Czytaj książkę: «Время – деньги! С современными комментариями»

© Лорие М., наследники, перевод

© Мучкина Т., предисл. и ком.

© ООО «Издательство АСТ»

Предисловие

Жизнь Бенджамина Франклина, «самого известного в мире американца» (1706–1790), вместила в себя столько ярких событий, захватывающих приключений, громких открытий, что хватило бы на десяток незаурядно прожитых жизней.

Дерзкий мальчишка-подмастерье, сбежавший на сторожевом судне от своего деспотичного хозяина-печатника, стал блестящим публицистом, владельцем влиятельной «Пенсильванской газеты», главным идеологом зарождающейся американской нации. Он состоялся как государственный деятель, дипломат, бизнес-стратег, ученый, изобретатель, философ-просветитель.

Трудно переоценить вклад Франклина в борьбу за независимость Соединенных Штатов. Его острое перо было грозным оружием. Едкие сатиры и пламенные памфлеты Франклина обличали несправедливость английской колониальной политики, поднимали соотечественников на борьбу за свободу своей страны, склоняли мировую общественность к поддержке американских повстанцев.

Франклин принимал участие в подготовке важнейших документов по объединению американских колоний в единое государство – в том числе работал над созданием Конституции США. Он добился заключения союзного договора с Францией в освободительной войне американских колонистов против метрополии. А позднее принимал «капитуляцию» Англии, признавшей суверенитет своих бывших колоний. Франклин стал единственным, кто подписал все три важнейших документа, составивших основу американской государственности: Декларацию о независимости США, Конституцию и Версальский мирный договор.

С легкой руки Франклина в Америке появились первые публичные библиотеки, добровольные пожарные команды, силы самообороны, отряды народной милиции, страховые ассоциации, образцовое почтовое сообщение. Он основал Философское общество и академию в Филадельфии (будущий Пенсильванский университет), боролся за отмену рабства, защищал права индейцев.

Отец-мыловар когда-то позволил Бену Франклину окончить всего два класса средней школы. Но этот шустрый паренек обладал «самым ненасытным умом в Америке» и все схватывал на лету. Самостоятельно научившись читать в пять лет, он с упоением поглощал содержимое бесчисленного количества книг. И стал одним из самых образованных людей своего времени.

По всему миру гремела слава Франклина-ученого. Этот «гениальный самоучка» экспериментально доказал электрическую природу молнии, изобрел молниеотвод, объяснил принцип действия лейденской банки. Он сконструировал первый конденсатор и «электрическое колесо» – прообраз электрического двигателя; предложил обозначать заряженные частицы знаками «+» и «—»; впервые взорвал порох с помощью электрической искры. «В перерывах между более важными занятиями» Франклин придумал бифокальные очки, экономичную чугунную печь, лампы для уличных фонарей, кресло-качалку. Он сумел объяснить происхождение штормовых ветров (норд-остов) и инфекционную природу появления простуды. Он создавал научные труды по метеорологии и судостроению, исследовал распространение звука, изучал теплопроводность. Под его руководством проводились измерения скорости, ширины и глубины Гольфстрима.

Большой популярностью пользовались философские работы Франклина, в которых он отстаивал идеи «разума, свободы, демократии» и размышлял о том, как прожить «полезно, добродетельно, достойно». Главной задачей философии этот «гражданин мира» считал защиту науки от теософии, от богословских ограничений. Он проповедовал веротерпимость и свободу совести, был сторонником правового государства, «основанного на равноправии каждого гражданина, на стремлении личности к счастью и удовольствию, на неприкосновенности частной собственности».

Популярность Франклина в мире была невероятно высока. «Его слава возносилась выше славы Лейбница, Фридриха Великого или Вольтера, а по-человечески его любили и уважали больше, – вспоминал один из отцов-основателей североамериканского государства Джон Адамс. – Едва ли можно было встретить крестьянина или горожанина, камердинера, кучера или лакея, горничную или кухарку, которой не было бы известно имя Франклина».

Люди толпами выходили на улицу, чтобы приветствовать «великого мудреца». В Париже, куда он прибыл с дипломатической миссией в 1776 году, стали пользоваться бешеным спросом «изображения его благородного лица». Портреты и бюсты Франклина украшали каждую гостиную; в моду вошли медальоны, браслеты, пудреницы, табакерки с изображением американского мыслителя. Такое всеобщее помешательство веселило и слегка раздражало французского короля Людовика XVI. Графине де Полиньяк, безмерно восторгавшейся сверхпопулярным американцем, король подарил… ночной горшок, внутри которого была камея с портретом Франклина.

Вопреки распространенному заблуждению Бенджамин Франклин никогда не был президентом Соединенных Штатов. В 1789 году, когда первым президентом США стал Джордж Вашингтон, Франклин уже редко вставал с постели. Ему шел 84-й год, его мучили камни в почках, и он вынужден был заглушать невыносимую боль, принимая настойку опия. «Ради моего собственного покоя я должен был умереть два года назад, но хотя эти годы принесли мне много страданий, рад, что прожил их, ведь они позволили мне увидеть нашу сегодняшнюю ситуацию», – писал Франклин Вашингтону, приветствуя избрание прославленного генерала на высшую государственную должность.

Именно тогда, в последние годы жизни, у Франклина наконец появилось время, чтобы возобновить работу над своей «Автобиографией». Первые главы этой книги он начал писать семнадцатью годами раньше. И вот теперь спешил, превозмогая немощь и адскую боль, завершить работу над своим увлекательным «учебником по самосовершенствованию», описывая «успешное избавление от бедности» и «преимущества отдельных типов поведения».

Когда силы были на исходе и перо выпадало из рук, угасающий патриарх диктовал текст книги своему внуку Бенни. Но так и не успел завершить задуманное. «Автобиография» обрывается на эпизоде прибытия Бенджамина Франклина из Англии в 1762 году после выполнения дипломатической миссии, то есть описывает лишь первую половину его жизни.

Эта книга стала первым пособием для self-made man (для людей, которые «делают себя сами»). Франклин оказался творцом «американской мечты» – идеи о том, что активность, трудолюбие и упорная работа над собой могут вознести человека на вершину успеха безотносительно к социальной принадлежности.

По словам писателя Уолтера Айзексона, самым интересным открытием Франклина была его собственная личность, которую он постоянно переосмысливал. Он «пытался создать новый тип американца, а материал брал из собственной души. Он тщательно выстраивал свой образ, выставляя его на обозрение публики и совершенствуя для потомков».

«Автобиографию» Франклина принято считать первым американским реалистическим романом. Происходившие события действительно описаны здесь с высокой степенью исторической достоверности. Но нельзя забывать о том, что осмысление реальности в этом литературном труде – художественное. Сделав из своей жизни книгу, Франклин «выпрямил характер и сюжет», умолчал о некоторых «неудобных» деталях своей биографии. В одном из писем он честно признается, что не включил в книгу те факты, «знание которых не пошло бы на пользу молодому читателю».

Впрочем, некоторых ошибок своей мятежной юности американский мудрец никогда не скрывал – более того, сделал их поучительными для молодых читателей, подробно рассказал об упорной работе над собой.

В «Автобиографии» Франклин описал свою знаменитую систему самоконтроля. Избрав для себя 13 добродетелей (трудолюбие, справедливость, умеренность, воздержанность, отсутствие болтливости, любовь к порядку, решительность, бережливость, искренность, чистоплотность, спокойствие, целомудрие, кротость), он методично работал над обретением каждой из них. Причем делал это последовательно, устанавливая определенный срок для укоренения новых полезных привычек. Когда этот упорный молодой человек укреплялся в одной из добродетелей, то начинал работать над обретением следующей, периодически возвращаясь к повторению пройденного. А свои проступки и недочеты ежедневно фиксировал в специальном блокноте. Такой «франклиновский журнал» вел с 15-летнего возраста Лев Толстой, всю жизнь занимавшийся самовоспитанием. Он высоко ценил Франклина и предлагал издавать сочинения американского мыслителя в специальных брошюрах для простого народа.

Юный Бенджамин быстро понял, насколько это важно – владеть искусством дискуссии, уметь договариваться с людьми. Узнав из книг по риторике о сократовском методе познания и убеждения, он немедленно испробовал это новое «оружие» и поразился его эффективности. Метод Сократа предполагает использование наводящих вопросов, которые следует задавать оппоненту в доброжелательной форме, не вступая в прямой спор.

Задавая ненавязчивые вопросы, можно подвести собеседника к более глубокому пониманию проблемы, с легкостью заставить его пойти на уступки, доказать несостоятельность его доводов, не унизив и не обидев его.

Увлекшись этой методикой, Франклин достиг выдающихся результатов в ведении дискуссий, стал побеждать даже тех оппонентов, которые были старше и авторитетнее его самого. Однако со временем он отказался от такого стиля поведения, посчитав разумным избавиться от «самоуверенности и гордыни вопрошателя».

Вместо категоричных фраз (таких как «несомненно», «разумеется») он стал употреблять более скромные и уважительные: «мне кажется, что…», «если я не ошибаюсь, то…», «возможно, вы правы, но если посмотреть с другой стороны, то…».

Такая манера общения приводила к стремительному росту авторитета Франклина. С мнением этого «разумного молодого человека» очень рано стали считаться весьма почтенные граждане. Скромность «мудреца Франклина» позднее сделала его знаменитым на весь мир.

Впрочем, он частенько иронизировал по поводу своей «маленькой слабости» – тщеславия. Но эта слабость заключалась лишь в том, что он с огромным удовольствием принимал общественное признание. На самом деле он никогда не забывал о том, что «можно быть скромным, не будучи мудрым, но нельзя быть мудрым, не будучи скромным».

Первую часть своей «Автобиографии» Франклин написал в виде обращения к сыну Уильяму. Этот ребенок был внебрачным, но Бенджамин признал его и вырастил, с младенчества окружив заботой и любовью. Позднее сын разбил сердце своего великого отца, оказавшись по другую сторону баррикад: Уильям стал убежденным роялистом и во время войны за независимость США выступил с оружием в руках на стороне Англии.

Порвав с сыном, отказавшись вызволять его из американской тюрьмы и лишив наследства, Франклин все же не вычеркнул теплые слова о нем из своей «Автобиографии». С любовью и нежностью он разговаривает с сыном со страниц своей книги. И первым делом напоминает ему о том, как важно помнить о своих корнях. Надо сказать, Уильям огорчал отца своими аристократическими замашками, пренебрежением к простым людям, забывая о том, из какой среды вышел сам. А у Бенджамина Франклина была «аллергия на пафос и привилегии потомственной аристократии». Не случайно во время своего пребывания в Англии он взял сына в путешествие в деревню Эктон в Нортгемптоншире, близ Оксфорда – на родину своих дедов и прадедов (земледельцев и ремесленников), чтобы узнать о них как можно больше. Франклин собрал сведения о трех поколениях своих предков. На страницах «Автобиографии» он напоминает сыну о том, что это были честные труженики, умелые мастеровые, уважаемые члены общества. По словам писателя-биографа Роберта Иванова, «Бенджамин гордился не менее знатных английских дворян, старавшихся проследить свою родословную в глубинах веков, своим трудовым родом».

Среди предков Франклина были «диссентеры и бунтари» – протестанты, не изменившие своим религиозным убеждениям, несмотря на официальные запреты и гонения; вольнодумцы, выступавшие против огораживания и других проявлений социальной несправедливости.

Отец Бенджамина, Иосия Франклин, бежал в Америку в 1683 году вместе с женой и тремя маленькими детьми, спасаясь от религиозных преследований и желая поправить свое материальное положение. В Бостоне Иосия организовал мастерскую по изготовлению сальных свечей и мыла. Дела на небольшом производстве шли вполне успешно, но вырученных средств едва хватало на содержание огромной семьи, в которой родилось 17 детей.

Первая жена, Анна, родила Иосие Франклину семерых детей. Двое из них угасли еще в младенчестве, а сама Анна умерла после родов. Похоронив жену и новорожденного сына, почерневший от горя Иосия остался с пятью детьми на руках, обширным хозяйством и множеством торговых обязательств. Ему нужна была верная спутница, которая разделила бы с ним все тяготы жизни и заменила детям мать, – и как можно скорее. Уже через пять месяцев он женился на Абии Фолджер, дочери английского переселенца-проповедника. Эта крепкая, сильная духом женщина стала расторопной хозяйкой, любящей женой и матерью, душой и сердцем обширного семейства. Она была десятью годами младше мужа и родила ему еще 10 детей.

Бенджамин Франклин стал пятнадцатым ребенком в семье. Он был заводилой среди местных мальчишек, большим выдумщиком, искателем приключений.

Бен отличался независимым характером, живостью воображения и неодолимой тягой к чтению. Горожане охотно одалживали книги этому смышленому мальчугану – сыну почтенного мыловара.

Проучившись в школе всего 2 года, десятилетний Бен был вынужден погрузиться в семейный бизнес – помогать отцу в мастерской и в торговой лавке. Но демонстрировал такую неприязнь к мыловарению и изготовлению свечей, что отец всерьез забеспокоился, а не сбежит ли из дома этот своенравный подросток, бредящий морскими путешествиями.

Было решено отдать Бена в подмастерья к сводному брату Джеймсу, который к тому времени стал печатником и открыл собственную типографию. Двенадцатилетнему Бенджамину пришлось подписать кабальный договор: мальчик поступал в ученичество на 9 лет без права досрочно покинуть своего мастера, должен был беспрекословно выполнять его приказания, а полную зарплату мог получать только в последний год обучения.

Бен с азартом изучал печатное дело – оно явно пришлось ему по душе. По ночам читал только что отпечатанные книги. Общался с единомышленниками – кружком авторов, сплотившихся вокруг типографии и местной газеты. К этому времени относятся пробы его пера в журналистике и поэзии (первые свои статьи юный Франклин подбрасывал под дверь типографии, подписавшись женским именем – Сайленс Дугунд). Здесь он испытал радость писательского успеха (его дерзкие, остроумные очерки вызывали восторг у читателей). Вот только мастер поступал со своим учеником вовсе не по-братски, хотя они и были сыновьями одного отца. Джеймс упивался своей деспотической властью над мальчиком, часто бил его. Возможно, он не мог простить Бенджамину яркой одаренности, легкости пера, энциклопедических знаний, почерпнутых из книг. Очень скоро ученик превзошел своего учителя. Он стал виртуозным печатником и самобытным публицистом.

Всемирно известный философ Франклин позднее напишет о своем брате: «Я благодарен за его жесткое и тираничное обращение, ведь оно очень повлияло на меня, вызвав отвращение к деспотичной власти, оставшееся у меня на всю жизнь».

Когда Джеймс, учредивший собственную газету The New-England Courant, на какое-то время угодил в тюрьму за антиправительственные выпады, местные власти запретили ему выпускать собственное издание. И номинальным издателем газеты пришлось стать Бенджамину. Для того чтобы узаконить эту манипуляцию, был заключен «липовый» контракт, по которому Бен освобождался от ученичества (к этому документу прилагался секретный договор о продолжении срока обучения, но вряд ли Джеймс решился бы обнародовать подобное соглашение). Семнадцатилетний юноша воспользовался такой лазейкой и решил бежать из родного города, чтобы наконец освободиться от гнета старшего брата. В то время бегство было сродни преступлению – бежали либо отчаявшиеся слуги и рабы, либо преступники. За ними охотились, на них доносили.

Быстроходный парусник домчал беглеца до Нью-Йорка. Там Бен пересел на утлое суденышко, чтобы добраться до Филадельфии. Чудом избежав кораблекрушения, судно с порванными в клочья парусами долго не могло пристать к берегу. В Филадельфии Бен появился едва живым после перенесенной лихорадки – голодным оборванцем в мокрой, грязной одежде, с тремя грошами в кармане.

Слегка оправившись от перенесенных потрясений, семнадцатилетний юноша нашел работу у местного печатника. Очень скоро Бен зарекомендовал себя высококлассным специалистом, да еще и оказался одним из самых образованных людей города. На перспективного молодого человека обратил внимание губернатор Пенсильвании Уильям Кит. Он предложил юноше открыть типографию, которая могла бы качественно исполнять правительственные заказы. Пообещав дать деньги и рекомендательные письма, он отправил Бенджамина в Англию – закупать необходимое оборудование. Но по прибытии в Лондон выяснилось, что ни денег, ни рекомендательных документов губернатор так и не прислал, оказавшись крайне безответственным человеком. Юноше пришлось устраиваться на работу в одну из лондонских типографий, чтобы иметь хоть какие-то средства к существованию.

