекраснее другой, а воздух был сладок и тяжел от их аромата. Он и представить себе не мог, что может быть столько роз, ведь до сих пор он знал только одну и был очарован ее красотой и великолепием.

Но среди этих роз его обнаружил хитрый Лис. Он притворился робким, а когда увидел, что может легко заговорить чужому маленькому человечку зубы, сказал: “Ты, наверное, считаешь эти розы красивыми. Но в них нет ничего особенного. Они растут здесь сами по себе и не требуют большого ухода. А твоя далекая Роза единственная в своем роде, ведь она так притязательна. Возвращайся к ней!”

Тут Маленький принц совсем растерялся, загрустил и пошел по дороге, ведущий в пустыню. Там он повстречал одного летчика, которому пришлось совершить вынужденную посадку, и понадеялся, что сможет остаться с ним. Но тот был ветрогоном, которому просто хотелось поболтать. И тогда Маленький принц сказал ему, что возвращается домой, к своей Розе.

Но когда наступила ночь, он украдкой ушел к змее. Он сделал вид, что хочет на нее наступить: тогда она его укусила. Он вздрогнул и затих. Так он умер.

На следующее утро летчик нашел его труп. “Хитрец!” – подумал он и закопал останки в песок».

Как выяснилось позже, Гарольд не был на похоронах Мод. Вместо этого – впервые за много лет – он положил розы на могилу своего отца.

Наверное, к этому стоит добавить, что многим из тех, кому очень полюбилась история Сент-Экзюпери о Маленьком принце, нравится заигрывать с мыслью о самоубийстве и иногда они его совершают. Здесь этот поступок окружен сияющим ореолом, в котором он выглядит безобидным и романтичным, будто это просто детская игра, исполняющая детскую мечту. Они фантазируют о том, что их желание и надежда сильнее смерти, что смерть может отменить разлуку, а не сделает ее окончательной. Но они забывают: бессмертным мы называем то, что уже потеряно и прошло.

Не на жизнь, а на смерть

ЛЕО: Еще меня волнует то, что я родом из семьи, где говорят, что после тридцати жизнь как таковая перестает приносить удовольствие. На днях моя мать сказала мне это по телефону.

ХЕЛЛИНГЕР: В христианских семьях так иногда бывает. Там принято умирать вместе с Иисусом.

ЛЕО: Но все равно не просто дать родителям вот так умереть. Сегодня утром я хотел еще сказать, что недавно мой отец снова попробовал сесть за руль. Он страшно упрямый, но у него ранний маразм, и иногда он уже не находит нужные приборы управления, например, где включаются фары. Тогда я сказал матери – возможно, в этом тоже был двойной смысл: «Ладно, тогда мы сможем похоронить его между Гисеном и Фульдой, когда снова будем там проезжать». Но в этом есть и доля серьезности. Ситуация для меня действительно новая. Иногда я правда не знаю, то ли снова над этим пошутить, то ли самоустраниться и предоставить родителей самим себе.

ХЕЛЛИНГЕР: Таким образом с этим обходятся там, где в смерти нет ничего страшного и ничего серьезного. Так было и сегодня утром. Поэтому я сразу тебя прервал. В том, как ты говорил о своих родителях, было что-то невероятно деструктивное. Я считаю, что люди, которые так говорят, в принципе склонны к самоубийству. Они могут быть очень живыми, часто очень симпатичными, но чувствуется, что они идут куда-то совсем в другую сторону. Под этим всем разворачивается совсем ДРУГАЯ динамика. То, как они говорят, показывает, что в этой системе происходит что-то ужасное, и это дополнительно усиливается тем, что ты сейчас сказал.

Теперь ты серьезен. Ты видишь разницу между тем, каким ты был сегодня утром, и тем, насколько ты серьезен сейчас? И насколько ты собран? (Группе.) Важно, чтобы терапевт не терпел такого крена в сторону дуракаваляния, когда речь идет о серьезных вещах. Он сразу возвращает группу к серьезности. Ведь речь идет о жизни и смерти.

ЛЕО: Но сегодня утром я тоже не валял дурака. (При этом он смеется.)

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Видите, вот оно опять. Он продемонстрировал это еще раз, чтобы мы это увидели. Видите? Вот оно, и это очень опасно. Таких людей я сразу отношу к группе риска, в том смысле, что они что-то замышляют и, может быть, даже не осознают, что именно. Ими словно бы управляет какая-то чужая сила. (Лео.) Ты даже не можешь справиться с желанием посмеяться. Тебя что-то заставляет. В таком случае нужно идти к корням. В семье твоих родителей было что-то особенное?

ЛЕО: Отец моей матери был шахтером и очень рано умер от пневмокониоза¹.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда ребенок достигает возраста своего рано умершего отца, он часто считает, что не имеет права прожить дольше, или даже хочет уйти за ним в смерть. Если дети воспринимают или предполагают что-то такое у своей матери, то один из них хочет сделать это вместо нее. Такой ребенок смеется при мысли об умирании и смерти.

