Czytaj książkę: «Дух Рождества»

Name: Дух Рождества
Author: Б. К. Борисон
ISBN: 978-5-04-256401-7

Б. К. Борисон

Czcionka:

B. K. Borison

GOOD SPIRITS: Ghosted (Book 1)

Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers

Перевод с английского Александры Патриной

* * *

Привет! Меня зовут Бэкс, и я пишу уютные любовные романы. Все началось с ноутбука в тихой гостиной. Я часами переносила на страницы чувства, которые переполняли мое сердце. Любовные истории для меня – воплощение безграничной надежды. В писательстве я больше всего ценю возможность сопричастности к сообществу романистов. Нигде прежде я не встречала такой открытости и теплоты. Писать я любила всегда. Еще в школе мы с подругами по кругу передавали общую тетрадь с фанфиками. После того как ее изъяли и зачитали на педсовете, я сбежала в интернет, скрывшись за псевдонимом. В 2021 году я решилась на публикацию первого романа, и все, что произошло с тех пор, превзошло мои самые смелые ожидания. С нетерпением жду продолжения этого пути и от всего сердца радуюсь, что вы со мной.

Для потерянных и забытых.
И для тех, кто верит и не отпускает.

Глава 1. Хэрриэт

В первый день декабря
Мне судьба принесла…

Весьма своевольную кошку, что обернулось разбитой коленкой и запутанной гирляндой.

Мне прекрасно жилось и без этих неприятностей, но они дружно налетели на меня и теперь не дают опомниться. Собственно, я спотыкаюсь о соседскую кошку и кубарем скатываюсь с крыльца. Она с мяуканьем несется за мной и лижет мне ладонь шершавым языком, как будто не из-за нее я растянулась на тротуаре возле своего небольшого дома, словно труп в детективном сериале. Это притом что ноги мне вдобавок оплетает провод с мерцающими лампочками.

Под жалобный вой Оливер я с трудом сажусь и внимательно разглядываю несчастную коленку. Колготки порваны, намечается огромный синяк, но крови нет… почти. Могло быть и хуже.

Тут я замечаю, что представительница кошачьих, из-за которой я с самого утра проявляю чудеса акробатики, держит в крошечных зубках конверт, а оттуда торчит карточка из плотного картона, тисненная золотистой фольгой. Настроение только ухудшается.

– Это могло бы и подождать, Оливер, – ворчу я, почесывая ее за ухом, а она кладет приглашение к моим ногам.

Честно говоря, могло подождать хоть до конца света.

Кошка опять мяукает и, толкнув меня в руку, убегает. Мол, не грусти, дорогая. Взмахнув рыжим хвостом, Оливер исчезает за углом – спешит по своим важным делам.

Я смотрю на конверт. За двадцать пять лет мама ни разу не потрудилась поменять оформление. В раннем детстве я пряталась за стеной приемной у нее на работе и смотрела, как мама медленно выводит каждое имя. Мне казалось, если она пишет так аккуратно и вдумчиво, значит, глубоко уважает каждого приглашенного. Но теперь я понимаю, что ей нравится сам ритуал.

Провожу пальцем по своему имени – Хэрриэт Йорк.

Никакого ласкового обращения – так и не догадаешься, что отправительница вообще-то меня вырастила. Точно такое же письмо получает папин бухгалтер и все остальные приглашенные на ежегодный рождественский бал Йорков. Мама никогда не нарушает традиций и очень строго соблюдает этикет, поэтому карточка приходит точно в срок – первого декабря.

Кладу приглашение в сумочку, стараясь не помять. Хотела бы я относиться к балам как к какой-нибудь ерунде, но не получается. Мысль о том, что в семье меня по-прежнему ждут, греет душу, хотя отношения у нас в последнее время разладились.

Выпутавшись наконец из гирлянды, я отползаю с тротуара и выуживаю из кустов у крыльца выпавшие из рук пакеты. К тому моменту, когда приходит приглашение, я всегда успеваю украсить дом. Это уже моя маленькая традиция в любимое время года. На выходных я достала с чердака все необходимое и разложила по кучкам, хотя какая теперь разница? Гирлянда, искусно обвивавшая перила, сейчас жалко свисает с них. От огромной пуансеттии, которую я двадцать шесть минут вертела и так и эдак, чтобы смотрелось красиво, оторвался лепесток.

Я поправляю край цветка-переростка, чтобы прикрыть полысевшее место.

– Ну вот, – говорю я. – Прямо как новая.

Моя тетя Матильда раньше заверяла, что почти все можно исправить, если посмотреть на ситуацию с другого ракурса или прикупить яркой мишуры. Вот и я взялась таким образом исправлять свою жизнь: начала с покупки непропорционально гигантских рождественских украшений. Я всегда пытаюсь отыскать в ситуации плюсы, а если не получается – бегу в крошечную кондитерскую на нашей улице и разгоняю тоску черничными слойками.

Не люблю зацикливаться на плохом. Никогда так не делала.

И сейчас не буду.

– Хэрри, ты как там?

На низкий деревянный заборчик у моего дома падает тень. Дэррил, почтальон, работающий в нашем квартале, отчаянно пытается посмотреть на меня из-за горы коробок, что держит в руках.

– Все хорошо, Дэррил.

Я прихрамываю к ограде и снимаю с его «Пизанской башни» верхние коробки. Почтальон благодарно улыбается, хотя за его пышными усами этого почти не видно. Зато возле глаз у него разбегаются лучики морщинок.

– Как вы догадались, что я упала?

– Наверное, потому что ты по сторонам не смотришь.

Груда коробок опасно покачивается, в почтальонской сумке через плечо явно лежит что-то объемное, и я невольно хмурюсь.

– Предпраздничная суматоха? Так рано?

– Да нет, просто перепутал адреса и теперь стараюсь все исправить. – Дэррил поворачивается боком, чтобы меня видеть. – Не понимаю, как умудряюсь столько ошибаться.

Ошибается он всю свою карьеру – двадцать с лишним лет приносит не те посылки не тем людям. Не представляю, почему человек с топографической неграмотностью пошел именно в почтальоны. Я бросаю взгляд на коробки, которые забрала, и указываю на зеленую табличку возле перекрестка.

– Вы перепутали улицу. В адресе написано Моррис-стрит, а вы на Мюррей-стрит.

Дэррил, прищурившись, смотрит на выведенные на бумаге буквы и удивленно охает:

– Надо же, а я и не заметил. Даже не верится!

Мне тоже, учитывая, что на прошлой неделе он уже перепутал эти две улицы. Большинство местных жителей тратит воскресенье на то, чтобы разобраться, у кого чья почта. На той неделе Дэррил ошибся столько раз, что мы даже решили свезти все отправки в одно место, чтобы каждая нашла адресата.

– А может, я возьму эту коробку и занесу нужному человеку по дороге на работу? – Я поудобнее устраиваю тяжелую посылку под мышкой. – Тогда вы спокойно развезете остальные на нашей улице, и вам не придется возвращаться.

– Ты правда поможешь? – расцветает Дэррил.

Мне доводилось выполнять задания посложнее за меньшую благодарность.

– Люблю играть в Санту, – улыбаюсь я и похлопываю почтальона по плечу. – Еще увидимся!

– Сегодня, надеюсь, не придется, – обернувшись, подмигивает он мне и идет дальше по тротуару.

* * *

В первый день декабря
Мне судьба принесла…

Две перепутанные посылки, внеплановое посещение аптеки в поисках пластыря и ни одной черничной слойки.

– Прости, дорогая, но все закончились, – хмурится Пола из-за стойки. Уголки ее рта печально опускаются. Я прихожу в кондитерскую Полы с тех пор, как мне исполнилось шесть лет и я впервые прижалась перепачканным черникой лицом к стеклу витрины. – Может, возьмешь с клюквой или с яблоками?

Нет. Я хочу с черникой. Сама мысль об этом нежном сахарном наслаждении помогла мне пережить ужасное утро. Я бежала за сладкой мечтой, как ослик – за подвешенной перед носом морковкой. Но Пола не виновата, что слойки закончились, поэтому я с вымученной улыбкой киваю: сейчас бы в прямом смысле выгребла из кондитерской последние крошки.

– Да, давайте с клюквой, спасибо.

Пока Пола лезет в длинную стеклянную витрину, я изучаю пострадавшее колено. Дырка на колготках увеличилась – словно молния расползлась вверх по бедру. Я похожа на какую-то праздничную гранж-рок-принцессу: твидовая юбка, сапоги до колена. Пластырь с единорогом хотя бы добавляет красок. Уже неплохо.

– Ой-ой…

Я вскидываю голову. Пола согнулась пополам, обшаривая витрину.

– Что такое? – спрашиваю я. Ненавижу эти «ой-ой». Еще одно такое восклицание за сегодня, и я не выдержу.

– Похоже, слоек вообще не осталось.

– Совсем? Даже с клюквой? Ни одной нет?

В моем голосе такое разочарование, что лицо Полы смягчается.

Я ведь всегда покупаю слойки первого декабря. Всегда.

– Просто обычно ты гораздо раньше приходишь, – разводит руками женщина, критически осматривая меня из-за стойки. Кивает на мою разбитую коленку: – Подралась на улице? Что с тобой случилось?

– Жизнь случилась, – бормочу я. Пришла за слойками позже обычного, потому что делала хорошее дело, но, похоже, все добро наказуемо.

Вспоминая о том, что за мной собирается очередь, окидываю глазами остатки выпечки. В витрине лежат только круассаны со сливочным маслом и парочка пончиков, присыпанных сахарной пудрой.

– Дайте мне пончик, пожалуйста. – Я оглядываюсь через плечо. – Извините, что задерживаю.

– Ничего страшного. – Пола цепляет пончик металлическими щипцами и кладет в бумажный пакет. – Возьмешь еще кофейку? Есть мокко с перечной мятой, как ты любишь. На выходе скажешь Имани, что это за счет заведения.

– Спасибо, Пола. – Я растягиваю губы в улыбке.

Попивая несчастный кофе, я съедаю несчастный пончик по дороге к «Вороньему гнезду», антикварному магазинчику, который несколько лет назад достался мне в наследство от тети Матильды. В украшенном сахарной пудрой свитере сворачиваю на извилистую улицу, петляющую по историческому центру Аннаполиса, а затем прохожу вдоль гавани по мощеной дорожке, ведущей прямиком к лавке. Та приютилась в самом конце улицы, ждет меня – мой второй дом вдали от родного, – а с обеих сторон от маленького здания поблескивает вода.

Кедровая черепица. Зеленая отделка. Над дверью – табличка с фигурными золотыми буквами. Входя в магазин, я провожу пальцами по высечкам на косяке парадной двери – так мы с сестрой каждое лето измеряли рост.

И если родители хранили наши документы и другие важные бумаги в аккуратной папке в офисе, то тетя Матильда устроила из своего дома целый музей нашего детства. Тут я чувствую себя особенно уютно – среди забытых вещей, наваленных на полки и теснящихся в шкафах. Для меня это источник надежды. Приятная компания. Не раз я брала в руки потерянную безделушку и видела красоту в ее изъянах. Мне всегда было любопытно: если усердно зализывать раны и лечить синяки, получится ли потом засиять? Сможет ли кто-нибудь увидеть во мне ценность, какую я видела в забытых безделушках?

Я шагаю с тротуара на деревянный мостик к дверям, негромко стуча каблуками. Тетя Матильда с усмешкой называла это ходьбой по краю. Ближе к двери перепрыгиваю через последнюю деревяшку и приветствую две дугласовы пихты, терпеливо ждущие меня у порога, – их доставили издалека, с фермы, где выращивают рождественские елки. Я собираюсь украсить магазин, слушая проникновенные песни Бинга Кросби¹, льющиеся из древнего проигрывателя, а заодно натолкать в рот побольше мятной коры², чтобы превратить это утро в не более чем плохое воспоминание.

Но мои тщательно продуманные планы так и остаются где-то под пихтами. У меня даже не доходят руки установить деревья на подставки. Стоит перевернуть табличку «открыто» на двери, как в магазин вереницей прибывают посетители. Я могла бы порадоваться, что у нас так много народу, однако в основном люди только задают кучу вопросов, но ничего не покупают – они словно проверяют мое дружелюбие на прочность, а я упорно держусь только за счет силы воли. Обычно мне нетрудно поболтать, но одна дамочка пятнадцать минут говорит с кем-то по громкой связи, другая пытается навязать мне какую-то маску для волос, которой добросовестно пользуется уже десять лет, а некий мужчина средних лет, обутый в кроссовки New Balance, громко пыхтя, бродит по закутку с мебелью.

– У вас нет прикроватных тумбочек в разборе? – кричит он мне, уперев руки в бока и случайно потеряв грязно-белую кроссовку.

Хочется огрызнуться, мол, у нас не IKEA. Но я откладываю возражения в тот же ящик, что и тоску по черничным слойкам, а на лицо приклеиваю улыбку.

«Думай о хорошем, – велю я себе. – Думай о хорошем, только о хорошем, думай о хорошем…»

– Нет, антиквариат в разобранном виде не продается, – ровным тоном отвечаю я, гордая тем, что не сорвалась. – Зато у нас есть очень красивые тумбочки.

К тому моменту, как солнечные лучи в задних окнах тают, я успеваю жутко устать, коленка ноет, а украшения не развешаны, не считая скромной омелы над дверью в кладовку. Я переворачиваю табличку на двери – «закрыто» – и провожу рукой по колючим лапам пихты.

– Не волнуйся, подруга, завтра будет новый день.

Хорошо бы он сложился лучше, чем сегодняшний. И хорошо бы у меня нашлось время украсить деревья гирляндами.

Под свист ветра над водой я запираю магазин тяжелым фигурным медным ключом. Очередная безделушка тети Матильды, которую у меня не хватает духу осовременить. Засовываю ключ в карман и выхожу на улицу, где в вечерних сумерках просыпаются мягко поблескивающие фонари.

По дороге домой я больше не спотыкаюсь ни о какую кошку. На крыльце не навалена груда чужих посылок и гигантских рождественских украшений. Дом как дом на тихой улочке в Аннаполисе. И дверь как дверь, разве что нужно прижать ногой правый нижний угол, чтобы открыть ее.

Меня встречает мерцание гирлянды на елке. Я бросаю вещи возле двери, после чего, извиваясь, снимаю колготки. Натягиваю любимую пижаму – красно-белый фланелевый костюм с танцующим оленем – и собираю кудрявые волосы в хвост. Сегодня я скрашу свои разочарования фильмом «Светлое Рождество» и мятным чаем. А завтра начну все сначала.

Рождество всегда было моим любимым временем в году. Единственный период, когда волшебство становится реальным и витает в воздухе где-то совсем рядом. Кажется, протяни руку – и вот она, магия. Словно можно поймать ее замерзшими пальцами, как карамельку или пачку попкорна, перевязанную красивой ленточкой. Ощутить ее, как потрескивающий в камине огонь или имбирные пряники только из духовки. На Рождество чувствуешь, что все в жизни складывается правильно. Что все вокруг настоящее.

Я удобно устраиваюсь на мягком диване и, развернув карамельную тросточку, смотрю фильм, где Бетти и Джуди³ поют про сестер. У меня в горле сразу появляется плотный тугой комок. Сестры.

Все детство мы с сестрой на Рождество лежали перед телевизором на полу, прижавшись друг к другу, и раз за разом пересматривали эту сцену. Обещали, что останемся такими навсегда: будем улыбаться, смеяться, танцевать – вместе, до конца жизни. Мы наблюдали, как мама с тетей все время грызлись, пока их отношения окончательно не разрушились. Нам так не хотелось. Для себя мы загадывали лучшее.

Но когда я в последний раз разговаривала с сестрой, кругом цвели вишни, а на ее щеках блестели слезы. Хоть мы и надеялись сохранить отношения, в итоге все же умудрились повторить историю мамы и тети.

Я пошла одной дорогой, Саманта – другой.

Отгоняю эту мысль. Сегодня же первое декабря. Неподходящий день для болезненных воспоминаний. Время Дэнни Кэя⁴, мятных леденцов и уютнейших носочков.

Традиция. Надежда. Тепло.

Я так занята поглощением чая и навязыванием себе мыслей о лучшем, что не замечаю, как у меня под носом происходит нечто важное. Например, в гостиной вдруг появляется некто. Далеко не сразу я все-таки улавливаю шаркающие шаги и вижу большую грозную тень, загораживающую сверкающую елку. Незнакомец откашливается, я резко поворачиваюсь на звук и…

Кричу. Ору во весь голос и кидаю в мужчину первое же, что попалось под руку. Пульт от телевизора, просвистев над плечом незваного гостя, падает рядом с фигуркой маяка.

Незнакомец даже не вздрагивает, так и смотрит на меня из сумрака.

– Привет, Хэрриэт, – непринужденно здоровается он.

Голос грубый. С легким акцентом, который невозможно определить. А пока чужак прячется в тени, я вообще неспособна разобрать, кто там. Различаю только массивную фигуру, квадратный подбородок и опущенные руки.

Я вжимаюсь в дальний угол дивана. Дыхание учащается. Именно с такой завязки и начинаются все подкасты о загадочных убийствах.

– Не бойся. – Незнакомец поднимает руки и показывает пустые ладони.

Не бойся. Серьезно? И это мне говорит человек, который неизвестно как проник в мою гостиную? Он подходит ближе, и на его угловатом лице пляшут отблески гирлянды. Челюсть тронута щетиной, а над губой намек на усы. Незнакомец проводит рукой по растрепанным на ветру волосам.

Я вцепляюсь в карамельную тросточку. Она не настолько острая, чтобы проткнуть гостя, однако у меня в крови бушует достаточно адреналина, чтобы нанести чужаку пусть и легкие, но повреждения.

– Чего тебе надо? – выдыхаю я.

– Я хочу тебе помочь. – Он шагает мне навстречу. – Еще не поздно, Хэрриэт. Ты можешь все исправить.

– Вы что… в секту меня зазываете? – недоуменно моргаю я. – Мне у вас делать нечего, спасибо. – Его лицо остается невозмутимым, а я нервно перевожу взгляд от двери к незнакомцу и обратно. – Как вы попали в мой дом?

– Я…

– А главное: когда вы уйдете?

– Я не…

– У меня тут нет ничего ценного. – Я прикусываю губу. – Ну, вернее, есть. Вон тот пряничный домик на полу расписан вручную. На черном рынке за него можно что-то выручить.

Вскинув брови, мужчина изучает фигурку и медленно повторяет:

– На черном рынке…

– Забирайте, – шепчу я. – Забирайте и уходите. Пожалуйста.

Мужчина качает головой и снова смотрит, как я съеживаюсь на диване. Задерживает взгляд на моих узорчатых пижамных штанах.

– Да не нужен мне твой пряничный домик, – говорит он, потирая подбородок.

– А что вы тогда хотите? Убить меня?

«Ну ты молодец, Хэрриэт, – фыркает мой внутренний голос. – Очень тонкая игра».

– И убивать я никого не собираюсь. – Свет падает на его лицо. Угловатое, острое, а глаза пронзительные. У незнакомца ходят желваки, а потом он вдруг вскидывает голову и грозно рокочет: – Мне нужна твоя душа.

Живот сводит от страха, и я молчу в ожидании пояснений. Их нет.

– Слушайте, звучит как-то по-убийственному.

– Я не буду тебя убивать.

– А как тогда получить мою душу? Только убить!

– Да нет же, – стоит на своем мужчина. – Я не…

– Ну просто… Если вы не убийца, тогда хорошо бы вам как-то по-другому знакомиться с людьми, потому что…

– Я пришел сравнять счет, – торопливо обрывает меня он, повысив голос. В его тоне звучит типичное раздражение, мол, опять все идет не по плану. Что ж, ладно. Нас таких теперь двое. Губы незнакомца сжимаются в ниточку, и он как-то странно на меня смотрит, а в глазах у него что-то блестит. Огонек. Почти что пламя свечи. – Я Дух Прошлого Рождества, Хэрриэт. Время воздать тебе по заслугам.

У меня отвисает челюсть. Карамельная тросточка падает на пол.

В первый день декабря
Мне судьба принесла
Полосу неудач —
И призрака в придачу…

Глава 2. Нолан

Хэрриэт в немом удивлении застыла на диване и вытаращилась на меня огромными карими глазищами, судорожно натянув на грудь плед. Если поначалу она еще пыталась что-то тараторить, то теперь, похоже, решила притвориться мебелью.