Если в те времена в Америке печатное дело только зарождалось, то в Англии оно достигло великолепного расцвета. Так что время работы в Лондоне Бен Франклин использовал как возможность повысить свою квалификацию. Он работал в одной из самых современных типографий того времени. Он имел доступ к огромному количеству книг, мог посещать театры и литературные вечеринки. Он восхищался английской журналистикой – одной из лучших в мире (она сильно отличалась от морализаторской, скучноватой американской прессы, делавшей лишь первые робкие шаги).

По возвращении в Филадельфию он недолго оставался наемным работником. Вскоре у него появилась своя типография, а потом и собственное издание – Pensylvannya Gazette. Эта газета стала самой популярной в американских колониях и приносила немалую прибыль.

Перед поездкой в Англию Бен Франклин был обручен с дочерью своего квартирного хозяина Деборой Рид. Они должны были пожениться после его возвращения из Старого Света. Но из Лондона Бен написал своей невесте только одно письмо, в котором признался, что не загадывает, когда ему удастся вернуться домой.

Его закружили романы с легкомысленными лондонскими барышнями, а его невеста вышла замуж за гончара Джона Роджерса. Но вскоре новоиспеченный муж промотал ее приданое и сбежал от кредиторов и обвинений в полигамии в Вест-Индию, где у него, по слухам, была еще одна жена. Дебора стала соломенной вдовой и заперлась в доме своих родителей.

Бенджамин, возвратившись домой и достигнув материального благополучия, задумался о женитьбе. Из его попыток «совместить приятное с полезным» (взять в жены привлекательную девушку с хорошим приданым) ничего не вышло. Он все чаще вспоминал о Деборе Рид, и его захлестывало чувство вины перед ней. Старая привязанность вспыхнула с новой силой. Но молодые люди не могли узаконить свои отношения: прежний брак Деборы невозможно было расторгнуть без официальных подтверждений двоеженства или гибели Роджерса. Если бы «законный супруг» Деборы вдруг оказался жив, то за двоемужие она получила бы 39 ударов плетью и пожизненное тюремное заключение.

Дебора и Бенджамин стали жить вместе, не регистрируя свои отношения. В сентябре 1730 года она переехала в его дом. Для того чтобы вступить в гражданский брак, была еще одна веская причина: появился на свет незаконнорожденный сын Франклина, Уильям. Кем была мать этого младенца – тайна, которую Бенджамин унес с собой в могилу. Сколько ни пытались пролить хоть какой-то свет на эту историю недоброжелатели Франклина, а в последующем – многочисленные исследователи, никому ничего выяснить так и не удалось.

Дебора приняла этого младенца. Поговаривают, что она и была матерью мальчика. Но признаться в этом не могла – в противном случае оказалась бы в тюрьме по обвинению в полигамии.

Дебора была женщиной «красивой, пышной, громкой». Франклин умел «держать глаза полузакрытыми» на ее недостатки, а она в свою очередь не требовала слишком многого. Искусство разумного компромисса позволило супругам построить удобную и спокойную совместную жизнь, в которой не пылала пламенная страсть, но было много тепла и милых семейных радостей. Дебора стала для Бенджамина незаменимой помощницей и верным другом.

В 1732 году у них родился сын Фрэнсис Фолджер – Фрэнки. Франклин души не чаял в маленьком сыне. Он писал, что Фрэнки был «шустрым, любознательным и особенным», «золотым ребенком, чья улыбка ярче, болтовня смышленее, а проказы волшебнее, чем у всех других младенцев в колониях, вместе взятых». Но в четырехлетнем возрасте Фрэнки умер от оспы. До конца жизни Франклин не мог себе простить того, что отказался сделать прививку своему любимому малышу.

Позднее родилась дочь Сара. В последние годы жизни Франклина именно она стала для него главной опорой, окружила своего знаменитого отца любовью и заботой.

Франклин не был красавцем, но отличался удивительным обаянием. Рослый, мускулистый, с открытым честным лицом и обезоруживающей улыбкой, он блистал остроумием и покорял своей скромной, уважительной манерой общения. Он обладал талантом ладить с кем угодно, всегда оказывался в центре внимания и «словно притягивал к себе людей, желающих ему помочь».

В 1727 году он основал в Филадельфии клуб молодых интеллектуалов – «Хунту» (Junto). Второе название этого объединения – Клуб кожаных фартуков (Leather Apron Club). На заседаниях клуба обсуждались злободневные вопросы общественной жизни и морали, шли жаркие дискуссии на философские темы, разрабатывались планы самосовершенствования. Помимо «роскоши общения» члены «Хунты» находили в клубе поддержку многим своим деловым начинаниям. Именно члены «Хунты» помогли Франклину открыть свою типографию и получить первые выгодные заказы.

Со временем появилась сетевая организация, включающая в себя дочерние ответвления клуба. По словам писателя-биографа Уолтера Айзексона, организация Франклина была «практичной, предприимчивой, любознательной, компанейской», она «прославляла гражданские добродетели, взаимную выгоду, совершенствование себя и общества». Стараниями Франклина Филадельфия превращалась в наиболее просвещенный город Америки; в Британской империи по уровню интеллектуальной активности с Филадельфией могли тогда сравниться только два города – Лондон и Эдинбург.

«Хунта» стала для Франклина стартовой площадкой для реализации многих его проектов общественной направленности: создания первой в Америке публичной библиотеки, милиции, пожарной команды, ночной патрульной службы, первой страховой пожарной компании и т. д.

Деятельный, предприимчивый, энергичный, «вооруженный сетью ответвлений "Хунты"», Франклин бросил вызов своим ближайшим конкурентам – двум филадельфийским типографам-издателям. По сути, потребности в третьем издателе у города не было. И надо было отвоевывать себе «место под солнцем». У скромного, обходительного Франклина оказалась железная хватка. Он «на время» забыл о данном себе слове ни про кого не говорить плохо и ввязался в кампанию «черного» пиара. Он методично уничтожал газету своего конкурента Кеймера, высмеивая ее в убийственно остроумных фельетонах, которые анонимно посылал в газету другого своего конкурента – Брэдфорда. Бенджамин пользовался любым промахом Кеймера, выставлял на всеобщее обозрение его безграмотность и некомпетентность.

В конце концов Кеймер разорился и бежал из города, продав газету Франклину. Бен получил что хотел и с жаром принялся совершенствовать доставшееся ему «наследство».

В его распоряжении случайно оказались бумаги умершего человека, оказавшегося масоном. Бенджамин предвкушал громкий успех от серии сенсационных публикаций, раскрывающих тайны масонской организации. Но едва он затронул эту тему в своей газете, как получил предложение вступить в масонскую ложу Филадельфии. Став ее членом, он воздержался от дальнейших «неразумных» публикаций. А уже через три года достиг степени Великого магистра масонской ложи и напечатал ее конституцию.

Очень скоро «Пенсильванская газета» (Pensylvannya Gazette) под руководством Франклина стала самой популярной и влиятельной на всей территории североамериканских колоний.

В 1733 году, расширяя свой издательский бизнес, молодой Бен Франклин стал «творцом нового социального явления»: стал выпускать «Альманах Бедного Ричарда» (Poor Richard’s Almanack), который превратился «в неотъемлемую часть жизненного уклада многих американцев». Легкое, непринужденное повествование от лица небогатого колониста Ричарда Сондерса изобиловало мудрыми житейскими советами, меткими афоризмами. Альманах моментально стал бестселлером и выходил ежегодно на протяжении двадцати пяти лет.

По словам писателя Уолтера Айзексона, «вымышленный Бедный Ричард Сондерс и его ворчливая жена Бриджит помогли определить будущую традицию в американском народном юморе: наивная насмешливость и простая мудрость непритязательных персонажей, которые кажутся чарующе невинными, но на самом деле готовы высмеять претензии элиты и глупость повседневной жизни». Как отмечает историк Алан Тейлор, впоследствии «длинная череда юмористов, от Дэйви Крокетта и Марка Твена до Гаррисона Кейллора, будут работать с прототипами, созданными Франклином».

Издательское дело способствовало выдвижению Бенджамина Франклина как политика и общественного деятеля. В своих изданиях этот мастер пиара привлекал внимание публики к интересующей его проблеме, предлагал пути ее решения. А заручившись общественной поддержкой, приступал к реализации своих проектов: к строительству оборонных сооружений на границе Пенсильвании во время Семилетней войны между Англией и Францией, к созданию сил самообороны, установлению дружеских отношений с соседними племенами индейцев, благоустройству улиц Филадельфии, строительству госпиталя для бедняков и т. д. А поскольку организатором он был блестящим, то, реализуя общественные проекты, получал весомый результат и горячую благодарность соотечественников. Это способствовало его быстрому продвижению по социальной лестнице.

Франклину нравилось совмещать общественную выгоду с личной. Подписчиками его газеты были влиятельные люди, государственные чиновники, вплоть до губернатора. Не удивительно, что его типография стала получать госзаказы на изготовление бланков и прочей печатной продукции. А когда Бенджамин, не без задней мысли, опубликовал анонимную статью (а потом и брошюру) о пользе увеличения количества бумажных денег для экономики Пенсильвании, он получил выгоднейший заказ на печатание денежных купюр.

Став почтмейстером Филадельфии (а потом – и всех американских колоний), он быстро навел порядок в своем ведомстве. Корреспонденция теперь доходила до адресата гораздо быстрее и не терялась по дороге. Но от этого выиграл и сам Франклин: его издания и типографские заказы вовремя доставлялись по назначению. Он не стыдился повторять, что «нет ничего более полезного и благодарного (а также в наибольшей степени способствующего удовлетворению тщеславия), чем реализация проектов, которые улучшают не только жизнь общества, но и собственное существование».

Франклин преуспевал, деньги текли рекой. Ему удалось превратить свое издательское предприятие в успешную вертикально интегрированную компанию: он организовал сеть прибыльных типографских товариществ по всей Америке, предоставлял франшизы. Часть полученной прибыли выгодно вложил в недвижимость.

Но в возрасте 42 лет (в самой середине своей жизни) он решил отойти от бизнеса. Накопление денег никогда не было для него самоцелью. Бенджамин писал своей матери: «Я бы предпочел, чтобы обо мне сказали: «Он жил с пользой для других», а не «Он умер богатым». Когда денег стало достаточно для безбедного существования, Франклин занялся более интересными для него занятиями: наукой, политикой, а позднее – дипломатией и «искусством управления государством».

«Какой смысл в философствованиях, которые не приносят никакой пользы?» – вопрошал практичный Франклин. Его научные исследования чаще всего носили прикладной характер. Изучая теплопроводность, он первым выяснил, что темные ткани лучше поглощают тепло, чем светлые. Из чего сделал вывод, что «черная ткань не очень подходит для носки при жарком солнечном климате», а стены помещения, предназначенного для сушки фруктов, следует красить в черный цвет.

Изучив конвекцию и теплопередачу, Франклин изобрел специальную печь, которую можно встраивать в камин, чтобы достичь максимального выделения тепла и уменьшить количество топлива и дыма.

Он мог бы обогатиться на этом изобретении, но отказался его патентовать, заявив, что был бы рад оказаться в ряду тех исследователей, чьими изобретениями люди пользуются бесплатно.

Но особенно впечатлили современников успехи Франклина в познании электрических явлений. В те времена считалось, что электричество имеет две разновидности, два вида «жидкости» – «стекловидную» и «смолистую», каждую из которых можно создать в отдельности. Франклин опроверг эту теорию, доказав, что «генерирование положительного заряда сопровождается созданием такого же отрицательного заряда». Это был гигантский прорыв в науке. Говоря о ценности этого открытия, профессор Гарвардского университета Бернард Коэн подчеркивает: «Закон Франклина о сохранении заряда должен считаться настолько же фундаментально значимым в физике, как и закон Ньютона о сохранении количества движения».

На протяжении столетий молния считалась Божьей карой, явлением сверхъестественным. Она становилась причиной пожаров и разрушений, гибели людей. Франклин стал ее «укротителем». Он доказал, что это всего лишь электрический разряд, возникающий между грозовой тучей и землей, если они имеют противоположные заряды. Его знаменитый опыт был «изящно-изобретательно-остроумным». Во время грозы Франклин запустил воздушного змея из шелковой ткани. К верхнему концу змея прикреплялись заостренные проволочные стержни, а к нижнему краю влажной бечевки крепился металлический ключ. Электрический заряд молнии, стекая по проволоке и влажной бечевке, добрался до ключа. Коснувшись его, Франклин извлек искры (и, к счастью, остался жив). Он собрал несколько зарядов с ключа в лейденскую банку и доказал, что они обладают теми же свойствами, что и электричество, полученное в лаборатории.

Объяснив природу молнии, филадельфийский мудрец придумал способ защиты зданий от попадания атмосферных электрических разрядов – молниеотвод. Это простейшее приспособление, столь привычное в наше время, в те годы вызвало бурю негодования: люди тяжело расставались со своими страхами и предрассудками, восставали против того, чтобы «вмешиваться в дела Бога». Но здравый смысл все же восторжествовал – после того как Франклин провел широкомасштабную просветительскую кампанию.

В одном из своих выступлений академик АН СССР Петр Капица задался вопросом: «Как могло случиться, что Франклин, раньше никогда не занимавшийся физикой, на отлете, в небольшом городе Америки, вдали от центров мировой науки, будучи уже человеком зрелого возраста, смог за несколько лет работы возглавить развитие целой научной дисциплины?» Отвечая на этот вопрос, прославленный академик отметил: «Франклин первый правильно понял существо электрических явлений и поэтому открыл правильный путь для дальнейших исследований». Для этого вовсе не требовалось глубокой научной эрудиции, «но, главное, нужно было большое воображение, прозорливость и смелость. На начальных этапах развития науки точность и пунктуальность, присущие профессиональным ученым, могут скорее мешать выдвижению такого рода смелых предположений. <…> В начальной стадии изучения электричества требовалось, чтобы был сделан такой смелый шаг. И Франклин его сделал».

Слава, к которой был так неравнодушен Бенджамин, не заставила себя ждать. Его признали одним из ведущих ученых своего времени. Крупнейшие научные сообщества и академии многих стран мира отметили научные заслуги Франклина, избрав его своим членом, присвоив ему почетное звание доктора.

В это время неутомимый филадельфийский мудрец все глубже погружался в политику. Его политическая карьера продолжалась 37 лет – с 1751 года, со времени его избрания членом Генеральной ассамблеи Пенсильвании.

В то время Пенсильвания была частнособственнической колонией: большей частью земель на ее территории владело одно семейство. В 1681 году английский король Карл II в счет погашения задолженности предоставил эти земли Уильяму Пенну. Наследники Пенна отказывались нести бремя общих забот по развитию Пенсильвании, грубо нарушая Хартию, утвержденную в 1701 году основателем колонии. Главной заботой этих «хозяев жизни» было стремление захватить как можно больше земель у индейцев и избежать налогообложения своих владений. Индейцы, которых Пенны обманным путем лишили земельных угодий, изливали свой гнев на мирных поселенцев, и безопасность колонистов становилась все более призрачной.

Ассамблея Филадельфии все яростнее противостояла собственникам колонии и их ставленнику – губернатору. А зачинщиком этой борьбы за справедливость был Бенджамин Франклин. Конфликт между колонистами и собственниками Пеннами обострился во время Семилетней войны, когда расходы на оборону сильно возросли, а семейство Пеннов не желало нести дополнительные расходы, перекладывая их на плечи простых людей.

Терпение колонистов лопнуло. В 1757 году Генеральная ассамблея Пенсильвании решила обратиться с петицией к королю – с требованием обуздать аппетиты Пеннов – и назначила Бенджамина Франклина своим дипломатическим агентом в Англии. Такое назначение свидетельствовало о признании его как политика. Но была и другая, не менее веская причина доверить Франклину важную миссию: члены Генеральной ассамблеи понимали, что мировая известность Франклина как ученого откроет для него многие двери в Старом Свете. И они не ошиблись. По словам биографа «филадельфийского мудреца» Карла Ван Дорена, «репутация Франклина как ученого пришла в Лондон раньше него самого».

