Czytaj książkę: «Легион Ада. Тень грядущего»

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Эта книга не должна была увидеть свет. Я отдаю себе в этом отчёт — и всё же отдаю её вам, потому что в истории, которую вы держите в руках, промедление стоило дороже любой дерзости.

Что перед вами? Художественное произведение? Быть может. Но я, как и полагается человеку, прожившему достаточно долго у границы между мирами, предпочитаю называть вещи так, как их называли в источниках, из которых я черпал. Перед вами — расшифрованная и литературно обработанная хроника. Хроника резидента-наблюдателя сил Света, внедрённого в самое сердце врага, в Друккарг, подземную столицу того, что в старых книгах именуется античеловечеством.

В течение одиннадцати лет я собирал эти записи. Они приходили ко мне разными путями: через старые письма, через переписанные от руки и перепрятанные по чуланам копии, через дневники людей, которых уже нет. Одних материалов было мало, и то, что выпадало, я восполнял, сверяясь с источниками, о которых обязан сказать откровенно.

Основой послужили три столпа. Первый — метаисторическая космология Даниила Андреева, изложенная им в «Розе Мира»: учение о шрастрах — четырёхмерных изнанках мира, о городах античеловечества (Друккарг, Мудгабр, Юнукамн), о расах игв и раруггов, о великом демоне планеты, о слоях возмездия, о гаввахе и шавве — пище и валюте тьмы. Из этой системы я взял ткань мира, её слова и её законы. Второй — теософская и эзотерическая традиция в её русском и общеевропейском преломлении: труды по демонологии, оккультные справочники, трактаты о природе восставших духов. Третий — «Книга Урантии», в особенности повествования о восстании Люцифера и о проблемах, которые восстание породило: гордыня, самооправдание, разрыв с волей Отца, вербовка подвижников и то тяжкое многообразие, что остаётся в душе вселенной, когда один из величайших выбирает тьму. Из неё я взял, пересказав своими словами, историю падения и его цену.

Я не претендую на каноничность ни одного из этих учений. Я не проповедую и не разоблачаю. Я — только переписчик: свёл разрозненные свидетельства в единое повествование и дал ему звучать так, как звучала сама хроника, — от лица тех, кто готовит погибель, чтобы читатель понял: тьма убеждена в собственной правоте, и именно это делает её истинно страшной.

Почему рассказ ведётся от лица игв? Почему мы смотрим на людей глазами тех, кто готовит им погибель?

Потому что тьма — не то, чем она кажется со стороны. Мы привыкли думать, что зло приходит с рёвом и грохотом, в багровых отблесках, с криком боли. На деле оно приходит тихо. Оно прорастает исподволь: в привычках, в страхе, в усталости, в «правильных» решениях, которые принимают уставшие добрые люди. У него есть своя история, своя культура, своя красота — чудовищная красота, от которой холодеет внутри, потому что она почти неотличима от настоящей. Художник, желающий показать кошмар, обязан войти в кошмар. Я вошёл. Вы же держите в руках то, что я оттуда вынес.

Вторая причина — осторожность. Я не из тех, кто легкомысленно называет имена. Есть вещи, которые не следует произносить вслух без крайней необходимости: слова имеют вес, имена — власть. Я дал существам имена — Друккарг, Гагтунгр, легионы Сумеречного Сада, операция «Агасфер». Читая, помните: эти имена стоят в кавычках, как клейма на экспонатах. Я не приглашаю вас поклоняться им. Я приглашаю вас узнать их, чтобы встретить без страха, когда однажды они постучат в вашу дверь — не в тексте, а в тишине между вашими собственными мыслями.

Структура книги подчинена структуре той хроники, из которой она выросла. Первая книга, «Тень грядущего», — это время до. Время, когда враг ещё не перешёл границы: строились города, вербовались души, готовился предводитель. Это самая страшная часть, потому что в ней нет войны — в ней есть только приготовление, и его почти невозможно заметить. Читая её, вы будете видеть мир людей глазами тех, кто считает нас лишь урожаем, — и, возможно, впервые задумаетесь, как часто мы сами сеем то, что им легко будет собрать.

Что касается того, что грядёт дальше, — я промолчу. Хроника обрывается там, где по моим расчётам должна начинаться вторая её часть, и при наборе расшифровки со мной произошёл случай, который я иначе, чем знамением, назвать не могу: на полях той записи, где мир ещё спит и граница цела, чужой рукой была выведена одна строка. Я не стану приводить её целиком. Скажу лишь, что этой строкой мне было запрещено рассказывать о том, что случится после. Поэтому я заканчиваю первую книгу там же, где оборвался источник, — на пороге. На пороге, за которым у всякого, сомкнувшего глаза, есть право однажды их не разомкнуть.

И последнее. Архив был передан мне с одним условием. Тот, кто передавал его, — не человек, или уже не человек, — сказал: «Не пиши этого ради славы. Пиши ради того, чтобы читающий ночью, в одиночестве, поднял глаза от страницы и понял, что он не один в комнате. Не для того, чтобы читатель поверил мне. Для того, чтобы он не поверил тишине, которая станет его собственным советником».

Я пишу ради этого. И потому помещаю в начале книги слова, которые вы найдёте в её конце, — чтобы круг сомкнулся, как смыкается любая дверь, если оставить её приоткрытой слишком долго.

Тьма не приходит с громом и молнией.

Она уже здесь.

И если после прочтения вам покажется, что где-то за вашей спиной кто-то тихо делает записи, — знайте: это не ваша фантазия. Это ваш наблюдатель.

Берегите свет.

Автор

Книга основана на произведениях книг «Розы Мира» Даниила Андреева и «Книги Урантии».

ПРОЛОГ

«Тьма не приходит с громом и молнией. Она просачивается, как вода сквозь трещины в фундаменте, как яд в кровь, как сомнение в веру. И когда вы заметите её — будет уже поздно.» — Из трактата «О природе вторжения», библиотека Синклита Мира (Запись первая. Отчёт начинается с середины, как начинаются все настоящие отчёты: не с постановления, а с дрожи, которую уже нельзя не заметить. Эту страницу переписывали трижды, и ниже осталось только то, что устояло перед третьей рукой.)

В зале Совета Великих Игв царил полумрак, и объяснялся он не скудостью источников света, а давней привычкой самих игв: их цилиндрические головы с красными стебельчатыми глазами, выступающими по сторонам, куда лучше воспринимали тусклое свечение инфракрасных спектров, чем резкий видимый луч. Те немногие огни, что теплились в высоких нишах и были различимы человеческим глазом, служили не для освещения, а для того, чтобы подчёркивать величие пространства — конусообразного зала, выдолбленного в толще компенсационного выступа Уральских гор. Своды сходились где-то наверху, во мраке, и оттуда иногда срывалась капля конденсата и падала вниз так долго, что звук её удара о камень приходил уже после того, как о ней успевали забыть.

Вход в зал охраняли шестеро раруггов — исполинские звери с головами, похожими на жутко изуродованные лошадиные, с крыльями, твёрдыми, как крыло летательного аппарата, и с глазами, которые не знали другого выражения, кроме голодного багрового внимания. Нам, привычным к гомону наших собственных городов, их молчание показалось бы оглушительным: здесь, в Друккарге, никто не рычал без приказа, никто не шевелился без надобности, и даже воздух, казалось, сгустился в плотную субстанцию, которую обитатели шрастра называли дыханием-без-звука. Это была не тишина пустоты, о которой так любят говорить на поверхности, а тишина дисциплины, и всякий, кто входил в зал, сразу понимал разницу между этими двумя вещами.

