Czytaj książkę: «Зов»

Июль 1518 года выжигал Страсбург душным, зловещим зноем. Я не видел, как он упал. Никто во всём городе не видел. Но услышали все до единого. В ту глухую, непроглядную ночь, когда небо источало густой запах липового цвета и казалось тяжёлым и тёплым, словно чья-то исполинская ладонь, накрывшая крыши.

Этот звук пришёл откуда-то снизу, утробный и чуждый. Он впитался в дома, затаился внутри, а когда вышел — стены всё ещё мелко дрожали, а глиняные чашки испуганно звякали на полках. Мать тогда мёртвой хваткой вцепилась в мою руку. Наутро отец хмуро буркнул: «Гром». Но он прятал глаза и не смотрел на меня.

На городском рынке люди шептались совсем о другом. Рыбак Людвиг — человек почтенный, рассудительный, отнюдь не дурак и не пьяница — божился, что в лесное озеро за Оберне, что в двух часах ходьбы на восток, со свистом рухнуло нечто тяжёлое. Он своими глазами видел, как по воде пошла высокая, гладкая волна, хотя в лесу стоял полный штиль. А потом, до самого рассвета, озёрная гладь светилась ровным зеленоватым сиянием.

Спустя неделю Людвиг замолчал. Словно то невыразимое, что скрылось в чёрной воде, наложило на его уста невидимую, тяжёлую печать. Прошло ещё две недели, и он окончательно перестал выходить наружу, замуровав себя в четырёх стенах наедине со своим страхом. Через месяц старого рыбака нашли в постели. Городской лекарь равнодушно констатировал банальный разрыв сердца. Но те немногие, кому довелось взглянуть на покойного, были обречены до конца дней своих видеть этот лик в самых жутких ночных кошмарах.

Лицо старика исказилось, вытянулось и застыло бледной маской. Так выглядит тот, кто слишком долго всматривался во что-то ослепительно яркое и так и не сумел отвести взгляд, пока чуждая бездна медленно, капля за каплей, выжигала его разум изнутри.

Я был мальчишкой и верил взрослым. Но память сохранила каждую деталь того, что было дальше.

В те же дни по улицам Страсбурга поползла странная моровая горячка — первые одержимые, подхватившие безумную танцевальную болезнь, начали исступленно биться в судорогах на площадях, подчиняясь беззвучной музыке.

Страсбург начал медленно умирать. Урожаи мёрзли прямо на полях, налитая ядом рожь чернела на корню, пшеница безвольно ложилась в грязь. Отец хмурился, твердил про сырость и наводнения, пряча дрожащие руки. Мать постоянно молилась перед потемневшими иконами. Сами люди на улицах становились тоньше, прозрачнее и тише. Даже воздух вокруг изменился. Я помню это яснее всего: гнетущее, липкое ощущение, что ты висишь в пустоте, точно ничтожная пылинка, и в оцепенении ждёшь порыва ветра.

Четырнадцатого июля фрау Троффеа вышла из своего дома и начала танцевать.

Я стоял у рыночного колодца, лениво глядя, как медленно набирается деревянное ведро. И вдруг я увидел, как эта невысокая женщина с тяжёлыми тёмными косами, всегда спокойная и гордая, ступила на раскалённую площадь. Внезапно её позвоночник выгнулся дугой, руки резко взметнулись к небу. Казалось, невидимый кукловод резко дернул за нити. Каблуки бешено застучали по брусчатке, и её тело закружилось в жутком танце.

Она танцевала весь день. К вечеру, когда тени удлинились и стали похожи на чёрные пальцы — женщина всё ещё кружилась, и даже предрассветный туман не замедлил её ни на миг.

На второй день, прослышав о беде, к ней явились святые отцы. Их было трое: отец Маркус — дряхлый, с лицом, похожим на высохшую, потрескавшуюся кору дуба; молодой отец Теодор с лихорадочно горящими глазами; и брат Иоахим, вечно сжимавший в ладони маленький медный крест, словно это был единственный ключ от запертой двери. Они сурово встали вокруг беснующейся фрау Троффеа, вскинули ладони и принялись читать молитвы. То были тяжёлые, грозные заклятия, что произносят над одержимыми — слова, подобные надгробным камням, где каждый слог должен был послужить якорем для мечущейся души.

Фрау Троффеа не остановилась. Женщина продолжала свой исступленный бег, и её изломанная тень то и дело скользила по их чёрным рясам. И в те мгновения казалось, что она беззвучно смеётся над ними.

Отец Маркус срывал голос, выкрикивая святые имена всё громче, пока окончательно не охрип. Отец Теодор в благочестивом порыве попытался остановить её. Брат Иоахим шагнул наперерез, высоко подняв свой медный крест перед лицом женщины. Я стоял совсем близко и видел, как в широко распахнутых глазах фрау на миг мелькнуло что-то. Это был взгляд того самого существа, что запечатало рот покойному рыбаку Людвигу.

Они ушли поспешно и тихо. На следующий день отец Маркус слёг. Его колотило в безумном танце. Метаясь из угла в угол на соломенной подстилке, он проводил ночь в тёмной келье и обречённо шептал в пустоту: «Это не дьявольское наваждение... Господи, это не бесы. Это что-то совсем иное...»

Другие священники выходили к собору, вставали посреди рыночной площади, пробирались к порогам домов, где уже вовсю бесновались несчастные. Они неистово читали на латыни, пели псалмы, срывая связки, исступленно звонили в колокола и щедро кропили толпу святой водой. Но она лишь стекала по серым, исхудалым лицам танцующих, словно обычный июльский дождь, не оставляя на коже ни следа.