Дебора панически боялась морских путешествий. Так что в Англию Бенджамин отправился без нее, взяв с собой 26-летнего внебрачного сына Уильяма. У самых берегов Англии судно чудом не разбилось о прибрежные скалы.

По прибытии в Англию Франклин первым делом встретился с Пеннами. По их требованию он письменно изложил суть разногласий Генеральной ассамблеи Пенсильвании с владельцами колонии. Начались изнурительные переговоры о более справедливом налогообложении, о расширении полномочий пенсильванской Ассамблеи. В ходе этих переговоров невозмутимому обычно Франклину не раз изменяло самообладание: нелегко было выдержать оскорбительное пренебрежение, которое демонстрировали Пенны.

Переговоры зашли в тупик. Но Франклин не сидел сложа руки. В своих памфлетах, опубликованных в английских газетах, он открыто выступал против Пеннов, обвиняя их в нанесении вреда Британской империи. Перед пэрами Англии, членами Тайного совета, он дал показания против семейства Пеннов. И склонил власти метрополии к тому, чтоб «приструнить» владельцев Пенсильвании, заставить их платить налоги в казну колонии.

В перерывах между дипломатической деятельностью Франклин с удовольствием проводил научные опыты в Кембридже, много путешествовал, собирал сведения о своих предках, устанавливал контакты с влиятельными людьми.

Прибыв на родину в 1762 году, он получил благодарность и денежную премию от Генеральной ассамблеи за выполненную миссию.

На возвращении Франклина-дипломата из Лондона в Филадельфию обрывается «Автобиография». А ведь впереди у американского мудреца была еще целая жизнь!

* * *

Сторонники Пеннов сделали все, чтобы во время очередных выборов в Генеральную ассамблею Пенсильвании очернить Франклина, обвинить во всех грехах – в том числе в растрате общественных средств. В итоге на какой-то период он лишился депутатского кресла. Но когда в 1763 году он отчитался перед Генеральной ассамблеей в своих расходах, то оказалось, что на выполнение своей миссии он потратил меньше средств, чем ему было выделено.

Ассамблея объявила ему благодарность «как за успешное выполнение долга по отношению к колонии, так и за многочисленные важные услуги, оказанные им Америке в целом». И в следующем году снова отправила в Англию в качестве дипломатического агента – с очередной петицией к королю, в которой содержалось требование лишить Пеннов права назначать губернаторов Пенсильвании.

Франклин рассчитывал выполнить новое поручение за несколько месяцев. Но оказалось, что его пребывание в Англии растянулось на десять лет.

Борьба с собственниками Пенсильвании постепенно отходила на второй план. Гораздо большую остроту и злободневность приобретали проблемы общеколониальные. После завершения Семилетней войны все более очевидными становились намерения английских властей по отношению к американским колониям: метрополия уготовила Америке незавидную роль сырьевого придатка и рынка сбыта для английских товаров. А потому сознательно тормозила развитие промышленности и торговли в американских колониях, препятствовала формированию новой нации, беззастенчиво выкачивала все ресурсы.

Поначалу взгляды Франклина не отличались особой радикальностью. Он сохранял верность английской короне и лишь стремился убедить представителей власти в пользе проведения разумной колониальной политики. В газете The London Tribune он писал: «Благополучие и стабильность Британской империи во многом зиждется на Америке. И хотя колонии не сильно развиты пока в экономическом отношении, но в будущем они могут стать достаточно сильны, чтобы поддерживать мощь величайшей из всех созданных в мире образований – Британской короны».

Но он все отчетливее осознавал, что рассчитывать на добрую волю английской короны бесполезно. Ситуация обострялась из-за драконовской политики в области налогообложения. Чтобы пополнить опустевшую после войны казну, британские власти вводили в американских колониях грабительские пошлинные сборы. При этом колонии не имели собственных представителей в парламенте, а значит, лишались права влиять на налоговую политику.

Последней каплей в чаше терпения американцев стало принятие английским парламентом в 1765 году Акта о гербовом сборе. Согласно этому законодательному акту, в североамериканских колониях облагались штемпельным сбором все торговые сделки, оформление любых гражданских документов, продажа печатной продукции (книг, газет, игральных карт и т. п.).

Ответом американцев стали массовые беспорядки, бойкотирование английских товаров. В Бостоне разъяренная толпа разгромила особняк вице-губернатора. Кипы гербовой бумаги, привезенной из Англии, были сожжены. Представители девяти колоний спешно собрались в Нью-Йорке на специальный конгресс, где приняли Декларацию прав и жалоб. Франклину было поручено передать этот документ английскому парламенту.

События, происходившие в Америке, англичане расценили как бунт, а Франклин в представлении английской элиты был одним из самых опасных бунтовщиков. В палате общин он подвергся унизительному допросу (видный английский парламентарий Эдмунд Берк назвал это действо «экзаменом, устроенным школьниками учителю»).

В то время европейцы имели смутное представление о положении дел в Америке. Многие из них считали, что североамериканские колонии – отсталая, малозаселенная провинция, не имеющая серьезного значения. После «допроса», учиненного Франклину в парламенте, эти представления в корне поменялись. По словам российского публициста конца XIX века Якова Абрамова, «Европа, в том числе и Англия, впервые узнала, что по ту сторону Атлантического океана образовалось уже сильное политическое тело, которое отнюдь не желает находиться под управлением чиновников английского министерства, а хочет жить по своей воле и своему разуму и способно добиться осуществления своего желания и постоять за свои права». Изумленные парламентарии услышали об экономическом и культурном росте американских колоний, об успехах в общественном самоуправлении. Франклин доброжелательно, но твердо заявил о том, что колонии «никогда не согласятся подчиниться попыткам облагать их налогами против их воли» и «не остановятся ни перед чем для защиты своих прав».

Стенографический отчет о выступлении Франклина занял около тридцати страниц и был напечатан в Лондоне, а затем во многих городах Америки. После бурных дебатов английский парламент отменил Акт о гербовом сборе, и существенную роль в этом событии сыграло выступление Франклина.

В Америке зарождалось освободительное движение, колонии все больше сближались в общей борьбе. По сути, Франклин стал дипломатическим представителем всех североамериканских колоний. А три из них (Нью-Джерси, Джорджия и Массачусетс) официально возложили на него эти полномочия. «Если бы начало революции задержалось или она бы не произошла, он стал бы генеральным агентом всех колоний в Англии. Фактически он и был таковым. Франклин был послом Америки еще до того, как она получила право послать такового», – подчеркивает Карл Ван Дорен, лучший биограф «филадельфийского мудреца».

После выступления в парламенте популярность Франклина значительно выросла. Тем опаснее стал этот «предводитель бунтовщиков» для английской верхушки. Его лишили должности генерал-почтмейстера американских колоний (несмотря на то, что организацию почтового дела он поднял на небывалую высоту). Над ним установили негласное наблюдение, его переписка перлюстрировалась, в газетах он вынужден был писать под псевдонимом. Под угрозой была его личная безопасность. А не арестовывали этого опасного «смутьяна» только из-за его громадной популярности.

Тем не менее Франклин не прекращал своей пропагандистской деятельности. В ведущих английских изданиях он напечатал десятки политических памфлетов, которые разъясняли позицию американских патриотов, «действовали отрезвляюще на более благоразумную часть английского общества», имели громадное влияние на состояние умов европейцев и американцев.

Франклин доказывал, что «сама метрополия повинна в постепенном разрушении Британской империи». Его обширные личные контакты с выдающимися европейскими учеными, мыслителями, политиками склоняли чашу весов общественного мнения в пользу американских повстанцев.

Между тем метрополия не хотела учиться на собственных ошибках. В 1767 году были введены новые таможенные пошлины на ввозимые в колонии товары. Америка вспыхнула, как пороховая бочка. Массовое неповиновение привело к отмене этих поборов. Но осталась пошлина на чай – «как подтверждение права метрополии облагать колонии налогами».

В Америке множились общества граждан, отказавшихся от употребления чая. Американцы не позволяли выгружать чайные грузы в своих гаванях. А когда в 1773 году в Бостоне королевский губернатор Томас Хатчинсон привел в боевую готовность войска, чтобы обеспечить выгрузку чая, патриоты ответили «бостонским чаепитием»: переодевшись в индейцев, проникли на суда английской Ост-Индской компании и выбросили за борт тюки чая на сумму 18 тысяч фунтов стерлингов.

Английский парламент ответил введением жестких репрессий, приближая тем самым начало Американской революции.

Еще за три года до «бостонского чаепития» произошла «бостонская резня»: в ходе уличных столкновений между колонистами и английскими солдатами были убиты трое мирных жителей и ранены пятеро. Этот инцидент раскалил ненависть американцев к английским властям до предела.

Между тем в донесениях массачусетского губернатора Томаса Хатчинсона бостонские события были выставлены совсем в ином свете. Виновниками произошедшего названы сами бостонцы, а стрелявшие в безоружных людей солдаты изображены едва ли не героями. Подобные донесения губернаторов, не соответствующие действительности, становились обыденным явлением и вводили в заблуждение английских чиновников, провоцируя их организовывать карательные акции.

Франклин решил предупредить своих американских друзей о том, что «действия метрополии в определенной степени инспирируются из самих колоний». Он отослал спикеру Палаты представителей законодательного собрания Массачусетса Т. Кашингу подлинники писем, возмутительных в своей циничности. Эти письма были написаны Томасом Хатчинсоном за два года до его назначения на должность губернатора Массачусетса. В письмах Хатчинсон ратовал за ужесточение репрессивных мер в отношении колоний. Кроме того, в этих письмах явно просматривалась личная заинтересованность Хатчинсона и его сыновей во ввозе чайных грузов Ост-Индской компании. Таким образом, письма проливали свет на истинные мотивы поступков губернатора в ходе «бостонской резни» и «бостонского чаепития».

Франклин попросил Кашинга ознакомить влиятельных политиков с этими письмами, но ни в коем случае не публиковать их. Однако письма все же были опубликованы. По обе стороны океана разразился грандиозный скандал. Законодательное собрание Массачусетса в своей резолюции потребовало от английского короля сместить с должностей губернатора Хатчинсона и его заместителя Оливера.

В Лондоне из-за пропажи писем произошла дуэль двух джентльменов. Перед вторым раундом этой дуэли Франклин опубликовал заявление о том, что вся ответственность за случившееся лежит на нем, так как именно он переслал письма в Бостон. Бенджамин не принес извинений, пояснив, что это были «не частные письма, не переписка друзей» – эти послания «написаны государственными чиновниками для людей, облеченных властью», чтобы «настроить метрополию против своих колоний».

Вскоре он предстал перед высшими пэрами королевства – членами Тайного совета. И вновь подвергся унизительному допросу – теперь «по делу о письмах Хатчинсона». Франклина вываляли в грязи, обвинив в нарушении тайны частной переписки, назвав бесчестным человеком, приравняв его поступок к воровству. Государственный прокурор Веддеборн не выбирал выражений, набросившись на Франклина: «Этот человек нарушил священный обычай. Он глубоко упал во мнении всех людей. В какое общество посмеет Франклин обратиться после этого? Каждый честный человек будет остерегаться его. Все гнусности <…> превзойдены холодною, апатичною жестокостью этого гнусного американца». Присутствующие «потешались и злорадствовали».

Но Франклин выслушивал оскорбления с таким благородным достоинством, отвечал на «площадную брань» настолько спокойно и доказательно, что заслужил уважение даже самых ярых своих противников. По словам публициста Якова Абрамова, «Франклин вышел из Тайного совета с гордо поднятой головой, сопровождаемый шепотом удивления, и популярность его, служившая щитом его безопасности, сделалась теперь еще большею, нежели была ранее».

Франклин все еще надеялся, что правящая элита Англии очнется и не доведет дело до полного разрыва с колониями. Он вел длительные секретные переговоры с лордом Чатемом и другими «вменяемыми» представителями британского истеблишмента, пытаясь найти пути урегулирования конфликта между метрополией и колониями. Позднее он писал, что долго и усердно «стремился предохранить от разрушения эту прекрасную и благородную китайскую вазу – Британскую империю» и предостерегал, что если она разобьется, то «на абсолютное воссоединение частей едва ли можно когда-либо рассчитывать».

Зная о том, что его письма вскрываются агентами Тайной канцелярии, Франклин тем не менее в своих посланиях призывал соотечественников занимать твердую позицию. Он не уставал повторять, что «на карту поставлено слишком много»: «смогут ли американцы и их будущие бесчисленные поколения пользоваться общечеловеческими правами или они будут жить хуже восточных рабов».

В письмах к американским друзьям Франклин предложил созвать Конгресс представителей всех колоний для выработки совместных действий против враждебной политики метрополии. Идея эта была воплощена в жизнь. Колонии перед лицом общей опасности забыли о всех распрях, отнеслись к форуму очень серьезно, послали туда лучших своих представителей – «действительно цвет американского населения». Континентальный конгресс приступил к работе в Филадельфии в 1774 году.

Делегаты Конгресса отчетливо понимали, что метрополия не оставляет выбора: Америке остается лишь отстаивать свою независимость с оружием в руках. Но все же делегаты предприняли последнюю попытку договориться с властями. Они обратились к английскому правительству с прошением, в котором излагались нарушения прав колоний, гарантированных английской конституцией, и содержалось требование соблюдать эти права.

Передать прошение парламенту уполномочили Франклина. К этому времени был готов план урегулирования конфликта, учитывающий интересы обеих сторон. Этот план Франклин разрабатывал совместно с лордом Чатемом – влиятельным государственным деятелем, предвидевшим разрушительные последствия игнорирования требований американцев. Но когда план был представлен парламенту, депутаты отказались даже рассматривать этот документ, ограничившись ругательствами в адрес американцев.

Франклин немедленно отправил отчет Континентальному конгрессу о реакции парламента на попытку договориться. Этот отчет, по словам публициста Якова Абрамова, «прекратил всякие колебания в американцах относительно необходимости отделиться от Англии».

Франклин писал в этом отчете: «Признаюсь, меня привело в сильное негодование все виденное и слышанное мною в Англии. Парламентские члены с министерской стороны делали самые неприличные замечания о мужестве, религии, уме и особенно о честности американцев. О нас говорили с величайшим презрением, как о самых низких людях, как о созданиях совсем не той породы, к которой принадлежат англичане Британии. Было очевидно, что они желали только притеснять нас. Все предложения их имели только одну цель – кормить за наш счет более значительное число никуда не годных паразитов».

Одновременно с отчетом Франклина в Америку пришли известия о новых репрессиях английских властей: о мерах по ограничению американской торговли, о запрете ловить рыбу на берегах Ньюфаундленда. Делегаты Конгресса определились в своей позиции: необходимо защищать свободу и независимость отечества с оружием в руках.

Франклин, чей арест был неминуем, в марте 1775 года тайно покинул Британию. Ордер на его арест выдан 13 мая 1775 года. В это время «поджигатель революции» уже был у себя на родине. Дебора, сильно тосковавшая по мужу, так и не дождалась его. Она умерла за четыре месяца до его возвращения.

В Филадельфии Франклин сразу был избран членом Континентального конгресса от Пенсильвании и назначен почтмейстером Америки. В этой должности он был полезен своей молодой стране: безупречно организованное им почтовое сообщение позволяло вовремя получать донесения из воинских подразделений в ходе начавшейся Войны за независимость.

Кроме того, Франклин отвечал за создание системы обращения бумажных денег. Он лично создавал эскизы банкнот. А чтобы затруднить подделку денежных купюр, использовал свои ботанические познания о прожилках листьев.

В Континентальном конгрессе Франклин избирался членом тридцати четырех комитетов. Он вошел в группу авторов, составлявших текст Декларации о независимости США, – редактировал окончательный вариант этого важнейшего документа, принятого в 1776 году.

Дипломатический опыт Франклина очень пригодился молодой республике. «Филадельфийский мудрец», по сути, возглавил комитет секретной корреспонденции, в ведении которого были внешнеполитические связи вновь образованного государства. Известный американский исследователь А. Деконде называет Франклина «первым должностным лицом Америки, непосредственно ответственным за внешние сношения», то есть предшественником государственного секретаря США.