Ну и отлично. Ждать я умею.

Я еще не отошел от испуга: как-никак телевизионный пульт едва не снес мне ухо. Это был, конечно, далеко не первый случай, когда, завидев меня, люди сразу нападали, но я точно не ожидал такой реакции от хрупкой девушки в нелепой пижаме.

Пока Хэрриэт смиряется с услышанным и происходящим, я залезаю рукой в плотные ветви елки и достаю из-под них небольшой пульт. Аккуратно кладу его на журнальный столик.

Девушка сдавленно хрипит, будто захлебывается.

Как мило.

– Вы не… – Она сглатывает и, резко втянув в себя воздух, выдыхает, а потом наконец выдает: – Вы не похожи на привидение.

– Ну-у… – тяну я, и это слово неуверенно повисает в воздухе. Не привык, что люди сомневаются в моем существовании, даже когда я стою прямо перед ними.

– Ну? – недоуменно переспрашивает Хэрриэт.

У самого ее локтя стоит кружка в форме рождественской елки, а на многочисленных подмигивающих гирляндах висят гроздья карамельных тросточек – вот оборвется провод, и пожар обеспечен. Каждый свободный дюйм пространства занят всевозможным хламом. Не дом, а сущий кошмар, но… пожалуй, нарядный. Нарядный кошмар.

– Я оно и есть, – отвечаю я, пытаясь собрать все свои потусторонние силы в кулак.

– Привидение?

– Да, – киваю я. – Я призрак. Или дух. Называй как хочешь.

Хэрриэт медленно моргает. Ее непослушные светлые кудряшки небрежно забраны в хвост на макушке. Две прядки, вырвавшиеся на свободу, обрамляют высокие скулы. Девушка с силой потирает кулаками глаза, словно пытаясь избавиться от наваждения, а потом, уронив руки на колени, смотрит на меня затуманенным взглядом и опять озадаченно моргает.

– А ведь правда. Кто же еще? – немного истерически хихикает Хэрриэт, закатывая глаза к потолку. – Призрак! – бубнит она себе под нос. – Он призрак!

– Да, я призрак, – соглашаюсь я.

– Призрак, – повторяет девушка, а ее саркастическая улыбка постепенно гаснет.

– Дух Прошлого Рождества, да, – уточняю я.

– Вас прислали за мной? – Она тычет пальцем себе в грудь. – Именно за мной?

Я киваю.

– Правда? Вот прям сейчас? – щурится Хэрриэт, морща нос. – Просто… в это очень сложно поверить.

– Всем сложно.

– Так вы точно за мной? Я ведь, знаете, хороший человек. Плачу налоги. Кормлю соседскую кошку, – сдвигает брови девушка. – Вы уверены, что вломились в мой дом не по ошибке?

– Я не вламывался и даже не входил, – качаю головой я, обводя рукой комнату. – Я появляюсь там, куда меня отправят. Так случайно выходит, когда тебя за кем-то посылают.

Хэрриэт возится под пледом, задумчиво шевеля губами. Здесь тоже нет ничего особенного. Сначала человек впадает в шок, потом недоумевает, а затем начинает отрицать. Пытается осмыслить, ка́к я внезапно предстал пред его взором. Понимаю, я не выгляжу как призрак. Скорее как самый обычный мужчина. Коричневые ботинки. Темные джинсы. Теплая фланелевая рубашка. Меня никогда не привлекали трюки некоторых моих коллег, любящих появиться чересчур эффектно. Зачем эта клоунада, если достаточно уже того, что я просто возникну из ниоткуда? Не хватало еще нацепить на себя длинный белый плащ для большего драматизма.

Хотя, может, и стоило бы. Так процесс пошел бы быстрее.

Надо взять на заметку.

Хэрриэт медленно находит меня взглядом, и что-то в выражении ее лица не дает мне покоя. Я склоняю голову набок и изучаю девушку. Она кажется мне… знакомой. Как будто неуловимое воспоминание. Или… образ? Что-то вроде того. Словно песня, которую я когда-то слышал.

– Мы раньше встречались?

– Не знаю, – слабым голосом отвечает Хэрриэт и ерзает на диване, отчего свет падает на нее под другим углом. Наваждение улетучивается. – Скажите мне вот что… Вы не только взломщик, но еще и сталкер?

– Да не влезал я к тебе в дом, Хэрриэт! – закатываю я глаза. – Появился здесь по волшебству.

– По волшебству, – скептически вторит она. – А вас не смущает, что с волшебством или нет, но вы все-таки ворвались в мой дом?

– А можно мы не будем говорить о том, что я сюда якобы вломился? – Я потираю переносицу.

– А вам что, настолько неприятна эта тема?

Ну и кошмар. Только прибыл на задание, а уже злюсь. Обычно раздражение приходит только на втором или третьем воспоминании. А вообще проводить праздники в поисках худших представителей рода человеческого – так себе занятие для загробной жизни, лучше я от него не сделался.

Мне все сложнее себя контролировать, и магия рвется на свободу: свет в комнате то ярко вспыхивает, то меркнет. Глаза у Хэрриэт округляются.

– Давай еще, – с придыханием просит она.

– Нет.

– Почему?

Потому что я не нарочно, но ей об этом знать необязательно.

– Не положено.

В девушке, похоже, зреет чувство протеста. Она выпрямляется на диване, и плед сползает с плеч.

– Мне нужны доказательства!

– Доказательства чего?

– Твоей… ну… призрачности. У тебя есть документы? – Из-под пледа показывается тонкая рука, сжимающая карамельную тросточку с заостренным концом. – Допустим… удостоверение?

– Значок духа?

– Значок, не значок… Не знаю, что там у вас.

– Значков у нас нет. Вообще никаких документов.

– Очень удобно, – сощуривается Хэрриэт.

– Я подниму этот вопрос на следующей летучке, – пожимаю плечами я.

– На летучке? Так вас много?

Я киваю. Нас целые сотни. Не может же за всеми отъявленными негодяями мира гоняться всего один Дух Прошлого Рождества. Это непосильная задача.

– Ну ладно. Хорошо. Очень хорошо, – скороговоркой шепчет Хэрриэт. Она стреляет глазами то вверх, то в сторону. Потом обратно к потолку и снова вбок. На третий раз она останавливает взгляд на мне и требует: – Сделай что-нибудь призрачное.

О, небеса. Что за женщина!

– Нет.

– Докажи, что ты дух, – настаивает Хэрриэт. – Сделай что-то такое, что может только привидение. Ну, там, со светом поиграй.

– Это тебе не фокусы для вечеринки. – Я скрещиваю руки на груди.

– Так бы сказал любой смертный, – самодовольно ухмыляется девушка.

– Я вдруг откуда ни возьмись появился у тебя в гостиной. Разве этого мало?

– Ты вышел из-за елки, – уточняет Хэрриэт. – Значит, мог и через парадную дверь проскользнуть.

Я поворачиваю голову и красноречиво смотрю на замок на двери. Там еще и цепочка накинута.

– Не проскальзывал.

– Тогда в окно.

– Оно тоже заперто.

Хэрриэт вскидывает брови, явно мысленно ища объяснение.

– А вдруг это просто реалистичный сон? – мямлит она и щиплет себя за запястье.

– Нет, не сон, – усмехаюсь я.

– Ты слишком молодой для призрака! – раздраженно пыхтит Хэрриэт.

– Кто бы говорил, – хмыкаю я. – Умер молодым.

– А что у тебя с голосом?

– Ты про акцент? – изгибаю бровь я.

Хэрриэт кивает.

– Я умер ирландцем.

– Значит, ты больше не ирландец? – хмурится она.

– Нет, все еще ирландец.

– Тогда почему бы тебе не наведаться к какой-нибудь хорошей девушке в Ирландии?

– Не знаю. Меня послали сюда, – потираю подбородок я. – Наверное, за вами, американцами, больше грехов водится.

– Грубиян, – оскорбленно пыхтит Хэрриэт.

– Ну да, – пожимаю плечами я. – Вы, ребята, те еще самовлюбленные типы.

Девушка замолкает и глубоко задумывается. Тишину нарушает лишь бормотание телевизора у меня за спиной и хруст карамельной тросточки, когда Хэрриэт откусывает от нее кончик. На девушке фланелевая пижама с принтом в виде маленьких оленей, а на ногах – теплые красные носки. Не будь этот образ нелепым, то показался бы даже милым.

– Итак, за мной прислали призрака… – проговаривает Хэрриэт. – Видимо, я сделала что-то ужасное, и теперь за мной охотятся. Дух.

– Ну, в целом так, да.

– А ты уверен, что тебе нужна именно я?

Щелкаю пальцами, и у меня в руке появляется бумажный свиток. Я разворачиваю его и, прищурившись, с трудом читаю неразборчивый почерк. Изабелла, моя начальница в Отделе Духов и Искуплений, привыкла все делать по старинке. Инструкции к заданиям пишет от руки и выдает нам лично.

– Ты ведь Хэрриэт Йорк, так? Двадцать семь лет? Хозяйка «Вороньего гнезда»?

Она озадаченно пялится на меня, пытаясь понять, откуда взялся свиток.

– У тебя там что, бумага с моим именем? – шепчет девушка.

– Да, мне ее выдали.

– А ты совсем не стараешься опровергнуть версию, что ты сталкер, приятель.

– Да не сталкер я, – вздыхаю я. – Мне нужна твоя душа.

– Ага, конечно.

– Именно так все и есть.

В последний день ноября каждый Дух Прошлого, Настоящего и Будущего Рождества получает от Изабеллы указания – и вперед. Нам дается целый декабрь, чтобы наставить грешников на путь истинный, а иначе они обречены на печальное и никчемное существование. Мне вот выпало подготовить Хэрриэт к свиданию со следующим духом, пока ее жизнь не полетела в тартарары.

Или куда там еще. Мне никогда не было дела до того, что происходит, когда моя работа окончена.

– Начнем с самого начала? – предлагаю я. – Может, тогда тебе будет легче смириться с моим появлением?

Хэрриэт садится на колени. Еще одна кудряшка отчаянно рвется на свободу.

– Что ж, давай попробуем.

– Я Дух Прошлого Рождества. Меня прислали наставить тебя на путь истинный. Мы покопаемся в твоем прошлом, чтобы ты поучилась на своих ошибках.

– Ладно, – тянет девушка, и интонация у нее не столько утвердительная, сколько вопросительная.

– Да? Хорошо? Ты готова?

– Не очень. – Хэрриэт засовывает карамельную тросточку за щеку. – У меня есть вопросы.

– Какие? – обреченно уточняю я.

– Насчет моих ошибок. – Голос девушки смягчается, а в карих глазах мелькает сожаление. Она моргает – и вот его уже нет. – Что я делала не так?

– Вот заглянем в твое прошлое – и ты все увидишь.

– И все?

– Ну, примерно.

– А ты уверен, что я вообще совершала серьезные ошибки? – Хэрриэт, видимо, все еще не убеждена. – Настолько фатальные, чтобы за мной прислали духа?

Руки чешутся достать из заднего кармана джинсов свиток и сунуть этой упрямице под нос. Хочется крикнуть: «Вот, полюбуйся! Здесь твое имя! И почему ты тогда не веришь в рождественскую магию?» Я раздраженно провожу ладонью по волосам и останавливаю ее на затылке.

– Волшебство само решает. Тебя еще можно спасти, если ты, конечно, исправишься. Ты должна искупить грехи.

Эти смертные все одинаковые. Сначала возражают, вроде как они такие хорошие и никакой кары не заслужили, но от правды не убежишь. Воспоминания не лгут.

А я не обрету покой, пока не выполню обязанности призрака. Ни на секунду лишнюю не задерживался бы в этом аду, если бы не долг. И так уже сто лет здесь кручусь. Устал.

– Давай приступать, – нетерпеливо требую я и протягиваю Хэрриэт руку.

– Что ж, давай. Наверное, – неуверенно отвечает подопечная. – Но могли бы и подождать.

– Зачем? – спрашиваю я, едва сдерживая стон.

– Просто я пока не уверена, что это не глюки, а общаться с призраком мне сегодня не хочется. Большое спасибо за визит, а теперь возвращайся в тот уголок моего подсознания, откуда появился. Мне пора на боковую. Давай считать, что в мятный чай добавили что-то не то и этот вечер мне привиделся, – хмурится она и потирает пальцами виски. – Может, я вообще головой ударилась.

– Мне, конечно, очень приятно слышать, что я прекрасно вписался в твой сон, но так дела не делаются. Я не могу просто взять и исчезнуть. Меня приставили к тебе на все праздники, пока ты не признаешь ошибки прошлого и не перейдешь в ве́дение Духа Настоящего Рождества.

– Ничего себе! – почти истерически смеется Хэрриэт. – Сколько правил!

– Много, – киваю я. – Переход к другому духу – целая процедура.

Девушка будто пробует мои слова на вкус.

– Все так рационально организовано.

– Да, – соглашаюсь я. – Сам рад, что у нас идеальный порядок.

Когда я умер, никто не предоставил мне право выбора, но если бы оно у меня было, я бы никогда не пошел в призраки. Опять эта вечная рутина: сидеть на одном месте и наблюдать, как люди проживают свои жизни. За особо мерзкими типами еще и гоняться надо. Отсматривать их позорные, тяжкие воспоминания.

Проведя больше сотни лет в погонях за худшими представителями рода человеческого, я почти забыл, как жил сам. Сохранились лишь невнятные вспышки цвета, звуки. Пастельный голубой. Цвет морской волны. Бледно-бледно-розовый. Волны, бьющиеся о борт корабля, далекий колокольный звон. Маяк на берегу.

Не моменты, а именно вспышки. Я потерял себя прошлого. И теперь я дух. Пустая оболочка, приговоренная постоянно сталкиваться с чужими ошибками.

– Пора начинать, – цежу сквозь зубы я, снова протягивая руку.

– Нет, спасибо.

Хэрриэт даже не шевельнулась.

– Хэрриэт, – устало выдыхаю я, и моя рука бессильно падает.

– Дух, – бурчит она, хватая кружку.

– От судьбы не уйдешь.

– Отличная реплика, – изгибает бровь девушка.

Я неловко переступаю с ноги на ногу. Как-то слышал эту самую фразу от другого Духа Прошлого Рождества. Она мне показалась очень грозной.

Но, похоже, в этот раз она не сработала.

– Что мне сделать, чтобы ты взяла меня за руку?

Хэрриэт задумчивым взглядом ощупывает мое плечо и всю руку до самой кисти. Призраков редко видят, а потому почти никогда не разглядывают. Необычное чувство, когда на тебя смотрят так пристально. Под ее цепким взглядом я невольно напрягаюсь, и по моей спине бежит холодок.

Пальцы подрагивают.

– Я бы хотела поговорить с вашим начальством, уважаемый Дух Прошлого Рождества.

Хэрриэт смотрит мне в глаза.

– Вот только не надо, пожалуйста! Еще не хватало на меня жалобы строчить.

Она смеется. Звонкий хохот будто рвется наружу. Кажется, Хэрриэт свойствен именно такой смех, и моя решимость ее перевоспитать постепенно тает.

– Тогда сам поговори с руководством, – улыбается девушка. – Только так ты убедишь меня пересмотреть прошлое, или что ты там собирался со мной делать. – Она натягивает на себя позабытый плед и зарывается в него, как зверек – в норку. Щеки у нее порозовели, а губы приобрели карамельно-красный оттенок. Хэрриэт теперь идеально сочетается с елочной гирляндой – такая же яркая и сияющая. – Если придешь еще и завтра, тогда я, может, и поверю, что ты не приснился мне в странном лихорадочном сне.

– И это все, что тебе нужно? Чтобы я вернулся?

Она кивает и смотрит мимо меня на экран телевизора, где по-прежнему идет фильм. Помню, в тот год, когда вышло «Светлое Рождество», я сидел на заднем ряду кинотеатра вместе с другими смертными, держа на коленях коробку с коричными конфетами Hot Tamales, а сердце у меня билось быстро-быстро. Я смотрел, как Дэнни Кэй кружит и кружит Веру-Эллен, одетую в бледно-розовое платье, и у меня горели ладони. Наверное, сказывалась тоска по дому или еще что-то вроде того. В груди давило, а я не мог разобраться в этом чувстве. Не мог даже придумать ему название.

И вот на меня опять нахлынуло ощущение чего-то знакомого.

Скрип лодочных досок под ногами. Соленый морской воздух, мои руки на блестящем металле.

Бледно-бледно-розовый цвет.

– Завтра, – медленно повторяю я, пытаясь поймать отголоски воспоминаний, но тщетно.

Я занимаюсь какой-то ерундой посреди чужой гостиной. Со мной никогда такого не случалось. Никто раньше не отказывался взять меня за руку… и уж точно не требовал поговорить с начальством. Но не могу же я пригвоздить Хэрриэт к дивану и заставить ее согласиться вновь пережить прошлое. Она должна сама сделать выбор.

Очередное наше маленькое правило.

– Да. Завтра. – Непонятно откуда Хэрриэт достает ведерко с попкорном. Это уже ее магия. – Если будешь уходить через окно, закрой его за собой, ладно? А то сквозняк.

– Мне не нужно окно, Хэрриэт, – устало выдыхаю я, и отчего-то мне вдруг становится забавно. – Я же дух.

– Ага, конечно.

Я нерешительно отступаю обратно к елке и твердо говорю:

– До завтра. – Возможно, к тому времени я и сам смогу разобраться в своих чувствах.

Хэрриэт отрешенно поднимает вверх большой палец. Я закатываю глаза и творю волшебство. Оно окутывает меня, словно коконом, раньше, чем она успевает придумать очередное объяснение всему увиденному этим вечером.

Или запустить в меня еще чем-нибудь.

Глава 3. Нолан

На мощеной улочке на полпути от Капитолия штата Мэриленд к гавани стоит ничем не примечательный магазинчик с пустой витриной. Притаился между кафе-мороженым и лавкой, где торгуют рыболовными снастями и другим морским снаряжением. Окна закрыты выцветшей коричневой бумагой, а перекосившийся зеленый навес выглядит так, будто кто-то пытался его сорвать.

Люди проходят мимо, не обращая на магазин никакого внимания, не видя пыльных окон: еще бы, ведь дальше по улице можно купить вкусных карамелек. В это время года кругом пахнет ирисками и какао. Горячим шоколадом. А еще мятым бархатом и свежей сосной.

Меня огибают прохожие, закупающиеся к праздникам, они почти не замечают ни меня, ни пустой витрины. Я прячу лицо в воротник и схожу с тротуара, как вдруг меня плечом задевает женщина, а ее ярко-красная сумка с золотистой фурнитурой едва не сбивает меня с ног. Я хватаю незнакомку за руки, чтобы не упала, а она смущенно и рассеянно улыбается, чирикает извинения и спешит дальше к друзьям.

Она меня больше и не вспомнит. Ни разу.

Если не считать моих подопечных и нескольких обитающих в этом городе призраков, то никто уже сотню лет не смотрел прямо на меня. Люди держатся на почтительном расстоянии, обтекают меня, словно река – камень. В глубине души они понимают, что я не такой, как они, и что от меня надо держаться подальше. Я не отсюда, не оттуда, а из принципиально иного места. Из другого времени. Я выжидаю, я слушаю, я наблюдаю, как мир вокруг меня растет и меняется, хотя сам я никуда не двигаюсь.

Будь я пессимистом, назвал бы такое существование пустым.

А по факту это все-таки жизнь, просто загробная.

Я открываю скрипучую дверь в заброшенный магазин, и меня приветствует колокольчик на аккуратной красной ленточке. Долгое время в офис можно было попасть через отдел текстиля в лавке «Для дома, для души». Под фразой «для души», видимо, подразумевалось переселение душ в загробный мир. Начальство считало эту задумку с порталом в магазине удачной, но потом один полтергейст обосновался в кресле-мешке в виде чизбургера, и смертные начали задавать вопросы. С тех пор наши стали действовать осторожнее.

Хоть снаружи магазин и выглядит обветшалым и частично разрушенным, внутри все иначе. Солнечный свет, льющийся через стеклянный потолок, освещает просторное помещение. В самом центре комнаты прямо сквозь плиточный пол пробивается огромный тис, тянущийся шишковатыми корявыми ветвями вверх. У ствола примостились два удобных стула, а рядом – высокая стойка из красного дерева, специально загораживающая единственную дверь.