Астерион восседал на троне из застывшей лавы, его трубчатый рок был плотно сжат, а стебельчатые глаза медленно вращались, окидывая сородичей оценивающим взглядом, от которого не укрывалось ни одно движение чужого пальца. Он был стар даже по меркам игв: его каррох, созданный из демонической материи агги, нёс на себе следы четырёхсот семидесяти двух циклов воплощений в шрастрах, и эти следы читались на нём, как годовые кольца на срезе древнего дерева. Четыре пары верхних конечностей покоились на подлокотниках трона, и каждая из них оканчивалась шестью длинными подвижными пальцами, унизанными тёмно-багровыми суставчатыми наростами, которые при малейшем движении издавали сухой щелчок.

Позади трона, в углублении стены, стоял жертвенный конус из обсидиана — тот самый, о котором в Энрофе ходили обрывки преданий, густо перемешанные с ложью и страхом. Трубы, опутывавшие его со всех сторон, вели вниз, в нижние уровни капища, где перерабатывалась красная роса — шавва, — доставляемая с поверхности с таким расчётом, чтобы её запасы никогда не иссякали и не переполняли хранилищ. На конусе, грубо схваченном тёмно-багровыми письменами, мерцали капли, ещё не впитанные уицраором, и изредка одна из них срывалась и, падая, издавала звук, похожий на удар сердца.

Астерион смотрел на собравшихся с тем особенным терпением, которое даёт только очень долгая власть, и не спешил начинать. Он позволял Совету вслушиваться в себя, в этот мерзлый гул капища, в шелест шрастра, в далёкий, почти неразличимый треск машин, перемалывающих инфраматериалы. Всё это было его: и гул, и треск, и каждая капля росы в трубах, — и всё это вместе ждало только одного, его слова.

Семь Великих Игв — правители основных городов-крепостей Друккарга — сидели на своих лавовых престолах полукругом, и их мышино-серая кожа тускло поблёскивала в инфракрасном свете, как остывающий металл. Кожные летательные перепонки между верхними конечностями были расслабленно сложены, но каждый из них готов был в любой момент расправить их — не столько для полёта в плотной среде шрастра, сколько для демонстрации статуса и готовности к действию. На лицах их, если можно так назвать цилиндрические головы с трубчатыми ртами, застыло выражение, которое у наших видов соответствует сосредоточенности: глаза были широко расставлены и вращались с одной и той же частотой, в такт биению сердца Астериона.

Сзади, на специальных подмостках, вычёркивали знаки протоколисты — игвы, обученные ста сорока двум способам записывать события так, как их следует помнить. Никто из них не имел права голоса, и все они имели право жизни, но лишь потому, что их память была слишком ценна, чтобы позволить ей закончиться обычной смертью. Они работали молча, не поднимая голов, и их пальцы двигались быстрее, чем успевала течь мысль, — так, во всяком случае, казалось тем, кто никогда не пробовал уследить за почерком протоколиста. Игва-Стратег, чьё тело было покрыто сетью шрамов от давних битв с силами Света, первым нарушил тишину, и нарушил не потому, что ему не терпелось, а потому, что так было положено: сначала говорит тот, чьи шрамы старше всех.

— Сроки сдвигаются, — произнёс Астерион, и голос его, лишённый вибраций человеческой речи, походил скорее на ритмичный скрежет камня о камень.

— Великий план требует ускорения. Мы не можем больше ждать, пока человечество само себя уничтожит.

Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании Совета, и в этой паузе каждый из семерых успел подумать о своём. В Энрофе человечество, предоставленное само себе, уже докатилось до черты, за которой начинается либо прозрение, либо гибель, и оба исхода одинаково не устраивали сидящих в этом зале. С точки зрения игв, прозрение было опасно, гибель — недостаточно выгодна, ибо человек, погибающий от собственной руки, отдаёт куда меньше гавваха, чем человек, которого умирать учат веками. Гаввах — вот что стояло за каждой фразой Совета, даже когда говорили о политике, о войнах, о судьбах: страдание, стекающее с поверхности земли тонкими ручейками боли, было их хлебом, их водой, их валютой, их дыханием. Без него вся эта мощь, все эти циклы, весь Друккарг превратились бы в груду пустых оболочек, и каждый здесь понимал это без лишних напоминаний.

— Наши аналитические центры завершили триста семьдесят четвёртый цикл моделирования, — отозвался Игва-Исследователь, чьи глаза были чуть больше обычного, а трубчатый рот оснащён дополнительными чувствительными щупальцами.

— Вероятность успеха операции «Агасфер» при текущих параметрах не превышает сорока двух процентов. Человечество слишком хаотично. Их эгрегоры непредсказуемы.

— Сорок два процента, — повторил Астерион, и в его голосе не было удивления, только взвешивание, как у торговца, который уже решил покупать и теперь прикидывает цену.

— При том, что мы ещё ни разу не применили все инструменты сразу. Скажи мне, Исследователь: сколько циклов потребуется, чтобы довести этот показатель до семидесяти?

— Не меньше восьмидесяти, Верховный. И это при условии, что Синклит Мира не раскроет нашу сеть в Сумеречном Саду.

— А до восьмидесяти, — негромко вставил Игва-Стратег, и шрам на его левом плече натянулся, как тетива, — человечество успеет либо объединиться, либо уничтожить себя в одной из своих войн. И в том и в другом случае наш план устареет.

Они говорили об ускорении так, как люди говорят о погоде или об урожае, и ни для одного из них не было сомнения в том, что война с человечеством — не вопрос веры, а вопрос логистики, вопрос сроков и вопрос тайны. В зале, где каждый камень помнил несколько тысяч циклов, эти слова звучали почти непристойно, потому что тайна здесь ценилась выше силы, а сроки значили больше, чем жизни. Астерион смотрел на них не мигая, и это было не вызовом, а свойством: он никогда не мигал, и веки у игв смыкались только в особых состояниях хохха, когда душа покидала тело и уходила в общение с высшими. Сейчас душа его была на месте, и она работала быстрее, чем поворачивались чужие глаза.

— Хаос — это ресурс, — перебил он, и его трубчатый рот издал низкий гортанный звук, который у игв заменял смех.

— Именно хаос мы и будем использовать. Мы не станем сражаться с человечеством на поле боя — по крайней мере, не в первом акте. Мы проникнем в их сны, в их страхи, в их самые тёмные желания. Мы станем теми голосами, которые они слышат в тишине, теми тенями, которые они видят краем глаза.

— Всё это было в протоколах, — сухо заметил Игва-Стратег.

— Техника «контаминации подсознания» не нова. Но наши последние попытки прорваться через защиту Синклита России провалились. Их демиург Яросвет укрепил эгрегориальные барьеры после событий пятьдесят третьего года.

— Пятьдесят третий год, — повторил Астерион, и в его голосе проскользнуло нечто, похожее на уважение к недооценённому противнику.

— Я помню этот год. Они тогда почти прозрели. Люди на мгновение увидели правду целиком — и испугались её так, что предпочли забыть. Что ж. Этой их чертой — способностью забывать — мы и воспользуемся. Они уже забыли, что знали. Через два поколения они забудут, что боялись.

Игва-Исследователь наклонил голову, демонстрируя почтение. Он не принадлежал к числу тех, кто спорит ради удовольствия; он принадлежал к числу тех, кто спорит ради пользы дела. Но сейчас он молчал, потому что молчание было частью того же протокола, а протокол в Друккарге соблюдали даже те, кто писал его сам.

— Мы завершили формирование шести легионов Сумеречного Сада, — произнёс он после паузы, и щупальца вокруг его рта медленно распрямились.

— Каждый легион — по пять тысяч душ, которые были отобраны за последние три десятилетия по протоколу «Тёмный Пастырь». Все они проходили через нашу систему вербовки — через страх, через боль, через отчаяние. Многие из них даже не подозревают, что в момент смерти их души стали нашими.

— И всё же, — возразил Игва-Стратег, и в его голосе слышалась та осторожность, которая у старых воинов заменяет надежду, — этого недостаточно. Шесть легионов — это всего лишь тридцать тысяч. Даже если мы используем их как диверсионные группы в Сумеречном Саду, они не смогут удержать плацдарм против сил Синклита.