Американским колониям, провозгласившим свою независимость, как воздух необходима была внешняя поддержка. Особенно важно было установить стратегическое партнерство с Францией – главной соперницей Великобритании в борьбе за колониальные владения. Эту важнейшую миссию возложили на Франклина. Ему предстояло возглавить своеобразное американское посольство в Париже.

Путешествие через океан, продолжавшееся «всего лишь» тридцать дней, совершенно измотало семидесятилетнего Франклина. Его тело покрылось фурункулами и сыпью, его мучила подагра и изводила морская качка.

Но прибыв в Пасси, тихое живописное предместье Парижа, Франклин вновь почувствовал вкус к жизни. «Я не помню, чтобы когда-нибудь видел деда в более добром здравии, – писал его любимый внук Темпл, последовавший за знаменитым дедом через океан. – Воздух в Пасси и теплые ванны <…> превратили его в молодого мужчину. Его приятная веселость заставляет каждого влюбляться в него, особенно дам».

Так началась «самая опасная, сложная и увлекательная» миссия Бенджамина Франклина. Восемь с половиной лет, проведенные в Пасси, были нелегкими, но, пожалуй, самыми счастливыми в его жизни.

Французы встретили его с восторгом. Этот мудрец и трибун свободы, «вырвавший молнию у небес и скипетр у тиранов-самодержцев», был для просвещенных французов «своим» по настроениям и убеждениям. Он очаровывал своей обходительностью, блестящим остроумием, тонкостью суждений и манер, неотразимым обаянием «старого ловеласа». Все это было «очень по-французски».

И в то же время он был «диковинкой, которой никак не могли налюбоваться». Доктор Франклин не носил напудренных париков, изысканных кружевных сорочек и шелковых чулок. Он всюду появлялся в простом сюртуке и в мягкой шапке из бобрового меха. По словам публициста Уолтера Айзексона, «эта шапка служила символом исконной чистоты и добродетельности Нового Света, подобно тому, как неизменные очки <…> стали символом мудрости. Все это помогало ему играть ту роль, в которой и представлял его себе Париж: благородного сельского философа и простоватого мудреца из лесной глуши».

Франклин купался во всеобщем обожании. «Публика столь им занята, – писал в шифрованном донесении российский посланник в Париже князь Иван Барятинский, – что ни о чем ином более теперь и не говорят». «Американский мудрец» участвовал во всех важнейших событиях жизни французского общества и «вел образ жизни настоящего светского льва». Он был инициирован в парижскую масонскую ложу «Девяти сестер» вместе с Кондорсэ, Вольтером, Бриссо, братьями Монгольфье, Дантоном, Гильотеном.

Коллега Франклина по дипломатической миссии Джон Адамс ревностно относился к успеху «филадельфийского мудреца» у парижан. Адамс отравлял жизнь Франклину, постоянно пытаясь очернить его перед американским Конгрессом. «Жизнь доктора Франклина полна непрерывных легкомысленных развлечений, – писал в своем донесении Адамс. – Он поздно завтракает, и сразу после завтрака к нему прибывает множество посетителей в экипажах… его постоянно приглашают на званые обеды».

Но Адамс не понимал, что «если в колониальной Америке считалось порочным выглядеть праздным, то во Франции считалось вульгарным выглядеть занятым». А высокая дипломатия в Париже вершилась на балах, званых обедах и в театральных ложах.

Действенным способом расположить к себе потенциальных союзников были… шахматные партии. Однажды Франклин играл в шахматы с герцогиней Бурбон. Сделав необдуманный ход, она оставила своего короля без защиты. Франклин не растерялся и вопреки правилам снял ее короля с шахматной доски. «Мы так с королями не поступаем!» – воскликнула герцогиня. «Зато мы в Америке поступаем с ними именно так», – парировал «трибун свободы».

Никакие доносы на Франклина не могли отменить блестящего результата его усилий. Французские корабли, доверху груженные пушками, лошадьми, обмундированием и провизией, втайне от Англии один за другим отправлялись на помощь американским повстанцам. Франклину удалось добиться долгосрочных кредитов для своей страны. А когда американцы стали одерживать первые победы в сражениях, он смог убедить короля Людовика XVI и истеблишмент отправить на подмогу колонистам французские войска (которые сыграли решающую роль в победе американцев под Йорктауном).

А ведь добиться всего этого было очень непросто. Франция, еще не оправившись после Семилетней войны, испытывала финансовые трудности и дорожила хрупким перемирием с Англией. Понадобилось все красноречие американского мудреца, чтобы развеять страхи французских политиков, показать им все выгоды совместной борьбы против Британской империи и заставить пойти ва-банк в этой политической игре.

Франклин прекрасно понимал, какое магнетическое воздействие оказывает его личность, и активно пользовался этим, склоняя общественное мнение на сторону американских патриотов. Он публиковал памфлеты во влиятельных газетах, героизируя борьбу американского народа за независимость. Как отмечает публицист Яков Абрамов, «американское дело, и ранее пользовавшееся во Франции симпатиями, теперь, с прибытием во Францию Франклина, сделалось здесь настолько популярным, что французское правительство вынуждено было согласиться с общественным мнением и заключить с американцами через Франклина формальный союз».

Блестящая дипломатическая победа американского мудреца – подписание договора о военном и торговом сотрудничестве Франции и США в 1778 году. Без установления этого важнейшего союза дело американской революции могло бы захлебнуться.

Франклин заключил торговые договоры со Швецией, с Пруссией. И приложил немало усилий, чтобы склонить английское правительство к подписанию мирного договора, к признанию независимости США. А когда в 1783 году американская делегация все же заключила без ведома своих французских союзников мирный договор с Англией (избежав участи стать сателлитом Франции), Франклину было поручено уладить это «маленькое недоразумение», нормализовать отношения с возмущенным французским правительством. И эту непростую миссию он выполнил с большим тактом.

В свободное время Бенджамин любил бывать в гостях у вдовы известного поэта и философа Клода Гельвеция – в роскошном парижском особняке, где царила «вольная и интеллектуальная атмосфера». 53-летняя Анна-Катрин Гельвеций когда-то была одной из прелестнейших женщин Франции. И все еще была хороша собой, стройна и моложава. Она пленила Франклина своей грацией и образованностью, живым умом и обаянием. Полушутя-полусерьезно он предложил ей руку и сердце. Анна-Катрин полушутя отказалась, сославшись на то, что хотела бы сохранить верность мужу и что считает бессмысленным утомительное путешествие через океан. Бенджамин долго не сдавался, но она была непреклонна.

Франклин имел репутацию «легендарного старого повесы». Великосветские сплетники приписывали ему множество любовных романов. Но в действительности его знаменитые подруги были возлюбленными лишь его разума и сердца, но не плоти. Игривое озорство, легкий флирт, французское amité amoureuse (чуть больше, чем платоническое чувство) – «самый изысканный из всех существующих оттенков любви». Но никак не более.

Франклин покинул Францию в 1785 году. По дороге домой он заехал в Лондон. И здесь в последний раз встретился со своим внебрачным сыном Уильямом. Когда-то не без помощи отца этот достойный молодой человек получил должность губернатора Нью-Джерси. И остался до конца верен английской короне. Во время Войны за независимость был схвачен как изменник родины и отсидел свой срок в американской тюрьме. Остаток жизни провел в Англии, прозябая в безвестности.

Франклин так и не помирился со своим сыном. Более того, нанес ему сокрушительный удар: навсегда увез с собой обожаемого внука Темпла – внебрачного сына своего внебрачного сына Уильяма.

Темпл был приятным, но ничем не примечательным молодым человеком. Деду приходилось «выклянчивать» для него должности и привилегии.

Вернувшись в Филадельфию, Франклин собирался уйти на покой. Но его трижды избирали президентом Пенсильвании. «Политическое служение съело мою плоть, теперь понадобилось догрызть кости», – отшучивался он в письмах к друзьям.

В 1787 году его избрали членом Конституционного конвента. В зал заседаний Франклина вносили на руках: из-за камней в почках он не мог ходить. Каждый толчок причинял ему боль.

Необходимо было навести хоть какой-то порядок в управлении страной. Франклин давно предвидел эту проблему и сразу после провозглашения независимости США представил Конгрессу свой проект – «Статьи конфедерации и вечного союза колоний». Война заставила отложить рассмотрение этого вопроса. И вот теперь делегаты собрались, чтобы разработать Конституцию США.

Объединение колоний проходило нелегко. Ставилась под сомнение сама идея конфедерации, сильны были сторонники полной независимости колоний друг от друга.

Казалось, дело безнадежное – привести к общему знаменателю непохожие, часто противоположные интересы отдельных штатов. Франклин взвалил на свои плечи трудную задачу – объединить разнородные стремления и «убедить всех принести частные интересы в жертву общему благу».

Когда страсти выходили из берегов или «попадали в круг безысходности», Франклин «говорил свое краткое, но меткое слово» и быстро успокаивал зал, направляя дискуссию в конструктивное русло. Ему удалось повлиять на многие решения Конвента. Лишь в одном вопросе его не поддержали коллеги: он ратовал за однопалатный парламент. «Главнейшие цели гражданского общества одинаковы как для бедных, так и для богатых», – напоминал Франклин. Он был против того, чтобы давать богатым преимущество, предоставлять им «половину законодательной власти». Он считал, что само название «верхняя палата» унизительно для народа, представители которого называются «нижней палатой». В качестве компромисса «филадельфийский мудрец» предложил выбирать депутатов и нижней, и верхней палат парламента всеобщим голосованием, без применения имущественного ценза. С его легкой руки американские штаты избавились от господства земельной олигархии.

Камнем преткновения стал вопрос о представительстве в союзном парламенте. Следует избирать представителей пропорционально численности населения штатов? Или выдвигать одинаковое количество депутатов от каждого штата? Небольшие штаты опасались, что в конфедерации они будут поглощены крупными штатами.

Франклин предложил разумный компромисс: в нижнюю палату представители будут избираться прямым голосованием пропорционально численности населения каждого штата, а в верхнюю палату штаты будут направлять равное число делегатов. При этом нижняя палата займется вопросами налогообложения и расходования средств, а верхняя – утверждением высших чиновников и вопросами государственного суверенитета.

Но главная заслуга Франклина по отношению к конституции, по мнению Уолтера Айзексона, состоит в том, что он «сделал возможным ее существование». Самого Франклина далеко не во всем устраивал окончательный вариант конституции, но он понимал, что этот компромиссный документ представляет собой «наилучшее решение, какого только можно желать при существующих отношениях». И призвал всех членов Конвента подписать конституцию как можно скорее, «отказаться от своих частных претензий ради общего дела». Когда Франклин закончил выступление, даже те делегаты, которых раньше мучили сомнения, «выстроились в очередь», чтобы принять участие в историческом подписании конституции США.

Когда процедура подписания была завершена, Франклин обратил внимание членов Конвента на солнечные лучи, освещавшие спинку кресла Джорджа Вашингтона. И заметил, что художникам бывает нелегко в своих картинах показать отличие восходящего солнца от заходящего. «Во время заседания, когда у меня возникали то надежды, то опасения… я смотрел на спинку кресла председательствующего и не мог определить, вижу восход или закат, – задумчиво говорил Франклин. – Теперь, к моему счастью, я убедился: да, это солнце – восходящее солнце!» Так великий американец предрек великое будущее своей молодой стране.

В последние годы жизни страдающий от телесных недугов Франклин был окружен любовью и заботой своей дочери Сары и ее семьи. До последних своих дней он консультировал видных политиков, участвовал в общественной жизни, не прекращал работу над литературными трудами.

В феврале 1790 года он передал Конгрессу официальную петицию с требованием об отмене рабства. В этом документе говорилось о том, что «все люди заслуживают счастья», а свобода человека не должна зависеть от цвета его кожи. Таким было завещание великого «гражданина мира».

Через два месяца Бенджамин Франклин тихо ушел из жизни. Ему было 84. Закончить работу над своей «Автобиографией» он так и не успел.

На его похороны в Филадельфии пришли двадцать тысяч человек. Это было безутешное людское море. Впереди похоронной процессии шли священники всех религиозных конфессий. Были приспущены государственные флаги. На кораблях зазвенели колокола. Артиллерийская батарея пенсильванской милиции разразилась скорбным салютом.

Члены Конгресса в течение месяца носили на рукавах траурные повязки. Соболезнования американскому народу выразили правительства и организации многих стран мира.

Любимый внук Франклина, Темпл, унаследовавший значительную часть состояния и архивные документы деда, так и остался «очаровательным, но бесцельно живущим озорником». «Автобиографию» Бенджамина Франклина он опубликовал целиком только через 27 лет после смерти деда – в Париже, во французском переводе. А вслед за этим выпустил в печать бессистемную подборку некоторых писем и дневников «филадельфийского мудреца». После смерти Темпла его жена Ханна перевезла бесценные рукописи Франклина в Лондон. Они были случайно обнаружены в 1840 году: портной в своей мастерской пользовался ими для изготовления выкроек.

Рукописи Франклина, которые остались в Филадельфии, растаскивались «на сувениры», пока конец этому не положило Американское философское общество.

Остроумный мудрец Франклин говорил, что «человек рождается только после своей смерти». И правда, зачастую мы вспоминаем о заслугах человека только тогда, когда он уже покинул этот свет. Франклин, правда, еще при жизни был обласкан всемирной славой. Но только после его смерти человечество осознало масштабы его деяний. Решением Всемирного совета мира Бенджамин Франклин включен в список наиболее выдающихся представителей человечества.

В 1914 году портрет Франклина появился на стодолларовой купюре США. Для своей страны этот человек – подлинный герой, хрестоматийный персонаж, на котором воспитано множество поколений.

«Если вы хотите получить превосходные советы о том, как обращаться с людьми, управлять самим собой и совершенствовать свои личные качества, прочтите “Автобиографию” Бенджамина Франклина – одну из самых увлекательных историй жизни», – писал Дейл Карнеги, основатель теории эффективного и бесконфликтного общения.

Критик Дэвид Брукс назвал Франклина «отцом-основателем яппи» (молодых, поднимающихся вверх профессионалов, увлеченных карьерой и достижением материального успеха). Между тем Бенджамин Франклин преподал активным, талантливым молодым людям гораздо более серьезный урок: достижение материального успеха и получение удовольствий от жизни – не самоцель. А настоящее счастье и истинное величие даруются человеку лишь тогда, когда его помыслы и недюжинные силы направлены на достижение высоких целей, на служение общему благу.

Татьяна Мучкина

Моя автобиография

Глава I
Крепкие «корни»
Юность в Бостоне

Туайфорд, в доме епископа

Сент-Асафского, 1771

Дорогой мой сын! Мне всегда нравилось узнавать любые, пусть самые незначительные истории о моих предках. Ты, возможно, помнишь, что, когда мы с тобой были в Англии, я собирал сведения среди еще оставшихся там родственников и даже предпринял для этой цели особую поездку. Предположив, что тебе будет столь же интересно узнать обстоятельствамоей жизни, из коих многие тебе еще неизвестны, и предвкушая неделю ничем не нарушаемого досуга в нынешнем моем сельском уединении, сажусь записывать их для тебя. Есть у меня к тому и другие побуждения. Выбившись из бедности и безвестности, в которой я родился и рос, и достигнув в сем мире благосостояния и некоторой известности, притом что до сих пор жизнь моя протекала счастливо, я полагаю, что потомкам моим небезынтересно будет узнать, какими средствами я, милостью божией, этого достиг и, буде иные из этих средств покажутся им пригодными и для них, они пожелают последовать моему примеру.

Размышляя о своей так счастливо сложившейся жизни, я порой думаю, что если б было мне предложено прожить эту жизнь заново, я бы не отказался, попросив лишь о льготе, которой пользуются писатели при подготовке второго издания, – исправить ошибки первого. Так и я мог бы не только исправить ошибки, но и заменить некоторые тягостные случаи и события другими, более благоприятными. Но даже если б было мне в том отказано, я все равно принял бы предложение. Поскольку, однако, трудно ожидать, что мне предложат еще раз прожить мою жизнь, самое лучшее будет эту жизнь вспомнить, а чтобы воспоминания оказались как можно более долговечными, – записать их.