В расстановке родительской семьи Лео выяснилось, что его мать тянет уйти из семьи и из жизни и что ее дети и, возможно, муж готовы сделать это за нее.

Могила

УТА: Я полностью поглощена тем, что ты сказал в последние полчаса. Я в смятении. Это как-то связано с виной и самоубийством, но не могу точно сказать. А еще это как-то связано с глубоким поклоном перед моей матерью, от которого меня что-то удерживает, только я не знаю что.

ХЕЛЛИНГЕР: Поклон вывел бы тебя из могилы. Что-то еще?

УТА: Не могу сказать. Мне становится грустно оттого, что ты говоришь мне такие слова. Я не знаю, в чем они верны. Я не могу ничего на это сказать, кроме того, что мне от этого грустно. Наверняка потому, что это как-то связано со смертью.

Ута плачет.

ХЕЛЛИНГЕР: Я пока оставлю это так.

Изгнанные двоюродные дедушки и презираемый дядя

ФРАНК: Меня зовут Франк, и я знаю Берта уже довольно давно. Я разведен, у меня двое детей, которым двадцать один и четырнадцать и с которыми у меня, к счастью, очень хорошие отношения. Я живу в собственном доме с Дагмарой, и после нескольких бурных лет нам удалось прийти к гораздо более мирным отношениям. Как психотерапевт я очень много работаю в системном подходе, и я вижу, что в работе с людьми некоторые вещи настолько сильно захватывают меня в эмоциональном плане, что, боюсь, мне тут нужно еще что-то сделать. Здесь тоже были некоторые вещи, которые очень сильно меня задели. Во-первых, это судьба сестры Роберта, которой не довелось пожить, и ситуация с предполагаемым военным преступником. До этого меня так трясло, что я даже не мог больше писать, и мне обязательно нужно выяснить, что это за динамика.

ХЕЛЛИНГЕР: Тогда расставь это. Когда динамика настолько проявлена, нужно сразу за это браться.

ФРАНК: Я имею в виду семью, где я родился.

ХЕЛЛИНГЕР: Именно. Кто к ней относится?

ФРАНК: Мой отец, моя мать, моя сестра, я, второй ребенок, мой младший брат и еще одна сестра.

ХЕЛЛИНГЕР: Кто-нибудь из родителей был прежде в браке, помолвлен или в прочных отношениях?

ФРАНК: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Может быть, есть кто-то еще, кого тут не хватает?

ФРАНК: Да, в семье были люди, которых из нее исключили.

ХЕЛЛИНГЕР: Мы начнем с нуклеарной семьи. А позже поищем, есть ли кто-то, кого не хватает, и тогда возьмем их в расстановку.

Первой Франк ставит свою мать. На некотором расстоянии впереди и справа от нее он ставит отца. Перед ним он по очереди ставит детей: двух справа и двух слева. Все смотрят в одну сторону – вперед.

ХЕЛЛИНГЕР: Когда в расстановке все, как здесь, смотрят в одну сторону, это означает, что там, впереди, кого-то не хватает. На кого они смотрят? Кто должен там стоять? В семье твоей матери было что-то особенное?

ФРАНК: Дед погиб на Первой мировой, моей матери было тогда двенадцать. И еще важно сказать, что ее брат был паршивой овцой.

ХЕЛЛИНГЕР: Что значит «паршивой овцой»?

ФРАНК: Во-первых, он был гомосексуалист: это было плохо. А еще он считался ужасно безалаберным: для семьи это тоже было плохо.

ХЕЛЛИНГЕР: Мы его поставим. Что еще случилось в семье матери?

ФРАНК: Двух ее дядей отправили в Америку, поскольку они не оправдали ожиданий семьи. Один пил и считался неудачником, а второй был гулякой.

ХЕЛЛИНГЕР: Вот те двое, кого здесь не хватает. Брат матери всего лишь их замещает. Их нужно поставить перед семьей. Значение обоих дядей матери для этой системы определяется не их поведением, а их судьбой. Решающий момент – это то, что их отослали в Америку.

ФРАНК: Мой брат, кстати, тоже уехал в Америку.

Хеллингер ставит исключенных напротив семьи. Сначала он ставит брата матери, а за ним – обоих дядей. Затем он опрашивает заместителей.

ХЕЛЛИНГЕР: Что изменилось у отца?

ОТЕЦ: До этого я смотрел в пустоту и потихоньку туда уплывал. А теперь тут спокойно, стабильно, теперь я могу здесь остаться.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя мать?

МАТЬ: Я вижу их троих только одним глазом, а хотела бы посмотреть по-настоящему.

ХЕЛЛИНГЕР: Встань так, чтобы их видеть.

МАТЬ: Теперь хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это для старшего ребенка?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Стало гораздо лучше. До этого с этой стороны все было так открыто, что оттуда могла прийти опасность, и я чувствовала себя так, будто они все выставили меня вперед. Я должна была стоять в первом ряду. Сейчас я чувствую симпатию к дядям там, впереди. С ними мне хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР (заместителю Франка): Как это для второго ребенка?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Я пока не знаю, что про это думать: в этом есть что-то то ли притягательное, то ли отпугивающее.