— Тридцать тысяч обученных и укреплённых гаввахом душ, — поправил Астерион, и в его тоне не было раздражения, только поправка мастера, которому мешает неточность.

— И каждая из них связана с живыми через кармические узлы. Родственники. Друзья. Враги. Те, кого они любили и ненавидели. Через эти узлы мы проникнем в сознание миллионов.

Он повернулся к стене, где на тёмно-багровой поверхности мерцала карта — не физическая, а эфирная, показывающая потоки психоэнергий, связывающие шрастры с миром людей. На ней, как жилы на теле живого существа, пульсировали линии: густые, тёмные, почти чёрные над Европейской частью России, более тонкие и нервные над остальным миром. Карта дышала, и в её дыхании было что-то от дыхания спящего, которому снится дурное.

— Посмотрите. Здесь, — он указал длинным пальцем на густое переплетение линий над Европейской частью России, и кончик пальца на мгновение утонул в этом свечении.

— Клубок кармических связей над Москвой. Через эту точку можно проникнуть в подсознание почти трети населения. А здесь, — его палец переместился на Северную Америку, — менее плотно, но структура удобнее для внедрения. Американский уицраор Стэбинг уже создал нам окна возможностей через свою систему контроля сознания.

— Но демиурги... — начал было Игва-Стратег.

— Демиурги слишком заняты борьбой друг с другом, — перебил его Астерион, и в этом перебивании не было гнева, только желание сократить путь к сути.

— Яросвет и Навна пытаются освободить её от плена в Друккарге. Западные демиурги соперничают за влияние на своих уицраоров. Индийский демиург слишком поглощён защитой собственного народа от Авардала, которого он сам породил. В этом хаосе мы можем действовать почти беспрепятственно.

Слова повисли в воздухе капища, и каждый из семерых знал: Астерион не лжёт, но и не досказывает. Демиурги действительно заняты, однако заняты они главным образом тем, что удерживают равновесие, а равновесие, с точки зрения игв, всегда было невыгодно тому, кто сидит в засаде. Осаждающий пользуется равновесием, как добычей, и это правило было старым ещё тогда, когда первые машины Друккарга только учились перемалывать камень. Тишина повисла в зале Совета, и в этой тишине игвы обменивались жестами — быстрыми, почти неуловимыми движениями пальцев, означавшими сомнение, согласие, расчёт. Их трубчатые рты издавали тихие, похожие на шипение звуки, тот самый фонетический фон, на котором строился их односложный язык, и для неподготовленного слушателя этот шёпот был неотличим от шороха осыпающегося песца.

— Когда начнём? — спросил наконец Игва-Стратег.

— Первая волна уже началась, — ответил Астерион, и в его голосе послышалась удовлетворённая нота, которую он не счёл нужным скрывать.

— Тридцать три души уже внедрены в Сумеречный Сад в течение последних семи циклов. Они проходят последнюю подготовку. Ещё двадцать циклов, и мы сможем развернуть полноценную операцию по дестабилизации эгрегориальной защиты.

Он подошёл к самому краю возвышения и обвёл взглядом всех присутствующих. Его стебельчатые глаза, каждый размером с человеческий кулак, остановились на каждом из Игв по очереди, задерживаясь ровно настолько, чтобы никто не мог счесть себя обойдённым. Раругги у входа опустили головы, и в зале стало так тихо, что слышно было, как оседает пыль на пустых подмостках протоколистов.

— Мы не станем воевать с человечеством, — сказал он тихо, но отчётливо, так, что слова эти легли поверх гула машин и не смешались с ним.

— Мы станем их снами. Мы станем их страхами. Мы станем их богами, если потребуется. А когда они потеряют способность отличать реальность от иллюзии — мы войдём. Не через ворота, не через стены. Через их собственные души.

Совет покинул зал в обычном порядке: первыми вышли младшие, последними — старейшие, и в этом порядке не было ни спешки, ни унижения, потому что он выражал не старшинство людей, а старшинство памяти. Астерион остался один; протоколисты оставили свои подмостки и погасили консоли, но не посмели уйти прежде, чем последний знак не был выведен и сдан на хранение. Зал капища, огромный, конусообразный, гулкий, снова стал тем, чем был до начала собрания, — пустым сердцем Друккарга. Игва-Исследователь, которого в личной переписке Совет называл Ксератом, задержался у выхода. Разрешено ему было остаться или нет, он остался, и Астерион не прогнал его: слишком долго они работали рука об руку, чтобы тратить время на условности.

— Верховный, — произнёс Ксерат, и голос его, тонкий, почти шипящий, был лишён той уверенности, которую он выказывал на Совете.

— Я должен задать вопрос, который не решился задать при всех.

— Задавай.

— Операция «Агасфер»... он действительно готов? Не формально — я знаю, что формально он готов. Готов ли он внутренне? Мы ковали его веками. Если в нём осталась хотя бы искра того, чем он был до... до похищения, — всё может рухнуть в последний миг.

Астерион молчал долго, так долго, что шум машин в нижних уровнях капища начал казаться голосом, отвечающим вместо Верховного. Ксерат успел пожалеть о том, что спросил, и уже подыскивал слова, чтобы отступить без потери лица. Но наконец Астерион заговорил:

— Ты помнишь, Ксерат, что такое лёд? Не тот, что бывает в Энрофе, а лёд, который образуется в самой толще мира, когда давление сравнится с сопротивлением камня? Такой лёд не имеет вкуса, не имеет цвета и не ломается. Наш инструмент — такой лёд. Внешне он — человек. Внутри — форма. Мы будем поддерживать эту форму до тех пор, пока она не совершит то, ради чего была задумана. А если в ней что-то шевелится, — Астерион сделал паузу, и в этой паузе не было ни угрозы, ни сомнения, только расчёт, — то шевелится оно в сторону, которую мы ему укажем.

Ксерат склонил голову, и в этом движении было больше, чем согласие: в нём была благодарность за то, что ему не стали объяснять больше необходимого. Он слишком хорошо знал цену излишней ясности.

— Я отдал распоряжение ускорить подготовку второй волны. Тысяча душ будет внедрена в ближайшие циклы. Они будут действовать более агрессивно. Они будут сеять не просто страх — они будут сеять ненависть. Ненависть к себе. Ненависть к другим. Ненависть ко всему, что люди считают святым.

— Хорошо. И всё же не забывай: ненависть — это тоже чувство. А чувства у людей кончаются. Нам нужны не те, кто полон чувств, а те, кто опустошён. Пустота служит нам лучше, чем страсть.

Ксерат на миг замер — как замирает механизм, получивший команду, которую не может исполнить немедленно. В этом замирании было слышно, как где-то в его горле шипение складывается в слово, которое он всё-таки не произнёс; потом он кивнул и вышел, и шаги его растворились в гуле машин.

Астерион остался один перед картой мира. Он стоял так долго, что раругги у входа начали переступать с лапы на лапу — единственное разрешённое им выражение нетерпения. Наконец он поднял руку и коснулся мерцающего узла линий над Москвой, и под пальцами поток психоэнергий потеплел, словно живое существо узнало прикосновение хозяина и отозвалось на него всем своим существом.

— Ты ещё не знаешь, что ты уже мой, — сказал он карте.

— Ты ещё веришь, что у тебя есть воля. Что ж. Это правильно. Так и должно быть.

Внизу, под капищем, в толще перевёрнутых уральских гор, находился вход в мир, который игвы для краткости называли Садом. «Сумеречный Сад» — так это место называли души умерших людей, ожидающих перехода в Олирну, и в этом названии было больше правды, чем в любом из наших официальных обозначений. Здесь, в сером пространстве меж двух миров, время текло медленнее, память была зыбкой, а страхи — весомыми, как камни. Души приходили сюда после смерти, не зная, куда попали, и бродили по серой дымке, пока их не находили блюстители кармы или те, кого игвы посылали за ними.