Кроме того, работа эта поможет мне удовлетворить свойственную старым людям склонность поговорить о себе, о своей деятельности в прошлом и притом так, чтобы не надоесть другим, тем, кто из уважения к старости сочли бы своим долгом меня выслушивать; ведь записки каждый волен читать или не читать. И наконец (в этом можно признаться, потому что, вздумай я это отрицать, мне никто не поверит), описав свою жизнь, я, возможно, в большой мере утолю собственное тщеславие. В самом деле, всякий раз, как я слышал или видел вступительные слова: «Могу сказать, не тщеславясь…» и т. д., за этим неизменно следовало что-нибудь тщеславное. Большинство из нас осуждают тщеславие в других, что не мешает им самим грешить этим свойством, я же, встречаясь с ним, отношусь к нему терпимо, будучи убежден, что оно часто идет на пользу и обладателю его, и тем, с кем он имеет дело; а посему ничего нелепого не было бы в том, если бы человек благодарил бога за свое тщеславие, как и за другие земные блага.

А раз уж речь зашла о благодарности богу, я хочу с величайшим смирением заявить, что упомянутым выше счастьем моей прошлой жизни я обязан его милостивому промыслу, указавшему мне, к каким средствам прибегать, и обеспечившему им успех. Веруя в это, янадеюсь,хоть и не осмеливаюсь полагать, что та же милость будет мне оказана и далее и либо счастье мое будет продлено, либо мне будут ниспосланы силы, дабы перенести самые тяжкие горести, какие могут постигнуть меня, как постигли других; ибо будущее ведомо только ему, в чьей власти благословить даже наши невзгоды.

Из заметок, которые некогда передал мне один мой дядя, как и я, прилежный собиратель семейных анекдотов, я почерпнул кое-какие подробности касательно до наших предков. Так, я узнал, что они прожили в одной и той же деревне, Эктоне в Нортгемптоншире, на собственном участке земли примерно в тридцать акров, не менее трехсот лет, а сколько сверх того – он не знал, быть может, с тех времен, когда слово «франклин», бывшее ранее обозначением одной из групп земельных собственников, сделалось фамилией, и фамилиями стали обзаводиться многие люди во всех концах королевства.

Столь малого участка земли не хватило бы на пропитание, если бы не ремесло кузнеца, которое сохранялось в семье до времен моего деда: старшего сына всегда обучали этому ремеслу и так поступили со старшими своими сыновьями мой дядя и мой отец. Изучая в Эктоне церковные книги, я нашел там записи об их рождениях, браках и похоронах лишь начиная с 1555 года, ибо до этого церковные книги в Эктоне не велись. Из сохранившихся записей я узнал, что сам я был младшим сыном младшего сына на протяжении пяти поколений. Мой дед Томас, родившийся в 1598 году, прожил в Эктоне, пока был в силах заниматься своим ремеслом, а тогда переехал в Бэнбери, в Оксфордшире, к своему сыну Джону, красильщику, у которого мой отец был в подмастерьях. Там мой дед и умер, и похоронен. Мы видели его надгробный камень в 1758 году. Его старший сын Томас всю жизнь прожил в старом доме в Эктоне и завещал его вместе с землей своей единственной дочери, а та вместе с мужем своим, неким Фишером из Боллингборо, продала его мистеру Истеду, ныне тамошнему помещику. У деда моего было, кроме умерших в младенчестве, четыре сына: Томас, Джон, Бенджамин и Иосия. Как я сейчас нахожусь далеко от моих бумаг, то расскажу тебе о них по памяти, а ты, если в мое отсутствие бумаги эти не затеряются, сможешь найти в них еще много подробностей.

Фамилия «Франклин» (Franklin), по мнению исследователей, произошла от средневекового понятия frankeleyn («свободный собственник»). Франклинами в XV веке называли в Англии людей, которые всегда оставались свободными, имели материальный достаток, но не относились к титулованной аристократии.

Первые упоминания о предках «филадельфийского мудреца» относятся к его прапрадеду Томасу Франклину, который родился в 1540 году в деревне Эктон в Нортгемптоншире, близ Оксфорда.

Предки Бена Франклина на протяжении нескольких веков владели небольшим участком земли. Поскольку доходов от земледелия было недостаточно для безбедного существования, Франклины стали овладевать различными ремеслами. Сначала представители этого семейства были только угольщиками, но затем их дети начали обучаться более доходным профессиям: кузнечному делу, окраске тканей и т. п.

Предками Бенджамина Франклина в пяти поколениях были младшие сыновья рода. Они не наследовали отцовского дела и должны были всего добиваться сами. Именно младшие сыновья становились наиболее предприимчивыми и самостоятельными. Часто они вынуждены были покинуть родной дом и переселиться в другую местность, где могли приобрести какую-то профессию.

Томас был обучен отцом ремеслу кузнеца, но, будучи малым способным и (так же как и его братья) поощряемый Палмером, в то время самым видным жителем их прихода, сделался в нашем графстве видной фигурой и возглавил много общественных начинаний как в главном городе графства, так и в своей деревне, о чем нам в Эктоне рассказали множество историй, и был отмечен лордом Галифаксом и пользовался его покровительством. Умер он в 1702 году, 6 января, день в день за четыре года до моего рождения. Помню, как поразило тебя рассказанное о его жизни и его нраве помнившими его старожилами, до того похоже это было на то, что ты знал обо мне. «Умри он в тот день на четыре года позже, – сказал ты тогда, – впору было бы предположить переселение души».

Джона вырастили красильщиком, кажется, шерсти. Бенджамина вырастили красильщиком шелка, и ученичество он прошел в Лондоне. Он был очень способный человек. Я хорошо его помню, ибо, когда я был маленьким, он приехал к моему отцу в Бостон и несколько лет жил у нас в доме. Он и мой отец были нежно привязаны друг к другу. Его внук Сэмюел Франклин ныне живет в Бостоне. После него осталось два рукописных тома ин-кварто с его стихами, то были стихи на случай, произведения, обращенные к друзьям и родственникам, коих образцы, присланные мне, привожу ниже.

Он изобрел собственную систему скорописи, коей обучил и меня, но я, никогда ею не пользуясь, успел ее забыть. Он был весьма благочестив, прилежно слушал лучших проповедников и записывал их проповеди по своей системе и так собрал их несколько томов. Он также много занимался политикой, слишком, пожалуй, много для его положения. Не так давно в Лондоне мне попало в руки составленное им собрание важнейших политических памфлетов, опубликованных с 1641 по 1717 год. Как явствует из нумерации, многих томов недостает, сохранилось восемь томов ин-фолио и 24 тома ин-кварто и ин-октаво. Их купил один букинист, он знает меня, так как я иногда заглядываю в его лавку, и принес их мне. Надо полагать, что дядя мой оставил их здесь, когда уезжал в Америку, а было это лет пятьдесят тому назад. На полях есть много заметок его рукой.

Несколько поколений предков Бенджамина Франклина были протестантами. Протестантизм в ХVI – ХVII веках распространился по всей Европе в вероучениях последователей Мартина Лютера, Жана Кальвина, Ульриха Цвингли. Протестанты выступали против злоупотреблений католической церкви, в том числе – против выдачи индульгенций (отпущения грехов за деньги). Единственным «непогрешимым стандартом веры и жизни» эти «бунтовщики» считали Библию. Они протестовали против пышных католических церковных обрядов, требовали лишить храмы украшений, заменить епископат выборными старейшинами.

В католической церкви богослужение велось на латинском языке, а перевод Библии на народные языки считался святотатством. Протестанты втайне читали Библию, переведенную на родной язык, берегли такие издания как зеницу ока и почитали как святыню.

Английские протестанты – пуритане – отличались особой аскетичностью, крайней строгостью нравов, осуждением проявлений любой роскоши. Для них были характерны чопорность, педантизм, абсолютная честность в ведении дел, бережливость, трудолюбие и целеустремленность. Накопление богатства они не считали грехом – более того, предприимчивость называли «даром Божьим», а материальное благополучие – богоизбранностью.

Пуритане подвергались в Англии репрессиям со второй половины XVI века. Многие из них были вынуждены переселиться в континентальную Европу и в Америку. В 1620 году с пуританских поселений в штате Массачусетс началось английское заселение Северной Америки.

Наша безвестная семья рано примкнула к Реформации и оставалась протестантской даже в царствование королевы Марии, когда ревностным противникам папизма порой грозила серьезная опасность. В доме у нас была Библия на английском языке, и чтобы уберечь ее от посторонних глаз, ее в открытом виде прикрепили снизу тесьмой к сиденью табуретки. Когда мой прапрадед читал Библию вслух своему семейству, он ставил табуретку вверх ножками к себе на колени и переворачивал страницы, вытягивая их из-под тесемок. Кто-нибудь из детей стоял в дверях, чтобы вовремя предупредить остальных о появлении пристава церковного суда. Тогда табуретку снова ставили на пол, и Библия оказывалась спрятана. Этот рассказ я слышал от моего дяди Бенджамина. Семья наша оставалась в лоне англиканской церкви до конца царствования Карла II или около того, а когда священники, подвергшиеся опале как диссиденты, съехались в Нортгемптоншир на тайное собрание, Бенджамин и Иосия стали их приверженцами на всю жизнь, остальные же члены семьи сохранили верность епископальной церкви.

Отец Бенджамина, Иосия Франклин, в 19 лет женился на Анне Чайлд (она была на три года старше него) и перевез ее из деревни Эктон в город Бенбери. Там Иосия работал в магазине и в мастерской старшего брата, овладевая ремеслом красильщика шелковых тканей. Он получал жалованье, но заработанных средств не хватало на содержание семьи, в которой родилось трое детей.

В 1683 году Иосия решился на переезд в Америку: он хотел свободно исповедовать протестантскую религию и улучшить свое материальное положение.

25-летний Иосия отправился через океан с женой и тремя малышами (младшей дочке едва исполнилось несколько месяцев). Изнурительное плавание, продолжавшееся 9 недель, обошлось в 15 фунтов стерлингов (полугодовой заработок Иосии). Но все лишения оказались не напрасными. Заработная плата в городах Северной Америки была в 2–3 раза выше, чем в Англии, а стоимость жизни – значительно ниже.

Поскольку спроса на ярко окрашенные ткани в пуританском Бостоне не предвиделось, Иосия организовал мастерскую по изготовлению сальных свечей и мыла. Для семьи он снял небольшой дощатый дом. Здесь появились на свет еще четверо его детей. Позднее Иосию настигло огромное горе: за полтора года он похоронил двух младших сыновей и жену, умершую после своих седьмых родов.

Чтобы не оставлять детей без матери, Иосия уже через 5 месяцев женился на работящей, добросердечной Абии Фолджер. Она была на 10 лет младше мужа и родила ему еще 10 детей, восьмым из которых стал Бенджамин Франклин.

Отец мой Иосия женился молодым и около 1682 года увез свою жену и троих детей в Новую Англию. Поскольку сборища священников были запрещены законом и их нередко разгоняли, несколько уважаемых друзей моего отца решили перебраться в те края и уговорили его ехать с ними, рассчитывая, что в новой стране они смогут исповедовать свою религию без помехи. От той же жены у него было еще четверо детей, родившихся уже на новом месте, а еще десять – от второй, всего семнадцать; я еще помню, как за стол их садилось тринадцать человек, все они выросли, поженились и вышли замуж; я был младшим сыном, моложе меня были только две сестры, и родился я в Бостоне, в Новой Англии. Моей матерью, второй женой отца, была Абия Фолджер, дочь Питера Фолджера, одного из первых поселенцев Новой Англии, которого Коттон Мэзер в своей книге о новоанглийской церкви под заглавием «Magnalia Christi Americana»* уважительно назвал, если память мне не изменяет, «богобоязненным и ученым англичанином». Я слышал, что он написал несколько стихотворений, но лишь одно из них было напечатано, я его читал много лет тому назад. Написано оно было в 1675 году простым, грубоватым слогом того времени и обращено к людям, управлявшим тогда тамошней общиной. Он отстаивал свободу совести, вступался за права баптистов, квакеров и других сектантов, подвергавшихся гонениям, и в этих гонениях усматривал причину и индейских войн, и других напастей, обрушившихся на колонистов, видя в них божию кару за столь страшное злодейство и призывая к отмене безжалостных законов. На мой взгляд, написано все это прямодушно и с большой долей мужества. Заключительные шесть строк я помню, а начало последней строфы забыл, но смысл ее был тот, что осуждение его подсказано добрыми чувствами, а потому он желает, чтобы имя его как автора стало известно.¹

 
Клевета противна душе моей(пишет он).
От правды не отступлю,
Из города Шерберна, где ныне живу,
Всем свое имя шлю.
Остаюсь вам преданным другом,
Я, Питер Фолджер, к вашим услугам.
 

Питер Фолджер, дед Бенджамина Франклина по материнской линии, отплыл в Северную Америку в 1635 году вместе со своими родителями, спасаясь от религиозных преследований. Во время плавания восемнадцатилетний Питер встретил девушку по имени Мери Морилл – молодую служанку, связанную договором о найме (она должна была работать у одного из министров-пуритан). Прибыв в Америку, Питер за 20 фунтов стерлингов освободил девушку от договора и женился на ней.

Семейство поселилось в Нантакете. Питер стал «специалистом широкого профиля»: школьным учителем, мельником, геодезистом, переводчиком между колонистами и индейцами, проповедником, клерком. Индейцев, которые составляли большую часть населения острова, он успешно обращал в баптистскую веру. Став писарем местного суда, едва не оказался в тюрьме за неповиновение местным властям во время стычки между состоятельными господами (акционерами острова) и простыми людьми (торговцами и ремесленниками).

Он не обладал большим поэтическим дарованием, но в своих стихах эмоционально выступал за социальную справедливость, за свободу совести.

У Питера и Мэри Фолджер родилось 10 детей. Самым младшим ребенком стала Авия, появившаяся на свет в 1667 году. В 21 год она переехала в Бостон к своей старшей сестре. Там через год вышла замуж за Иосию Франклина.

Все мои старшие братья были отданы в ученичество различным ремесленникам, меня же восьми лет определили в грамматическую школу, ибо отец мой решил посвятить меня, как некую десятину от своих сыновей, служению церкви. В этом намерении его еще укрепило то, что я рано выучился читать (наверно, и в самом деле очень рано, ибо я не помню того времени, когда не умел читать), а также мнение всех его друзей, что из меня безусловно выйдет великий ученый. Одобрил это решение и мой дядя Бенджамин и предложил передать мне все тома проповедей, записанных им по его системе, затем, надо полагать, чтобы я по ним учился, если научусь понимать его руку. Однако в школе я проучился неполный год, хотя за этот год постепенно продвинулся от середины своего класса на первое место, затем был переведен в следующий класс, а к концу года и в третий. Но тем временем мой отец, убоявшись расходов на обучение в колледже, которых он при такой большой семье не мог себе позволить, и жалких заработков, на какие обречены были многие даже после колледжа, – я сам слышал, как он излагал эти причины своим друзьям, – отказался от первоначального своего намерения, взял меня из школы и отдал обучаться письму и арифметике известному в то время учителю Джорджу Браунеллу, который к тому же добивался хороших успехов не розгой, а поощрением. Под его руководством я быстро научился хорошо писать, но арифметика мне не давалась и в ней я не преуспел. В возрасте десяти лет отец взял меня домой и поставил помощником в своем деле, а был он мыловаром и свечником. Этому делу он не был обучен с детства, а занялся им уже по приезде в Новую Англию, когда убедился, что прежнее его ремесло красильщика мало кому требуется и семью им не прокормить. И вот я принялся резать фитили, заливать формы для маканых свечей и мыла, прибирать в мастерской, бегать с поручениями и проч.

В детстве Бен Франклин часто бывал с друзьями на реке Чарльз. Он полюбил плавать и стал искать способ, как передвигаться по воде быстрее. Сообразив, что для увеличения скорости плавания надо увеличить площадь ладони и поверхность стопы (чтобы выталкивать более значительные объемы воды), он смастерил «две овальные панели с отверстиями для больших пальцев» и своеобразные ласты – «нацепил на подошвы ног подобие сандалий». И сам удивился, насколько быстрее стал плавать. Правда, кисти рук быстро уставали, а «ласты» не слишком удобно сидели на ногах, так что он отказался от своей затеи.

Но задумал прокатиться по поверхности пруда с помощью воздушного змея. Лежа на спине, Бен мчался по воде, пока змей, подгоняемый ветром, тащил юного изобретателя по поверхности. «Один из мальчишек помогал мне переносить одежду, пока я плыл, – вспоминал позднее Франклин. – Переплывая пруд с помощью змея… я не чувствовал ни капли усталости и получил невероятное удовольствие».