– Нолан! – машет мне из-за стойки ресепшен хрупкая женщина с гладкими светлыми волосами. На запястье у нее мелькают браслеты, на рубашке расплылось пятно от варенья, а на краю стола лежит надкусанная булочка. – Какой сюрприз!

Мужчина со старой ковбойской шляпой под мышкой, терпеливо ждущий возле стойки, слегка оборачивается. Кивает мне, и я поднимаю руку в знак приветствия. Я его не узнаю, но это нормально. Порой мне кажется, что в Аннаполисе призраков даже больше, чем живых.

Бетти, работающая администратором, сколько я себя помню и, наверное, даже дольше, показывает на один из стульев.

– Присядь пока. Сейчас помогу этому господину и займусь тобой, хорошо?

– Не торопись. Мне не к спеху. – Я опускаюсь на стул под деревом и вытягиваю ноги. – Могу и подождать, ничего страшного.

Чтобы скоротать время, пока Бетти закончит тихую беседу с незнакомым ковбоем, я гляжу на облака через стеклянный потолок. В этом зале всегда такое чувство, будто попал внутрь калейдоскопа: приглушенные размытые цвета, плохо различимые звуки…

В доме Хэрриэт я ощущал себя так же, но как-то повеселее. То был рождественский калейдоскоп.

Карамельные тросточки. Кудрявые, непослушные волосы. Пижама с оленями. Никогда еще не видел таких нелепых костюмов, даже когда наставлял на путь истинный человека, считавшего, что можно спать в обтягивающем спортивном комбинезоне.

Это что, подарок? Или шутка такая? Неужто Хэрриэт сама себе купила эти вещи?

Какая странная, эксцентричная девушка… Просто заноза.

Дверь за стойкой открывается и захлопывается, и я перевожу взгляд на Бетти.

– Нолан! – подзывает она меня, кокетливо покачивая в руке булочкой с джемом. – Я освободилась.

Бетти откусывает добрую половину булочки, отчего на блузку дождем сыплются крошки. Глаза блаженно закрыты.

– Правда освободилась? – уточняю я. – Если тебе нужна лишняя минутка, могу подождать…

– Нет-нет. – Бетти запихивает за обе щеки остатки булочки. – Небольфые неприятнофти на круговом перекрефтке у феркви, – поясняет администратор, продолжая жевать. Затем, наконец проглотив, заговорщицки подносит ладонь ко рту и добавляет: – У Рида куча проблем с заданием. Новая владелица дома упорно окуривает верхний этаж шалфеем. Риду приходится оттуда уходить – а некуда, – натянуто улыбается Бетти. – Ну да ладно. Чем тебе помочь? Обычно в праздники ты так рано не появляешься. Как успехи с заданием?

Мое задание превратилось в катастрофу. Хэрриэт не верит ни единому моему слову и упорно не желает признавать себя грешницей. Ах да, еще она потребовала, чтобы я пришел в офис и поговорил с начальством.

– У меня… затруднения, – выдавливаю я, потирая подбородок. – Хотел бы обсудить кое-что с Изабеллой.

– Тебя тоже пытались изгнать шалфеем? – сочувственно спрашивает Бетти.

– Нет, обошлось без него.

– Тогда что? Дешевые свечки от экстрасенса из Уолдорфа?

– Нет, ничего такого. – И хорошо, а то, говорят, после них головная боль не проходит целыми десятилетиями. – Мне просто надо поговорить с Изабеллой. Буквально пару минут, если можно.

– Что ж, – понимающе кивает Бетти, смахивая крошки с юбки. – Ты ее знаешь.

Вот уж правда. Изабеллу я знаю с тех пор, как очутился в ее чистеньком кабинете, ошарашенный, промокший до нитки: я ведь утонул в океане. Она глянула на меня, изогнув бровь, и спросила: «Чего ты на меня так уставился?»

Как будто я по собственной воле выпал за борт в зимний шторм.

Вот уж чем-чем, а тактичностью Изабелла не отличается.

– Все равно мне надо с ней увидеться.

Бетти тянется к телефону на краю стойки и набирает три цифры. Рядом словно из воздуха материализуется очередная булочка, будто вселенная, судьба или еще какая высшая сила заранее предугадала, что́ ей сейчас нужно.

– Тебе конец, – сообщает та.

– Не в первый раз, не так ли? – усмехаюсь я.

– Смотри не растеряй свое чувство юмора, когда зайдешь к Изабелле, – фыркает Бетти.

Слышатся ленивые гудки, резкий голос, а затем в трубке повисает тишина, пока администратор объясняет, что и как. Пауза тянется на пару томительных секунд дольше, чем следовало бы. Даже тис позади меня начинает нервно шуршать листьями.

– Она согласна тебя принять. – Бетти, состроив гримасу, возвращает трубку на место, однако я не тороплюсь уходить.

– Бесится?

Бетти сплетает пальцы и кладет руки на стойку. Открывает рот, закрывает, а потом все-таки выдавливает:

– Мне не положено о таком распространяться.

– Значит, бесится, – вздыхаю я.

– Лучше сам проверь, – пожимает плечами администратор и кивает на закрытую дверь за стойкой. – Иди, дорогу знаешь.

Неприметная дверь ведет в такой же скучный коридор, но освещенный уже не солнцем, а флуоресцентными лампами. По обе стороны – бесконечные двери, расположенные на одинаковом расстоянии друг от друга. На каждой – аккуратная табличка. Слева – «Фантомы», «Упыри», «Злобные духи». Справа – «Ангелы-хранители», «Купидоны», «Совесть».

«Все так рационально организовано», – вспоминаю я голос Хэрриэт.

Лучше и не скажешь.

Насчет летучек, кстати, я не шутил. У нас даже есть квартальные отчеты. А еще Центр премирования, но в их системе поощрений я так и не разобрался. В качестве бонуса – летние пикники, куда явка обязательна.

Дверь с надписью «Бесы» зловеще поскрипывает. Перед входом в отдел «Смерть с косой» капает вода из кулера. Из комнаты полтергейстов доносится жаркий спор: протяжный вой с акцентом то нарастает, то снова стихает. Так вот куда ушел ковбой с ресепшен…

Рождественским духам выделили кабинет в самом конце коридора: дверь из темного дерева с сияющей золотой ручкой. Раньше сверху еще висела праздничная омела. Не понимаю, зачем Изабелла ее сорвала.

Я дважды стучу в такт мелодии Jingle bells, надеясь хоть немного умаслить начальницу.

Без толку.

– Войдите, – раздается гулкий голос.

Сначала я просовываю в проем только голову, опасаясь появиться перед ней целиком. Изабелла уже хмурая, и масштаб катастрофы лишь подчеркивается мигающим ободком с оленьими рогами. Только моя начальница способна в новом рождественском аксессуаре выглядеть угрожающе. Темные волосы аккуратно заправлены за уши, смуглая кожа безупречно гладкая. Острые скулы. Карие умные глаза.

Поговаривают, она погибла накануне своего двадцатилетия и не сумела смириться с безвременной кончиной, а потому до сих пор психует. Работать Изабелла пришла сначала в отдел дежавю, но потом, в конце пятнадцатого века, ее перевели к призракам и наваждениям. С тех пор она и руководит рождественскими духами.

Кабинет у нее такой же аскетичный, как и весь отдел в целом, если, конечно, не считать рабочего стола и книжной полки за ним. Каждый дюйм пространства уставлен разнокалиберными стеклянными шарами со снегом. Один из них Изабелла держит в руке – внутри сферы над темным городским пейзажем лениво пролетают маленькие снежинки.

Начальница отставляет шар в сторону, а я закрываю за собой дверь.

– Нолан, – бесцветным тоном произносит Изабелла.

– Изабелла, – киваю я, – всегда рад приветствовать.

Она кивает и медленно проводит кроваво-красным ногтем по куполу другого шара.

– Либо ты побил какой-то рекорд, либо пришел меня позлить. – Пауза. – Так что именно тебя привело?

– Никакой рекорд я не побил, – признаюсь я, сцепив руки за спиной.

Изабелла поджимает губы. На ободке мигают огоньки: то красные, то зеленые.

Красные. Зеленые. Красные. Зеленые.

– Откуда этот ободок? – выпаливаю я. Никогда не видел на ней никаких украшений, кроме разве что кокетливых сережек.

– Вышестоящее руководство решило, что мне надо бы создать чуть больше праздничного настроения, – еще сильнее мрачнеет она. – Ты пришел про ободок спросить?

– Нет, я…

– Значит, про грядущий корпоратив?

– И не про него. Я хотел узнать…

– Естественно, ты хотел что-то узнать, иначе не заявился бы сюда. В мой кабинет. В самом начале праздников. – Начальница откидывается на спинку стула. – Выкладывай, Нолан.

Я сжимаю зубы, а потом опять расслабляю мышцы. Стоит ли говорить, что от ее ободка веселее не стало?

– Меня что, послали на какой-то тренинг?

– Что? – опять сдвигает брови Изабелла.

– Вы устроили мне обучение, ничего не сказав?

Она так долго таращится на меня, что хочется поскорее выскользнуть за дверь. Я опасливо поглядываю на начальницу.

– Какое сегодня число, Нолан?

В самом центре книжной полки за спиной Изабеллы, посреди уймы шаров, стоит маленький квадратный календарик. Дата «2 ДЕКАБРЯ» буквально смотрит на меня из-за плеча начальницы.

– Второе декабря.

– Верно.

Она аккуратно дотрагивается до ободка, и мигающие огоньки ровно загораются красным. На лицо падает странная тень, отчего оно кажется особенно угловатым, а слишком алые губы теперь подозрительно похожи на кровь. Изабелла вполне могла бы работать со злыми духами, если бы захотела. И почему она не переведется…

– По-твоему, – продолжает начальница, – я могла бы устроить обучение второго декабря, то есть в самом начале горячего сезона?

– Нет, – пристыженно отвечаю я, запихивая руки в карманы.

– Тебе нужно обучение, Нолан?

– Ну… нет?

– Это что, вопрос?

– Нет, – повторяю я уже с нисходящей интонацией. – Нет, обучение мне не требуется.

– Вот именно. Ты дух уже больше ста лет. Разумеется, тебя нечему учить. – Изабелла трогает ободок, и он опять начинает подмигивать. – Тогда почему ты об этом спрашиваешь? Нечем заняться?

– Так я за этим и пришел. У нас какая-то ошибка.

Начальница сурово смотрит на меня.

– С моим заданием, – поясняю я.

– О чем это ты?

– Она… – Взбалмошная. Неуклюжая. Честная. – Слишком молодая.

– Возраст к характеру не относится, Нолан, – отмахивается от меня Изабелла. – Ты работал и с девушками помладше.

– Я помню. Но с этой точно что-то не так.

Она словно книга, попавшая не на ту полку. Фальшивая нота в песне. Веревка, протершаяся в середине. Хэрриэт Йорк не похожа на других наших подопечных, но я не могу понять, в чем дело.

– Она милая, – неловко выдавливаю я. Хочется пересказать наш чудной вчерашний разговор, но не получается. – Мои подопечные… обычно вообще не такие.

Если конкретно, то Хэрриэт слишком уж любит карамельные тросточки и носит странные пижамы, хотя при этом в ней чувствуется что-то особое. Не напускное. Она назвала себя хорошим человеком, и я…

Кажется, я ей поверил.

Раньше такого не случалось.

– И ты сделал столь вопиющие выводы о ее характере после одного-единственного разговора? – со скучающим видом цедит Изабелла.

Я хмурюсь, и моя скованность уступает место раздражению.

– А разве не вы всегда советовали верить, когда нутро что-то чует?

– У тебя нет никакого нутра, – сухо отрезает начальница. – Ты же мертв.

– Все равно в этой Хэрриэт есть что-то особенное. – Почти знакомое. Необычное, пожалуй. – По-моему, ей не требуется наша помощь. Проверьте, пожалуйста, не возникла ли какая-то ошибка. Буду очень признателен.

Изабелла сжимает губы в нитку. Берет очередной шар – на этот раз внутри гавань с маяком по центру, – изящно трясет его, и стекло заволакивает снежинками. Когда они оседают, маяк покрыт блестящими огоньками. Лампа на верхушке слабо мерцает, а потом затухает.

– Я здесь уже тысячи лет, Нолан. Я видела столько прошлых, настоящих и будущих судеб, что ты и представить себе не можешь. Я видела то, что ты не в состоянии понять. – Начальница отрывает взгляд от шара. Глаза у нее серьезные. Усталые. Впервые за долгое время – человечные. – Нет здесь никакой ошибки. У нас такого не бывает. Уж точно не в этом деле. Тебе не просто так дали Хэрриэт Йорк. Ты сам должен во всем разобраться.

Сердце, которого у меня вроде как нет, пропускает удар. Кажется, это угроза. Ну или, по крайней мере, предупреждение.

– А если не получится?

Изабелла опять переворачивает шар, и свет в маяке резко гаснет.

– Провалишь задание – расхлебывать последствия будешь сам.

Глава 4. Хэрриэт

– Тут на дне трещина. Видите? Вот здесь!

Я с деланым интересом прикусываю щеку, изучая микроскопическую трещинку на дне музыкальной шкатулки, проданной неделю назад. Прекрасная вещица – позолоченная клетка, увитая цветущим виноградом, в центре которой сидит певчая птичка. Я обрадовалась, что ее купили кому-то в подарок. Даже потратила уйму времени, чтобы красиво упаковать шкатулку.

Взяла хорошую оберточную бумагу. Завила ленточку.

Теперь никакой ленточки нет. И тонкой золотистой бумаги тоже. Представляю, как плоды моих тяжелых усилий валяются в какой-то урне, и в груди бурлит негодование. Сделав глубокий вдох, я все же проглатываю злость.

Подумаешь, бумага. И ленточка недорогая. Их легко заменить.

Женщина в спортивных легинсах наклоняет музыкальную шкатулку и упорно тычет пальцем в трещинку размером не больше дырочки от канцелярской кнопки.

– Не могу же я подарить сестре на Рождество сломанную шкатулку! – заявляет покупательница. – Даже не верится, что вы торгуете бракованным товаром!

– Она не сломана. – Я забираю у нее вещицу и аккуратно поворачиваю колечко на дне. Птичка начинает медленно вращаться, издавая прелестную хрустальную мелодию. – Видите? Все работает.

Но женщина, будто не слыша, вырывает шкатулку у меня из рук и снова ее наклоняет. Вещица глухо ударяется о стойку, и я сжимаю челюсти до скрежета зубов. Неужели нельзя поосторожнее?!

– Но здесь трещина, – не сдается покупательница.

– Да, но…

– Здесь тре-щи-на, – повторяет она очень медленно, четко проговаривая каждый слог, будто я не поняла после предыдущих сорока семи раз. Негодование растекается от моей груди к щекам, и лицо начинает пылать. Наружу рвутся извинения, но я сдерживаюсь. А женщина щурится. – Если тут трещина, значит, шкатулка сломана.

Нет, трещина означает, что шкатулка целыми поколениями исправно выполняла свои функции. Что вещицу сотни раз брали в руки, чтобы сотни раз послушать песню птички. Что шкатулка одна в своем роде. Не такая, как все.

Трещина – отличительный знак.

Крошечное несовершенство, а женщина уже готова из-за него избавиться от уникальной вещицы.

Я опять забираю шкатулку, сдерживая возражения. Я сегодня уставшая, и меня не взбодрил даже литр хорошего кофе из кафе через дорогу. Ночью снилось что-то странное. Ко мне протягивал руку хмурый красавец-мужчина в старом выцветшем плаще.

Вот что значит заснуть перед зажженной елкой, выпив полпачки просроченного мятного чая. Пробудилась я по-прежнему на диване, во рту у меня были выбившиеся из хвоста волосы, по телевизору шло «Светлое Рождество», а вот человек, назвавшийся духом, бесследно испарился.

На всякий случай я проверила, закрыты ли окна.

– И что вы предлагаете? – спрашиваю я.

Лично я поставила бы сегодняшний день на паузу и ушла бы отсыпаться. Такое ощущение, что я совсем не вникаю в разговоры с покупателями, и меня это бесит.

– Обменять на другую, – отвечает женщина таким тоном, будто говорит с идиоткой. – Без трещины.

– Другой у нас нет, – хмурюсь я. – Это антикварный магазин. Здесь все вещи в единственном экземпляре.

Они уникальны, оригинальны, найдены мной на онлайн-аукционах, распродажах имущества и наследства, благотворительных ярмарках по всему Мэриленду – тетя Матильда тоже так выискивала интересные экземпляры. Пока родители мотались по делам в законодательное собрание штата, мое детство проходило в беготне мимо стеллажей в тесной антикварной лавке. Тогда мне это казалось волшебным путешествием. Кольца размером с мою ладонь, ожерелья, сияющие разноцветные камни. Тарелки с нарисованными лошадьми, музыкальные шкатулки. Хрустальные бокалы, отбрасывающие радужные блики на потолок, корзинки ручной работы. Тетя Матильда говорила, что прийти в «Воронье гнездо» все равно что забраться в сундук с сокровищами.

В магазине до сих пор сохранилось волшебство, но сегодня утром я никак не могу его уловить. Неудивительно, что я не в восторге от людей, смотрящих на антиквариат как на забавные безделушки.

А вдобавок у меня так и не дошли руки установить пихты.

– То есть у вас больше нет таких шкатулок? – еще больше сердится покупательница. – Ни одной?

Именно это я ей и сказала. И не раз.

– Музыкальные шкатулки есть, но другие, – коротко объясняю я. – Точно такой же, как эта, нет, но остальные тоже уникальные. Не хотите на них взглянуть? Уверена, мы подберем…

– Мне нужна именно такая, – настаивает женщина, тыча пальцем в верхушку позолоченной клетки. – С птицей. Моя сестра обожает наблюдать за пернатыми. Любит воробьев.

Я удивленно смотрю на собеседницу. В клетке сидит вовсе не воробей. Там голубь.

– Мне что… заново ее упаковать?

– Да нет же, мне нужна точно такая же, но с целым дном! Сколько раз еще повторять? Я же все объяснила!

Разговор опять пошел по кругу. Эта тетка случайно не родственница того мужчины, который хотел тумбочку в разборе?

– Может, я просто верну вам деньги? – Мне всегда было проще уступить, чем идти на конфликт, тем более заведомо пустой. Я забираю шкатулку со стойки. Пусть лучше остается со мной. – Если хотите, объясню, как дойти до магазинчика через два квартала – попытайте счастья там.

За пару минут я выдаю женщине деньги, и она, нацепив на вздернутый нос солнцезащитные очки, выскальзывает наружу, хлопнув дверью. Ну а я, не дожидаясь ухода посетительницы, поворачиваю колечко на дне шкатулки и слушаю первые дрожащие ноты мелодии.

– Ты же не сломалась, правда? Просто чуточку пострадала. – Я провожу пальцем по крохотной трещинке. – Ничего страшного. Ей же хуже.

Ставлю шкатулку на место и, закрыв глаза, упираюсь кулаком в грудь. Там что-то болит, и я никак не могу избавиться от этого ощущения, сколько бы ни пыталась.

А вдруг вчерашний дикий сон – это пророчество? Вроде как совесть подставила мне зеркало. Может, я и вправду совершала плохие поступки. Может, я и вправду плохой человек.

– Ну и стерва тебе попалась. – Из-за стеллажей, словно джинн из бутылки, появляется моя помощница Саша. Я слегка вздрагиваю, а она, сощурившись, спрашивает: – Ты чего такая нервная?

– А ты чего подкрадываешься?

Саша пожимает плечами.

– Да ничего. – Я убираю волосы с лица. – Странные сны. Просроченный чай.

И призрачный мужчина, который якобы пришел за мной, чтобы я искупила свои страшные грехи.

Саша задумчиво смотрит на меня и занимает свое законное место за кассой. Место, которое я покинула двадцать пять минут назад, чтобы наконец поставить пихты. Место, где Саши не было, когда в магазин пришла женщина в легинсах.

– Можем внести ее в черный список, – предлагает Саша.

– У нас нет такого списка, – отвечаю я, глядя, как она тычет по кнопкам допотопного кассового аппарата. Черный лак на ногтях облупился, на пальцах несколько колец, которые никак друг с другом не сочетаются. Она словно сияет в приглушенном свете витражного фонаря на потолке, и ее светлые волосы, рассыпанные по черному свитеру, отливают розовым. Для человека, напоминающего фигурку с праздничного торта, она поразительно ловко умеет выстраивать личные границы.