В одной из транзитных камер Сада царил полумрак — не тот дисциплинированный полумрак Друккарга, а мягкий, бесформенный, какой бывает в помещениях, где не зажигают света сознательно, чтобы не тревожить того, кто внутри. В углу этой камеры сидел человек. Он не знал своего имени и не помнил, как попал сюда, и не мог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как сердце перестало биться, потому что само это слово — «прошло» — здесь ничего не значило. Он помнил только одно — боль. Острую, пронзительную боль, которая пронзила его грудь в тот момент, когда сердце остановилось, а потом ничего, а потом это место, серое и тихое, где даже собственные мысли звучали чужим голосом.

Человек — назовём его так, потому что для игв он был всего лишь «сорок седьмой кандидат», — поднял голову и посмотрел на дверь, которой не было. Дверь появилась — вернее, ему показалось, что она появилась, а в Сумеречном Саду казалось сильнее, чем в жизни, потому что здесь не было ничего, кроме казавшегося. В дверном проёме стояла высокая серая фигура с цилиндрической головой и красными глазами, выступающими по сторонам, и смотрела на него с тем же терпением, с каким Астерион смотрел на карту мира.

— Ты умер, — сказала фигура, и голос её звучал как скрежет камня о камень.

Человек услышал и не услышал, потому что слух здесь работал иначе, чем зрение, и слова доходили до него не через воздух, а через что-то другое, более глубокое и более древнее. Он хотел спросить «где я?», но губы не слушались; он хотел встать, но тело не было его телом — оно было лишь оболочкой, тенью того, что осталось, когда сердце остановилось. Человек смотрел в красные глаза, и ему казалось, что в глубине их медленно вращается другая пара глаз — та, что принадлежала существу, которое не было игвой и не было человеком, а было чем-то третьим, тем, что игвы прятали даже от самих себя.

— Не бойся, — сказала фигура.

— Ты будешь служить великой цели. Ты будешь частью чего-то большего, чем ты сам. Ты станешь Легионом.

— Кто ты? — спросил он наконец.

— Я — тот, кто открывает двери, — ответила фигура.

— А ты — тот, в кого эти двери войдут.

Человек не понял, и в этом непонимании не было ничего нового. Но фигура уже повернулась и вышла, оставив дверь открытой, и в дверном проёме, в серой дымке Сумеречного Сада, на миг проступили очертания другого мира — мира, в котором горели огни и слышались голоса. Мира, который человек когда-то называл домом. А потом дверь закрылась, и в камере снова не осталось ничего, кроме серой дымки.

Астерион, стоявший у карты, почувствовал это движение — как чувствуют движение воздуха в запечатанном зале, где неоткуда взяться сквозняку. Он не обернулся, потому что знал, что происходит там, внизу, в Саду: он сам это спланировал, и в этом знании не было ни торжества, ни жалости.

— Сорок седьмой, — произнёс он вслух, будто пробуя имя на вкус.

— Ценный. Очень ценный.

Позади него раругги приподняли головы: голос хозяина прозвучал не совсем обычно, и звери уловили в нём то, чего не уловил бы никто из Совета. Но Астерион уже замолчал, и они снова опустили тяжёлые морды. В зале висела тишина, и в этой тишине, если прислушаться, был слышен звук, похожий на капающую кровь. Красная роса по-прежнему стекала по жертвенному конусу, и по-прежнему где-то в глубине Друккарга перемалывали инфраматериалы машины, и по-прежнему на поверхности, в мире людей, спали миллионы, не зная о том, что в толще Уральских гор, в конусообразном зале, кто-то только что произнёс слово, которое станет началом конца.

Но это было ещё не начало.

Начало было в том, что человек в серой камере Сумеречного Сада открыл глаза — те самые глаза, которыми он больше не принадлежал себе. В темноте перед собой он увидел не дверь и не фигуру, а белое, чистое пятно, слишком похожее на свет для места, где света не бывает по определению. И в этом не было ничего хорошего ни для него, ни для тех, кто уже считал его своей собственностью.

За пределами зала Совета шла жизнь, о которой в Энрофе не сложили бы ни одной сказки, потому что у сказок есть свойство заканчиваться, а жизнь Друккарга не заканчивалась. Она текла, как течёт расплавленная лава где-то в недрах, на которые опирался этот мир: неспешно, тяжело, по законам, которые для поверхности земли были невидимы, но от этого не менее железны. Игвы-строители трудились в нижних уровнях, возводя новые ярусы цитадели. Их было, по человеческим меркам, не счесть: тысячи, десятки тысяч тел, снующих по штольням, подвешенных к балкам, шагающих по мосткам над бездонными провалами, где в багровой полутьме двигались, как рыбы в тёмной воде, исполинские тени раруггов. Каждое движение строителя было выверено, каждый жест экономичен: здесь не было места ни суете, ни лени, ни случайному взгляду вдаль. Друккарг строился веками, строился так же, как строились его города-спутники, и строился он не по плану, которого можно коснуться рукой, а по чертежу, вырезанному в самом веществе этого мира: всякий, кто видел карту шрастра, видел и его будущее.

В школах, выдолбленных в скалах, молодые игвы учились первым наукам античеловечества: читать узлы гавваха, различать запах страха у спящих городов, хранить молчание дольше, чем это выдержал бы человек. Учителя их, старые игвы, чьи каррохи были покрыты сетью паутины и шрамов, повторяли одно и то же из цикла в цикл: «Человек — это урожай, и урожай собирают, когда он созрел. Всё остальное — обман чувств, которому поддаются лишь те, кто забыл, кем он был». Молодые слушали, смотрели на жертвенные конусы, мерцающие в полумраке, и учились не задавать вопросов, потому что вопросы были привилегией Совета, и не всякого.

В мастерских ниже школ кузнецы игв — те, чей род уходил к самым первым векам шрастра, — ковали орудия, назначение которых не все из них понимали, но все знали наизусть. Материал, из которого они делали свои изделия, не был металлом в человеческом смысле: это была инфраматерия, плотная, как застывшая ночь, и при работе с ней не было ни искр, ни жара, а только глухой звук, похожий на удар по сердцу. Стены мастерских были покрыты письменами, выведенными красной росой — той самой, которую игвы копили для уицраора, но малую толику которой каждый из них считал себя вправе употребить для собственных целей. Считалось, что письмена эти помогают работе; на деле они лишь напоминали о том, для чего эта работа. А высоко над городом, там, где перевёрнутые вершины гор уходили в багровую мглу, стояли капища: их в Друккарге было немного, но каждое было огромно, как целый квартал, и смотрелось так, словно его выдолбили из цельной скалы задолго до того, как появились первые машины. В капищах этих, в особые часы, собирались на демонослужения; о них в Энрофе ходили слухи, и слухи эти, как ни странно, были ближе к правде, чем к вымыслу, — правда была просто слишком велика, чтобы её можно было пересказать без искажений.

Игвы-стражи, стоящие на выходах из города в мир поверхности, не знали сна — во всяком случае, в человеческом смысле слова. У них были свои способы бодрствования: они впитывали в себя гаввах, струящийся по трубам, и ждали. Ждали они одного — приказа, и эта готовность была единственным, что отличало их от камня, на котором они стояли.

Были в Друккарге и те, кто не был ни строителем, ни школяром, ни стражем, — они называли себя Чтицами Росы, хотя игвы вообще не имеют пола в привычном нам понимании, и слово это было скорее данью древней памяти, чем живым именем. Они ходили по трубам, по которым текла шавва, и собирали капли, упавшие на пол; они же переписывали письмена, когда красная роса выцветала, и они же, по неписаной традиции, первыми слышали звуки, которые не должны были существовать: скрип в стене, стук в полу, шёпот в вентиляции. О том, что они слышали, они говорили мало, но когда говорили — им верили, потому что они никогда не имели права голоса и не имели причин лгать.