Так еще в детстве в этом мальчике проявились задатки изобретателя, исследователя.

Работа мне не нравилась, меня тянуло в море, но отец и слышать об этом не хотел; однако, живя у залива, я много времени проводил на воде, рано научился плавать и управляться с лодкой; а оказавшись в лодке с другими мальчиками, обычно считался у них капитаном, особенно когда возникали какие-нибудь затруднения; да и в других обстоятельствах я обычно верховодил и, бывало, вовлекал товарищей в разные проделки, коих приведу один пример, показывающий, что я рано проникся общественным духом, но не сразу научился направлять его по верному пути.

Недалеко от нашего дома за мельничным прудом был лужок, на краю которого мы стояли во время прилива, когда удили пескарей. Мы так его вытоптали, что он превратился в болото. Я предложил построить там пристань и показал товарищам большую кучу камней, сложенных вблизи пруда для постройки нового дома и вполне подходящих для нашей затеи. И вот вечером, когда работники ушли, я собрал свою ватагу, и мы прилежно, как муравьи, поднимая каждый камень вдвоем, а когда и втроем, перетаскали их к воде и построили свою пристань. Наутро работники хватились камней и вскорости их обнаружили. Стали наводить справки, виновных нашли и пожаловались родителям. Некоторые из нас получили от своих отцов чувствительный урок, мой же отец, хоть я и убеждал его, что работу мы выполнили полезную, внушил мне, что нечестный поступок не может быть полезен.

Думаю, тебе будет интересно узнать еще кое-что о его внешности и составе. Он был человек отменного здоровья, роста среднего, но крепкого сложения и очень сильный; был богато одарен, недурно рисовал, немного играл на скрипке и обладал чистым, приятным голосом, так что когда он играл и пел псалмы, как бывало по вечерам по окончании дневной работы, слушать его было одно удовольствие. Был у него и талант к механике, он легко управлялся с орудиями, нужными в других ремеслах; но больше всего отличали его здравый смысл и трезвые суждения по хозяйственным вопросам применительно как к частной, так и к общественной жизни. В последней он, правда, сам не участвовал, поскольку необходимость содержать большую семью и ограниченность средств не позволяли ему отрываться от своего ремесла; но я хорошо помню, что к нему частенько наведывались самые почтенные наши соседи, спрашивали его мнения касательно всяких дел, городских и церковных, и с великим вниманием выслушивали его суждения и советы; советовались с ним люди и касательно своих личных дел, часто призывали его быть посредником в ссорах. Он любил видеть у себя за столом какого-нибудь разумного приятеля или соседа и сам заводил речь о каком-нибудь замысловатом или полезном предмете, дабы дети его, слушая беседу, учились уму-разуму. Так он привлекал наше внимание к тому, что есть в жизни доброго, справедливого и благоразумного; снеди же, поданной на стол, почти не уделялось внимания, как будто безразлично было, хорошо ли удалась подлива, по сезону ли блюдо, лучше оно по вкусу или хуже другого, сходного, почему и я привык пренебрегать этими вопросами и стал до того равнодушен к тому, что мне подают, что и по сей день, будучи спрошен, что я ел на обед, уже через несколько часов не могу ответить. Это сослужило мне хорошую службу в путешествиях, когда иные из моих спутников очень страдали от невозможности удовлетворить свои более утонченные (потому что заботливее взлелеянные) вкусы и аппетиты.

Когда Бену исполнилось 6 лет, семья переехала из тесного двухкомнатного домика в более просторное жилище. У главы семейства появилась возможность приглашать на обед интересных гостей.

Иосия Франклин был интересным собеседником, хотя и не получил добротной общеобразовательной подготовки. Он отличался рассудительностью, был любознательным и приветливым, любил задушевные разговоры.

В Бостоне Иосия стал прихожанином протестантской Южной церкви (South Church). Он завоевал авторитет в церковной общине и сблизился там с образованными, влиятельными людьми – такими как бывший губернатор Саймон Брэдстрит и судья Сэмюэл Сиволл.

Иосия быстро продвинулся в протестантской иерархии. Его избрали десятинщиком: он должен был следить за посещаемостью и благочестивым поведением прихожан во время воскресной мессы. Через некоторое время он стал одним из комендантов церковной общины – смотрителем за нравственностью и за общественным порядком. Иосия Франклин «охранял общественный покой», присматривая за бродягами, пьяницами, «нарушителями дней отдохновения» и «другими личностями, склонными к дебоширству, неверию, богохульству и атеизму».

Церковные должности не оплачивалась, но Иосия умело совмещал общественную и личную выгоду. Он, к примеру, зарабатывал, продавая свечи ночным постовым, работу которых сам и контролировал.

Отец Бена Франклина был изобретательным и предприимчивым человеком. Будучи способным механиком, он усовершенствовал производственный процесс в своей мастерской. Однажды он провел эксперимент: из соседнего водоема перенес икру сельди в реку, где эта рыба раньше не водилась. Из икринок вылупились мальки, и в дальнейшем сельдь стала водиться в этой реке.

Моя мать тоже отличалась отменным здоровьем, она вскормила грудью всех своих десятерых детей. Не помню, чтобы родители мои когда-нибудь хворали, разве что перед смертью. Отец мой дожил до 89 лет, а мать до 85. Погребены они вместе в Бостоне, где я несколько лет тому назад заказал на их могилу мраморную плиту с такой надписью:

Здесь покоятся

Иосия Франклин и супруга его Абия.

Они прожили в любви и согласии 55 лет,

Не имея ни земли, ни прибыльных занятий.

С благословения божьего, Неустанным трудом и старанием

Они содержали в достатке большую семью И вырастили

достойно 13 детей и 7 внуков.

Пусть этот пример, прохожий, Подвигнет тебя к усердию

на твоем поприще И к вере в провидение.

Он был муж благочестивый и благоразумный,

Она жена скромная и добродетельная.

Сей камень

Из уважения к их памяти Воздвиг их младший сын.

И. Ф. род. 1655, сконч. 1744, 89 лет.

А. Ф. род. 1667, сконч. 1752, 85 лет.

Поначалу отец планировал, что Бенджамин станет пастором (по словам писателя Уолтера Айзексона, «десятый сын Иосии должен был стать своеобразной “десятиной”, отданной Богу»).

Но почему отец уже через год забрал Бена из грамматической школы, готовившей учеников к поступлению в колледж? Ведь, казалось бы, мальчик подавал большие надежды. Бенджамин Франклин на страницах своей «Автобиографии» объясняет этот поступок своего родителя тем, что отец вынужден был заботиться о многочисленном семействе и не мог без существенных затруднений выплачивать взносы в колледж.

Но для некоторых биографов Франклина такое объяснение выглядит неубедительным. Ведь семья Иосии была довольно зажиточной, да и в ней к тому времени оставалось лишь трое «неоперившихся» детей (Бен и две его младшие сестренки). Обучение в грамматической школе было бесплатным, а стипендию в Гарварде Бенджамин легко получил бы как лучший ученик. Биограф «филадельфийского мудреца» Уолтер Айзексон приводит такие данные: «Из сорока трех студентов, которые поступили в колледж в намеченный для Франклина год, только семеро принадлежали к состоятельным семьям; десять были сыновьями торговцев, а четверо – сиротами. Университет в это время тратил около одиннадцати процентов своего бюджета на финансовую помощь студентам».

Айзексон делает вывод: скорее всего, Иосия понял, что его младший сын просто не подходит для того, чтобы стать священником: «Бенджамин был скептичным, озорным, любознательным и не очень почтительным, он находил утомительными длинные религиозные тексты».

Историк Артур Туртеллот утверждает, что если бы Франклин получил академическое образование в Гарварде, то лишился бы присущих ему «спонтанности» и «интуитивности», утратил бы «энергию», «свежесть» и «скорость» мысли. С такой точкой зрения не согласен Уолтер Айзексон. Он утверждает, что говорить так было бы нечестно и по отношению к Гарварду, и по отношению к Франклину. Конечно, «если принять во внимание скептический склад ума и аллергию на авторитеты, становится понятно: вряд ли Франклин стал бы священником, как планировалось». Но «его мятежную природу это учреждение скорее поощрило бы, нежели подавило».

Карл Ван Дорен, еще один биограф Франклина, считает, что «отец дал Бенджамину гораздо больше, чем могло бы дать высшее образование». Уолтер Айзексон с этим не согласен. Он утверждает, что «Иосия… был человеком весьма ограниченным. У него имелась склонность тормозить стремления своего сына – на образовательном, профессиональном и даже поэтическом поприще».

Однако я отвлекся и понимаю, что это признак старости. Раньше в моих писаниях было больше порядка. Впрочем, для тесной компании не будешь одеваться так, как для публичного бала. Возможно, это всего лишь случайная оплошность.

Итак, возвращаюсь к рассказу. В отцовской мастерской я проработал два года, то есть до двенадцати лет; и когда мой брат Джон, обученный тому же ремеслу, отделился от отца, женился и открыл свою мастерскую на Род-Айленде, мне, видимо, суждено было занять его место и стать свечным мастером. Но так как мое отвращение к этому ремеслу оставалось прежним, отец мой убоялся, что, если он не подыщет мне дела по душе, я сбегу из дому и уйду в море, как поступил его сын Иосия, к великому его огорчению. И вот он стал водить меня к столярам, каменщикам, токарям, медникам и проч. и, наблюдая мои впечатления, пытался заинтересовать меня каким-нибудь сухопутным занятием. С тех самых пор я полюбил смотреть, как работают искусные мастера, и это пошло мне на пользу, я так много всего узнал, что стал выполнять кое-какие мелкие работы дома, если не находилось нужного работника, и сам мог мастерить машины для своих опытов, пока мысль о задуманном опыте еще не остыла. Наконец отец остановился на ремесле ножовщика, и так как сын моего дяди Бенджамина Сэмюел, обученный этому ремеслу в Лондоне, обосновался в то время в Бостоне, меня поместили к нему на некоторое время на пробу. Но отцу не понравилось, что он рассчитывал получать плату за мое обучение, и меня забрали домой.

«В те времена ученичество было своеобразной формой долголетнего рабского услужения. За кусок хлеба и крышу над головой подмастерье должен был не только во всем помогать хозяину в работе и одновременно осваивать профессию, но и быть домашним слугой, мальчиком на побегушках, нянькой – всем, кем прикажет быть хозяин. Укоренившейся традицией было подкреплять воспитание ученика телесными наказаниями. Многие не выдерживали этого каторжного режима, и бегство учеников от своих хозяев было очень распространенным явлением. В случае поимки нарушителя контракта ожидало тяжелое наказание и еще более суровые условия. Причем ученичество продолжалось не год и не два, а семь-десять лет. Это было своеобразное долголетнее тюремное заключение, которому подвергался ученик за право овладеть тем или иным ремеслом.

Франклину все это было хорошо известно, и он серьезно колебался, прежде чем подписать контракт»*.²

Бен Франклин всеми фибрами души восставал против того, чтобы заниматься изготовлением мыла и свечей. Ему был неприятен сам производственный процесс. Рабочий раствор тогда готовили из останков животных, и эта процедура сопровождалась ужасным зловонием. Едкий раствор и жир нужно было варить много часов подряд. А отвратительнее всего – снимать накипь топленого жира. Обрезание фитилей казалось юному Бену занятием отупляющим. Для деятельного, живого ума такое «заточение» было смерти подобно.

Отец, опасаясь, что Бен сбежит из дома, стал подыскивать для него другую специальность. Бен получил возможность наблюдать за работой представителей разных профессий, пробовать свои силы во многих ремеслах (поработал на токарном станке, в кузнице, на кирпичном заводе, в слесарной мастерской и т. п.). Все это пригодилось ему в дальнейшем: для своих научных экспериментов он смог сам изготавливать необходимые приборы. Его технические изобретения стали возможны благодаря тому, что он имел представление о разных ремеслах.

Глава II
Рождение печатника

Я с детства пристрастился к чтению и все деньги, какие попадали мне в руки, тратил на книги. С удовольствием прочитав «Путь паломника», я первым делом купил еще сочинения Беньяна в нескольких маленьких томиках. Позже я их продал, чтобы купить у бродячего торговца «Исторические сборники» Р. Бэртона, дешевые книжки числом сорок или пятьдесят. Небольшая библиотека моего отца состояла главным образом из трудов по богословской полемике, большую часть их я прочел и с тех пор не раз пожалел, что в пору, когда жажда знаний была во мне так сильна, мне не попались более подходящие книги, ведь тогда уже было решено, что священником я не стану. С интересом прочел многое из «Жизнеописаний» Плутарха и считаю, что это время было потрачено не зря. Была у отца еще книжка Дефо под названием «Опыт о проектах» и книга д-ра Мэзера «О добре», они породили во мне образ мыслей, повлиявший на главнейшие события моей жизни.

Видя мое увлечение книгами, отец решил наконец сделать из меня типографщика, хотя один его сын (Джеймс) уже занимался этим ремеслом. В 1717 году Джеймс вернулся из Англии с печатным станком и набором литер и открыл типографию в Бостоне. Она понравилась мне куда больше, чем отцовская мастерская, но я все еще мечтал о море. Чтобы положить этому конец, мой отец поспешил отдать меня в обучение брату. Какое-то время я этому противился, но наконец дал себя уговорить и подписал договор, когда мне еще не исполнилось тринадцати лет. Я обязывался до двадцати одного года работать учеником, и только на последний год мне было оговорено жалованье подмастерья. В новом занятии я быстро преуспел и стал брату полезным помощником. Теперь я получил доступ к более интересным книгам. Я познакомился с учениками книгопродавцев, и они давали мне почитать книги с условием, что я буду возвращать их быстро и в чистом виде. Мне случалось просиживать за чтением добрую половину ночи, если книга попадала ко мне вечером, а утром ее надобно было вернуть, чтобы хозяин не успел ее хватиться.

Через некоторое время на меня обратил внимание один образованный купец мистер Мэтью Адамс, владевший изрядным собранием книг. Он бывал у нас в типографии и любезно предложил мне приходить к нему на дом и брать для прочтения любую книгу. Я теперь увлекся поэзией и сам стал понемножку сочинять стихи. Брат решил, что это сулит ему выгоду, поощрял мои попытки и сам заказывал мне баллады на разные случаи. Одна называлась «Трагедия у маяка» и повествовала о гибели в море капитана Уортилейка и двух его дочерей; другая была в форме матросской песни о том, как был захвачен пират Тич (он же Черная Борода). Стихи были никудышные, в духе тогдашней литературной дешевки, но брат печатал их, а потом посылал меня торговать ими на улицах. Первая баллада разошлась очень быстро, ибо событие, в ней описанное, произошло совсем недавно и наделало много шума. Это польстило моему тщеславию, но отец отваживал меня от стихотворства, высмеивая мои творения и убеждая меня, что стихоплетов обычно ждет нищенская доля. Так я избежал судьбы поэта, по всей вероятности, очень плохого; зато писание прозы весьма пригодилось мне и помогло продвинуться в жизни, поэтому я расскажу тебе, как я в моем положении сумел приобрести свое теперешнее, пусть и несовершенное, умение: писать.

Был у нас в городе еще один юный книгочей, некто Джон Коллинз, с которым я близко сошелся. Мы с ним часто спорили, получая от сего большое удовольствие и всячески стараясь загнать друг друга в угол; а это, кстати говоря, становится дурной привычкой, так как люди, повинуясь ей и постоянно всем переча, чрезвычайно неприятны в обществе и не только нарушают и портят общую беседу, но и вызывают к себе неприязнь и даже враждебность там, где могли бы приобрести друзей. Я заразился этой привычкой, читая отцовы книги, полные богословской полемики. С тех пор я замечал, что люди здравомыслящие редко ею страдают, если не считать законников, студентов университета и всех, кто родом из Эдинбурга.