Когда вырасту, хочу быть как она.

– Как и возвратов, – пропевает Саша. – Только это не помешало тебе пойти у клиентки на поводу.

Ответить мне нечего. Мы давно не можем прийти к одному мнению ни по поводу возвратов, ни насчет черного списка. Мы с Сашей будто играем в хорошего и плохого полицейских. Я прогибаюсь перед любым покупателем, а она, если раздражается, тупо смотрит на человека и молчит.

– Где ты была? – интересуюсь я. – Кажется, я просила тебе постоять за кассой.

– Унюхала мист Love Spell от Victoria’s Secret, когда та тетка открыла дверь. – Саша натягивает на нос очки. – Меня срочно вызвали в кладовку.

– Кто тебя туда вызвал? – закатываю глаза я. Мы ведь в магазине вдвоем.

– Я сама.

– Ага, значит, тебе понадобилось срочно отсидеться в кресле-мешке в дальнем углу кладовки, – фыркаю я. – В том самом кресле, о котором я, как ты думаешь, ничего не знаю. Тебе приспичило почитать, пока я разбираюсь с той привередой.

– Называй как хочешь. – Губы Саши трогает неуловимая улыбка.

Моя помощница клацает еще одной кнопкой, и из верхушки аппарата выползает чек. Нам и правда нужно купить новую кассу, но стоит мне услышать скрипучий звон, с которым выезжает ящик для налички, как рядом будто появляется призрак тети Матильды, ругающейся себе под нос. Тоска по ней до сих пор лежит у меня на душе тяжелым камнем. Я слишком сентиментальна, чтобы расстаться хоть с какой-нибудь вещью, напоминающей о тете.

Кассовый аппарат издает еще один печальный стон. Я морщусь.

– Можешь сегодня выполнить заказ для театра?

– Ага, – кивает Саша, изучая счет. – Я уже начала складывать все в поддоны. К вечеру, когда приедет грузовик, управлюсь.

– Отлично, спасибо.

Может, я и пляшу под дудку покупателей, но именно эта бесконфликтность и помогла мне заключить несколько контрактов с местными фирмами: благодаря им мы с горем пополам выбрались из долгов, накопившихся лет за десять. Впервые за столько времени «Воронье гнездо» начало приносить прибыль.

Саша отрывает чек от вяло свисающей над полом ленты и аккуратно складывает втрое, приговаривая:

– Девочки любят, чтоб было красивенько.

– А мы любим их за это. – Я пихаю ее в бедро. – Не прикидывайся, я же знаю, что ты собираешь бронзовые подсвечники.

– Грешна, – усмехается Саша, лезет под стойку за планшетом и пакетиком с орехами и сухофруктами – эти сокровища она припрятала тут, похоже, еще неделю назад. – Ладно, пойду в кладовку. Если понадоблюсь, зови.

– Как будто ты придешь, – хмыкаю я, глядя, как она лавирует между стеллажами.

– По-смот-рим, – по слогам пропевает помощница. Она замедляет шаг и останавливается рядом с элегантным резным платяным шкафом так, что мне видна только ягодно-розовая макушка, и кричит: – Учись отстаивать себя! Кончай возвращать людям деньги и не давай на себя наезжать!

Я опять беру в руки музыкальную шкатулку.

– Постараюсь.

Впрочем, стараться я как раз не собираюсь. Люди всегда считали мое природное смирение слабостью. Каждый раз, когда мне приходилось участвовать в дебатах на юрфаке, комментарии я потом выслушивала неутешительные. Слишком робко. Не умеет надавить на собеседника. Из-за нерешительности оратора аргументы кажутся неубедительными. От Йорк-младшей ждали куда большего, и я всю жизнь не могу избавиться от груза возложенных на меня надежд. Писать у меня получается лучше, чем говорить.

Преимущество у того человека, который понимает, когда бросаться в бой, а когда проще отсидеться в сторонке. Я хорошо ориентируюсь в ситуации и знаю, чего ожидать. Этот навык я отточила до совершенства, проведя детство с холодными родителями в холодном доме. Порой лучше притвориться маленьким и слиться с пейзажем, чтобы тебя не заметили.

Даже если это равнодушие сильно ранит.

– Даже не верится, что она дает такие советы именно тебе, – льется знакомый голос сбоку от кассы. – Отстаивать себя? – цокает языком вновь прибывший. – А я и не думал, что у тебя с этим проблемы.

Я так резко оборачиваюсь, что шея протестующе хрустит. В магазине появился тот самый дух из моих сбивчивых бредово-мятно-лихорадочных сновидений. Он стоит сбоку от кассы, держа в руках по стаканчику с кофе.

Вчера вечером я толком не разглядела лицо незнакомца, но теперь вижу его во всех деталях.

Яркие темно-синие глаза. Густые ресницы. Нос с небольшой горбинкой, будто его разок-другой ломали. Уголки полных губ чуть усмехаются. Над левой бровью тонкий белый шрам.

Если это и правда призрак, то очень красивый.

– Опять ты, – шиплю я.

– Опять я, – отвечает он, и в уголках его глаз появляются морщинки от улыбки, а на заросших щетиной щеках – две ямочки.

«Проклятье», – шепчет мой мозг.

Мужчина ставит один из стаканчиков передо мной и закидывает руку на кассовый аппарат.

– И снова здравствуй, Хэрриэт.

Сегодня на призраке темно-зеленый свитер, явно его любимый. У основания горловины маленькая дырочка. На нее-то я и гляжу, чтобы не смотреть гостю в глаза. Дух сглатывает, и его кадык дергается.

– Я думала, ты плод моего воображения, – еле слышно говорю я.

Призрак улыбается, и ямочки на щеках становятся глубже.

А если и не плод воображения, то герой на редкость неприличного сна. Выглядит мужчина точь-в-точь как с обложки старых любовных романчиков. Тех самых, которые тетя Матильда складывала в устрашающие стопки на прикроватной тумбочке. На вид он сильный. Слегка грубоватый.

А ямочки – это вызывающе милое (и, будем честны, уже излишнее) дополнение.

– Нет, – коротко бросает призрак и подталкивает ко мне стаканчик с кофе. – Пей. Я специально для тебя принес.

– Я что, опять свалилась с крыльца? Или перебрала с сиропом от кашля?

Как-то раз я случайно перепила лекарства от простуды, и мне привиделось, будто на подоконнике пляшут крысы. Я даже позвонила в службу дератизации. Наверное, то позорное сообщение, оставленное на голосовую почту, до сих пор сохранилось в архивах. Подозреваю, что его даже дают послушать новеньким сотрудникам.

– Тогда впала в кому? – шепчу я.

– Нет, ты не в коме. – Дух косится на красивый витражный фонарь, висящий между нами. Тетя Матильда купила его на распродаже имущества в Балтиморе, а потом сорвалась с катушек и притащила еще шестнадцать. Так они и висят по всему магазину на опасной высоте. – Хотя лампы у тебя больно низко. Ты вполне могла удариться головой.

– Может, я сплю? – Опять щиплю себя за запястье. – Или съела что-то галлюциногенное?

– Ты в здравом уме, целая и невредимая, – хмурится призрак, глядя на красный след на моей руке, затем берет со стойки стаканчик и сует его мне в лицо. – Пей свой кофе.

Я подозрительно щурюсь на картонный стаканчик.

– Это мятный мокко, не мышьяк, – поясняет мужчина, водя им перед моим носом. – Пей.

– Не уверена, что можно брать непонятные напитки у чужих людей.

Призрак ставит стаканчик обратно на стойку и протягивает мне свой.

– Возьми тогда мой.

– Ты пьешь кофе?

Дух подносит к губам стаканчик с мятным мокко и отпивает чуть-чуть. Затем вжимает голову в плечи и глотает – явно с трудом.

– М-да, кофе – это громко сказано.

– Но ты ведь говорил… что ты призрак?

– Я он и есть. – Синие глаза смотрят прямо на меня. – Радует, что ты все-таки помнишь нашу беседу.

– Призраки пьют кофе?

– Ты теперь и к этому будешь цепляться? – изгибает темную бровь мужчина.

Я киваю. Уж лучше цепляться за ерунду, чем пересматривать укоренившиеся стереотипы. А я не уверена, что моих душевных сил сейчас хватит, чтобы сражаться с целой вселенной.

Дух потирает подбородок. Я прямо слышу, как тихонько шуршит щетина. Очень ночной звук, обычно сопровождаемый шорохом простыней и шепотом людей в спальне. А еще бьющим в окно ветром и скольжением рук по теплой со сна коже.

Я так больно щиплю себя за запястье, что приходится втягивать воздух сквозь сжатые зубы.

Вот что случается от недосыпа. Мысли идут в ту степь, куда им совершенно не надо. Появляются неуместные фантазии насчет призраков.

– Я пью кофе. Ем пищу, – чеканит мужчина, даже не подозревая о том, что я медленно схожу с ума. – Сплю в кровати, и у меня бурный роман с конфетами Hot Tamales. Пусть я и дух и мне нет нужды утолять физические потребности, но избавиться от старых привычек слишком уж сложно.

– Привычки… с тех пор, как ты был человеком?

– Да.

– Потому что сейчас ты призрак.

– Да, – с бо́льшим раздражением повторяет мужчина. – Потому что я призрак.

– Угу.

– Ты ведь сама говорила, что, если я вернусь, ты мне поверишь, – сощуривается дух.

– Да, но я тогда думала, что тебя не существует. Договоренности во сне не считаются.

– Это был не сон.

– Очевидно, нет.

Поколебавшись немного, я все-таки беру стаканчик и делаю глоток. Кофе явно куплен у Полы: темная обжарка и никаких вкусных добавок. Гадость. Не кофе, а моторное масло.

– Хочешь обратно свой мятный мокко? – спрашивает дух с веселым самодовольством, чрезмерным для любого мужчины – что живого, что мертвого.

– Э… да, пожалуйста.

Я чуть ли не кидаю в призрака стаканчик и обеими руками тянусь за вторым. Жадно глотаю, как прожорливый маленький гоблин. Во рту разливается божественная сладость и насыщенный вкус шоколада и перечной мяты.

Призрак наклоняется над стойкой, опираясь на нее локтями. Спина пластично изогнута, рукава закатаны выше локтя. Кисти рук в шрамах. Белых, покрывающих все костяшки.

– Лучше? – уточняет мужчина.

– Да, гораздо лучше, спасибо.

Чего не скажешь о моей жизни, которая, похоже, окончательно летит в пропасть.

– Вот и славно. Теперь можем перейти к делу?

– Смело с твоей стороны предполагать, что я понимаю, о чем речь, – бормочу я.

Набираюсь храбрости, проглатываю сто тысяч вертящихся на языке вопросов и трясу головой, чтобы отбросить волосы за плечи, но парочка непослушных прядей застревает в воротнике свитера. Тогда я усмиряю их уже руками, пытаясь объять своевольную копну ладонями. Сегодня волосы совсем не желают подчиняться: на сухом зимнем воздухе они электризуются. Иногда я пытаюсь запихать их под вязаную шапочку или заплетаю в косу, но после беспокойной ночи сил на укрощение строптивых у меня уже не хватило. И вот шевелюра решила мне отомстить: поднялась над головой, словно некое создание, восставшее из пучины морской. Держу пари, я выгляжу как горгона Медуза.

Я со вздохом бросаю свои попытки. Есть дела поважнее. Например, стоящий передо мной самопровозглашенный призрак и его горячее желание спасти мою грешную душу. Выглядит он, впрочем, как самый обычный человек.

– Здесь еще Саша, – предупреждаю я.

Дух с неохотой переводит взгляд с моих волос на лицо.

– Кто?

– Моя помощница. Она в магазине. Если придет и увидит, что я разговариваю сама с собой, то сдаст меня… скажем так, в особый санаторий.

Мужчина прячет улыбку за крышкой стаканчика.

– Вообще-то люди меня видят.

– Правда?

– Видят, но не запоминают, – кивает он. – Призраки остаются лишь на краю человеческого сознания.

– А, ну да. – Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

– О чем это ты? – В его кобальтовых глазах светится любопытство.

Я поднимаю и опускаю руку, показывая на фигуру призрака. Щеки у меня предательски горят. Щетина. Волевой подбородок. Волосы. И… руки. Не ожидала, что это все произведет на меня такой эффект, но, увы, это случилось.

– Не запоминают, говоришь? Не замечают? Это тебя-то?

– Комплиментами ты себя не спасешь, Хэрриэт, – приподнимает уголки губ дух. Его улыбка почти такая же сногсшибательная, как и ямочки.

– А я никаких комплиментов тебе и не делала, – ворчу я, обращаясь больше к крышке на стаканчике с кофе.

В уголках глаз призрака снова появляются морщинки.

– Правда.

– Ну пусть так, – смеется он, долго отпивает кофе и трет подбородок. Взгляд у духа становится задумчивым. – У тебя по спине когда-нибудь без причины пробегал холодок? Вот ты стоишь в комнате, и тебе кажется, будто ты там не одна.

У меня перехватывает дыхание. Иногда, когда я остаюсь здесь одна, клянусь, из дальнего угла до меня доносится тихий голос, напевающий припев I’ll Be Home for Christmas. Пол скрипит под знакомыми шагами, словно в проходе вот-вот появится тетя Матильда и гордо продемонстрирует мне новое сокровище – ветряной колокольчик или подносик для свадебных колец.

– Иногда, – хрипло отвечаю я.

– Наверное, где-то рядом ходит привидение. – Мужчина отпивает еще кофе. – Ты это чувствуешь, пусть даже и не осознаёшь. У детей такое обычно получается лучше, чем у взрослых. – Призрак замолкает и задумчиво склоняет голову набок. Слишком человеческий жест. До боли убедительный. И тут дух с улыбкой добавляет: – И еще у котов.

– У котов?

– Они всегда понимают, что рядом привидение, – кивает он.

– Получается… ты тоже можешь распознать, что здесь привидение? Вот прямо сейчас?

– У тебя в магазине? – хмурится дух.

Я киваю, едва дыша. А он торопливо озирается и мигом поворачивается к дальнему углу. У меня в душе вспыхивает надежда и тут же гаснет.

– Нет, – тянет призрак и снова медленно переводит взгляд на меня. – Здесь никого, кроме нас, нет.

– Вот и хорошо, – быстро отвечаю я. Он не извиняется, что полез в мою личную жизнь, наоборот, смотрит на меня так, словно ждет объяснений. Однако ворошить болезненные воспоминания совсем не хочется. – У меня еще вопрос.

– Кто бы сомневался, – саркастически хмыкает дух.

– У тебя есть имя? Или тебя лучше называть… как-то иначе?

Он недоуменно хмурится.

– Как тебя зовут? – спросила я, четко проговаривая каждое слово. – Зовут же как-то?

А может, и нет. Откуда мне знать? Мой разум тормозит минут на пятнадцать, а ситуацию оценивает с налетом скепсиса.

Дух Прошлого Рождества. Явившийся за мной.

– А я не представился? – еще больше сдвигает брови он.

Я качаю головой.

– Прости.

Мужчина выпрямляется во весь рост и оказывается лишь немногим выше меня, хотя вид у него куда более значительный. Я вскидываю голову и смотрю на призрака: в глазах у него мелькает тень. Он протягивает мне руку – какой-то слишком театральный жест, словно из безнадежно далекого прошлого. Но это ведь нормально?

– Меня зовут Нолан. Очень приятно.

Я подозрительно смотрю на ладонь Нолана. Вчера он протягивал мне ее совсем не ради знакомства.

– Если я возьму тебя за руку, ты же не затащишь меня в потусторонний мир?

– Нет, – бархатисто усмехается призрак. – Никуда я тебя не затащу. Просто хотел пожать тебе руку. Мы же знакомимся, так?

Так.

Я медленно протягиваю ему ладонь, и он бережно обхватывает мои тонкие пальцы огромной лапищей. Она прохладная, мозолистая у запястья. Я готовлюсь к удару тока или к фонтану волшебных искр, но от прикосновения ничего не происходит. Меня не переносит в альтернативную реальность. Под нашими ногами не разверзается портал в ад. Стоим где стояли, трясем друг другу руки возле кассы в моем уютном антикварном магазинчике.

– Рада знакомству, Нолан.

– Взаимно, Хэрриэт, – кивает тот.

Он по-прежнему сжимает мою ладонь, и мы с ним таращимся друг на друга. Его хватка становится крепче, а с лица постепенно уходит веселье. Теперь уже он изучает меня, будто что-то ищет, и между его бровей появляется морщинка. Я не отворачиваюсь, позволяю себя рассмотреть. Мне скрывать нечего.

Где-то в глубине магазина скрипит, отодвигаясь, стул.

Я отдергиваю руку и прижимаю ее к груди. Нолан откашливается.

– Я поговорил с начальством, как ты и просила, – нарушает возникшую тишину Нолан, взяв со стойки кофе и сделав большой глоток. Ну а я стараюсь не обращать внимания, что дух касается губами именно того места на стаканчике, где остался слабый след от моей помады.

– Ой, точно. А я и забыла о своем вчерашнем ультиматуме. – Обпившаяся мятного чая Хэрриэт просто роковая женщина.

– Даже не верится, что кто-то советует тебе научиться отстаивать себя, – усмехается призрак, и резкие черты его лица смягчаются.

– Не мешало бы. Я просто думала, что ты мне приснился. – Чтобы занять себя чем-то, я вытираю рукавом свитера капельки конденсата, оставшиеся на стойке от стаканчиков с кофе. – Так что тебе ответило начальство?

Мне представляется призрачная женщина, величественная и царственная, одетая в длинный развевающийся балахон. Она восседает на троне, а у ее ног Нолан преклоняет колени в мольбе. На коленях призрачной девы лежит древний фолиант, куда занесено мое имя, причем дважды подчеркнутое.

«Хэрриэт Йорк, – громовым голосом объявляет она, – должна дорого заплатить. Пусть страдает!»

– Что никакой ошибки нет. Если меня послали за тобой, значит, на то есть причина.

Я хмуро гляжу на мокрое пятно, расплывающееся по рукаву бледно-зеленого свитера. Вспоминается холодная ночь в середине декабря, когда я сжимала кулаки, комкая подол юбки. И мамино лицо, сначала грустное, а потом сердитое.

– Какая причина?

Нолан изгибает бровь и выжидательно молчит.

– Ну, зачем вы обычно гоняетесь за людьми? Приведи пример, чтобы я прикинула, в чем могла провиниться.

Призрак тяжело вздыхает и задумчиво смотрит в потолок.

– Как-то раз мне попался мужик, который постоянно повышал плату девушке, снимающей у него жилье, пока той не пришлось съехать. Делал он это чисто из мести за то, что она отвергла его ухаживания. А другой, представь себе, уволил всех подчиненных прямо накануне Рождества.

– Кошмар, – ужасаюсь я.

– Была еще женщина, которая без конца натравливала полицию на соседских детишек, любивших поиграть в баскетбол. И еще одна – та все время разыгрывала друзей и родных по электронной почте. Ах да, и папаша, неспособный запомнить, когда у детей рождественские выступления. Вместо них он ходил в казино и спускал там все семейные накопления.

– Но я ничего такого не делала, – хмурюсь я.

– Посмотрим, – легко отвечает Нолан, хотя в его голосе чувствуется опаска. Еле слышное предупреждение, что прощение просто так не выторговать. Уж точно не в этом вопросе.

Я сразу догадываюсь, что собеседник мне не верит: думает, я прячу жуткий скелет в шкафу, но на самом-то деле все совсем не так. Мой главный секрет в том, что порой я держу вещи в сушилке целыми неделями, постоянно перезапуская программу, чтобы разгладились даже самые мелкие складочки, чего, конечно, не происходит. В общем, не такое уж я и чудовище, каким Нолан меня считает.

Разве что… был один вечер. Одна ошибка.

Правда, за нее я и так уже дорого заплатила.

– И как же ты хочешь меня судить? – медленно произношу я, пытаясь вспомнить, что было у Диккенса в «Рождественской песне», но без толку. Вроде дух с индюшачьей ножкой? Ожившая дверная ручка? Помню, там точно бродил призрак, который громыхал кандалами на руках и ногах.

Я перегибаюсь через стойку, чтобы посмотреть на ноги Нолана.

Два слегка поцарапанных коричневых ботинка.

Никаких цепей.

– Я проведу тебя через твои воспоминания, и мы вместе их посмотрим. Перенесемся конкретно в те, которые надо обдумать, а когда ты прозреешь, тобой займется следующий дух. Все довольно просто.