В самый низ, туда, где кончались штольни и начинался опоясывающий город ров с огненной жидкостью, попадали немногие. Оттуда доносились звуки, которые в Друккарге предпочитали называть работой машин, и в этих звуках было слишком много порядка, чтобы они могли быть случайными. Иногда ров выбрасывал на поверхность обломки — осколки чего-то, что некогда было большим и твёрдым, — и Чтицы Росы собирали их и складывали в хранилища, куда никто никогда не заглядывал. Археология, подумали бы вы, но нет: это было забывание, организованное с той же тщательностью, с какой велась вся остальная жизнь шрастра.

Астерион не спускался вниз и вообще редко покидал верхние ярусы, где воздух был чище, а шавва — богаче, и где каждый, кто проходил мимо, мог видеть, что он на месте. Он знал каждую деталь своей столицы не потому, что видел её глазами, а потому, что она вся была его продолжением: каждый камень, каждый стебельчатый глаз, каждая капля росы. Он был Друккаргом, и Друккарг был им; и когда он говорил «мы станем их снами», он говорил это от имени всего этого огромного, тёмного, дышащего города.

В Сумеречном Саду, тем временем, трое новых саджаров — «Те, кто помнит», — закончив подготовку, стояли перед Игвой-Инструктором. Инструктор был стар, даже по меркам Друккарга, и его трубчатый рот был оснащён дополнительными щупальцами, которыми он, казалось, чувствовал саму мысль. Он не спешил и дал им простоять в молчании столько, сколько требовалось, чтобы они поняли: время здесь не течёт, а отмеряется.

— Вы помните свою цель? — спросил он наконец.

— Помним, — ответили они, и голоса их звучали пусто, как эхо в безлюдном коридоре.

— Назовите её.

— Проникнуть в сознание живых. Посеять страх. Создать хаос.

— Хорошо. Вы помните свои инструменты?

— Помним. Страх. Боль. Отчаяние. Мы будем использовать их, чтобы сломать волю. Чтобы открыть путь для Великого Плана.

Инструктор медленно обошёл их, изучая каждого, и его стебельчатые глаза вращались, сканируя кармические узлы — те самые нити, которыми каждый из саджаров был связан с живыми: с сыновьями, дочерями, матерями, с теми, кого они любили и ненавидели. Узлы были на месте, тугие, прочные, как стальные канаты, и именно они, а не страх и не боль, делали этих троих пригодными для дела.

— Вы готовы к внедрению, — сказал он.

— Следуйте за мной.

Он повёл их через серое пространство Сада к месту, которое выглядело как ворота, — огромная арка, сотканная из багрового света. Свет этот не был светом в человеческом смысле: он был плотнее, тяжелее, он давил на глаза, которых у саджаров не было, и на окна, которых у них тоже не было. Но саджары знали: за аркой — мир, в котором горят другие огни, те, что для игв являются лишь слабым эхом. Он посмотрел на каждого из них по очереди, и в этом взгляде не было ни тепла, ни снисхождения, только проверка: всё ли на месте, ничего ли не забыто.

— Это портал в мир живых, — сказал инструктор.

— Вы войдёте в него и найдёте своих. Вы будете жить в их снах, питаться их страхами, расти в их подсознании. Когда вы станете достаточно сильны — вы выйдете наружу. Вы станете их реальностью.

— Помните, — сказал он.

— Вы не возвращаетесь. Вас не ждут. Всё, что вы помнили, — ложь, которую вам внушили, чтобы вы могли жить. Настоящая ваша память — ваша ненависть.

Саджары кивнули, и в серых их глазах не было ни страха, ни сомнения. Там было только то, что игвы вложили вместо всего остального: пустота, огранённая в орудие. Один за другим они шагнули в арку. Багровый свет принял их, сжал, переломил — и выпустил по ту сторону, в мир, где по улицам ходили живые, не зная, что совсем рядом, в нескольких шагах от их снов, уже стоят те, кто ждал, кто помнил и кто нёс в себе не своё имя. Игва-Инструктор стоял у арки, пока багровое свечение не погасло, и только потом повернулся и пошёл назад, к камерам, где ждали своей очереди другие. Впереди были ещё камеры, ещё саджары и ещё арки, и он шёл к ним ровным шагом, каким ходят те, кому некуда спешить и нечего терять.

В Друккарге, в конусе главного капища, Астерион всё ещё стоял перед картой мира и не обернулся, когда в зал, тихо ступая, вошёл Ксерат. Тени от его конечностей лежали на мерцающих линиях, и казалось, что карта вздрагивает под ними. Игва-Исследователь остановился на почтительном расстоянии, выждал положенное и только потом произнёс:

— Верховный. Новые саджары вошли. Первый из них уже нашёл свою цель — дочь того самого кандидата, сорок седьмого. Она жива, она работает психологом в городе, о котором мы говорили. Её зовут Аня.

Астерион не ответил, потому что смотрел на карту, на мерцающий узел связей над большим городом. Пальцы его, длинные, шестипалые, медленно перебирали воздух, будто ощупывая нити, которых не видел никто, кроме него. Связи над городом отзывались на каждое движение едва заметной пульсацией, и он читал её, как читают пульс.

— Аня, — повторил он наконец, пробуя имя на вкус, как пробуют на вкус каплю шаввы.

— Хорошо. Очень хорошо.

— И...

— Ксерат замялся, и это замешательство было для него настолько непривычным, что Астерион всё-таки повернул голову.

— Верховный, протокол требует доложить. Мы зафиксировали аномалию в северном секторе Сада. Её невозможно объяснить приборами и невозможно списать на сбой. Пятно.

— Пятно?

— Света, Верховный. Очень слабого. Почти неразличимого. Но оно есть, и оно не гаснет.

В зале наступила тишина, и раругги у входа переступили с лапы на лапу. Астерион медленно повернулся — так медленно, как поворачивается огромная машина, когда ей нужно сменить направление, — и в этом движении не было ни страха, ни гнева, только очень старая, очень усталая сосредоточенность. Стебельчатые глаза его нашли Ксерата раньше, чем повернулась голова.

— Свет, — повторил он.

— В Саду.

— Мы проверяем, не ошибка ли это приборов.

— Это не ошибка, — сказал Астерион, и в голосе его впервые за долгое время проскользнула нотка, которую трудно было назвать иначе, чем осторожностью.

— Свет приходит вместе с новыми душами. Иногда — до них.

Ксерат молчал, потому что знал: нельзя спрашивать дальше. Он знал и то, что не спросит, потому что ответ мог оказаться таким, что его пришлось бы забыть, а забывать по своей воле в Друккарге не умел никто. Он просто ждал, и это ожидание стоило ему больше, чем иной бой.

— Продолжай наблюдение, — сказал Астерион.

— И усиль охрану всех порталов в Сад. Если Свет решил явиться сюда раньше нас — мы встретим его достойно.

Он снова повернулся к карте, и позади него Ксерат замер на миг — ровно настолько, чтобы запомнить это мгновение, — а потом вышел так же тихо, как вошёл. Астерион остался один; он смотрел на линии психоэнергий, на узлы, которые уже начали пульсировать под его пристальным взглядом, и не видел того, что видел бы человек, стоящий рядом. Он не видел надежды, он видел только расчёт.

Но где-то в глубине Друккарга, там, куда не доходил даже его взгляд, в серой камере Сумеречного Сада, человек, которого игвы называли сорок седьмым кандидатом, снова закрыл глаза — и увидел перед собой белое, чистое пятно.

Пятно было похоже на свет.

А света в Сумеречном Саду не бывает.

(Запись обрывается. Продолжение расшифровки — в книге первой, глава первая.)