ХЕЛЛИНГЕР: А как по ощущениям? Что изменилось?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Меня это больше центрирует.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это по ощущениям? Так лучше или хуже?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Лучше.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя младший брат, который хотел в Америку?

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: Ну, мне и до этого было очень хорошо. Я не видел и не слышал, что было у них там, сзади. Я не чувствовал никакой связи.

ХЕЛЛИНГЕР: Сейчас мы отправим тебя в Америку.

ТРЕТИЙ РЕБЕНОК: Уйду немедленно. Когда они там встали, стало ясно, что мне нужно туда.

ФРАНК: Мой брат, кстати, постоянно навещает родню и меня тоже хочет к ним затащить.

Хеллингер ставит младшего брата к группе исключенных.

ХЕЛЛИНГЕР: Как себя чувствует младшая сестра?

ЧЕТВЕРТЫЙ РЕБЕНОК: Ну, я рада, что впереди в принципе кто-то есть. До этого было просто ужасно, потому что с семьей сзади у меня не было вообще никакого контакта. Я чувствовала себя довольно потерянной. Я рада, что теперь впереди стоят несколько человек. Я чувствую себя немножко между, но так ничего.

ХЕЛЛИНГЕР: Это пока только исходная позиция, отсюда мы пойдем потом дальше. (Франку.) В семье отца есть что-то особенное?

ФРАНК: Мой отец был национал-социалистом, и я никогда точно не знал, чем он на самом деле занимался. Но, должно быть, он был достаточно важной шишкой, потому что его не призвали.

ХЕЛЛИНГЕР: После войны его интернировали?

ФРАНК: Его интернировали, и он много лет рвал и метал по поводу несправедливости, которую причинили ему и Германии.

ХЕЛЛИНГЕР: Теперь я расставлю порядок так, чтобы исключенные по-прежнему были видны матери, но оказались вне поля зрения детей.

Хеллингер ставит родителей рядом друг с другом, мать справа от отца. Детей он ставит напротив них в ряд по старшинству. Троих исключенных он ставит рядом друг с другом на некотором расстоянии от матери, но в поле ее зрения.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя мать?

МАТЬ: Здесь, рядом с мужем, мне хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя отец?

ОТЕЦ: Тоже гораздо лучше, чем раньше.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствуют себя дети?

ВСЕ: Хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР (Франку): Хочешь теперь сам встать на свое место? Как ты себя тут чувствуешь?

ФРАНК: Это хорошее чувство.

ХЕЛЛИНГЕР: Теперь это порядок. Изгнанные получили признание, хотя они не попадают в поле зрения.

ФРАНК: Мне совсем не нравится, что мой гомосексуальный дядя стоит вместе с другими исключенными, что они там втроем.

ХЕЛЛИНГЕР: Помимо прочего, гомосексуальность является следствием того, что человеку приходится замещать исключенных «злодеев». И здесь это совершенно типичная ситуация. Это тяжелая судьба, и ты не можешь тут вмешиваться.

ФРАНК: Да. Возможно, было бы хорошо, если бы у нас был открыт взгляд в будущее.

ХЕЛЛИНГЕР: Показать тебе, как смотрят в будущее? Все четверо детей разворачиваются. Тогда родители оказываются у них за спиной. Родители остаются стоять, а дети могут идти. Это и есть будущее. Но сначала вы спокойно можете еще немного посмотреть на родителей. Хорошо. Тогда это все.

Кто относится к семейной системе

ХЕЛЛИНГЕР: Кто относится к семейной системе? О ком нужно спрашивать, когда делаешь расстановку семьи?

Под системой здесь понимается связанное судьбой и включающее в себя несколько поколений сообщество людей, члены которого могут быть бессознательно вовлечены в судьбы других его членов. Пределы этой системы можно определить по радиусу действия судеб, которые приводят к переплетениям. К этому сообществу, как правило, относятся следующие люди.

• Ребенок, его родные и неполнородные братья и сестры, в том числе умершие и мертворожденные. Это нижний уровень.

• Затем, на следующем уровне, идут родители и их родные или неполнородные братья и сестры, в том числе рано умершие и мертворожденные.

• Далее, еще одним уровнем выше, идут бабушки и дедушки и иногда кто-то из их родных или неполнородных братьев и сестер. Но это бывает редко.

• Иногда к системе относится еще кто-то из прабабушек или прадедушек. Это тоже бывает редко.

• Среди вышеназванных особенно важны те, у кого была тяжелая судьба или с кем несправедливо обошлись другие члены системы, например при разделе наследства, а также те, кого исключили или отдали другим людям, кого презирали или забыли.