– Просто, – невольно хихикаю я. – Ничего тут простого нет, Нолан.

Он кивает, и на его лице мелькает тень улыбки. Совсем мимолетно, уступая место серьезности. Либо до меня Нолану попадались до невозможности беспроблемные подопечные, либо он уже так долго в профессии, что сам не понимает, насколько тяжел путь через воспоминания.

– Будет просто, если ты позволишь мне правильно сделать мою работу. Что ты сейчас делаешь?

– Сейчас? – Я озираюсь по сторонам. – Сейчас я работаю.

– Да, вижу, ты очень занята, – сжимает губы Нолан, оглядывая пустой магазин.

– Мне надо наладить компьютер, – негодующе заявляю я, резко выпрямив спину. – Разобрать важные бумаги. И еще деревья, – показываю на две ненаряженные пихты, лежащие возле окон и по-прежнему мозолящие глаз. – Их тоже нужно привести в порядок.

– Ничего с твоими деревьями не случится.

– Тебе-то откуда знать?

– Когда я появился, ты печально таращилась на крохотную птичку. На это у тебя время было. – Нолан дважды стучит стаканчиком по стойке. – Пошли.

– Стой-стой-стой! Что, прямо сейчас?

Дух допивает остатки кофе и кидает пустой стаканчик в корзину, стоящую под кассой.

– Да, сейчас, – строго говорит призрак. – Для безгрешного человека ты слишком много отнекиваешься. Или ты что-то скрываешь, Хэрриэт?

– Нет, – пытаюсь защититься я. Черт. Прозвучало как раз так, будто я и вправду что-то утаиваю. А я не утаиваю! – Вдруг я Саше понадоблюсь? Не могу же я взять и исчезнуть.

– Мы вернемся в этот конкретный момент, секунда в секунду, словно время остановилось, – поясняет Нолан и опять протягивает мне раскрытую ладонь.

Я отхожу на пару шагов и прижимаю руку к груди.

– Хэрриэт, – вздыхает дух и сгибает пальцы, словно подзывает меня.

– Я просто… просто нервничаю, – охаю я. – А каково это вообще?

– Что – «это»?

Когда он раздражается, его акцент становится более заметным. Нолан резко выпаливает слова и так же внезапно их обрывает. Интересно, как он разговаривает, когда злится или устает? А когда, наоборот, радуется?

Впрочем, радостным он в данный момент не выглядит.

– Ну… переход в потусторонний мир или как его там, – уточняю я, сплетая пальцы в замок. – Это не больно?

– Нет, не больно, – понимающе отвечает Нолан, и его тон смягчается. – Это как… как будто проваливаешься в сон. – Дух тянется ко мне, и кончики его пальцев касаются тыльной стороны моей ладони, словно подзывая подойти. Довериться. Вообразить, что моя жизнь и вправду стала удивительной сказкой. – Представь, будто ты едешь по длинной извилистой дороге и вдруг начинаешь дремать, а просыпаешься в совершенно другом месте, волшебном…

– А-а… – озадаченно моргаю я, и напряжение в мышцах наконец отпускает. Нолан описывает все так, что мне хочется самой это ощутить. – Ты не пробовал работать продажником?

– И в мыслях не было, – отмахивается призрак. Сглатывает, ищет взглядом мои глаза. – Со мной тебе нечего бояться. Я же пообещал.

Я прикусываю губу и пытаюсь сбросить с себя тесные зажимы. Руки трясутся.

– Ты меня не бросишь?

– Не брошу, – качает головой он.

– Пообещай.

Если уж подписываться на такое сложное испытание, мне нужны гарантии, что я не застряну на восьмом круге ада. Или на необитаемом острове. И не умру за долю секунды, увидев в тропических джунглях полярного медведя.

– Обещаю, Хэрриэт, – заверяет меня Нолан, подходя ближе. – Я тебя не брошу.

Можно было бы и еще поломаться, найти тысячу причин соскочить. Сама не знаю почему, я соглашаюсь. Слишком уж сложно внушать себе, что происходящее лишь плод моего воображения. Нолан выполнил свою часть сделки. Теперь моя очередь.

Я всегда верила в рождественские чудеса.

Поэтому я протягиваю руку, обхватываю ладонь Нолана, и вместе мы исчезаем.

Глава 5. Нолан

Рука у нее теплая. Совсем маленькая в моей крепкой ладони.

Ни о чем другом я и думать не могу, а тут нас подхватывает вихрь времени. Я сказал, что перенестись в прошлое все равно что провалиться в сон, но на самом деле это больше похоже на торнадо, засасывающее человека в воронку. На поток, моментально накрывающий путешественника с головой. Он раздувает волосы, швыряет тебя из стороны в сторону, словно сам пытается разобраться, где именно тебе сейчас надо находиться. Я летал в прошлое больше сотни раз и до сих пор не привык.

Сказать, что ощущения премерзкие, – это ничего не сказать, поэтому кое-что я все же утаил от Хэрриэт. На самом деле я не знаю, что случится, если я не передам ее следующему духу, да и знать не хочу. И так слишком долго ждал. Поскорее бы разделаться с этим заданием и двигаться дальше.

Когда нас особенно сильно встряхивает, Хэрриэт вцепляется в мою руку, и я сжимаю хрупкую ладонь, не давая улететь от меня. Осталось совсем немного.

Вихрь постепенно затихает, цветные вспышки бледнеют, и мы наконец попадаем в нарядное помещение, похожее на фойе какого-то здания. Если входили мы в портал мирно и спокойно, то выплевывает он нас без всяких церемоний, и Хэрриэт налетает на меня. А я хватаю ее за локоть, чтобы она не упала.

– Господи, – выдыхает она. – Боже мой! Так ты не шутил!

– Насчет чего?

– Насчет чего? Насчет путешествия во времени. Насчет… ну… всей этой магии, – бессмысленно машет руками подопечная. – Ты колдовал, Нолан.

– Я в курсе. – Моя ладонь скользит с ее локтя на предплечье. Так и хочется отругать Хэрриэт, как непослушного ребенка, мол, я же говорил! – Но по факту это не путешествие во времени.

– Без разницы. – Она стряхивает с себя мои руки и наклоняется вперед, уперев ладони в колени. – Проваливаешься в сон, значит, да? Что же это у тебя за сны такие?

– Мне уже больше ста лет ничего не снилось, – отрешенно говорю я. Здесь холодно, и дело даже не в мраморе. В фойе возвышаются здоровенные резные колонны, а между ними висит венок размером с небольшой самолет. С одной стороны помещения – двери лифта, а с другой – стойка администратора, за которой никого нет. – Надо ведь было как-то тебя уговорить.

– Ага, только теперь у меня такое чувство, что желудок оказался в черепе. Вот уж спасибо, – шипит Хэрриэт. Ее волосы выглядят еще более дико, чем в магазине, если такое вообще возможно. Тугие светлые кудри торчат в разные стороны, а особо непослушные пряди лезут в лицо. Она откидывает их ребром ладони и медленно выпрямляется. – Тебе правда ничего не снится?

– Очередная побочка призрачного существования, – предполагаю я.

Сплю, но не вижу снов. Ем, но не чувствую вкуса. Все представляется смутными образами. Будто дышишь на холодное стекло, рисуешь пальцем картинку и смотришь, как она постепенно исчезает.

– Жаль, – хмурится Хэрриэт.

– Нет снов – нет проблем.

Раньше это меня беспокоило, в самом начале. Когда я потерял жизнь, но не перестал существовать. Когда продолжил выполнять привычные действия, но без всякого удовольствия. Когда принялся наблюдать за худшими людьми на земле, но не получил ничего хорошего взамен.

Зато у меня было время привыкнуть. Теперь я знаю, чего ожидать.

Хэрриэт, похоже, хочет что-то сказать, однако вдруг бледнеет, сгибается пополам и воет, как морской горн.

– Только не это, – сдавленно шепчет она. – Кажется, меня сейчас стошнит.

Подопечная глубоко-глубоко дышит, чтобы унять самые сильные позывы, а я неловко глажу ее по спине. Хэрриэт вздрагивает, и я широко расставляю пальцы и вожу рукой уже медленнее. Девушка прерывисто выдыхает и бормочет себе под нос:

– Надо же, ты и тут колдуешь.

– Я ведь говорил, – не выдерживаю я.

– Да, но… – Она хрипло дышит. – Я тебе не верила.

Я снова провожу рукой по ее спине.

– Все будет хорошо. Скоро пройдет, потерпи немножко.

На Хэрриэт теплый зеленый свитер, такой же мягкий на вид, как и на ощупь. Рука сама тянется его погладить. Вверх-вниз. Вправо-влево. От лопаток к пояснице. На третьем круге я задеваю большим пальцем позвонок почти у шеи, скрытый копной кудрей. Задерживаю там руку, ощупывая гладкую, нежную, теплую кожу.

Я десятилетиями ни до кого не дотрагивался – по крайней мере, чтобы поддержать. А ко мне никто не прикасался и того дольше. Мне остались только колкости и сухие реплики. А о нежности я и вовсе забыл.

У Хэрриэт перехватывает дыхание, и я стыдливо убираю руку.

Я не должен дотрагиваться до своей подопечной. Не должен ее успокаивать.

Зато должен следить в оба за тем, что происходит вокруг. Должен раскапывать ее секреты. Вдруг Хэрриэт окажется отпетой злодейкой в овечьей шкуре? Тогда надо расколоть эту девушку, вытащить скелеты из ее шкафа и наставить на путь истинный.

Поэтому придерживаемся плана. И двигаемся дальше.

Я сую руки в карманы и озираюсь по сторонам. Обычно воспоминания, куда мы попадаем, не такие… пустые.

– Чтоб я еще хоть раз тебя послушала… – сквозь зубы шепчет Хэрриэт, медленно разгибаясь.

– Посмотрим. Ты же понимаешь, что мы путешествуем вместе, и только вместе?

Задрав голову, изучаю красивейший потолок. Над нами огромный купол из затемненного стекла. Золотая резьба. Настоящая роскошь.

– Узнаёшь это место? – интересуюсь я.

– Смутно, – отвечает Хэрриэт, сосредоточив все внимание на декоративной железной дороге, окружающей основание стойки администраторов. По кругу катится блестящий черный паровозик, таща за собой штук шесть разноцветных вагончиков. Девушка подходит поближе и говорит: – Этот поезд… Где-то я его видела… – Она замолкает. – Кажется.

Хорошо. Если Хэрриэт помнит это помещение, значит, скоро поймет, зачем мы здесь. Может, мне улыбнется фортуна и после неудачного старта я все-таки разделаюсь с заданием пораньше.

Пока я перебираю в уме варианты, Хэрриэт разглядывает поезд. Возможно, с этого начиналось ловкое ограбление банка. Или она завела женатого любовника, и нам придется смотреть, как их застукает супруга. Я повидал уйму всяких грехов. Худшее, что есть в людях. Сомневаюсь, что меня еще можно удивить.

Хэрриэт нетвердо ступает поближе к стойке и сосредоточенно смотрит на нее.

– Я помню этот звук, – говорит подопечная. – Свист.

Так и есть: игрушечный поезд издает тонкий гудок, набирая скорость на повороте. С другой стороны фойе дзинькает лифт. Я нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу.

Но из сияющих золотых дверей не появляется ни отвергнутый любовник, ни грабитель в маске – я не вижу никого хоть сколько-нибудь интересного. Вместо этого из кабины выбегают двое смеющихся детей.

– Осторожней, девочки! – летит вслед за ними женский голос. А они, постукивая по мрамору каблучками туфелек, начинают носиться вокруг нас. – Пол скользкий! Хэрриэт, не бегай!

Девочка с тугими светлыми кудряшками заливисто хохочет и тянется ко второй малышке, пытающейся ее догнать. Они отдаленно похожи друг на друга, но чем дольше смотришь на девочек, тем больше различий замечаешь.

Взрослая Хэрриэт тихо охает.

– Моя сестра, – поясняет она приглушенно, будто мы в церкви или в музее, где требуется благоговейная тишина. – Это же… это моя сестра! Мы тут еще маленькие. – Подопечная смотрит на меня сияющими глазами. – Кажется, я начинаю тебе верить.

– Наконец-то, – бурчу я, но она не обращает на меня внимания. Сейчас ей важнее понаблюдать за тем, как девочки бегают по фойе.

– Посли, Сэмми! – чуть шепеляво зовет крошка Хэрриэт. – Посмотрим!

– Да я бегу! – смеется вторая. – Но давай помедленнее! Я так быстро не могу!

– Неправда! Ты быстрее, и сильнее, и умнее, и есё гораздо, гораздо красивее! – Хэрриэт рядом со мной сдавленно смеется, будто сдерживая слезы. А кудрявая малышка оборачивается на каблуках и раскидывает руки. – Ты луцсая старсая сестра в мире!

Девочки крепко берутся за руки и падают на колени возле железной дороги. Сзади медленно подходят двое взрослых, чуть наклонившись друг к другу и о чем-то переговариваясь. Женщина вдруг кривится. Что бы они ни обсуждали, тема явно неприятная.

– Конечно, это была Матильда, – щурится женщина. – Она у нас в каждой бочке затычка.

– Да она просто завидует, – со скучающим видом отвечает мужчина. Похоже, он рад бы оказаться где угодно, только не здесь. – Ничего особенного. Не обращай на нее внимания.

– Легко сказать, – огрызается собеседница. – Ты не понимаешь!

Продолжая спорить, они проходят через фойе к девочкам.

– Твои родители? – уточняю я.

Хэрриэт кивает и мельком смотрит на мать, после чего снова переводит взгляд на шепчущихся возле железной дороги девочек. Паровозик опять бежит по кругу, и маленькая Хэрриэт восторженно хлопает в ладоши.

Подходит мать. Цвет волос у них одинаковый – пшеничный, сияющий золотом под искусственным светом. Но на этом сходства заканчиваются: лицо у женщины суровое и безжалостное, даже притом что она смотрит, с каким восхищением девочки наблюдают за паровозиком. Она оглаживает юбку красного бархатного платья. Вещи малышек ему безнадежно проигрывают, но на фоне дочерей мать выглядит не столько нарядной, сколько неприступной. Будто хрустальный лебедь, поставленный на самую высокую полку.

Я достаточно насмотрелся на сомнительных безнравственных личностей, а потому могу легко распознать их в толпе.

– Хэрриэт! – рявкает женщина, и взрослая Хэрриэт машинально выпрямляет спину.

Я исподтишка наблюдаю за реакцией моей подопечной. Ее выдают жесты и мимика, а мне надо подметить каждую мелочь, чтобы потом эффективнее воздействовать на Хэрриэт. Моя работа требует остроты взгляда и умения убеждать, и у меня есть и то и другое.

– Ты уже слишком большая, чтобы играть с железной дорогой, – заявляет мать. – Она тебе не по возрасту!

– Я просто глязу, мам, – отвечает кроха, робко оборачиваясь и краснея. Руки она прячет среди складок пышной юбки. – Она такая красивая, а паровозик так быстро ездит! Смотри! В этом году тут поставили пристань! Там маленькие лодоцки…

Мать отворачивается. Девочка еще что-то тараторит, показывая на всякие интересные штучки и даже не замечая, что маме нисколько не интересно. Взрослая Хэрриэт подходит поближе и кивает в такт малышкиным словам, будто тоже заразилась ее восторгом.

Вскоре кроха замечает, что матери рядом нет, и сразу замолкает – звонкий голос обрывается на полуслове.

– Что мы здесь делаем? – спрашивает взрослая Хэрриэт, не сводя глаз с детей. Положив голову сестре на плечо и схватив ту под руку, малышка наблюдает за бегающим по кругу поездом. Где-то позади нас родители продолжают спорить насчет семейных обязанностей, то и дело ругая Матильду. Хэрриэт крепко сплетает пальцы и подпирает ими подбородок. – Почему ты выбрал именно это воспоминание?

– Я ничего не выбираю. Нас ведет магия. Показывает то, что мы и должны увидеть, – мрачно отвечаю я.

Эта часть пути и вправду мне неподконтрольна. Я лишь выступаю спутником своих подопечных. Перемещаюсь с ними в их прошлое и помогаю разобраться, где они совершили самые страшные ошибки. Подставляю им зеркало, чтобы они увидели, к каким трагедиям привели их действия.

Но здесь Хэрриэт явно ни в чем не ошиблась. Подумаешь, маленькая девочка, завороженная железной дорогой.

– Хэрриэт! Саманта! – окликает девочек отец, раздраженный не столько их поведением, сколько настойчивой супругой. А та пялится в огромное окно, притопывая каблуком по мрамору, и от нее волнами исходит злоба и нетерпение.

Саманта послушно отступает от железной дороги, а Хэрриэт продолжает разглядывать крохотную деревню и флотилию из деревянных корабликов под мостом, который смастерили из палочек от эскимо. Девочка легонько дотрагивается до одной из лодочек и восхищенно ахает, когда та начинает покачиваться в море из пупырчатой пленки.

– Пошли, Хэрри! – умоляет сестренка, нервно поглядывая то на родителей, то на Хэрриэт, и несильно тянет ту за платье.

– Я хосю есё разок посмотреть на паровозик! – требует младшенькая, выворачиваясь из хватки.

– Но они уже сердятся! – Саманта подходит еще ближе.

Хэрриэт опять тянется к железной дороге и трогает пальчиками верхушки деревьев.

– Они и так все время сердяса, – слишком по-взрослому отвечает девочка.

– Но сейчас они совсем злые, – в отчаянии шепчет сестра.

Мать уже решительно направилась к ним, угрожающе стуча каблуками. Взрослая Хэрриэт выдыхает нечто похожее на смешок.

Я слегка поворачиваюсь. Она с кривой улыбкой смотрит, как мать стрелой перелетает через фойе.

– А вот это я помню, – хмыкает подопечная.

Мать хватает крошку Хэрриэт и силой оттаскивает от железной дороги. Малышка пытается обернуться, но идеально наманикюренные руки вцепляются ей в плечи и подталкивают к выходу.

– И почему от тебя столько проблем?! – возмущается мать.

– Я не хотела, – ноет кроха в один голос со взрослой Хэрриэт, стоящей рядом со мной. Та натянуто улыбается, и у меня снова щемит в груди. Словно я увидел что-то знакомое, но никак не могу рассмотреть.

– Ты опозорила меня перед всеми! – шипит мать, волоча девочку через фойе. Та спотыкается, и женщина тяжело вздыхает: еще одна проблема. – Тебе так сложно хоть один вечер вести себя нормально?! Посмотри на сестру.

Хэрриэт поворачивается и глядит на Саманту. Но та неловко прячет глаза, делая вид, что с интересом рассматривает туфли.

– Саманта всегда поступает правильно, – наставительно изрекает мать.

– Прости, – понуро мямлит Хэрриэт. – Я буду вести себя хоросо, как Саманта. Обесяю.

– Что-то я в этом сомневаюсь, – изгибает бровь мать.

Я тоже. Потому что, как только женщина огибает Хэрриэт, чтобы открыть дверь, я вижу: в руке девочка сжимает маленький деревянный кораблик. Потом она торопливо прячет его в огромном банте на спине и нацепляет на лицо покорное извиняющееся выражение.

Смех, да и только. Маленькая проказница в пышном платье.

– Себя оправдать могу только тем, что не стащила бы кораблик, если бы мама просто дала мне посмотреть, – ворчит взрослая Хэрриэт.

– Смотрю, ты была той еще негодницей, – фыркаю я.

Семейство исчезает за дверью. Стоящая рядом со мной Хэрриэт собирает разметавшиеся волосы и сворачивает их в небрежный узел на затылке.

– Хотя я толком и не помню тот кораблик, мне все равно стыдно. – Девушка смотрит на железную дорогу. – Кто-то ведь так постарался, чтобы сделать эти декорации.

Я киваю и начинаю покачиваться с пятки на носок. Хэрриэт мрачно смотрит на меня.

– Что? Думаешь, я нарочно испортила рождественскую инсталляцию?

– Я ничего такого не говорил.

– По твоему лицу и так понятно. Кораблику вообще не поздоровилось. Моя мать наверняка нашла его и уничтожила.

– Она не разрешала тебе собирать милые сердцу вещицы?

– А ты как думаешь?