Однажды у нас с Коллинзом завязался спор о том, подобает ли давать образование женщинам и способны ли они к ученью. Коллинз считал, что учить их ни к чему и что они от природы не способны к наукам. Я доказывал противное – просто, может быть, из желания поспорить. Он был более красноречив, располагал более богатым запасом слов и порой, как мне казалось, побеждал меня не столько силой своих доводов, сколько умением облечь их в слова. Мы расстались, так ни до чего и не договорившись, и я, зная, что в ближайшее время мы не увидимся, сел и изложил свои доводы в письменном виде, а потом переписал их набело и послал ему. Он ответил, я не остался в долгу. Когда с той и с другой стороны было написано по три-четыре письма, мои бумаги случайно попали на глаза отцу, и он их прочел. Не вмешиваясь в существо нашего спора, он воспользовался случаем поговорить о том, как я пишу, и отметил, что хотя по части правописания и знаков препинания я превосхожу моего противника (этим я был обязан типографии), но сильно уступаю ему в изяществе слога, в ясности и логике, и тут же убедил меня на нескольких примерах. Я согласился с его замечаниями и стал уделять больше внимания своему слогу, твердо решив добиться в этом успеха.

В это примерно время мне попался в лавке старый экземпляр «Зрителя». Том третий. Раньше я этот журнал в глаза не видел. Я купил его, стал читать и перечитывать и пришел в полный восторг. Слог показался мне отменным, и я попробовал подражать ему. С этой целью я брал несколько статей и, кратко записав, какая мысль изложена в каждом предложении, откладывал затем статьи в сторону на несколько недель, а уж потом, не глядя в книгу, старался восстановить очерк, развивая одну мысль за другой так, как она мне запомнилась, и самыми, как мне казалось, подходящими для того словами. Потом я сличал моего «Зрителя» с подлинным, находил у себя ошибки и исправлял их. Но оказалось, что слов мне не хватает и нет умения быстро вспоминать их и пускать в дело, а умение это, думалось мне, у меня уже было бы, если бы я не бросил писать стихи; ведь для стихов постоянно требуются слова с одинаковым значением, но другой длины, чтобы соответствовали размеру, или же другого звучания – ради рифмы, и это заставляло бы меня беспрестанно добиваться разнообразия, а добившись его, удержать в памяти и распоряжаться им по своей воле. Тогда я стал перелагать некоторые из очерков в стихи, а спустя время, уже забыв первоначальный текст, снова переписывал прозой. Бывало и так, что я смешивал в одну кучу все мои краткие заметки, а через несколько недель пытался расположить их в наилучшем порядке, чтобы потом уже построить предложения и закончить статью. Так я учился логической последовательности мыслей. Затем я сравнивал мою работу с подлинником, находил и исправлял ошибки; а иногда не без радости замечал, что в каких-то второстепенных местах мне посчастливилось превзойти подлинник в логике или в слоге, и тогда я начинал надеяться, что когда-нибудь научусь сносно писать по-английски, что было моей заветной мечтой. Время для этих упражнений, как и для чтения книг, я выкраивал вечером после работы или рано утром до работы и по воскресеньям, когда я оставался в типографии один, по возможности избегая семейного посещения церкви, которого требовал отец, когда я еще жил дома, и которое я и сам доселе почитал своим долгом, хотя и уверял себя, что не имею на него времени.

Мне было лет шестнадцать, когда я прочел книгу некоего Трайона, рекомендовавшего есть только растительную пищу. Я решил последовать его совету. Брат мой, человек холостой, не вел своего хозяйства, а столовался вместе с учениками в другой семье. Мой отказ есть рыбу вызвал кое-какие неудобства, и меня частенько ругали за мои причуды. Я вычитал у Трайона, как готовить некоторые блюда, например картошку, рис, быстрый пудинг, после чего предложил брату, что, если он будет каждую неделю давать мне половину тех денег, которые платит за мои харчи, я буду столоваться своими силами. Он немедля согласился, и скоро оказалось, что мне хватает и половины того, что он мне дает. Так у меня прибавилось денег на покупку книг. Но было тут и еще одно преимущество. Когда брат и остальные уходили из типографии обедать или ужинать, я оставался там один и, разделавшись со своей легкой трапезой – часто она состояла всего лишь из пряника и ломтя хлеба, горсти изюма или пирожка от кондитера и стакана воды, – все остальное время до их возвращения мог уделять занятиям, в которых преуспевал лучше, чем когда-либо, ибо известно, что умеренность в еде и питье обеспечивает ясную голову и быстроту понимания.

В это-то время, поскольку мне не раз уже довелось стыдиться моего невежества по части счета, которому я в школе так и не выучился, я взял учебник арифметики Кокера и одолел его с величайшей легкостью. Прочел я также руководства Селлера и Шерми по навигации и усвоил те немногие сведения по геометрии, кои в них содержались, однако дальше в этой науке не продвинулся. И тогда же я прочел «Опыт о человеческом разумении» Локка и «Искусство мыслить» господ из Пор-Рояля.

Юный Бен Франклин разработал для себя «курс по совершенствованию писательского стиля», изучая и пытаясь воспроизводить очерки Джозефа Аддисона и Ричарда Стила, опубликованные в популярном лондонском журнале «Зритель» («Spectator»).

Этот ежедневный журнал выходил в 1711–1712 годах и распространялся рекордными по тем временам тиражами – до 3000 экземпляров. Он до конца XVIII века оставался образцом общественно-политического издания, ему подражали в России, во Франции и в других странах Европы.

Джозеф Аддисон, блестящий публицист и инициатор создания журнала, видел свою задачу в том, чтобы «вывести просвещенность из чуланов и библиотек, школ и университетов и поселить ее в клубах и ассамблеях, в кофейнях и за чайными столиками». Авторы журнала стремились «не столько потакать вкусам читателей, сколько возвышать их уровень», а свои взгляды излагали в ненавязчивой, занимательной форме.

Журнал знакомил читателей с новостями политики и общественной жизни, литературными новинками, веяниями в мире моды. «Гвоздем» каждого номера становились остроумные эссе, посвященные злободневным проблемам, волновавшим общество. В журнале была представлена целая галерея образов-масок: помещик, торговец, судейский, военный, священник, светский щеголь и т. д. Авторы высказывались от лица этих масок, подчеркивая при этом свою беспристрастность и «равную удаленность» от противоборствующих сторон. Критика «увещевала мягко и ненавязчиво, убеждала, а не карала». Журналисты провозгласили цель: «бороться со злом, а не отдельными лицами, и бичевать порок, не задевая людей».

Очерки Джозефа Аддисона и Ричарда Стила стали «целой эпохой в развитии журналистики». Бен Франклин, очарованный блестящей публицистикой этих авторов, стал активно перенимать их методы и оказался талантливым учеником.

Стараясь усовершенствовать мой слог, я купил английскую грамматику (кажется, Гринвуда), где были приведены образцы риторики и логики, причем второй из них кончался отрывками из спора по методе Сократа, и я не замедлил раздобыть Ксенофонтовы «Воспоминания о Сократе», включающие несколько примеров этой методы. Она меня пленила, я отказался от привычки слишком резких возражений и безапелляционных доводов, сменив ее на смиренную роль вопрошателя и сомневающегося. А поскольку я в то время, начитавшись Шефтсбери и Коллинза, и в самом деле сомневался касательно многих пунктов нашей религиозной доктрины, то метода эта оказалась для меня самой безопасной, а моих противников нередко сбивала с толку. Поэтому я широко ею пользовался и наловчился даже людей, превосходивших меня ученостью, вынуждать к уступкам, которых последствия они не могли предвидеть, повергать их в затруднения, из которых они не могли выбраться, и таким образом одерживать победы, каких не заслуживали ни я сам, ни положения, мною отстаиваемые. Прибегал я к этой методе несколько лет, но постепенно оставил ее, сохранив только привычку выражаться скромно и без самоуверенности, никогда не употреблять применительно к какому-нибудь спорному вопросу слова «разумеется», «безусловно» и им подобные, предпочитая выражения «я полагаю», «мне кажется», или «я думаю, что это так, и вот почему», или «так это мне представляется», или «если не ошибаюсь, это именно так». Привычка эта, думается, мне очень пригодилась, когда понадобилось внедрять некоторые мои мнения и склонять людей к принятию мер, за которые я ратовал. А поскольку главная цель всякого разговора заключается в том, чтобысообщать или получать сведения, доставлять собеседникам удовольствие или убеждать их, – я считаю, что разумным людям не подобает подрывать свою способность приносить пользу не в меру решительной манерой, ведь обычно это вызывает отвращение и отпор, а значит – идет во вред целям, для коих нам дана речь, а именно сообщать или получать сведения и доставлять удовольствие. Ибо если вы хотите сообщить какие-нибудь сведения, слишком резкая и догматическая манера может вызвать противодействие и ослабить внимание собеседника. Если же вы сами хотите обогатиться какими-нибудь сведениями, но даете понять, что ваше-то мнение на этот счет твердо, то люди разумные и скромные, неохочие до лишних споров, оставят вас пребывать в ваших заблуждениях. И не надейтесь, что вы доставите своим слушателям удовольствие или убедите тех, кого хотели бы иметь единомышленниками. Поуп прозорливо заметил:

 
Не дай понять ученику, что ты его учил,
Пусть думает, что знал и сам, да только позабыл.
 

И далее он советует нам, даже если мы в чем уверены, утверждать это как бы с оговоркой. Эта его строка рифмуется с той, которую он срифмовал иначе, причем, на мой взгляд, менее удачно:

 
Где нету скромности, там не ищи ума.
 

Если вы спросите, почему менее удачно, я должен спросить: а не является ли недостаток ума (если несчастному его недостает) сам по себе оправданием для недостатка скромности?

Об этом, впрочем, судить не мне.

В 1720 или в 1721 году мой брат начал издавать газету. Это была вторая газета, издававшаяся в Америке, и называлась она «Вестник Новой Англии». Раньше нее появились только «Бостонские известия». Помню, что несколько друзей отговаривали его от этой затеи, уверяя, что она не сулит удачи и что для Америки достаточно и одной газеты. Сейчас, в 1771 году, их выходит не менее двадцати пяти. Однако он не отступился от своего намерения, и я помогал ему набирать и печатать страницы, а потом разносил газету по городу.

Типографское оборудование в то время оставалось примитивным, качество его работы оставляло желать лучшего. Печатные станки без конца выходили из строя, а запчастей к ним не производили. Бен Франклин стал незаменимым для своего брата-печатника: изобретательный юноша оказался мастером на все руки. Бен самостоятельно чинил оборудование, совершенствовал технику печати, он даже научился отливать новые шрифты.

Братья печатали брошюры и книги. В 1719 году Джеймс получил заказ на печать тиража «Бостонской газеты». Через два года заказчик передал эту работу другому типографу, а Джеймс задумал выпускать собственное издание. В августе 1721 года вышел первый номер его газеты «The New-England Courant» («Курант Новой Англии») – лист, отпечатанный с двух сторон. Газета быстро стала популярной и раскупалась по довольно высокой для того времени цене – по 4 пенса за экземпляр. В отличие от других изданий, откровенно скучных в своем морализаторстве, эта газета была яркой, увлекательной, злободневной. Здесь остроумно высмеивались бюрократизм, корыстолюбие богачей, лицемерие служителей церкви, общественные нравы. Здесь впервые в американской прессе были использованы юмористические эссе, публиковались письма читателей к издателю.

По словам писателя Роберта Иванова, газета «The New-England Courant» помогла создать национальные традиции прессы, независимой от власти. «Первая попытка бросить вызов нормам», – писал историк литературы Перри Миллер.

Появление этой газеты стало крупным событием в общественной жизни и в истории американской журналистики.

Среди его знакомых были образованные люди, которые время от времени забавы ради сочиняли для его газеты статьи. Это повышало спрос, а господа эти часто нас посещали. Слушая их разговоры и рассказы о том, как одобрительно встречают их сочинения, я загорелся желанием тоже попытать счастья; но так как я был еще очень юн и подозревал, что брат не захочет печатать мои произведения, если будет знать, что они написаны мною, я однажды изменил свой почерк и ночью подсунул листок без подписи под дверь типографии. Утром брат его нашел и показал своим пишущим друзьям, когда те по обыкновению к нам зашли. Они прочли статью, обсудили ее при мне, и я с величайшей радостью убедился, что статью они одобрили и, теряясь в догадках, кто бы мог быть ее автором, называли только имена людей, известных своей ученостью и остротой ума. Возможно, мне просто повезло на критиков и сочинение мое было не столь хорошо, как мне тогда казалось.

Однако я, ободренный успехом, таким же способом опубликовал еще несколько вещиц, тоже принятых благосклонно; и держал это в тайне до тех пор, пока не иссяк скудный запас моих мыслей и тем, а тогда открыл тайну, после чего друзья брата стали относиться ко мне уважительнее, чем брат был недоволен, потому что опасался, вероятно не без основания, как бы я не загордился. Возможно, это было одной из причин тех размолвок, которые между нами начались в то время. Он, хоть и был мне брат, считал себя моим хозяином, а меня – учеником и соответственно ожидал от меня, как и от других учеников, кое-каких услуг, я же считал, что он мною помыкает и что брату пристало бы быть снисходительнее. Споры наши нередко приходилось разрешать отцу, и то ли я чаще был прав, то ли язык у меня был лучше подвешен, только решение его обычно бывало в мою пользу. Но брат был человек вспыльчивый, поколачивал меня, а этого я не терпел; учение порядком мне надоело, я только и мечтал о том, как бы его сократить, и наконец совершенно неожиданно к тому представился случай*.³

Раз в две недели Бенджамин стал подбрасывать под дверь типографии свои статьи, написанные от имени Сайленс Дугуд (Молчальницы Дугуд).

Убедительность Бена «в роли женщины» была потрясающей. По словам Уолтера Айзексона, «Сайленс Дугуд была немного жеманной вдовой, жительницей сельской местности – образ, созданный бойким неженатым бостонским подростком, который ни одной ночи не провел за пределами города».

Сайленс Дугуд, созданная Беном Франклином, называет себя «смертельным врагом деспотичного правительства и всевластия». Даже малейший намек на нарушение прав и свобод заставляет ее кровь «вскипеть». Почтенная вдова уверена в том, что «без свободы мысли не может быть никакой мудрости, и никакой гражданской свободы не может быть без свободы слова».

«Молчальница» резко отзывается о религиозных ханжах, которые лишь прикрываются маской благочестия, а на деле используют религию для продвижения по карьерной лестнице. Критикуя связь церкви и правительства, она (не называя имен) упоминает о губернаторе Томасе Дадли, который перешел из духовенства в законодатели: «Самый опасный лицемер в Содружестве – тот, кто оставляет слово Божие, чтобы заняться юриспруденцией. Человек, соединивший профессии юриста и проповедника, способен обмануть всю страну религиозным учением, а затем дезавуировать и его, якобы руководствуясь законом».

Сайленс Дугуд рисует удручающую картину американской системы образования. По ее наблюдениям, вход в храм Науки охраняют «два крепких дворецких» – Богатство и Бедность, и потому туда беспрепятственно проникают богатые бездельники, а талантливым беднякам вход воспрещен. Внутри храма Науки на высоком троне восседает Ученость. Большинство «поклоняющихся ей» учеников колледжей «довольствуются тем, что сидят возле ног Учености с Мадам Бездельем и ее прислужницей Невежеством». И возвращаются из храма Науки, «после множества сложностей и затрат, такими же болванами и олухами, как и были, разве что более самодовольными и чванливыми».

Яркие, остроумные очерки Бена Франклина пользовались огромной популярностью у читателей. Всего он написал 14 очерков под псевдонимом Сайленс Дугуд.

Газета Джеймса Франклина, содержавшая многочисленные выпады против властей, неминуемо должна была подвергнуться репрессиям. И они не заставили себя ждать.

В июне 1722 года Джеймс опубликовал в своей газете письмо, якобы полученное из Ньюпорта, – о том, что на побережье видели пиратов. И выразил сомнение в компетентности местных властей по вопросу поимки пиратов. Власти сочли публикацию «глубоким оскорблением» и арестовали Джеймса. В тюремном заключении, без суда и следствия, он провел месяц – до тех пор, пока доктор не зафиксировал ухудшение здоровья узника.

В отсутствие Джеймса издавал газету Бен. По словам одного из биографов Бенджамина Франклина, «молодой наборщик теперь не только верстал, набирал текст, печатал, но и выполнял обязанности редактора, корректора, автора. Показателем его успешной работы являлось то, что увеличился тираж, расширился круг читателей, газета стала приносить большие прибыли».