• Дальше идут – и зачастую это самые важные люди – все, кто освободил в этой системе место для других, причем они не обязательно должны быть связаны с ними родством. Это могут быть, например, бывшие (даже если они умерли) супруги или женихи и невесты родителей или бабушек и дедушек. Также к системе относятся отцы или матери неполнородных братьев и сестер. Затем к ней относятся все те, чье несчастье или потеря принесли выгоду кому-то из членов системы. Например, если кто-то получил что-то в наследство, поскольку рано умер или был лишен наследства кто-то другой.

• Также к системе относятся все те, кто способствовал благу кого-то из членов системы, а потом стал жертвой несправедливости, например наемные работники. Однако в таком случае речь должна идти о большом ущербе и большой несправедливости.

К системе в этом понимании не относятся супруги тетей и дядей, а также двоюродные братья и сестры.

Есть мнение, что для системы особенно важны люди, которые жили вместе с семьей, например бабушка или тетя. Однако пространственная близость не играет для переплетений никакой роли. Наоборот, люди часто оказываются переплетены с судьбами тех, о ком они даже не знают.

С годами расстановочной работы становилось все очевиднее, что между выжившими и умершими, а также между агрессорами и жертвами возникает глубокая связь, которая оказывает влияние не только на непосредственно причастных, но и на их потомков. Так, вернувшиеся с войны солдаты чувствуют особого рода связь со своими погибшими товарищами, но точно так же и с убитыми ими врагами. Это приводит к тому, что потомки выживших солдат поворачиваются в душе к мертвым товарищам и врагам своих отцов и дедов, хотят встать к ним или лечь с ними рядом и испытывают на первый взгляд странное желание умереть или иногда даже покончить с собой. Но они просто перенимают бессознательное или отвергаемое желание своих отцов и дедов быть вместе со своими мертвыми товарищами.

Решение заключается в том, чтобы они позволили своим отцам и дедам, которые в большинстве своем уже мертвы, лечь рядом с их мертвыми товарищами или врагами. Тогда в расстановке часто происходит трогательное братание между ними как теми, кто чувствует себя на службе или жертвами сил, которые больше, чем позволяют вообразить наши поверхностные представления или суждения. Тогда и те и другие осознают свою несвободу, вместе подчиняются тому высшему, которого не способны постичь, и теперь, обретя свою завершенность, встречаются друг с другом с глубокой любовью и уважением. Мертвые, они оставляют прошлое позади и в мире отдаются тому, что теперь единит их во всех отношениях.

То же самое относится к агрессорам и жертвам, например убежденным национал-социалистам и тем, кого они презирали, преследовали и убивали. В смерти и те и другие осознают себя пальцами одной сверхчеловеческой руки, которая, независимо от наших представлений о правоте и неправоте, управляет историей по законам, выходящим за рамки наших желаний и надежд и обнаруживающим поверхностность нашего различения между добром и злом.

Действовать без действий, только посредством правильного внутреннего образа

РОБЕРТ: У меня возникает следующий вопрос: что в этой ситуации мне теперь делать с женой? Мне хотелось бы действовать и что-то сделать, потому что на данный момент это такой режим ожидания. Теперь это не дает мне покоя. Или мне пока сосредоточиться на другом и заняться моей умершей сестрой? Мне трудно откладывать проблему с женой.

ХЕЛЛИНГЕР: Изменения в системе происходят благодаря правильному внутреннему образу. Приведу пример с другого курса.

Когда я говорил о том, что внутренний образ действует, одна участница рассказала следующее: «Два года назад я была в Вене на курсе по семейному сценарию и там сделала расстановку моей нынешней семьи. В первом образе, который я поставила, мой младший сын – он поздний ребенок, родился с большим отрывом от двух старших братьев – стоял между мной и моим мужем. Он и в самом деле часто по-прежнему спал с нами в одной постели, и его было практически невозможно выпроводить из нашей спальни, только если дверь запереть. Когда я вернулась домой…»

Я перебил ее и спросил: «Что было сделано в расстановке?»

УЧАСТНИЦА: «Малыша поставили к двум старшим. Когда я вернулась домой, я подумала: что мне теперь делать? Но с тех пор он ни разу больше не сказал, что хочет к нам в спальню. Я ничего ему не говорила, он сам к нам больше не приходит, он просто идет в свою комнату. Я вспомнила об этом, когда ты сказал, что действует внутренний образ».

Полагаться на правильный внутренний образ и не мешать его действию поспешными словами и поступками требует особой внутренней дисциплины. Тогда ты можешь действовать без действий.

Угрозы жены покончить с собой

ХАРТМУТ: Моя первая жена часто грозила самоубийством и даже говорила о желании совершить его вместе. Я все еще очень зол, потому что угрозы покончить с собой, а потом повышение градуса с предложением совместного суицида во многом заставили меня тогда пойти на уступки, которые потом осложнили всю мою жизнь. Я пока так и не избавился от возмущения по поводу этого шантажа.