Да, вряд ли мать Хэрриэт вообще позволяла ей что-нибудь подобное. Может, поэтому Хэрриэт теперь и занялась антикварным магазином, где полки так ломятся от безделушек, что в проход толком не протиснешься. Может, поэтому обстановка в ее доме – это взрыв ярких красок. Она словно дракон, сидящий на груде сокровищ.

– Что? Чего ты так смотришь?

– Ничего. – Я опять надеваю на лицо невозмутимую маску и протягиваю собеседнице руку ладонью вверх. – Готова к следующему переходу?

– А что, уже всё? – Хэрриэт сдвигает брови и озирается по сторонам. – Я ожидала чего-то более… значительного.

Я тоже, но не знаю, как ей об этом сказать. Маленькая девочка, укравшая кораблик, как-то не вяжется со смертными грехами, которые мне обычно приходится наблюдать. Но мне трудно понять, прикидывается ли Хэрриэт овечкой или нет, и много ли она утаивает. Прошлое постепенно выведет мою подопечную на чистую воду, пусть даже прогулка по воспоминаниям займет уйму времени.

Я потерплю.

– Так ты за этим ко мне явился? Потому что я украла игрушечный кораблик?

– Я здесь не просто так, – ровным тоном отвечаю я. – Может, это только первый эпизод, а дальше ты всю жизнь у кого-то что-то крала.

– Крала? – с хохотом переспрашивает Хэрриэт.

– А почему нет? Я ведь тебя совсем не знаю. Ты вполне можешь хранить кучу секретов.

Ее улыбка меркнет, а глаза стреляют по сторонам. Я хмурюсь. Здесь что-то не так, но я не могу разобрать, в чем дело.

– Может, ты и прав, – признает Хэрриэт и смотрит на двери, за которыми исчезла ее семья. – Может, я сама все испортила.

Я колеблюсь. Моя работа заключается отнюдь не в том, чтобы морально поддерживать подопечных, но мне не нравится, как Хэрриэт держится и какое у нее выражение лица. Она обхватила себя руками и сгорбилась. Здесь, в прошлом, девушка выглядит маленькой и слабой. Совсем грустной.

– Чтобы ты знала, – медленно начинаю я, – мне все же не верится, что, стащив кораблик с железной дороги, ты сразу стала плохим человеком.

– Правда? – с подозрением интересуется Хэрриэт и искоса смотрит на меня.

– Правда, – киваю я.

На ее лице расцветает робкая улыбка, и легкое жжение у меня в груди сменяется каким-то другим ощущением, каменным и твердым. Тяжелым, неудобным, давящим.

Если я дух, то она, похоже, ведьма. Вокруг нас происходит что-то странное.

– Ну что? – Хэрриэт легонько ударяет меня в грудь. – Неужели это так сложно?

– Что?

– Быть милым. Ласковый теленок двух маток сосет.

– Так ты в этой поговорке теленок или корова? – закатываю глаза я.

– Что ж, тебя хватило только на тридцать секунд. – Ее улыбка гаснет. – Знаешь, ты тот еще негодяй.

– Ничего, скоро и ты покажешь свое истинное лицо. Всегда так бывает, – хмыкаю я и опять протягиваю ей свою ладонь. – Нам пора.

В настоящем я едва заставил Хэрриэт взять меня за руку, а теперь она и в прошлом капризничает. Кажется, задание с Хэрриэт Йорк выдали мне специально, чтобы доконать.

Наверное, сейчас карма настигла именно меня. Не ее.

Не обращая на мою ладонь никакого внимания, подопечная потирает себе плечи. Сначала одно, потом другое.

– Что ты делаешь?

– Готовлюсь к еще одному торнадо, или как еще назвать этот волшебный вихрь. А ты слишком тут раскомандовался. – Она понижает голос и пародирует: – Давай, Хэрриэт. От судьбы не уйдешь, Хэрриэт. Что ты…

– Я просто пытаюсь выполнять свою работу, – мрачно огрызаюсь я.

– Что ты скрываешь, Хэрриэт? – Девушка уже пытается меня перекричать. – Какой у тебя секрет?

– Так что ты скрываешь, Хэрриэт?

– Говорю же, – продолжает она, пропустив мой вопрос мимо ушей, – ты не развалишься, если будешь полюбезнее.

Ну еще бы.

– Ты хоть понимаешь, что я и так уже мертв? А мертвые не разваливаются, ясно? Я давно умер.

– Тогда тем более можешь разговаривать со мной подобрее, – едва уловимо усмехается подопечная.

Я только фыркаю, а на лице Хэрриэт теперь вовсю расцветает улыбка. Размявшись перед новым полетом, она притопывает по мраморному полу и делает вид, будто смотрит на воображаемые часы. К своей досаде, я даже очарован этим мини-спектаклем.

– Хэрриэт… – пытаясь ей уступить, я смягчаю голос и протягиваю ей ладонь. Вечно мне приходится тянуться к этой девушке. – Не соблаговолишь ли ты взять меня за руку, чтобы мы переместились отсюда в настоящее? – Вдобавок отвешиваю ей шутливый полупоклон. – Если тебя, конечно, не затруднит.

– Тебе еще работать и работать, – вздыхает она. – Но для первого раза сойдет.

Хэрриэт в последний раз осматривает фойе, задерживая взгляд на железной дороге. Паровозик радостно пыхтит, наматывая круги вокруг стойки администратора, а мостик слегка покачивается, когда по нему пробегает состав.

– Хэрриэт!

– Да, – отвечает она, с неохотой отводя глаза. – Пойдем.

– Отлично.

Подопечная усмехается. Ищет мою руку.

– Держись, – предупреждаю я.

Напоследок я ловлю улыбку Хэрриэт, поблекшую, но еще светящуюся, как прощальные лучи тающего за горизонтом солнца. Вспышка, а потом…

Ничего.

Глава 6. Хэрриэт

Опираясь подбородком на скрещенные руки, я сижу на диване и таращусь в окно на тяжелые тучи, собирающиеся над гаванью. Я пыталась занять себя любимыми делами: заварила свежий (не просроченный!) мятный чай, погладила хлопковую пижаму, расправила теплый после сушки плед и приготовила громадный тазик попкорна – но мыслями упорно возвращалась к декоративной железной дороге и двум девочкам, наблюдающим за паровозиком.

Сложно сказать, когда я в последний раз вспоминала нарядное фойе родительской юридической фирмы. И дело даже не в давней обиде. Просто мне никогда и не хотелось запоминать то место. Пусть оно и было роскошным, отделанным под античность, но в детстве не вызывало у меня благоговения. Мы там ходили, как по музею. По холодному безжизненному залу, где разговаривать можно только громким шепотом.

Но именно в это воспоминание Нолан меня и отправил. Вернее, переместился туда вместе со мной, раз он, по его же словам, не выбирает, куда попасть. Мне это, наверное, на руку, но ведь раньше за мной духов не присылали. Я не знаю, что делать в таких ситуациях.

Хмуро смотрю на свое размытое отражение в оконном стекле. Так странно побывать у себя же в воспоминании и посмотреть на все со стороны. Мне-то казалось, что я уже давно не та маленькая девочка с бешеной копной волос в красном платье, но, пожалуй, я и правда осталась прежней. Импульсивной. Чудно́й. Неорганизованной.

Не оправдавшей ничьих ожиданий.

Даже наблюдая за сценой со стороны, я почти чувствовала между лопатками прикосновение к телу ужасной ткани. На рождественские вечеринки мать всегда заставляла нас одеваться так, чтобы наши платья сочетались с ее нарядом. Она до сих пор диктует мне, в чем приходить, а я не могу вырваться из-под ее гнета. Наверняка по почте пришла еще одна блестящая карточка, которую я пока не потрудилась прочитать, а там ровным почерком детально расписаны ценные указания: темно-синее платье длиной в пол, жемчужные серьги.

Мама и вправду обожает создавать идеальные постановочные образы.

Я верчу то воспоминание и так и эдак, изучаю его под разными углами. Что там было такого важного? Почему мы перенеслись именно в то время? И в то место? Чтобы я заново ощутила мамино неодобрение? Но в детстве я с ним сталкивалась регулярно, а во взрослой жизни тем более. Зачем мне в очередной раз продемонстрировали лицемерие моего отца? Как будто я не в курсе.

Я слышала, как мама говорила о тете Матильде. Отношения у них всегда были напряженными и со временем становились только хуже. В мои подростковые годы мама с тетей вообще больше не разговаривали. А к тому моменту, как Матильда скоропостижно скончалась от сердечного приступа, они не виделись несколько лет.

Провожу пальцами по краю окна, ощущая, как в дом задувает холодный сквозняк. Где-то в гавани покачивается на волнах корабль с увитой рождественскими гирляндами мачтой.

Может, дело в Саманте?.. В той самой Саманте, которую я не видела уже полгода. И как мы из тех сестренок, державшихся за руки, превратились в далеких друг другу людей? Такое ощущение, что мы разыгрываем второй акт ссоры мамы с тетей Матильдой, только пыла поменьше. Вместо жарких ссор у нас ледяное молчание. И во многом оно даже хуже.

Мы поругались, когда мне досталось «Воронье гнездо», хотя со стороны никто, наверное, и не заметил, что мы на ножах. Просто мы держались спокойно. Не повышали голос. Однако слова, что мы бросали друг другу, жалили очень больно. Саманта считала, что я веду себя по-детски, а я называла ее бессердечной. Мне хотелось обеими руками держаться за тетино наследство, а сестра готова была легко от него избавиться. Помню, как исказилось ее лицо, когда я в бешенстве наорала на нее, постаравшись задеть, уязвить. Почему тебе наплевать на магазин? Почему тебе наплевать на меня? Все эти вопросы так и повисли в свете витражных ламп.

Вся моя жизнь – это череда несбывшихся ожиданий и надежд, возложенных на меня, и от осознания своей неправильности я тогда не выдержала и выплеснула то, что накопилось на душе.

Так почему же мы не вернулись в то воспоминание? Где я довела сестру до слез, высказав то, чего на самом деле не думала? Если я и вправду такая злюка, какой меня считает Нолан, пожалуй, начинать надо было именно с того дня.

Я достаю из кучи свернутых пледов телефон и ищу номер Саманты. Колеблюсь, а потом все же сжимаю зубы и набираю короткое сообщение: «Вспоминала о тебе, Сэмми. Надеюсь, у тебя все хорошо».

Что-то подобное могла бы написать наша мама, и я, скривившись, отправляю СМС. Мешкаю еще минуту, а потом быстро набираю вдобавок: «Скучаю».

Вот так. Первый шаг к примирению… или к чему-то еще. Нолан может собой гордиться. Всего пару раз появился передо мной, а я уже готова что-то изменить в жизни.

Не то чтобы от Нолана было много пользы с тех пор, как мы вернулись в настоящее… Когда нас перестал кружить призрачный вихрь, мы, как дух и обещал, оказались на прежнем месте, в магазине. Саша что-то спросила из кладовки, я крикнула ей в ответ, а когда обернулась, Нолана уже не было. После него остался лишь использованный кофейный стаканчик в мусорной корзине под стойкой и мурашки у меня на коже.

Ты это чувствуешь, пусть даже и не осознаёшь.

Что ж, Нолан оказался прав насчет меня. Я действительно ничего не понимаю. Волшебство, воспоминания и стоически терпеливые мужчины без чувства юмора…

– Черт бы побрал этих призраков, – бурчу я, плюхнувшись обратно на диван и уставившись в потолок. – Приходят и уходят, когда им вздумается. Без каких-либо объяснений. Хмурые, загадочные, бесячие.

– Не такой уж я и загадочный.

Я с визгом откатываюсь в сторону и падаю на пол. Ноги путаются в еще теплом после сушки пледе. Нолан спокойно смотрит, как я пытаюсь высвободиться.

В руках у него две кружки чая, и он молча приподнимает их, мол, извини, помочь не смогу.

– Ты оставила чай на столе, – поясняет Нолан, глядя, как я борюсь с пледом. – Вот я и налил нам по чашке. Надеюсь, ты не возражаешь.

Будь я поспокойнее, меня бы умилила такая забота. Но сейчас я лишь пытаюсь убедить себя, что никто не собирается меня убивать.

Еще раз.

– Возражаю! – выдыхаю я. – Решительно возражаю!

– Не хочешь чай? – хмурится гость.

– Чай хочу. Но не хочу, чтобы мне его заваривал сталкер.

– Сталкер, – устало вздыхает Нолан. – Опять ты об этом.

– Да, Нолан. Опять.

– Если не хотела чай, то и не оставляла бы чашки на столе, – ворчит дух, косясь через плечо в сторону кухни. – Хотя ты вообще не отличаешься любовью к порядку.

– Нолан! Черт возьми!

Сколько времени он уже расхаживает по моему дому? Лазает по моим вещам?

– Что? – Его лицо недовольно кривится, а брови угрюмо нависают над темно-синими глазами. – Ты настолько рассердилась из-за какого-то чая?

– Чай тут ни при чем. А вот ты – при чем! Опять проник сюда непонятно откуда.

– Я не проникал, – обиделся Нолан. – И даже поздоровался. Потом поставил чайник. Ты что, не слышала? Я так гремел, что поднял бы мертвого.

– Ты что, шутить тут вздумал? – щурюсь я, не в силах разобрать, шутит дух или нет.

– Не припомню, чтобы меня считали шутником, Хэрриэт.

Правдоподобный ответ.

– Слушай, давай ты впредь будешь стучать в дверь, как нормальный… – Я едва не говорю «человек», но осекаюсь и подбираю другое слово: – Как нормальный дух. – У меня наконец получается выпутаться из свернувшегося коконом пледа и отбросить его в сторону. – Сколько ты уже ходишь по моему дому?

– Минут десять, – пожимает плечами Нолан, не сводя глаз с моих голых ног. Затем он щурится и еще больше сдвигает брови. Показывает мне на ноги чашкой чая. – Это еще что такое?

– Что?

Лицо у него такое странное, что я торопливо опускаю взгляд, готовясь увидеть толпу разъяренных огненных муравьев, марширующих по моим коленям. Но передо мной все такая же бледная кожа и огромные носки – один едва не слетел, когда я кубарем скатилась с дивана.

– Вот это. – Дух кивает на мой живот.

– Что? Пижама?

Я оттягиваю на себе кофточку с принтом в виде маленьких карамельных тросточек. Обожаю ее.

– Это не пижама, – фыркает Нолан, таращась на ткань, прикрывающую мою талию.

– Но купила я ее в отделе пижам, – не сдаюсь я.

Мягкая, как шелк, и безумно удобная. Я всегда питала слабость к тематическим домашним костюмам. Все эти гладкие нежные ткани помогают сбежать от сурового практичного мира. Стоит только надеть – и я будто в кои-то веки потакаю своим капризам. Прислушиваюсь к своим желаниям, а не требованиям окружающих.

Я поднимаюсь с пола и поправляю короткие шорты. Нолан тяжело вздыхает.

– Взяла на распродаже в «Нордстроме».

– Что это за зверь такой? – отрешенно переспрашивает дух, опять глядя на мои ноги.

Он крепко сжимает челюсть, и под его щетиной едва уловимо просматривается румянец. Не ожидала, что кто-то может настолько ненавидеть пижамные костюмы.

– Магазин.

Я притопываю упакованными в носки ногами, подумывая опять завернуться в плед, но почти сразу отказываюсь от такой идеи. Это Нолану почему-то неловко, а не мне. А я не должна стыдиться своего праздничного настроения. Я упираю руки в бока и пытаюсь отыскать в себе вечно ускользающую решительность.

– Если бы ты постучал в дверь, как я тебя просила, мне бы хватило времени надеть что-то поприличнее.

– Что? – Нолан неохотно переводит взгляд на мое лицо.

– Надо стучаться! – повторяю я. – Когда появляешься, заходи через дверь. Ты меня уже дважды напугал. Сначала стучи в дверь и только потом входи.

– Ты что, серьезно?

Я киваю, борясь с желанием взять свои слова обратно. Сказать, что ничего страшного не случилось. Сгладить углы, пойти собеседнику навстречу, чтобы ему было приятно. Мне всегда удавалось подстраиваться под окружающих, но вчерашнее путешествие в прошлое, похоже, возродило во мне мечту о бунте. И вдохновил меня на это крошечный деревянный кораблик, который сжимала в руке шестилетняя я.

Хотелось бы мне и сейчас быть такой же храброй, как та малышка, такой же полной надежд.

– А разве я слишком многого прошу? – Я вскидываю подбородок.

Нолан пристально смотрит на меня, и уголки его губ опускаются. На лоб спадает прядь темных волос, отбрасывая тень на глаза.

– Пожалуйста, – добавляю я.

Дух закатывает глаза, разворачивается на пятках и вместе с чаем уходит на кухню. До меня доносится позвякивание кружек в раковине, приглушенные ругательства, а затем вдруг – тишина.

Ни единого звука.

Я нерешительно шагаю в сторону кухни, чувствуя, как на душу давит камень сожалений. Я все-таки переборщила. Нагрубила ни за что. Нолан ведь дух. Он уже давным-давно мертв. А за все время успел навидаться только худшего, что есть в людях. Разумеется, он строит из себя праведника-всезнайку. А в каких еще амплуа ему довелось побывать за последние сто с лишним лет?

– Нолан?

Вдруг раздается нетерпеливый стук в дверь, и в тот же момент на мобильный со звоном приходит уведомление. Тяжелый камень на сердце вдруг обретает легкость, превращается в воздушный шарик и лопается, а на его месте возникает какое-то светлое уютное чувство.

Нолан никуда не исчез. Я его не прогнала. Просто отстояла свои границы, не пошла на попятную – и ничего плохого не случилось.

В дверь опять стучат, уже не так настойчиво, а я с детской улыбкой открываю на телефоне приложение, куда передается сигнал с видеокамеры. При виде угрюмого лица Нолана на экране я хохочу в голос.

Включаю микрофон.

– Значит, магией ты все-таки пользуешься.

А иначе как Нолан попал с кухни на крыльцо? Уж вряд ли такой здоровяк протиснулся в маленькое окошко над раковиной.

– Само собой, – отзывается он, вздрогнув от звука моего голоса. – А полета в прошлое тебе не хватило, чтобы поверить?

– Я имею в виду, помимо этого. Мне все еще надо увидеть твои трюки своими глазами.

– Пожалуйста. Я на крыльце.

– И все-таки, – настаиваю я.

Как же приятно подкалывать Нолана из-за двери! Так это и есть умение стоять за себя? Меня опьяняет новообретенное могущество.

Дух показывает в камеру неприличный жест, и из меня опять рвется хохот. Все-таки Нолан и вправду владеет магией. Иначе почему он так классно выглядит через объектив черно-белой камеры? Остальных гостей техника уродует. Иногда камера снимает, когда я выкатываю мусорные контейнеры к краю тротуара, а уведомления приходят с запозданием, и секунды на три мной овладевает чистейший священный ужас. А потом я вспоминаю, что гарпия на экране – это всего лишь я, просто без укладки.

Зато Нолан выглядит так, словно только что сошел с разворота каталога спортивных товаров прямо ко мне на крыльцо. Дух откидывает волосы с глаз и изучает дверь, пытаясь понять, откуда доносится мой голос.

Призрак так взбешен, что это даже мило.

– Уже горячо, – пропеваю я. – Ищи дальше.

Наконец он слегка наклоняется, чтобы осмотреть дверной звонок, забавно тычась носом в объектив камеры. Какая прелесть – потом в любой момент можно будет заглянуть в телефон и пересмотреть эти двадцать секунд записи.

– Кажется, не я один тут колдую, – доносится из динамика далекий и смазанный голос.

Я прохожу через гостиную и открываю дверь. Нолан выпрямляется, окинув мимолетным взглядом мой наряд, и снова смотрит мне в глаза.

– Ты что, никогда такого не видел?

– Ты про белье, которое называешь пижамой, или про маленького злого духа, живущего у тебя в дверном звонке?

– Он называется «камера».

– Несносное существо. – Нолан проводит рукой по подбородку и пригвождает меня к месту умоляющим взглядом. – Так можно наконец войти или мне еще через горящие кольца попрыгать?

Я постукиваю пальцами по губам, якобы размышляя над ответом. Стоять на сквозняке вообще-то холодно, но не грех и потерпеть, глядя, как Нолан пытается вывернуться из неловкой ситуации. Почему-то в его присутствии я ощущаю себя храбрее. Сразу хочется навязать свою волю. Посмотреть, как много я могу добиться.