Когда Джеймс вышел на свободу, он не прекратил публиковать критические материалы на острые темы. После того как вышла еще одна его статья о двуличии религиозных деятелей, власти огласили свой вердикт: отныне Джеймс Франклин еще до публикации должен визировать у секретаря провинции каждый номер газеты, каждую брошюру или любое другое издание, выпускаемое от имени этого «бунтаря».

В январе 1723 года «владельцем» газеты стал шестнадцатилетний Бенджамин Франклин – «самый молодой в мире издатель». Популярность «The New-England Courant» росла, но, как писал один из биографов «американского мудреца», «газета не была достаточно большой, чтобы в ней хватило места для двух Франклинов! Джеймс… был способным типографом и журналистом, а Бенджамин в свои семнадцать лет был самым умным человеком Бостона и самым лучшим учеником в мире».

Одна из политических статей в нашей газете, какая именно, уже не помню, вызвала недовольство Законодательной Ассамблеи. Брата взяли под стражу, судили и приговорили к месяцу тюрьмы, как я понимаю, – по приказу спикера, за то, что он отказался назвать автора статьи. Меня тоже взяли и подвергли допросу; но, хотя я ничего не сообщил, удовольствовались предостережением и отпустили, решив, очевидно, что я как ученик связан обещанием хранить хозяйские тайны.

Пока брат находился в заключении, что очень меня возмущало, несмотря на наши личные разногласия, я возглавлял газету и осмелился раза два высмеять в ней наших правителей. Брат мой отнесся к этому снисходительно, но кое-кто стал поглядывать на меня косо, усмотрев во мне юного умника, не гнушающегося пасквилем и сатирой. Брата выпустили на свободу, но Ассамблея тут же издала очень странное постановление о том, что «отныне Джеймсу Франклину запрещается издавать газету «Вестник Новой Англии». Чтобы решить, как ему быть дальше, у нас в типографии собрались на совещание друзья. Кто-то из них предложил обойти это постановление, изменив название газеты, но брат усмотрел в этом неудобства, и был найден лучший выход: сделать издателем газеты Бенджамина Франклина, а чтобы Ассамблея не осудила его за то, что газету издает его ученик, решили вернуть мне мой старый договор, сделав на обороте надпись, что он меня отпускает вчистую. Эту надпись я при случае мог показать кому следует, а чтобы не лишить брата своих услуг, я подписал новый договор, уже не подлежащий оглашению.

План был ненадежный, однако его немедля привели в исполнение, и несколько месяцев газета выходила под моим именем.

А потом, когда мы с братом опять повздорили, я попробовал утвердить свою независимость, предположив, что он не решится заговорить о новом договоре. С моей стороны это было нечестно, теперь я считаю это первой серьезной ошибкой в моей жизни, но в то время это меня мало смущало, гораздо ближе к сердцу я принимал его крутой нрав, хотя в общем-то человек он был не злой, скорее это я бывал слишком дерзок и мог хоть кого вывести из терпения.

Видя, что я его покидаю, брат принял меры к тому, чтобы мне не дали работы ни в одной из бостонских типографий, не поленился обойти всех мастеров, и те один за другим указали мне на дверь. Тогда я надумал податься в Нью-Йорк, ближайший город, где, как я знал, была типография; я и без того подумывал, что с Бостоном пора расстаться: я успел подпортить свою репутацию в глазах партии, стоявшей у власти, и, судя по тому, как Ассамблея расправилась с моим братом, имел основания ожидать, что вскоре и у меня начнутся крупные неприятности; к тому же вследствие моих неосторожных замечаний о религии добрые люди уже стали показывать на меня пальцем как на еретика и безбожника. И я решил скрыться. Но на этот раз отец принял сторону брата, я понимал, что, вздумай я уехать открыто, мне сумеют помешать. И тогда мой приятель Коллинз взялся мне помочь. Он договорился с капитаном одного шлюпа, что тот доставит меня в Нью-Йорк, потому что я его друг, и якобы от меня забеременела одна беспутная девица, ее друзья грозят женить меня насильно, а поэтому ни появляться на людях, ни уехать открыто я не могу. И вот я продал часть моих книг, чтобы иметь денег на дорогу, меня украдкой посадили на шлюп, и через три дня, при попутном ветре, я уже был в Нью-Йорке, в трехстах милях от дома, семнадцатилетний мальчишка без рекомендации, почти без денег и ни души в Нью-Йорке не знающий.

Глава III
Прибытие в Филадельфию

Мои мечты о море к тому времени рассеялись, не то теперь я мог бы осуществить их. Но я успел овладеть ремеслом и, полагая себя изрядным работником, предложил свои услуги мистеру Уильяму Брэдфорду, который был первым печатником Пенсильвании, но уехал оттуда, поссорившись с Джорджем Китом. Работы он не мог мне дать, потому что заказов получал мало, а помощники у него и так были, но сказал: «У моего сына в Филадельфии недавно умер старший помощник, Аквила Роуз; поезжай к нему, думаю, у него найдется для тебя дело».

До Филадельфии было еще сто миль, но я сразу пустился туда на лодке через Амбой, отправив мой сундук и прочие пожитки морем. Когда мы пересекали бухту, налетел шквал, порвал в клочья наши гнилые паруса и погнал нас к Лонг-Айленду. По пути один пьяный голландец, тоже пассажир, свалился за борт. Я за волосы вытащил его из воды обратно в лодку. От холодного купания он слегка протрезвился и скоро уснул, но предварительно достал из кармана какую-то книжку и просил меня ее высушить. Это оказался мой давнишний любимец, «Путешествие Пилигрима» Беньяна на голландском языке, прекрасно отпечатанный, на хорошей бумаге и с гравюрами, в таком нарядном издании он мне на своем родном языке не попадался. Позже я узнал, что книга эта переведена почти на все европейские языки и читают ее больше, чем любую другую книгу, за исключением разве Библии. Сколько я знаю, наш славный Джон Беньян первым стал перемежать повествование диалогом, и эта метода любезна читателю, он в самых интересных местах начинает ощущать себя как бы собеседником, участником событий. Дефо с успехом употреблял тот же прием в своем «Робинзоне Крузо» и «Молль Флендерс», в «Религиозном сватовстве», «Семейном наставнике» и других сочинениях. То же делает Ричардсон в «Памеле» и др.

В американских колониях не было библиотек, а немногочисленные книги стоили очень дорого. Бен Франклин с детства тратил на приобретение книжек все свои сбережения. Конечно, и речи не могло быть об упорядоченной системе чтения: мальчик «проглатывал» ту литературу, какую смог достать. Позднее Франклин писал: «Я не раз сожалел о том, что в то время, когда у меня была такая тяга к знанию, в мои руки не попали более подходящие книги».

Небольшая библиотека его отца в основном состояла из религиозно-полемических сочинений. Они не оставили глубокого следа в душе мальчика. Аргументы богословов не показались ему убедительными, и он на всю жизнь потерял интерес к «беспредметным религиозным дискуссиям». Гораздо больше его впечатлили «Сравнительные жизнеописания» Плутарха (повествование о великих мужах Древней Греции и Древнего Рима).

Огромный интерес у пытливого подростка вызвала книга Даниэля Дефо «Опыт о проектах». В этом произведении представлен грандиозный план построения банковской системы, идет речь о совершенствовании путей сообщения, о создании благотворительных организаций, развитии торговли, необходимости женского образования и т. д. Бену, увлекшемуся столь серьезной литературой, было всего 12 лет. Прочитанное оказало на него глубокое влияние. В дальнейшем он с удовольствием выдвигал проекты улучшения жизни общества и воплощал их в жизнь.

Приблизившись к Лонг-Айленду, мы увидели, что высадиться в этом месте невозможно, берег был скалистый и прибой очень сильный. Мы бросили якорь и стали под ветер. Какие-то люди окликнули нас с берега, мы ответили, но за шумом ветра и прибоя не могли расслышать друг друга. На берегу виднелось несколько рыбачьих лодок, мы кричали и знаками просили выслать их за нами, но рыбаки либо не понимали нас, либо решили, что выполнить нашу просьбу не могут, и наконец ушли; тем временем уже темнело, и нам оставалось только ждать, когда ветер утихнет. Мы с хозяином лодки решили пока поспать, если удастся, и через люк забрались вниз, к нашему голландцу, который до сих пор не высох, потому что вода перекатывалась через борт нашей лодки и протекала к нам, так что скоро мы стали такие же мокрые, как и он. Так мы провели всю ночь, весьма, надо сказать, беспокойно, но наутро ветер стих, и нам удалось добраться до Амбоя, проведя в море тридцать часов без еды, а для питья имея только бутылку прескверного рома, потому что вода в заливе была соленая.

К вечеру я почувствовал сильный озноб и вынужден был лечь, но я читал где-то, что лихорадка отпускает, если выпить побольше холодной воды, и так и поступил; всю ночь я пропотел, к утру мне стало легче, и я, переправившись на пароме, пошел дальше пешком пятьдесят миль до Берлингтона, где, как мне сказали, можно найти лодку, которая доставит меня в Филадельфию.

Бен Франклин прибыл в Филадельфию, столицу штата Пенсильвания, в 1723 году. В это время город был совсем молодым, ему едва исполнилось 40 лет. Филадельфия была гораздо меньше Бостона (ее население составляло всего 10 тыс. человек) и отставала в сфере экономики и культуры, но очень быстро развивалась.

Филадельфия (греч. «Город братской любви») была основана в 1682 году Уильямом Пенном – видным деятелем протестантской общины квакеров. В XVII – начале XVIII века сюда устремились протестанты-квакеры из Англии, Германии и других стран Европы, спасаясь от религиозных гонений. Филадельфию в США до сих пор неофициально называют Квакертауном – городом квакеров.

Этот город стал «воротами Америки» для переселенцев из европейских стран. Через Филадельфию перетекали два потока мигрантов: один поток устремлялся на юго-запад, в долины Виргинии и Каролины, другой – на запад по направлению к горным перевалам Огайо. Не удивительно, что со временем Филадельфия стала «фокусом коммерции и культуры Старого Запада», коммерческим центром Северной Америки. Рекордными темпами здесь росла промышленность (железоплавильное дело, кузнечные мастерские). Сельскохозяйственная продукция региона (хлопок, пшеница, конопля, мясо крупного рогатого скота) пользовалась спросом в Америке, а также вывозилась на экспорт в Европу.

Центральная часть города была построена по плану Уильяма Пенна так, чтобы по ней было легко передвигаться. Город утопал в зелени, имел очень четкую планировку. Его украшали живописные дома-усадьбы, общественные скверы и набережные. Между городскими кварталами оставалось открытое пространство для предотвращения распространения огня. Реки Делавер и Скулкилл служили естественными границами, между которыми располагалась сеть длинных прямых улиц. Вскоре Филадельфия превратилась в один из самых крупных городов североамериканских штатов.

Весь тот день лил дождь; я промок до нитки, к полудню очень устал и остановился на ночлег в плохонькой харчевне, с сожалением подумав, что не следовало мне, пожалуй, уходить из дому. Вид у меня был такой жалкий, что по вопросам, какие мне задавали, я понял, что меня принимают за слугу, сбежавшего от хозяина, и по этому подозрению в любую минуту могут схватить. Однако утром я двинулся дальше и к вечеру, не доходя миль восемь или десять до Берлингтона, добрался до гостиницы, которую содержал некий доктор Браун. Пока я ужинал, он вступил со мной в разговор и, убедившись, что я много читал, проникся ко мне дружескими чувствами. Знакомство наше продолжалось до самой его смерти. В прошлом он, очевидно, был странствующим лекарем. Не было того города в Англии и той страны в Европе, о которых он не мог бы рассказать во всех подробностях. Он был хорошо образован, остроумен, но большой нечестивец и через несколько лет после нашей встречи задумал пересказать Библию стишками подобно тому, как Коттон проделал это с Вергилием. Многие факты он изобразил весьма забавно, и работа его, будь она опубликована, могла бы поколебать кое-какие шаткие верования, но она так и не увидела света.

Ту ночь я провел в его доме, а наутро дошел до Берлингтона, но там, к великому своему огорчению, узнал, что перед самым моим приходом лодки, регулярно курсирующие до Филадельфии, ушли, новых не ждут раньше вторника, а была суббота; поэтому я вернулся в город, к одной старой женщине, у которой закупил в дорогу имбирных пряников, и спросил ее совета, как мне теперь быть. Она предложила мне пока пожить у нее, и я согласился, потому что очень уж устал от пешего хождения. Узнав, что я типографщик, она даже подала мне мысль поселиться здесь и заняться моим ремеслом, не зная, что для этого требуется обзаведение. Она была очень гостеприимна, радушно накормила меня супом из бычьей головы, а в уплату взяла только жбан эля, и я успокоился, что до вторника не пропаду. Но вечером, когда я прогуливался у реки, к пристани причалила большая лодка, и оказалось, что она следует в Филадельфию. Меня взяли на борт пассажиром, и так как ветра не было, мы всю дорогу гребли; а около полуночи некоторые мои спутники, раньше не бывавшие в Филадельфии, заявили, что по всей вероятности мы проплыли мимо, и отказались грести дальше; другие просто не знали, где мы находимся, и вот мы повернули к берегу, зашли в небольшую бухточку, причалили у какого-то старого забора и, надергав из него жердей на дрова, развели костер (ночь была холодная, как всегда в октябре) и так просидели до рассвета. Когда же рассвело, кто-то сообразил, где мы: Филадельфия находилась чуть ниже по течению, мы увидели ее, едва вышли из бухточки, и, прибыв туда в воскресенье утром, часов в восемь или девять, высадились на пристани у Рыночной улицы.

Я для того так подробно описал это мое путешествие и намерен столь же подробно описать мои первые дни в Филадельфии, чтобы ты мог сопоставить столь мало обнадеживающее начало с тем, какого положения я там впоследствии достиг. Я был в рабочем платье, лучший мой костюм еще не прибыл. Я был весь грязный с дороги, карманы, набитые рубашками и чулками, оттопырились, и я понятия не имел, где искать пристанища. Я обессилел от ходьбы, гребли и беспрестанного передвижения; был очень голоден, а денег имел один голландский доллар и около шиллинга медью. Эту мелочь я отдал за проезд хозяину лодки, он сначала не хотел их брать, потому что я, мол, помогал грести, но я настоял. Когда у человека мало денег, он бывает щедрее, нежели когда имеет их много, – потому, возможно, что боится, как бы его не приняли за бедняка.

Потом я пошел по улице, глядя по сторонам, и возле рынка встретил мальчика, который нес хлеб. Мне уже приходилось питаться одним хлебом, и узнав у мальчика, где он его купил, я тут же направился в пекарню на Второй улице и спросил сухарей, имея в виду такие, как делали у нас в Бостоне, но оказалось, что здесь такими не торгуют; когда я попросил хлебец за три пенни, мне сказали, что хлебцев таких нет. Тогда я, не зная ни сортов хлеба, ни цен, попросил пекаря дать мне чего угодно на три пенни, и он дал мне три огромные пышные булки. Я удивился, что получилось так много, но забрал все, две булки сунул под мышку, а третью тут же начал есть. Так я прошел всю Рыночную до Четвертой улицы, между прочим, прошел мимо дома мистера Рида, моего будущего тестя, а дочь его, стоявшая на пороге, увидела меня и нашла, что вид у меня самый нелепый и уморительный, как оно, несомненно, и было. Потом я, не переставая жевать, свернул на Каштановую улицу, с нее на Ореховую и, сделав круг, опять очутился на пристани возле своей лодки, куда и заглянул выпить воды. Насытившись к тому времени одной булкой, я отдал две другие женщине с ребенком, которая приехала сюда вместе с нами и собиралась плыть дальше на той же лодке.

Подкрепившись, я опять пошел вверх по Рыночной улице, но теперь по ней, в ту же сторону, что и я, двигалось много чисто одетых людей. Я влился в этот поток, и он принес меня в молитвенный дом квакеров возле рынка. В молитвенном доме я, оглядевшись, сел на скамью и, так как никто ничего не говорил, а у меня глаза слипались после столь беспокойной ночи, скоро крепко уснул и проспал все собрание до конца, когда какой-то добрый человек разбудил меня. Это был первый дом в Филадельфии, в который я вошел и где я спал.