ХЕЛЛИНГЕР: В семейной терапии есть один принцип: в отношении добра и зла все обстоит ровно наоборот, чем это изображают. Ты возмущен, потому что твоя жена сказала, что хочет покончить с собой. Вопрос, кто в твоей семье на самом деле должен был покончить с собой? Ты или твоя жена? Что, если это ты? Если ты испытываешь при этом такой сильный аффект, то напрашивается подозрение, что все ровно наоборот. Иначе к чему такой аффект? Теперь я дам тебе немного времени поразмыслить.

Дочь замещает для отца его бывшую невесту

УЛЛА: Меня зовут Улла. Я замужем. Моя тема для работы здесь – нереализованное желание иметь детей. Я сейчас вышла на тему бывшей невесты моего отца, с которой он встречался до того, как женился на моей матери. Он разорвал помолвку. Она его ждала и так и не вышла замуж. Она живет в бывшей ГДР, неподалеку от сестры моего отца, моей тети, и сейчас, в ближайшие дни, я впервые к ней туда поеду.

ХЕЛЛИНГЕР: Значит, эта невеста – твоя сценарная модель.

УЛЛА: Я не знаю.

ХЕЛЛИНГЕР: Что я сказал?

УЛЛА: Эта невеста – моя модель.

ХЕЛЛИНГЕР: Точно.

УЛЛА: Нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Твое «нет» что-то меняет?

УЛЛА: Ну да.

ХЕЛЛИНГЕР: Ладно, расставь это, тогда ты сможешь это проверить.

Улла ставит своих отца и мать на большом расстоянии напротив друг друга. Бывшую невесту отца она ставит слева позади него. Своего брата она ставит справа от матери. Сама она стоит в стороне на одинаковом расстоянии от отца и матери.

ХЕЛЛИНГЕР (Улле): Твоя мать до брака была помолвлена или замужем?

УЛЛА: Нет. Но до моего рождения у нее было два выкидыша. Она думала, что не сможет больше иметь детей. Она тогда стала принимать какое-то средство, и с тех пор она в депрессии.

ХЕЛЛИНГЕР: Но тебя же она родила?

УЛЛА: Да, сразу после этого она родила меня. Потом она снова принимала это средство, и тогда появился мой брат.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Когда в расстановке муж и жена, как здесь, стоят напротив друг друга, это означает, что их супружеские отношения закончены. Как чувствует себя отец?

ОТЕЦ: Ужасно. Спереди никаких отношений нет, справа и слева тоже. Сзади меня сверлят взглядом и повернуться нельзя, в общем, ужасно. Я как будто разорван на части, нелюбим и отправлен в отставку.

ХЕЛЛИНГЕР: Не без основания. (Группе.) У него нет больше шансов. Раз он так обращается с невестой, то у него больше нет шансов. Он это потерял. Как чувствует себя мать?

МАТЬ: Я чувствую себя вытолкнутой, что муж меня вытолкнул. Я рада, что сын здесь.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя сын?

ВТОРОЙ РЕБЕНОК: Мне совсем даже неплохо. Удивительно, но как сын я чувствую себя здесь хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР (заместительнице Уллы): Как чувствует себя дочь?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Крайне странно. Я не хочу иметь с ними со всеми ничего общего.

ХЕЛЛИНГЕР (группе): Это вполне могло бы быть и чувство невесты.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя бывшая невеста?

БЫВШАЯ НЕВЕСТА ОТЦА: Когда ты меня сюда поставил, я подумала, что я победила.

Хеллингер ставит заместительницу Уллы рядом с бывшей невестой.

ХЕЛЛИНГЕР (заместительнице Уллы): Как тебе тут?

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Когда ты спрашивал невесту, это было первое, что меня по-настоящему заинтересовало. Тогда я на нее посмотрела. Но так сейчас очень неприятно.

ХЕЛЛИНГЕР: Подойди к ней поближе.

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Ну, я попробую. Это очень странно. Такое ощущение, будто она на меня опирается, а я должна ее держать. Это сбивает с толку. Так нельзя.

ХЕЛЛИНГЕР: Как сейчас чувствует себя мать?

МАТЬ: Лучше. Агрессии больше нет.

ХЕЛЛИНГЕР: Кто на самом деле должен стоять рядом с невестой?

МАТЬ: Я не знаю.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты должна была бы там стоять. Иди туда.

Мать встает рядом с бывшей невестой, а дочь возвращается на свое место.

МАТЬ: Теперь так хорошо.

ХЕЛЛИНГЕР: Именно. Это причина депрессии. (Группе.) Она снова чувствует себя хорошо, только если она солидарна с невестой. Ей нужно пойти туда.

ХЕЛЛИНГЕР: Как сейчас чувствует себя бывшая невеста?

БЫВШАЯ НЕВЕСТА ОТЦА: Хорошо.

Хеллингер ставит детей по левую руку от матери. Бывшая невеста стоит справа от нее. Отца он ставит далеко в стороне спиной к семье.

ХЕЛЛИНГЕР: Как чувствует себя отец?

ОТЕЦ: Отключенным, но будущее открыто.

ХЕЛЛИНГЕР: Тебе лучше или хуже?