– Ладно, испытаний больше не будет, но у меня есть просьба.

– Кто б сомневался. – Нолан скрещивает руки на груди и приваливается плечом к косяку. – Излагай.

– Я хочу посмотреть, как ты колдуешь, – возбужденно выпаливаю я.

Мне ведь уже довелось ощутить его магию. Я оказывалась в самом ее эпицентре, но ничего толком не видела. Если уж за мной послали духа, я желаю получить из этого свою выгоду. Пусть моя пожизненная кара будет хоть немного интересной.

Что еще Нолан умеет? Это как-то связано с Рождеством? Он может устроить танец феи Драже?

Дух сводит брови на переносице, напрочь растеряв всю веселость. Ну а мое торжество тоже моментально спадает, камнем рухнув куда-то в низ живота.

– Нет, – отрезает Нолан.

– Что? Почему?

Он протискивается в дверь, безвольно опустив руки. Его пальцы сжимаются в кулак и снова расслабляются.

– Я ведь говорил, – огрызается дух, и в его голосе опять четче и резче проявляется акцент. – Это тебе не фокусы на вечеринке.

– Знаю, но…

– Так мне можно войти? Ты уже утолила потребность в бессмысленной болтовне?

Я пристыженно замолкаю. Хочется захлопнуть дверь прямо у гостя перед носом, но тогда Нолан наверняка проникнет в дом через камин. Я отступаю в сторонку, и дух проскальзывает внутрь, слегка задев меня рукой.

– Сделаю нам чаю, – с вызовом произносит он и направляется прямиком на кухню. – Еще раз. – Эти жалкие два слова Нолан приправляет таким ядом, что я невольно втягиваю голову в плечи.

Я закрываю дверь, поеживаясь от ледяного сквозняка, задувающего через щели. Волосы взъерошиваются на ветру, а затем диким перекати-полем ложатся на плечи. Сейчас они прекрасно воплощают мои внутренние переживания.

– Чувствуй себя как дома! – кричу я в кухню. – Как всегда.

Нолан раздраженно отмахивается и исчезает за стеной, оклеенной обоями в цветочек. Через секунду до меня доносится клацание керамических кружек и шум закипающего чайника. Я сажусь обратно на диван, расправляю плед и укутываю им ноги, пока гость шуршит на кухне.

И жду.

Ждать приходится долго.

Чем дольше я сижу без дела, теребя нитки, торчащие из крохотной дырочки в пледе, тем сильнее мучаюсь угрызениями совести. В своих попытках отшутиться я, кажется, задела у Нолана больную мозоль. Я ведь не в курсе, как он превратился в духа. Не в курсе, что он успел повидать и чем ему приходилось заниматься. Пусть я и не просила за собой гоняться все праздники, Нолан, видимо, делает это вовсе не по своей воле. Он прямым текстом сказал, что хочет поскорее разобраться с работой и жить дальше. А я только усложняю ему задачу.

Может, на кону стоит что-то очень важное для него. Так что мне надо отнестись к происходящему серьезнее.

К тому моменту, как Нолан возвращается с двумя дымящимися кружками мятного чая, я успеваю серьезно себя накрутить. Дырка в пледе уже похожа не на мелкий изъян, а на смертельную рану.

Нолан ставит одну кружку передо мной на журнальный столик и садится в уютное кресло поближе к елке. Потягивается и закидывает ногу на ногу, противно громыхая ложкой о стенки чашки. Впрочем, он вскоре перестает методично помешивать чай, увидев, что я превратила крохотную дырочку в прореху размером с кулак, из которой теперь торчат нитки, с трудом пережившие истязание.

Нолан оставляет ложку внутри, прижав ее пальцем, и подносит кружку к губам.

– Чем этот несчастный плед перед тобой провинился? – интересуется дух.

Я сгребаю одеяло в кулак, чтобы спрятать жуткую дырку. Позже ее залатаю.

– Ничем, – неловко отвечаю я, чувствуя себя не в своей тарелке. Ненавижу такие ощущения. Как будто провинилась. Как будто нужно срочно заполнить повисшую паузу в разговоре, чтобы склизкое желе в груди испарилось. – Я… Я нечаянно… Извини…

Нолан удивленно поднимает брови.

– Не нужно было так просить тебя… ну… – Я нервно сглатываю. – Ну, чтобы ты показал мне… ту штуку… – дрожащим голосом заканчиваю я, сдаваясь.

Гость медленно опускает чашку и едва заметно облизывает уголки губ.

– Чтобы я показал тебе ту штуку, – повторяет он.

То ли Нолан произносит это слишком медленно, то ли просто не так сидит – слишком широко расставив колени и занимая кресло чересчур по-хозяйски, всем телом… Но мое смущение перерастает в иное чувство. В нечто горячее, обволакивающее низ живота.

– Не говори вот так, – шепчу я.

– Как?

– Сам знаешь. Ну… как будто я тебя домогаюсь.

– А ты что, домогаешься, Хэрриэт?

Я со стоном натягиваю на себя плед, надеясь спрятаться в нем. Через дырку видно, как на лице Нолана расплывается самодовольная ухмылка.

– Не понравилась шутка, да? – усмехается он, отодвигаясь на кресле подальше.

– Как-то не очень.

Нолан хохочет. У меня сдавливает горло. Во рту пересыхает. Может, так и действует его магия? Лишая меня дара речи.

– Я не так выразилась. – Облизываю губы. Меж тем развеселившийся Нолан отпивает еще чаю. – Мне хотелось посмотреть, как ты творишь волшебство, но теперь я понимаю, что ты не готов посвящать меня в эту часть своей жизни. Больше я о таком просить не буду.

– Ты права, – тянет Нолан. – Это однозначно не то, что мне нравится обсуждать, и все же… – Его рот кривится, а взгляд поднимается от моего плеча к окну над диваном: дух словно пытается разобраться в собственных мыслях. – Тебе не нужно передо мной извиняться.

Я тянусь за кружкой и отпиваю чая, лишь бы чем-то себя занять. Кажется, Нолан положил еще и меда. Получилось именно так, как я люблю.

– Тебе можно не скрывать свои чувства, – тихо замечаю я.

– А тебе можно задавать мне вопросы, – неожиданно тепло отвечает гость и глубоко вздыхает. – Я… Я нечасто общаюсь с кем-то, кроме своих подопечных. Прости, если бываю резок. Отвык нормально разговаривать.

– Прощаю, – легко соглашаюсь я. Нолан недоуменно хмурится, а я смеюсь: – Ты смотри! Наше первое примирение после ссоры.

– Первое? – приподнимает бровь дух.

– Ладно. Может, второе. Или третье, – поправляюсь я и с довольным видом ерзаю в гнезде из пледа. – Как будто мы давние друзья.

Нолан мрачно кивает.

– А можно еще вопрос?

Гость закрывает глаза и снова коротко кивает.

– Ты правда так долго ни с кем не разговаривал?

– Хэрриэт, я же призрак. – Он приоткрывает глаза, а его губы трогает едва уловимая печальная улыбка. – Мне не удастся поговорить с теми, кто меня не видит. А по-настоящему видят меня только подопечные.

– Ты настолько одинок? – с грустью спрашиваю я.

– Как видишь, я и не создан для болтовни. – Нолан делает большой глоток чая.

– Да не об этом речь. – Я качаю головой, пытаясь представить, каково это – жить в нашем городе, но ни с кем не разговаривать. Попадаться людям на глаза, но не запечатлеваться в памяти. Наблюдать за всем со стороны. И так десятилетиями. – Просто жаль такое слышать, – выдыхаю я.

Он теребит джинсы на колене, вытянув длинную ногу.

– Я всегда был одиночкой и довольствовался компанией книг. Из своей земной жизни мало что помню, но кое-что все-таки усвоил. Я всегда был один. – За сползающей маской непринужденности прячется раненый человек. В глазах мелькает вспышка резкой сильной боли. – Ну а после смерти я тоже без труда нашел чем заняться.

– И чем же? – интересуюсь я.

– Все эти годы я выхаживаю бродячих котов и отлично с ними лажу. – Уголок его рта изгибается в улыбке. – Почему-то их как магнитом тянет к библиотеке, которую я собрал дома. Прекрасная компания.

– Ты догадывался, что все сложится именно так? – Меня снедает любопытство. – В загробной жизни.

– Честно говоря, я ожидал большего, – медленно качает головой Нолан. – Чего-то помимо того…

– Чтобы сидеть в чужой гостиной и заваривать чай, выпытывать, какие самые страшные грехи успела совершить твоя подопечная?

– Ага, – отвечает гость, и в этом единственном слове акцент ощущается сильнее, чем во всех сказанных до этого. Звук словно вырвался из самых глубин его сердца. – Вроде того.

А я и не знала, что мы оба, оказывается, пытаемся найти себе место в жизни. Эта мысль почему-то меня успокаивает и словно тонкой ниточкой связывает нас с Ноланом.

Я вежливо улыбаюсь ему, и он отвечает тем же. Напряженность отчасти исчезает, и в комнате воцаряется приятная тишина. Гость рассказал совсем чуть-чуть, и мне интересно послушать дальше.

– Ты чего? – спрашивает он, поудобнее устраиваясь в кресле и откидывая голову назад. – Возишься, как жук.

Но дух ведь сам разрешил задавать вопросы.

– Чем ты занимался? Ну, при жизни. Кем работал?

– Я был рыбаком. – Нолан так низко наклоняет голову, что она практически лежит у него на плече, и щурится одним глазом. – А что?

Я оцениваю тело Нолана, на вид сильное, хотя это и не бросается в глаза. Рукава рубашки закатаны до локтя, огромная ладонь обнимает кружку. Над бровью едва заметный шрам, подбородок зарос щетиной. Не слишком-то аккуратно он выглядит, развалившись в кресле и расстегнув две верхние пуговицы на рубашке, отчего в вороте виднеется крепкая шея. Легко представить Нолана на палубе какого-нибудь корабля. Солнце опаляет кожу. Ветер треплет волосы.

– Да, ты и вправду похож на рыбака.

– Почему ты так думаешь? – почему-то усмехается Нолан.

– Ты выглядишь… сильным, – подбираю слово я и опять смотрю на его руки. – Стойким.

– Это хорошо или плохо?

Я дую на горячий чай, наблюдая, как облачко пара переваливается через стенки кружки.

– Для меня – плохо, – бормочу я.

Нолан хохочет – низко, хрипло, раскатисто, – и у меня по рукам волной пробегают мурашки.

– А, ну да, – говорит он. – Точно. Ты же в первую встречу решила, что я плод твоего воображения. – Его глаза хитро и понимающе сверкают. – Мужчина из твоих снов.

– Давай не будем возвращаться к этому, – фыркаю я.

Нолан опять смеется, а я прячу улыбку, отпивая еще чая. Подтягиваю колени к груди и покрепче укутываю ноги пледом.

– Итак, что дальше? – подытоживаю я, чтобы рассеять неожиданно появившуюся между нами теплоту.

Люблю разбираться, что людям от меня надо. Саша могла бы прочитать целую лекцию про мою потребность во внешнем подтверждении, но мне просто нравится докапываться до сути вещей и соединять разрозненные кусочки в общую картину. Понимать окружающих. Учить их понимать меня.

– В смысле? – уточняет Нолан.

– Я же знаю, что ты явился в мой дом не для того, чтобы заварить мне чая. Что ты здесь делаешь? Сегодня.

– А, вот ты о чем, Хэрриэт… Лучше привыкай к моему присутствию. Теперь я буду приходить к тебе каждую ночь.

Я судорожно сглатываю.

– Меня прикрепили к тебе на все праздники, – продолжает гость. – Надо изучить твое прошлое и передать тебя духу настоящего. – Нолан надменно изгибает бровь. Он и вправду выглядит так, будто явился из моих подсознательных фантазий – и прямиком под елку. Между тем призрак поднимает кружку в молчаливом тосте. – Нам предстоит немало потрудиться, Хэрриэт Йорк.

Глава 7. Нолан

Через двадцать минут мы с Хэрриэт уже стоим по колено в снегу на ферме, где выращивают рождественские елки. Когда я говорил, что нам предстоит немало потрудиться, то никак не ожидал, что труд этот окажется… ручным.

– Хорошо, что ты уговорил меня переодеться. А то в пижаме я бы тут задубела.

Я угукаю и поглубже засовываю руки в карманы куртки. Я не стал говорить, что прошу Хэрриэт переодеться не потому, что она замерзнет. На самом деле я велел ей сменить вещи по другой причине: если бы я еще хоть раз увидел, как тонкая лямка домашней майки соскальзывает с плеча, то пробил бы кулаком стену.

Пижама! Легкомысленные шортики с разрезами на боках – это точно не пижама. На Хэрриэт была бесовская одежда, специально созданная, чтобы сражать мужчин наповал.

– В тот раз я почти не заметила, но в прошлом ощущаешь себя по-другому, – продолжает Хэрриэт, не видя, что я отвлекся. Она переступает ногами в снегу, затем поворачивает руку ладонью вверх и ловит снежинку. Та сохраняет форму фрактала на полсекунды дольше, чем обычно, а потом тает на теплой коже. – Здесь холодно, но как-то не так, – размышляет Хэрриэт. – Как будто ты в пузыре. Или в скафандре.

– Мы сторонние наблюдатели, – поясняю я, – а не участники.

Пока нынешняя Хэрриэт обдумывает, где и как мы оказались, прошлая Хэрриэт из кожи вон лезет, чтобы срубить дерево. Из-за гущи ветвей видны только обтянутые джинсами ноги. Девушка занимается этим все то время, что мы стоим в снегу, и я толком не понимаю, как именно она валит елку.

И еще я не понимаю, что мы делаем конкретно здесь. В совершенно рядовом моменте из прошлого Хэрриэт. Мы в безмятежном заснеженном лесу, засаженном пышными пихтами. От большого красного амбара вдалеке доносится рождественская музыка. То и дело слышатся взрывы хохота и заливистый смех: тут и там бегают дети вместе с родителями, а Хэрриэт меж тем стоит на коленках под пихтой и упорно терзает ее до невозможности тупой пилой.

А вдруг от такой силы трения дерево загорится и от всей фермы останется только пепелище? Или, может, эта пихта – какое-то бесценное наследие, на которое ни в коем случае нельзя покушаться? Или Хэрриэт ее пилит, чтобы испортить кому-то праздничное настроение?

Что же Хэрриэт скрывает?..

– Как будто я здесь, но все же не здесь, – продолжает она, кружась на месте, пока я молча топчусь рядом. Подопечная наклоняется, зачерпывает в ладони снег и бросает его обратно. – Надо же, на зефирки похож!

– Потому что мы в прошлом, – повторяю я, озабоченно склонив голову: пихта опасно покачнулась.

Оглядываю редкий лесок. А вдруг чертово дерево упадет? Хэрриэт здесь совсем одна, и если ее придавит, то никто не прибежит на помощь.

Кто-нибудь вообще знает, что Хэрриэт тут? Она точно там пилой орудует, а не грызет пихту зубами? Мои руки сжимаются в кулаки.

– Перестань ворошить снег! – раздраженно рявкаю я. И раздражаюсь из-за собственного раздражения. – Руки замерзнут.

– Но мне не холодно.

– Когда вернемся – станет, – поясняю я, глядя, как раскачивается пихта. – Такие ощущения не сразу приходят.

– Правда?

Я киваю. Если она так и будет играть в снегу, то потом несколько дней не сумеет согреться. Обычно мне плевать, что творят мои подопечные, но Хэрриэт мне почему-то небезразлична.

И это бесит.

– Как странно, – бормочет она, глядя на руки, и сгибает пальцы.

– Дать тебе варежки? – Я начинаю рыться в карманах.

– А у тебя они есть?

– Конечно есть. Зима же.

Я достаю варежки из кармана и буквально сую Хэрриэт в лицо. Она хватает их и натягивает на руки. Варежки ей не по размеру и смотрятся комично. Больше похожи на кухонные прихватки-рукавички.

– Сам связал? – восторженно ахает Хэрриэт, любуясь ими.

– Нет.

На самом деле да. У меня ведь неограниченный запас времени и очень мало хобби. Я вяжу. Я читаю. Я забочусь о кошках, которые с удивительным постоянством залезают ко мне в окно каждые несколько месяцев. Иногда я угоняю какую-нибудь рыбацкую лодочку, стоящую в гавани, и просто катаюсь по морю ради удовольствия.

– Купил в универмаге рядом с пристанью в семьдесят шестом году.

Густые ресницы Хэрриэт напоминают веера, а кончик носа порозовел от мороза. Пальто у нее, кстати, тоже розовое. Она похожа на сахарную вату.

Но какая же она, черт возьми, симпатичная.

– Тысяча девятьсот? – уточняет Хэрриэт.

– Ага, – вру я, снова поворачиваясь к другой Хэрриэт и опасно накренившемуся дереву. – На распродаже.

– Распродаже варежек?

– Верно.

– В тысяча девятьсот семьдесят шестом.

– Да.

– Ладно. – Я искоса наблюдаю, как Хэрриэт засовывает руку в карман пальто, даже не сняв варежку. – Ты врешь, но ничего страшного.

Она продолжает бороться с тем, что у нее в кармане: кисть полностью исчезает в недрах, а локоть вихляет, как перепуганный цыпленок. Сама девушка при этом дергается то влево, то вправо.

– Все нормально? – спрашиваю я, глядя на нее сверху вниз.

– Ну… да.

– Точно?

Хэрриэт кивает и перестает ерзать. А уже через секунду отчаянно пытается вытащить руку из кармана. Я с помощью не лезу: пусть помучается.

Наконец подопечная поворачивается и грустно смотрит на меня. Рука у нее по-прежнему застыла в неестественном положении.

– Помоги, – просит Хэрриэт.

– Как? – Я прикусываю щеку, чтобы сдержать улыбку.

– Рука застряла, – Хэрриэт демонстративно шевелит плечом, – и я не могу вытащить карамельную тросточку.

– А где эта твоя тросточка?

– В кармане. Я всегда там ношу карамельные тросточки.

Кто бы сомневался. Судя по тому, сколько их у нее валяется по всему дому, они наверняка проникли и в карманы.

– И чего ты от меня хочешь? – вскидываю брови я.

– Распутай меня. – Хэрриэт бредет ко мне и подставляет свой локоть. – Потяни посильнее – и вытащишь.

– Потянуть?

– Ага. Я нашла это пальто на барахолке, но тут очень маленькие карманчики. Постоянно в них застреваю.

Неудивительно: она ведь сунула туда столько карамельных тросточек, что рука уже не поместится. Что за неорганизованная девушка!

Она подходит ко мне вплотную и упирается локтем в грудь. Кивает на него:

– Давай.

– Уверена? – колеблюсь я.

– Да, пожалуйста. Мне сегодня еще хочется попользоваться рукой. И насладиться карамельной тросточкой. – Хэрриэт показывает на себя прошлую, самозабвенно пилящую дерево. Раздается приглушенный стук и стон. – Если я правильно помню, нам еще придется здесь поторчать.

– Ты знаешь, где мы?

Хэрриэт кивает, и в уголках ее губ прячется улыбка. Я невольно таращусь на подопечную и не отвожу взгляда до тех пор, пока она не пихает меня локтем в грудь. Я крепко вцепляюсь в него. Пальто толстое, но такое же мягкое, как и зеленый свитер, в котором Хэрриэт была на днях.

– Нолан, ну давай же! – смеется она. – Помоги!

Я встаю поудобнее и осторожно тяну ее за руку.

– Ты чего? Что ты делаешь? – спрашивает Хэрриэт, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Лица ее я не вижу: она практически навалилась на меня, и волосы пышным облаком закрывают мне обзор. – У тебя так ничего не получится.

– Не надо было давать тебе варежки, – ворчу я. – Ты не ценишь чужую помощь.

– Зато мои ручки в тепле и уюте, и спасибо тебе за это. А теперь попробуй еще раз. Только посильнее.

Я вкладываю в свою новую попытку далеко не только силу, но еще все свое негодование и немножко презрения. Не понимаю, почему Хэрриэт вечно загоняет меня в неловкие ситуации, однако мне бы очень хотелось поскорее расправиться с работой и закрыть праздничный сезон. И зачем я вообще предложил подопечной варежки? Я ведь вязал их почти месяц. Какая мне разница, замерзнут у нее руки или нет?

Однако я о ней позаботился и продолжаю ей помогать. Пусть мне и не хочется этим заниматься, но я ни о чем не жалею.