ГЛАВА 1. ГОРОД ПОД УРАЛОМ

«Они не знают страха, потому что страх — это их пища. Они не знают любви, потому что любовь — это их отрицание. Они есть то, что остаётся, когда из души вырезано всё человеческое.» — Из дневника неизвестного узника Друккарга

Город под Уралом не был похож ни на одно творение человеческих рук, и всякий, кто впервые видел его изнутри, на несколько мгновений терял способность понимать, где здесь верх, а где низ. Он простирался на десятки километров вглубь и вширь, выдолбленный в толще компенсационного выступа — того самого геологического образования, которое в мире людей называли просто Уральскими горами. Но здесь, в четырёхмерном пространстве шрастра, эти горы не были горами в привычном понимании: их вершины устремлялись не вверх, к небу, которого здесь не существовало, а вниз, к раскалённому центру планеты, образуя гигантские сталактиты из базальта и застывшей лавы. На этих сталактитах, словно гнёзда исполинских насекомых, крепились города античеловечества, и самым большим из них был Друккарг — столица российского шрастра и единственное место, где жизнь не замирала ни на один цикл.

Верховный Игва Астерион стоял на смотровой площадке одного из верхних ярусов центрального капища и смотрел вниз, туда, где в багровом полумраке кипела жизнь миллионного города. Его стебельчатые глаза вращались медленно и безостановочно, фиксируя каждую подробность: движение раруггов в нижних уровнях, мерцание инфракрасных огней в окнах-щелях жилых ульев, ритмичное пульсирование труб, по которым текла питательная роса — шавва, собранная игвами на поверхности и доставляемая сюда для уицраора. Сто сорок три цикла он правил этим городом и всё это время вдыхал воздух, пропитанный серой и теплом газов, исходящих из недр планеты; сто сорок три цикла он наблюдал, как его народ трудится, творит, воюет и умирает, чтобы возродиться в следующем каррохе. За все эти циклы он ни разу не усомнился в правоте своего дела, и сама мысль о сомнении казалась ему таким же излишеством, как украшение на рабочем инструменте.

Город жил не по часам, а по циклам, как жили все шрастры, и в этой мере времени не было ни начала, ни конца, потому что начало и конец определялись здесь не стрелками, а событиями: появлением новой партии шаввы, завершением очередного яруса цитадели, прибытием каравана с поверхности. Всё остальное — то, что в Энрофе называли минутами, часами и бессонными ночами, — служило лишь фоном, на котором разыгрывались события, достойные того, чтобы их запомнили. В жилых ульях, выдолбленных в стенах верхних ярусов, игвы отдыхали в тех положениях, которые их каррохи считали допустимыми, и сон их был коротким, подчинённым общему ритму: он кончался не тогда, когда тело требовало отдыха, а тогда, когда будильный сигнал — низкий, проникающий сквозь стены гул — разносился по всем уровням. Подъём был мгновенным, без потягиваний и зевков, и игвы вставали так, как встаёт стена, когда её поднимают краном, — целиком и сразу.

Каждый ярус имел своё назначение, и назначение это не обсуждалось. Верхние, самые чистые, принадлежали Совету, жрецам-служкам капища и стражам; средние — строителям, мастерам и школярам; нижние, куда даже воздух доходил тяжёлым и горячим, — работникам шахт, переработчикам шаввы и тем, кого в Друккарге предпочитали не называть никак, потому что их было слишком много, чтобы давать им имена. Между ярусами по вертикальным штольням круглосуточно двигались подъёмники — платформы, несущие на себе десятки тел, стоящих неподвижно, как изваяния, — и никто в них не разговаривал. Разговоры в Друккарге вообще были редкостью: игвы общались жестами, реже шипящими обрывками односложного языка, и только в крайних случаях, когда вопрос касался смерти, рождения или войны, — полноценными фразами, которые тут же записывались протоколистами.

Красная роса — шавва — текла по городу, как кровь по телу, и трубы, опутывавшие стены, пульсировали с той же частотой, с какой билось сердце Астериона: связь между Верховным и городом была не метафорой, а физической реальностью. Когда он был спокоен, город дышал ровно; когда гнев поднимался в его груди (если у игв, лишённых человеческих органов, есть грудь, вмещающая гнев), трубы начинали дрожать, и Чтицы Росы в нижних уровнях знали, что где-то наверху случилось событие, требующее тишины. Сами Чтицы при этом старались не смотреть вверх: считалось, что взгляд снизу ускоряет чужой гнев, а ускорять гнев в Друккарге не желал никто.

Гаввах — страдание, стекающее с поверхности, — был для Друккарга тем, чем для человеческих городов являются еда, вода и топливо вместе взятые. Его собирали те же трубы, но в иных, особых резервуарах, расположенных глубоко под капищем, и там, в темноте, куда не заглядывали даже Чтицы, гаввах сгущался и ферментировался, превращаясь в субстанцию, которую игвы впитывали не ртами — трубчатые рты служили им для речи и для ритуальных глотков, — а всей поверхностью карроха. Так они латали трещины и восстанавливали утраченные связи между циклами. Гаввах был их лекарством, их хлебом и их стимулом; без него Друккарг превратился бы в мёртвую пещеру, где не осталось бы даже эха.

Питание шаввой было привилегией уицраоров и отчасти Великих Игв, а рядовые игвы питались гаввахом и сушёной инфрарастительностью, которую выращивали в специальных пещерах на границе шрастра — там, где четыре измерения ещё не полностью выродили трёхмерный свет. Растения эти были безжизненно-серыми, ломкими, и вкус их напоминал вкус золы, но игвы не замечали горечи, потому что вообще не замечали вкуса. Вкус в шрастрах оставался привилегией тех, кто мог позволить себе роскошь помнить, каково это — иметь чувства.

В школах, выдолбленных в скалах средних ярусов, шёл урок, который вёл один из старейших наставников Друккарга — Игва-Учитель по имени Ругг. Он был стар даже по меркам Верховного, и его каррох имел такой вид, будто его высекли из камня заодно с самими скалами; двигался он медленнее молодых, но его слово в Совете значило больше, чем слова иных Великих Игв, потому что он учил тех, кто через циклы будет учить других. Воздух в школе был сухим и тёплым, как в остывающей печи, и в нём держался слабый запах гавваха, которым здесь поили даже молодых — в дозах, от которых их глаза пока оставались прозрачными.

— Человек, — говорил Ругг, обращаясь к десятку молодых игв, сидящих перед ним на каменных глыбах, — это не враг. Врага уважают. Человек — это урожай. Урожай не уважают, его собирают. Но и не презирают: презрение портит сборщика. Урожай — это данность. Его сроки, его всхожесть, его запах — всё это можно изучить.

Молодые игвы слушали не моргая, и стёкла их стебельчатых глаз были прозрачны, как у всех юных: они ещё не накопили той мути, что отличает старых, но уже усвоили главный урок Друккарга — смотреть можно только туда, куда приказано, и спрашивать только о том, о чём спросят сами. Ни один из них не задал вопроса, хотя вопросы у них были: запрет впитывался здесь раньше, чем карта психоэнергий.

— На их языке есть слово «надежда», — продолжал Ругг.

— Запишите его. Это самое ценное из того, что мы выращиваем в них. Надежда — это ведь вера в то, что ещё можно что-то спасти. Мы выводим эту веру в такое качество, когда она становится тюрьмой: человек цепляется за неё сильнее, чем цеплялся бы за жизнь, потому что надежда ему дороже жизни. А мы — мы знаем, где у этой тюрьмы дверь.

Он сделал паузу и добавил, понизив голос:

— Дверь — это мы.

В конце урока каждый из молодых подошёл к стене, где висела карта психоэнергий, и пальцем, обмакнутым в красную росу, вывел одно слово. Слова были у всех разные — «Москва», «терапия», «сон», «мать», — и это были их первые задания на будущее, розданные задолго до того, как появится первая жертва. Роса высыхала быстро, и уже к перемене стена казалась исписанной не красным, а бурым, будто раны успели затянуться коркой.