ОТЕЦ: Очень амбивалентно.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это для бывшей невесты?

БЫВШАЯ НЕВЕСТА ОТЦА: Влево я чувствую себя хорошо. Просто замечательно. Но в сторону бывшего жениха все еще есть сожаление.

ХЕЛЛИНГЕР: Его уже не заполучить.

БЫВШАЯ НЕВЕСТА ОТЦА: Я и сама смотрю скорее на тех, кто тут слева, а не на него.

ХЕЛЛИНГЕР: Мы можем попробовать, что было бы, если…

Хеллингер ставит отца и его бывшую невесту как пару напротив семьи.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это для отца?

ОТЕЦ: Впервые выносимо.

ХЕЛЛИНГЕР: Как это для матери?

МАТЬ: Намного лучше.

ХЕЛЛИНГЕР: А для невесты?

БЫВШАЯ НЕВЕСТА ОТЦА: Хорошо.

ПЕРВЫЙ РЕБЕНОК: Для меня это пока наилучшая констелляция. Но мне самое время уйти и самой встать на ноги.

ХЕЛЛИНГЕР (Улле): Встань сама на свое место.

УЛЛА (когда стоит на своем месте): Это хорошо.

Хорошее место для детей

ЯН: Когда в семейной расстановке дети стоят фронтально напротив родителей, я воспринимаю это как конфронтацию.

ХЕЛЛИНГЕР: Это ощущение, которое ты выводишь из внешнего образа, ведь сами участники не воспринимают это как конфронтацию. Родители представляют собой группу, и дети представляют собой группу, и они стоят точно в соответствии с иерархией, основанной на изначальном порядке. Она всегда идет по кругу, по часовой стрелке. Она сохраняется и тогда, когда родители стоят с одной стороны, а дети – с другой. Ты мог видеть это и здесь, в расстановке Уллы. Первым шел муж, потом невеста, потом жена, потом первый ребенок и, наконец, второй. А куда их ставить внутри иерархии, зависит от обстоятельств. Если детям нужно войти в сферу влияния отца, то они стоят ближе к отцу. Если им нужно войти в сферу влияния матери, то они стоят ближе к матери. Здесь им нужно быть ближе к матери, поэтому они стояли не прямо напротив нее. Но если такой необходимости нет, то дети стоят напротив родителей.

ЯН: До этого я представлял себе идеальный образ семьи так, что дети стоят по часовой стрелке, но не фронтально, а скорее полукругом.

ХЕЛЛИНГЕР: Нет-нет. Даже если родители стоят с одной стороны, а дети – с другой, круг все равно замкнут. Другое дело, если кого-то не хватает. В некоторых случаях эти люди встают в круг между родителями и детьми, например умершая сестра-близнец матери.

ЯН: Если система замкнута, то как дети могут тогда отделиться? Или это происходит, когда они разворачиваются?

ХЕЛЛИНГЕР: Именно так. Когда приходит время отделиться, дети разворачиваются и уходят от родителей вперед. А родители остаются на месте и доброжелательно смотрят им вслед. Это хорошее решение для всех.

Кстати, это еще и хороший порядок расположения за столом, когда родители сидят с одной стороны, а дети напротив них согласно своей иерархии, то есть первый справа, второй слева от него и т. д. Такой порядок за столом способствует миру в семье.

Бессознательная идентификация с бывшими партнерами родителей

УТА: Как это возможно, что дочь идентифицируется с бывшей женой отца, которой она даже не знает?

ХЕЛЛИНГЕР: Не обязательно знать тех, с кем ты идентифицирован. Дело в том, что давление, которое приводит к идентификации, идет из системы, и оно действует, даже если человек ничего не знает о том, кого ему приходится замещать. Так что, если у отца раньше были серьезные отношения с другой женщиной, можно исходить из того, что одна из его дочерей будет подражать этой женщине и, сама того не замечая, замещать ее в семье. А если у матери раньше были серьезные отношения с другим мужчиной, можно исходить из того, что один из ее сыновей будет подражать этому мужчине и, сам того не замечая, замещать его в семье. Поэтому дочь становится соперницей матери, и ни она, ни мать не знают почему, а сын становится соперником отца, и ни он, ни отец не знают почему.

Давление на дочь, заставляющее ее путем идентификации замещать бывшую жену или возлюбленную отца, ослабевает, если ее мать признает бывшую жену как первую и тем не менее сознательно встает между ней и мужем и полностью принимает его как своего мужа. Но, как бы ни вела себя по отношению к бывшей жене или подруге своего мужа мать, дочь, как только осознает идентификацию, может освободиться от нее, если, пусть даже только в душе, скажет матери: «Ты моя мать, а я твоя дочь. Только ты – та, кто мне нужен. С другой у меня нет ничего общего». И если она, пусть даже только в душе, скажет отцу: «Это моя мать, а я ее дочь. Только она – та, кто мне нужен. С другой у меня нет ничего общего».