Я тяну слишком резко, и Хэрриэт взвизгивает, зато после этого рывка ее ладонь оказывается на свободе. Только вот моя подопечная теряет равновесие и, размахивая руками, пытается удержаться на ногах, а из ее левого кармана вываливается карамельная тросточка и какой-то темный коробок. Я вовремя подхватываю девушку за талию, а сама Хэрриэт цепляется укутанными в варежки пальцами за ворот моей куртки.

Держу Хэрриэт, пока она не встанет ровно, а потом еще секунду не отпускаю. Она теплая, тяжелая, живая, а я так, черт возьми, долго не ощущал никого в своих объятиях.

Я провожу рукой по ее спине. Хэрриэт кладет ладони мне на плечи. Она переводит дух, и ее теплое дыхание обжигает мне шею.

Расставляю пальцы пошире и притягиваю Хэрриэт поближе к себе. Она слегка наклоняется и запрокидывает голову. Мой самоконтроль висит на волоске. А в груди, глухо урча, перекатываются волны магии.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

Хэрриэт молча кивает, глядя на меня округлившимися глазами. Я выпрямляюсь и ставлю ее поустойчивее. Убедившись, что теперь она уж точно не поскользнется и не упадет, я отступаю и наклоняюсь, чтобы найти в снегу то, что вывалилось у нее из карманов.

– Спасибо, – мурлычет Хэрриэт, когда я отдаю ей выпавшие вещи, а я так засматриваюсь на ее смущенный румянец, что не замечаю, как она тычет мне в грудь коробком.

– Ты что делаешь? – ворчу я, перехватывая подопечную за запястье.

– Это тебе. – Она трясет футляром, и внутри что-то гремит. – Тросточки. Ты как-то говорил, что любишь корицу? Вот я тебе и купила.

– Подарок? – недоуменно моргаю я.

– Ну, наверное, да, подарок, – пожимает плечами Хэрриэт, и ее щеки отчаянно краснеют. – Подумаешь, ерунда. Увидела их в магазине и решила угостить. Вдруг тебе понравится?

Нет, не понравится. И я едва сдерживаюсь, чтобы это не выпалить. Что мне толку от угощений? Что бы я ни ел, вкуса почти не ощущаю. А леденцы Hot Tamales так люблю как раз потому, что корица все-таки чувствуется, пусть и слабо. Никаких других вкусов и ароматов я за столько десятилетий распробовать не сумел.

Если в прошлом ты ощущаешь себя словно под водой, то в настоящем превращаешься в глыбу льда. Через толстую корку ничего не проникает.

– Еще у меня есть лимонные леденцы, если хочешь… – Хэрриэт опять лезет в злополучный карман.

– Не надо! – Я снова хватаю ее за запястье. – Забудь про карманы, а то застрянешь.

– Да, точно. – Она бросает тщетные попытки.

– Сколько у тебя этих тросточек? Ты же ешь их одна.

– Если скажу, ты не поверишь, – улыбается Хэрриэт.

У меня вырывается смешок. Наверное, она права. Я просовываю один палец в ее левый карман.

– Лимонные леденцы здесь?

Я легонько тяну за край ткани и чуть-чуть поворачиваю Хэрриэт ко мне боком. Не знаю почему, но общение с ней словно приоткрывает скрипучую ржавую дверь в те уголки моей души, куда свет не проникал уже сто с лишним лет. Я ступаю на очень опасную тропинку.

– Да, здесь, – кивает Хэрриэт.

– Ладно. Я сам достану.

Не сводя глаз с лица подопечной, я залезаю в микроскопический карман. Она будто хочет что-то сказать, а я как раз нашариваю чертову тучу карамелек. Они так плотно набиты, что рука между ними не помещается.

– У тебя зависимость.

– Я же не знаю, когда мне захочется сладенького, – тихонько признается Хэрриэт.

Она быстро облизывает уголки губ, и внутри у меня все напрягается. С неба лениво падает снежинка и ложится девушке на нижнюю губу – чудесный крошечный фрактал, обреченный через секунду растаять.

Я медленно втягиваю носом воздух и протяжно выдыхаю. Вытащив из кармана карамельку, держу ее на ладони.

– Спасибо, – выдавливаю я таким голосом, будто по камню провели наждаком.

– На здоровье, – улыбается Хэрриэт и переводит взгляд на качающееся дерево.

Разворачивая лимонный леденец, я сверлю глазами ее профиль и пытаюсь осмыслить, отчего вдруг у меня в груди сплелся тугой узел. Хэрриэт первая из моих подопечных за долгое время, кто близок мне по возрасту – в том смысле, что я умер примерно ее ровесником. Обычно меня трудно вовлечь в беседу не по делу. А еще я давно забыл, когда ко мне в последний раз кто-то прикасался – просто так, не случайно и не на работе. Хэрриэт невыносимо красивая, с чудны́м чувством юмора и таким горячим желанием творить добро, что я начинаю думать, будто она и вправду не прикидывается.

Когда она рядом, я сам не свой. Других слов не подберешь.

Я кидаю леденец в рот. Всего на одну мучительную секунду надеюсь, что все-таки почувствую вкус. Мягкий сливочный лимон и свежую острую кислинку. Раз – и ощущения притупляются, аромат бледнеет и затухает.

– Слушай, а что ты там делаешь с этим деревом? – протяжно вздыхаю я.

– Мучаю несчастную пихту, – усмехается Хэрриэт. – Мне тогда был двадцать один, и я совсем не умела обращаться с инструментами. – Дерево вздрагивает, и из-под ветвей слышится победный вопль. – Еще минута, и начнется самое интересное.

– Не понимаю, почему ты притащилась сюда совсем одна. – Я все жду, пока появится кто-то еще: родственник или, может, парень. Кто-нибудь, кто поможет ей справиться с деревом, которое раз в пять больше нее. – И почему вообще выбрала именно эту пихту.

Хэрриэт расправляет плечи и зажимает карамельную тросточку между зубов, словно сигару.

– Потому что я сильная и независимая женщина, – задумчиво морщится подопечная. – Хотя…

– Что? – Я сразу ощущаю подвох.

Раздается громкий треск: ствол наконец переломился. Я наблюдаю, как дерево заваливается… но не назад, а вперед. Прямо на Хэрриэт, сидящую в снегу, вытянув ноги.

– Я не туда пилила, – поясняет нынешняя Хэрриэт, невольно хихикая. – Никогда не была сильна в физике.

Пихта с глухим стуком обрушивается в снег – и прямо на Хэрриэт. Мы смотрим, как она барахтается, пытаясь сбросить с себя такую тяжесть. Никогда раньше я не вмешивался в то, что происходило в прошлом, но сейчас очень хочется схватить это дерево и оттащить в сторону. А затем помочь ей подняться, стряхнуть с одежды иглы и выудить их из волос.

Убедиться, что Хэрриэт цела и невредима.

Не уверен, есть ли в ее жизни человек, которого волнует ее благополучие.

– Тебе тут нечего делать одной, – ворчу я, сжимая кулаки. Со злостью вгрызаюсь в лимонный леденец и жую его, пока ко мне не возвращается самообладание.

– Все кончится хорошо, смотри, – небрежно отмахивается подопечная.

Дерево откатывается в сторону, и из-под него появляется раскрасневшаяся и торжествующая Хэрриэт. В волосах и вправду застряли иголки. И даже шишка. Вязаная шапочка запуталась в ветвях – импровизированное украшение.

Но при взгляде на лицо девушки у меня перехватывает дыхание. Она сияет, словно только что одержала великую победу над пихтой.

– Пойти со мной было некому, – рассказывает нынешняя Хэрриэт. – Ты ведь наверняка в прошлый раз заметил, что моя родня не из тех, кто готов заниматься физическим трудом. Мама не захотела… – Подопечная втягивает носом воздух и медленно выдыхает, прерываясь на полуслове. – У них были другие планы, а я тогда как раз только переехала и начала жить отдельно, по-взрослому. И мне безумно хотелось поставить у себя в квартире елку. Тетя Матильда, когда услышала, что я собралась на ферму одна, предложила поехать со мной, но я, наверное, жаждала доказать, что способна жить самостоятельно. Что имею право что-то хотеть и в итоге получать. Пусть даже все это мне дастся непросто, оно того стоит.

Я наблюдаю, как прошлая Хэрриэт наклоняется и хватает ствол пихты у основания. С утробным рыком поднимает дерево и, пятясь, тащит по заснеженному полю к выходу с фермы.

– И это тоже того стоило? – интересуюсь я.

– А ты как считаешь? – задумчиво улыбается Хэрриэт, глядя на себя саму.

Когда девушка особенно резко дергает дерево, из ее волос выскакивает шишка и, соскользнув по пуховику, застревает в ветвях где-то рядом с шапочкой. Хэрриэт останавливается и пялится на нее, пытаясь одной рукой нашарить ее на голове. Тут до девушки доходит, и она заливисто хохочет. Ее смех эхом разносится по полю и окутывает ели, словно блестящая мишура. В голосе чувствуется радость. И облегчение.

Хэрриэт получила что хотела.

– Точно, – соглашаюсь я. – Оно и вправду того стоило.

* * *

В прошлом мы больше не задерживаемся.

Как только двадцатиоднолетняя Хэрриэт скрывается вместе с деревом за склоном холма, я протягиваю руку нынешней Хэрриэт, и та молча ее берет. Свистящий между елей ветер теперь вьется вокруг нас, создавая воронку, в которой волосы подопечной летят мне в лицо, а у меня в этот момент скукоживается желудок и будто бы комком встает в горле. Пока вихрь несет нас сквозь время, я особенно остро ощущаю те части тела, которыми соприкасаюсь с Хэрриэт. Руки, бедра, плечи… Чувствую ее ровное дыхание у себя на шее и ее ладонь, сжимающую мою.

Постепенно мы возвращаемся в гостиную Хэрриэт, где все так же на прежнем месте стоят чашки. Я настраиваюсь на новую атмосферу: разглядываю вещи вокруг. Плед, брошенный на подлокотник кресла. Керамические пряничные человечки на каминной полке. Елка в углу.

– Ты и эту сама пилила? – любопытствую я.

– Да, – отвечает Хэрриэт. – В тот год я создала новую традицию, хотя сейчас орудую пилой уже гораздо лучше. И… наверное, ощущаю бо́льшую стабильность. Теперь мне уже не надо метаться все праздники. – Подопечная задумчиво поджимает губы. – Правда, елки для магазина я все же заказываю. А то рубить аж три дерева зараз – это рискованная авантюра.

На лице Хэрриэт появляется самоироничная ухмылка. Мы все еще держимся за руки, и я провожу большим пальцем по костяшкам подопечной. Жаль, что она в моих варежках. Мне так хотелось ощутить прикосновение ее кожи…

Пожалуй, я и сам знаю, что такое рискованные авантюры.

Я отпускаю руку Хэрриэт и потираю затылок. Нужно перестроиться. Мы уже дважды побывали в прошлом, но никаких страшных грехов так и не увидели. Передо мной будто лежит пазл, где не хватает половины фрагментов.

– Кража корабликов, вырубка деревьев… – удрученно бубню я. – Что дальше?

– По-моему, за свою жизнь я пару раз сожгла имбирные пряники. Может, когда мы еще раз слетаем в прошлое, придется смотреть, как я уничтожаю целый лакричный городок, – вымученно улыбается девушка и смотрит мне в глаза. Чем-то я ее разочаровал. Ляпнул лишнего. – Ты ведь до сих пор считаешь, будто я что-то утаиваю?

Меня здесь явно что-то удерживает. Нечто, чего я пока не видел. Может, она и не хочет меня обманывать, но мне по-прежнему надо что-то выяснить. И дело тут вовсе не в игрушечной железной дороге и не в пихте на ферме.

Хэрриэт не совершила никаких ошибок. По крайней мере, не в тех двух воспоминаниях.

– Такая у меня работа, – развожу руками я, почему-то ощутив укол вины. – Мне нужно передать тебя следующему духу.

– Следующему духу, – эхом вторит Хэрриэт.

– Пусть мне и приятно общаться с тобой, – с ноткой ехидства говорю я, – но впереди куча других дел. И начальство поторапливает. – Шею опять сдавливает от раздражения. – Ты что, правда считаешь себя исключением из правил, которым наш и загробный миры подчиняются целыми тысячелетиями?

Хэрриэт совсем сникает.

– Разумеется, – шершавым голосом отвечает она, стянув с рук варежки. – Я совершила кучу ошибок. Обижала людей. Поэтому я точно… – Подопечная прерывисто хватает ртом воздух. – Точно заслужила наказания.

Я опять ощущаю себя виноватым. Чем дольше Хэрриэт пялится себе на ноги, тем сильнее становится это тупое давящее чувство.

– Хэрриэт…

– Ну, понимаешь, я ведь не натравливала на детей полицию, из-за меня никто не лишился крыши над головой, но… – отрешенно пожимает плечами она. – Может, мой проступок не менее ужасен.

– И что же ты такого сделала? – сощуриваюсь я.

Девушка теребит выбившуюся из варежек ниточку и нервно вертит их в руках.

– Мы ведь и так узнаем, да? Сам же любишь говорить, что от прошлого не сбежать, – с трудом улыбается Хэрриэт. – Но я поняла. Без обид. Не хочу задерживать и мешать тебе двигаться дальше.

Она возвращает мне варежки.

В том-то и проблема: я не смогу двигаться дальше. Я останусь здесь же, прикованный к этому месту, пока не выполню порученное мне задание. Сколько десятилетий я потратил на попытки разобраться, как обрести покой в вечности? И сколько времени еще понадобится?..

– Оставь себе, – отказываюсь я, вдруг ощутив смертельную усталость. – У меня другие есть.

Свяжу еще. Хоть будет чем себя занять.

– Ну ладно. – Хэрриэт прижимает варежки к груди, крепко вцепившись в них. – Уверен? Они же были со скидкой.

– Им двадцать лет. Ничего страшного.

– Ты же говорил, что купил их в семьдесят шестом, – недоуменно возражает Хэрриэт.

Черт.

– Для меня время – очень условное понятие, – защищаюсь я. – Многого уже не помню.

– Ну раз так, – наконец выдавливает она и, повернувшись, кладет варежки на подлокотник кресла. – Ты… ты хотел бы остаться здесь подольше? – Подопечная показывает на полупустую чашку на маленьком круглом столике рядом с елкой, в глазах у Хэрриэт появляется надежда. – Можешь допить чай. Если хочешь. А за чаем поговорим с тобой… ну… о чем угодно. Чтобы ты не чувствовал себя таким одиноким.

Я качаю головой. Вот уж чего мне точно не нужно, так это засиживаться в доме, где пахнет перечной мятой и сосновой смолой. Хватит уже идти у Хэрриэт на поводу. Я ей не друг. Я ее совесть.

– Мне пора.

– Ладно, – отвечает Хэрриэт так тихо, что мне становится совсем тошно.

Так легко согласилась? Что-то она совсем не похожа на ту девушку с елочной фермы. Эта Хэрриэт усталая, разбитая. Готовая вот-вот рассыпаться.

Она высвобождается из пальто и бросает его на спинку дивана. Вытягивает руки над головой, и взгляду открывается полоска гладкой бледной кожи на животе. Изгиб талии и пупок.

Я судорожно сглатываю и заставляю себя смотреть на елку.

– По-твоему… – Хэрриэт осекается. Я жду, что она продолжит, но подопечная молчит.

– Да?

– По-твоему, мне удастся все исправить? – Она глядит на меня из-под густых ресниц. – То плохое, что я натворила?

Я слишком растерян, чтобы найти ответ. Никто из моих подопечных не спрашивал, можно ли что-то поправить. Они даже и попробовать не желали. Обычно им надо было дойти аж до третьего духа, а то и до трагической или безвременной кончины, прежде чем они вообще задумывались, что сделали что-то не так.

– Как ты считаешь, я еще смогу стать хорошим человеком? – на полном серьезе спрашивает Хэрриэт, спеша заполнить неловкую паузу.

Я гляжу на девушку сверху вниз, а ее лицо сияет в свете елочных гирлянд. Даже не представляю, что тут можно сказать.

– Наверное, мы постепенно поймем, – наконец выдавливаю я, повторяя ее же недавние слова.

Хэрриэт тяжело вздыхает и опускает голову. Меня охватывает неудержимое желание погладить ее по щекам. Приподнять за подбородок.

– Я пошел, – вместо этого говорю я и отступаю назад. Задеваю ногой журнальный столик, отчего наши чашки гремят. – Скоро увидимся.

– А куда ты потом? – кивнув, уточняет подопечная.

– Когда?

Она поднимает на меня глаза. Пытается улыбнуться, но усмешка все равно выходит печальной.

– Когда покинешь этот мир. Куда ты тогда? Или ты подрабатываешь на полставки на кладбище и гоняешься за людьми по заказу? – уже более искренне улыбается Хэрриэт, развеселившись собственной шутке. – А может, витаешь в воздухе в заброшенном маяке у залива? Стонешь, воешь?

– У меня есть дом, – отвечаю я.

Хотя идея с маяком мне нравится. Может, когда мне станет совсем уж скучно, я отправлюсь туда с мусорным пакетом и немного пошумлю.

– Здорово, – кивает девушка, а поймав мой вопросительный взгляд, поясняет: – Здорово, что у тебя есть дом.

И вправду. У меня рядовой домик на противоположной стороне города, выходящий окнами на море. Аварийным жилье признали, кажется, еще в 1800-х. В Аннаполисе этот район считается трущобами, но департамент благоустройства привел его в порядок. Я коротаю дни, попивая кофе на заднем крыльце и читая очередную книгу из своей бесчисленной библиотеки, скопившейся на полках и в шкафах. В начале девяностых у меня был телевизор, но недолго. Дважды случайно переключил на шоу Джерри Спрингера⁵, решил, что каким-то неведомым образом очутился в аду, и от греха подальше отвез бесовский аппарат к ступенькам пожарной части.

Я существую тихо, скромно и аскетично. В отличие от Хэрриэт, которая захламила весь дом, притащив туда собственноручно спиленную елку и накупив сто тысяч карамельных тросточек.

И все же здесь уютно. Как будто… как будто я греюсь в ее лучах.

Именно поэтому мне лучше уйти.

Но как же тяжело это сделать: Хэрриэт выглядит такой потерянной, стоя посреди пустой гостиной и обхватив себя руками.

Мы могли бы уладить все мирно…

Если бы я захотел.

– Почему ты так на меня смотришь? – шепчет подопечная.

При звуке ее голоса у меня в груди вихрем вьется магия и, перетекая в вены, стремится к ладоням. Странное ощущение. Не то чтобы неприятное, просто странное. Обычно волшебство живет во мне более спокойно.

– Подумываю кое о чем.

– О чем? – так же шепотом интересуется Хэрриэт.

– О перемирии.

– Да? – прищуривается она. – Не поняла.

– Ты… просто помолчи минутку.

– Ладно.

Я изучаю ее лицо и попутно пытаюсь разобраться, из какого конкретно места в груди появляется магия. Она словно тянет меня откуда-то из глубины организма, почти из легких. Стоит улыбке коснуться губ Хэрриэт, как у меня внутри вскипает волшебство, будто горячая вспышка… чего-то. Я хватаюсь за блестящую золотую нить и дергаю за нее, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

И вот я волшебным образом переношусь из дома Хэрриэт к себе, успев услышать ее заливистый смех, почти такой же радостный, как и магия, бегущая у меня по венам.

1.Бинг Кросби – знаменитый американский певец и киноактер, один из самых успешных и влиятельных исполнителей XX века. – Здесь и далее примеч. ред.

2.Мятная кора – традиционный американский и европейский десерт, который особенно популярен в период зимних праздников. Он представляет собой плитку, состоящую из нескольких слоев шоколада (обычно темного и белого), густо посыпанную сверху измельченными мятными леденцами или карамельными тростями.

3.Бетти и Джуди – главные женские персонажи, сестры и музыкальный дуэт из знаменитого американского музыкального фильма «Светлое Рождество» (White Christmas, 1954 год).

4.Дэнни Кэй (настоящее имя – Дэвид Дэниел Каминский) – легендарный американский актер, певец, танцор и комик. Исполнил одну из главных ролей в фильме «Светлое Рождество».

5.Шоу Джерри Спрингера – скандальное американское ток-шоу, форматом похожее на российские «Окна» и «Пусть говорят».

Darmowy fragment się skończył.