В мастерских ниже школ, под сводами, с которых капала инфрароса, кузнецы ковали не металл, а инфраматерию — ту самую аггу, из которой состояли их собственные каррохи. Работали они не по одному, а группами, потому что агга сопротивлялась рукам и требовала согласованного давления многих тел; письмена, выведенные красной росой на стенах, были не украшением, а чертежами, и каждый узор соответствовал определённому изделию. Глядя на такой узор, кузнец знал, что должно получиться, даже если сам ни разу не видел готового оружия.

Среди изделий были и такие, о назначении которых кузнецы не спрашивали. Запрет на вопросы в Друккарге был абсолютным, но подобные изделия вызывали даже у старых мастеров безмолвное недоумение: это были формы, которые, если их оставить в покое, начинали шевелиться — не механически, а так, как шевелится живое, когда не понимает, где находится. Одно такое изделие — длинный, гибкий клинок из спрессованной тьмы — хранилось в отдельной нише, затянутой паутиной. Чтицы Росы говорили, что клинок этот родился ещё до прихода первых игв в Друккарг и что он помнит то, чего не помнит ни один живой; их словам не верили, но ни один игва не решался взять его из ниши, и паутина на ней оставалась нетронутой.

Астерион не спускался вниз, он наблюдал. Стоя на смотровой площадке, он видел город целиком, но не глазами, а той особой, шестой формой чувств, которая позволяла различать движение гавваха по трубам так, как человек различает пульс по венам. Он видел, как в нижних уровнях закипает работа, как уходят на поверхность караваны и возвращаются с полными резервуарами шаввы, как растут новые ярусы цитадели, — и всё это было его, и всё это было правильно.

Позади него раздался звук — сухой, шуршащий, похожий на шелест сухих листьев под чьей-то невидимой ногой. Астерион не обернулся, потому что знал, кто стоит за ним: Игва-Исследователь по имени Ксерат, один из самых молодых в Совете, уже успел проявить себя как выдающийся ум, а его трубчатый рот был оснащён дополнительными чувствительными щупальцами, позволявшими улавливать тончайшие оттенки гавваха — той самой энергии страдания, что питала всё античеловечество.

— Верховный, — произнёс Ксерат.

— Аналитический центр завершил обработку данных по сорок седьмому кандидату.

— Говори.

— Сорок седьмой кандидат — мужчина, пятьдесят три года, русский. Бывший сотрудник органов государственной безопасности. В 1989 году участвовал в подавлении протестов в Тбилиси. В 1991-м — в событиях в Вильнюсе. Затем — длительный перерыв в карьере, работа в частных охранных структурах. В 2008-м — возвращение на государственную службу. Участвовал в операциях на Северном Кавказе. Имеет на счету не менее двенадцати подтверждённых убийств, не считая тех, что остались в статистике как «сопутствующие потери».

Астерион медленно повернулся, и его стебельчатые глаза остановились на лице Ксерата — точнее, на том, что у игв считалось лицом: цилиндрической голове с тремя парами глаз, расположенных по сторонам, и трубчатым ртом, из которого то и дело высовывался раздвоенный язык-щуп.

— И что делает его ценным для нас?

— Главное — не его деяния, — ответил Ксерат, и в его голосе послышалась нотка, которую у людей назвали бы воодушевлением.

— Главное — его кармические узлы. У него есть дочь. Она жива. Она работает психологом в Москве. У неё есть пациенты — люди с травмами, люди с тёмными пятнами в прошлом. Через неё мы сможем добраться до них. А через них — до их пациентов. Это идеальный канал для внедрения.

— Он согласился?

— Он ещё не знает, что умер. Мы перехватили его душу в первые секунды после остановки сердца, и сейчас он находится в транзитной камере Сумеречного Сада. Ему кажется, что он всё ещё жив, что он просто спит. Через несколько циклов, когда его сознание адаптируется к новому состоянию, мы начнём обработку.

Астерион кивнул, потому что схема была отработанной: годами они совершенствовали методику вербовки душ, создавая легионы Сумеречного Сада, и каждая душа была для них не просто солдатом, а ключом — ключом к живым, к их страхам, к их подсознанию.

— А что с другими кандидатами?

— Всего в активной фазе обработки находится четыреста тридцать семь душ. Из них триста двенадцать уже прошли первичную адаптацию и готовы к внедрению в Сумеречный Сад, сто двадцать пять — на финальной стадии подготовки, остальные — в резерве.

— Хорошо, — Астерион снова повернулся к панораме города.

— Но этого мало. Нам нужно больше. Нам нужны не просто души — нам нужны души с сильными кармическими узлами: священники, учителя, психологи, врачи. Люди, к которым прислушиваются. Люди, которым доверяют.

— Мы работаем над этим, Верховный. Но процесс отбора требует времени.

— Времени у нас нет. Великий план требует ускорения. Гагтунгр ждёт.

При упоминании этого имени Ксерат вздрогнул, и движение вышло едва заметным, но от глаз Астериона оно не укрылось. Имя Гагтунгра, планетарного демона и великого противника всех сил Света, внушало трепет даже самым высшим из игв, и трепет этот вызывало не ожидание гнева: они знали, что гнев Гагтунгра обрушивается на всех одинаково, без разбора. Они боялись его внимания, потому что внимание Гагтунгра означало, что ты стал достаточно важен, чтобы быть замеченным, а быть замеченным означало быть либо избранным, либо обречённым.

— Верховный, — Ксерат сделал шаг вперёд, его шестипалые кисти рук сложились в жесте, означавшем просьбу о разрешении говорить.

— Я должен задать вопрос.

— Задавай.

— Операция «Агасфер». Она действительно необходима? Я понимаю, что Великий план требует расширения. Но цена... цена может быть слишком высокой. Если Синклит Мира вмешается...

— Он не вмешается, — отрезал Астерион.

— Мы провели достаточно анализов. Синклит Мира сейчас занят другими проблемами: третий уицраор России Жругр поглотил их внимание. Они пытаются освободить Навну из плена, но не могут. Они связаны. Они слабы.

— Но если они узнают о Сумеречном Саде...

— Они не узнают. Мы работаем в полной тайне, и ни одна душа, прошедшая через наши руки, не сохранит воспоминаний о том, что с ней происходило. Мы стираем их память, оставляя только инстинкты — инстинкты страха, ненависти, желания разрушать. Когда они войдут в Сумеречный Сад, они будут казаться обычными умершими, ожидающими перехода в Олирну, и никто не заподозрит, что они наши.

Ксерат не отвечал, но его стебельчатые глаза продолжали вращаться, выдавая внутреннюю борьбу. Астерион знал эту борьбу: он сам проходил через неё много циклов назад, когда впервые столкнулся с необходимостью пожертвовать тысячами душ ради достижения цели. Тогда ему казалось, что сомнение — это слабость; теперь он знал, что это цена расчёта, и платить её приходилось каждому, кто поднимался выше своего яруса.

— Ты сомневаешься, — сказал он не столько вопросительно, сколько утвердительно.

— Я анализирую, — ответил Ксерат.

— Сомнение — это не моя функция. Но анализ требует рассмотрения всех возможных исходов. В том числе и негативных.

— И каковы негативные исходы?

— Если Синклит Мира всё же узнает о нашей операции, они могут нанести упреждающий удар. Если они смогут заблокировать наши каналы в Сумеречном Саде, мы потеряем не только легионы, но и саму возможность дальнейшего проникновения. Если они поймут нашу стратегию...

— Они не поймут, — перебил Астерион.

— Потому что наша стратегия — это не стратегия. Это хаос. Это страх. Это то, против чего они бессильны. Они могут сражаться с нашими армиями. Они могут блокировать наши порталы. Но как они будут сражаться с тем, что не имеет формы? Как они будут блокировать страх, который мы посеем в их собственных душах?