Тогда дочь может любить свою мать как мать, а мать может любить свою дочь как дочь, не опасаясь в ней соперницы. Тогда дочь может повернуться к отцу и любить его как своего отца, а отец может повернуться к дочери и любить ее как свою дочь, не пытаясь искать в ней еще и бывшую жену или возлюбленную.

То же самое относится и к сыну. Давление на него, заставляющее его путем идентификации замещать бывшего мужа или возлюбленного своей матери, ослабевает, если его отец признает бывшего мужа как первого и тем не менее сознательно встает между ним и своей женой и полностью принимает ее как свою жену. Но, как бы ни вел себя по отношению к бывшему мужу или возлюбленному своей жены отец, сын, как только осознает идентификацию, может от нее освободиться, если, пусть даже только в душе, скажет своему отцу: «Ты мой отец, а я твой сын. Только ты – тот, кто мне нужен. С другим у меня нет ничего общего». И если он, пусть даже только в душе, скажет матери: «Он мой отец, а я его сын. Только он – тот, кто мне нужен. С другим у меня нет ничего общего».

Тогда сын может повернуться к отцу и любить его как своего отца, а отец может повернуться к сыну и любить его как своего сына, не опасаясь в нем соперника. Тогда сын может повернуться также к матери и любить ее как свою мать, а мать может повернуться к сыну и любить его как своего сына, не пытаясь найти в нем еще и бывшего мужа или возлюбленного.

Бессознательная идентификация с бывшим партнером родителей иногда приводит к психозу, особенно если сыну приходится замещать бывшую жену отца, поскольку в семье нет для этого девочки, или если дочери приходится замещать бывшего мужа матери, поскольку в семье нет для этого мальчика.

Беспокойство за Бога

РУТ: Меня зовут Рут. По профессии я пастор, но за последние годы многое изменилось, я взяла на себя больше ответственности, а недавно меня выбрали еще и в орган управления. Я чувствую, что мне еще нужно найти свое место в этой команде, и это занимает меня настолько, что даже снится.

ХЕЛЛИНГЕР: Как человеку, который был избран последним, тебе нужно сначала завоевать определенную позицию, прежде чем ты сможешь оказывать влияние. Так что предоставь другим еще какое-то время обдумывать то, что необходимо, и соглашайся с их решениями.

РУТ: Что бы ни происходило тут, в группе, и что бы ты ни говорил, я все это время сижу здесь с церковным советом на уме и слушаю все на этом фоне.

ХЕЛЛИНГЕР: Я хочу сказать тебе кое-что про церковные советы. Они отличаются тем, что не доверяют Богу и вместо этого во многом полагаются на собственное планирование. Если Бог существует, то церковным советам не стоит так тревожиться.

Был в свое время некий Петр. Про него есть рассказ в Деяниях апостолов. Когда он стоял перед судом в Иерусалиме, некто Гамалиил, был такой член Синедриона, сказал мудрые слова. Помнишь их?

РУТ: Теперь я понимаю, что ты имеешь в виду.

ХЕЛЛИНГЕР: «Если это предприятие и это дело – от человеков, то оно разрушится, а если от Бога, то вы не можете разрушить его».

РУТ: Я еще не закончила.

ХЕЛЛИНГЕР: Я вижу. Но, когда удается прийти к этой позиции, ты сидишь в таком совете, как будто ты не в нем, и в этот момент можешь действовать, не совершая никаких действий.

РУТ: Это прекрасно. Но я чувствую, что у меня возникают какие-то препятствия, и мне хотелось бы понять, что тут происходит.

ХЕЛЛИНГЕР: Ты хочешь понять пути Господни. Ведь может быть так, что именно в том, что что-то идет не так, исполняется воля Божья. Кто знает?

РУТ: Это вызывает у меня отклик, но я этого не понимаю. Почему?

ХЕЛЛИНГЕР: Тут есть еще одно соображение: как может кто-то встать на пути у Бога? Если говорить теологически или философски, то какой поборник зла может сделать что-то против Бога или как-то Ему помешать? И какой поборник добра?

РУТ: Я не понимаю, почему мне сейчас хочется рыдать.

ХЕЛЛИНГЕР: Тебе нужно распрощаться с мечтой маленькой девочки, которая грезит, что своей любовью сможет добиться того, что ее отец вернется с войны. Это значит распрощаться с мечтой, что это в твоей власти. И здесь это необходимо: проститься с прекрасной мечтой. Теперь тебе понятна взаимосвязь?

РУТ: Нет, пока не совсем. Но тут есть кое-что еще. С тех пор как ты сказал про внутренние образы, меня мотает между разными чувствами.

ХЕЛЛИНГЕР: Раньше я тоже бывал на церковных конференциях и иногда между прочим высказывал то, что воспринимал как правильное. Тогда они качали головами, но через год кто-нибудь из них говорил те же самые слова и с ним соглашались, словно это само собой разумеется. Это доставляет тайное удовольствие – наблюдать, как в течение года твоя фраза тихо действует. Так можно незаметно действовать в органах управления. Только это должна быть правильная фраза!

С кем должен остаться после развода ребенок зависимой матери

КЛАУДИА: Я ищу правильную фразу для заключения, которое сейчас пишу. Речь идет о девочке четырех с половиной лет, мать которой страдает зависимостью.

ХЕЛЛИНГЕР: А что с ее отцом?

КЛАУДИА: Они живут отдельно. Отец заботился о ребенке, когда мать, как это часто бывало, лежала в клинике, потом они расстались и он сошелся с другой женщиной. Там вроде все более или менее. У нее тоже двое детей.

ХЕЛЛИНГЕР: О чем идет речь в заключении?

КЛАУДИА: Где должен находиться ребенок.

ХЕЛЛИНГЕР: Ребенок должен быть с отцом.

КЛАУДИА: А если отец по большей части оставляет ребенка у своих родителей, это ничего?

ХЕЛЛИНГЕР: Нет, он должен забрать его в свою семью. Другая женщина пришла в отношения с двумя детьми. Если он тоже придет с ребенком, между ними скорее будет баланс, и это пойдет на пользу их отношениям. Хотя бы уже поэтому стоит это сделать, не говоря уже о том, что это хорошо для ребенка.

КЛАУДИА: То есть ребенка нужно забрать у зависимой матери?

ХЕЛЛИНГЕР: Да, его нужно забрать.

КЛАУДИА: А у тебя есть рекомендация на случай, если мать снова будет здорова, через год или через два?

ХЕЛЛИНГЕР: Ребенок должен остаться с отцом.

КЛАУДИА: Даже если это девочка?

ХЕЛЛИНГЕР: Она все равно должна быть с отцом.

КЛАУДИА: А что насчет права посещения, насколько матери можно навещать ребенка?

ХЕЛЛИНГЕР: Как у матери у нее есть на это полное право. Оно должно соблюдаться. Но пока она зависима, для ребенка существует определенная опасность. Поэтому нужно внимательно посмотреть, что тут будет разумно. Этому ничто не будет препятствовать, только когда она избавится от зависимости.

КЛАУДИА: А как мне быть с непониманием семьи мужа по поводу ее болезни? Я рассматриваю зависимость матери как болезнь. Но семья мужа скорее ее обесценивает, считает непутевой и ненадежной.

Что приводит к зависимости

ХЕЛЛИНГЕР: Зависимость возникает в том случае, если мать говорила ребенку: «То, что исходит от отца, не годится. Бери только у меня». Тогда он мстит матери и берет у нее столько, что это причиняет ему вред. Таким образом, зависимость – это месть ребенка матери, поскольку она не дает ему брать у отца. Ты допускаешь такое объяснение?

КЛАУДИА: Да, хотя мой вопрос был не в этом. Но для меня это очень важно. Мой изначальный вопрос был в том, что я могу сделать для ребенка или для матери, если в семье, где растет ребенок, ее и знать практически не хотят? Как я могу тут вмешаться?

ХЕЛЛИНГЕР: Ты можешь объяснить мужу, как возникает зависимость. Тогда он станет по-другому на это смотреть. Еще ты можешь сказать ему, что ребенку будет хорошо, если он будет уважать и любить в нем его мать.

Я приведу пример. Жена привела мужа на психотерапию, чтобы он наконец сделал что-нибудь для себя. Сама она побывала уже на множестве семинаров, прошла первичную терапию и что-то еще. И вот муж пришел в группу, и, увидев его, я сказал: «А ты что тут делаешь? При взгляде на тебя сразу видно, что у тебя все хорошо. Тебе тут делать нечего». Тот был совершенно счастлив. Он был рабочий, простой человек. Потом, через пару дней, он сказал, что не понимает, почему ему так хорошо, ведь он никогда не знал своего отца. Его отец погиб на войне за пять недель до его рождения. Я сказал ему: «Возможно, ты не испытывал нехватки отца, потому что твоя мать очень его любила и уважала». «Да, – сказал он. – Так и было». Позже мы расставили его семью, и я еще раз воспроизведу для вас ту расстановку.

Хеллингер ставит мать и справа позади нее отца. Сын стоит перед ними.

ХЕЛЛИНГЕР: Жена сказала: «Я чувствую себя наполовину мужем». Тогда я поставил мужа ровно у нее за спиной. После этого она сказала: «Теперь мы с ним одно целое». Сын чувствовал себя при этом очень хорошо. Так бывает, когда один чтит другого. Тогда он может воплощать собой обоих. (Группе.) Дети чувствуют себя хорошо, когда отец уважает и почитает в них мать и когда мать уважает и почитает в них отца. Тогда они чувствуют себя целыми. Поэтому при разводе право опеки над детьми должен получить тот из родителей, кто больше уважает и почитает в детях другого партнера. Как правило, это муж. Но женщины могут заслужить это право.

1.Хроническое заболевание легких, вызванное длительным вдыханием производственной пыли. – Примеч. пер.

Darmowy fragment się skończył.