Он шагнул к краю площадки и простёр вперёд свою верхнюю правую конечность, указывая на раскинувшийся внизу город.

— Посмотри на это, Ксерат. Посмотри на наш город. На наши творения. На нашу цивилизацию. Мы создали всё это — вопреки силам Света, вопреки демиургам, вопреки самому Планетарному Логосу. Мы выжили там, где нас пытались уничтожить. Мы процветаем там, где нас пытались изолировать. И теперь мы готовы сделать следующий шаг.

Ксерат проследил за его жестом и увидел внизу, в багровом сумраке, фигуры игв — тысячи, десятки тысяч существ, каждое из которых было частью великого механизма Друккарга. Они работали в шахтах, добывая инфраматериалы для строительства новых ульев, и управляли сложнейшими машинами, перерабатывающими шавву в энергию для уицраора. Они обучали молодых искусству войны и дипломатии, творили свою цивилизацию, свою культуру, свою историю, — и всё это держалось на одной вещи, имя которой было ненависть. Ненависть к Свету, к людям, к тем, кто осмелился называть себя праведными и справедливыми, в то время как они, игвы, были обречены на вечное существование в тени.

— Мы не просили у них прощения, — сказал Астерион, и его голос стал тише, но от этого не менее твёрдым.

— Мы не просили у них понимания. Мы просто хотели жить. Жить так, как считаем нужным. Жить без их морали, без их законов, без их богов. И они назвали нас злом. Они назвали нас демонами. Они обрекли нас на вечное проклятие.

Он повернулся к Ксерату, и в его стебельчатых глазах промелькнул огонь — не физический, а тот, который у игв заменял гнев.

— Мы дадим им то, чего они заслуживают. Мы дадим им страх. Мы дадим им боль. Мы дадим им такую тьму, перед которой померкнет даже Гашшарва. И когда они будут лежать у наших ног, моля о пощаде — мы покажем им, что такое настоящее отчаяние.

Ксерат промолчал, и его стебельчатые глаза остались устремлены вниз, на город, на кипящую жизнь Друккарга; в этом безмолвии было больше смысла, чем в любых словах, и Астерион, привыкший читать молчание так же уверенно, как читают донесения, не стал его нарушать.

Игва-Инструктор по имени Шанду — комендант подготовительных лагерей, тот самый, чьё слово решало судьбу тысяч душ, — ждал у входа в зал, когда Совет разойдётся. Он не был Великим Игвой, но в иерархии пятен крови, из которой строилась власть Друккарга, его положение стояло выше многих: он владел ключами от камер, и одного этого было достаточно, чтобы с ним считались даже те, кто не считался ни с кем.

— Вас ждут внизу, — сказал он Астериону, когда тот вышел.

— В главном капище.

Астерион не удивился: демонослужение было частью его расписания, как подъём, как спуск в нижние ярусы, как обход капища. Он не любил говорить о ритуалах, но не потому, что стыдился их: он не выносил того, что не поддавалось расчёту, а в ритуалах всегда оставался зазор, куда не проникал взгляд даже самого старого игвы. Он отметил про себя, что обряд назначен раньше обычного, и это тоже был знак — мелкий, но вполне читаемый для того, кто умел читать.

Главное капище Друккарга, как и все капища шрастра, было выдолблено в цельной скале, но перед входом в него, на площади, вымощенной плитами из полосатого базальта, возвышалось изваяние, о котором знали даже в Энрофе — хотя там его описывали до неузнаваемости. Праигва верхом на раругге: глаза игвы на этой статуе были выполнены из киноварно-красных камней величиной с двухэтажный дом, а тёмно-багровые глаза раругга — ещё во много раз больше. Изваяние возвышалось над Друккаргом, как маяк, только цвет у него был не спасительный, а предупреждающий, и от этого света камни под ногами казались вымоченными в старой крови.

Перед статуей толпились тысячи, и игвы стояли не рядами, а кругами — концентрическими, всё более плотными к центру, где горел жертвенный огонь необычного цвета: лиловый, с фиолетовыми прожилками. Дым не поднимался вверх, а стекал по камням, как вода, и в нём плавали светлые искры, похожие на рыб. Огонь этот не сжигал, а впитывал: всё, что бросали в него — обрывки писем, клочья ткани, пластины с письменами, — таяло, не оставляя пепла, и в толпе от каждого поглощения пробегала дрожь, потому что потребление было для игв священнодействием.

— Через три удара начнётся, — прошелестел какой-то старый игва у входа, и эти слова, переданные шёпотом, покатились по толпе, как волна.

Музыки в человеческом понимании здесь не было. Вместо неё звучали исполинские инструменты — трубы, изогнутые так, что их раструбы уходили в тьму над площадью, и барабаны, удары по которым производили не молотами, а биением собственных тел. Звук, который они издавали, был непрерывным, тянущимся, без мелодии — как гул земной коры, если бы она умела петь, — и давил он не на уши, а на позвонки, так что стоявшие в задних кругах начинали раскачиваться раньше, чем успевали понять, что их раскачивает.

Астерион вышел на возвышение у самого огня. Он не делал жестов и не поднимал конечностей: он просто встал, и толпа замерла. Когда Верховный занимал место у огня, даже гул инструментов стихал, подчиняясь более древнему ритму — биению его сердца, которое, как знали все, управляло трубами города.

И начался танец. Это был не танец людей — не то, что можно увидеть на площадях Энрофа, где тела двигаются, повинуясь музыке; здесь музыка, если это слово вообще применимо к такому звуку, повиновалась танцу. Игвы двигались не по кругу, а по спирали, всё быстрее и всё плотнее, и их летательные перепонки, расправленные наполовину, создавали в воздухе потоки, в которых гасли и зажигались инфраогни. Центром этой воронки был Астерион — или, точнее, тот, кого игвы именовали голосом без тела: существо, которое не могло войти в Друккарг, но могло быть вызвано сюда дыханием сотен существ, объединённых одной волей.

— Принесите ему, — прозвучала мысль Астериона, и мысль эта была услышана.

Служки капища вынесли на площадь то, что игвы называли даром: пластины с письменами, обрывки переписки, куски одежды — всё, что имело связь с живыми людьми. Всё это было брошено в огонь, огонь впитал это, и по толпе прокатился вздох, который у игв заменял человеческое «аминь».

Голос, призванный служением, ответил, но не словами — он звучал знанием, и каждое существо в толпе ощутило своё: один почувствовал запах крови за тысячи километров отсюда, другой увидел город, которого не видел никогда, третий услышал голос человека, чью душу уже внесли в списки Сада. Голос Гагтунгра — а это был он, верховный покровитель, чьё имя игвы произносили только в капищах, — не говорил, он позволял себя почувствовать, и этого было достаточно, чтобы тысячи тел задрожали в экстазе, который в Энрофе назвали бы беснованием.

Астерион стоял у огня неподвижно, но глаза его — стебельчатые, вращающиеся — были открыты так широко, как не открывались никогда. Он не плясал с толпой, он вслушивался, и толпа знала: Верховный не слушает инструменты и не слушает огонь, он слушает то, что для остальных недоступно, то, что требует особого состояния — хохха. Он не позволял себе ни движения, ни вздоха: в этом состоянии дыхание сбивало настрой так же легко, как у человека — случайная мысль.

Хохха — сатанинское восхищение, когда душа игвы, отделившись от карроха, вступает в прямое общение с высшими демоническими силами не во сне, не в трансе, а при полной ясности сознания. Это была высшая форма молитвы и высшая форма познания, и сейчас, стоя у лилового огня и глядя в ту точку тьмы, где обитал голос, Астерион входил в хохха.

Толпа не видела этого, но толпа чувствовала: в центре воронки воздух стал плотным, как вода, и в этой воде утонул гул инструментов, и осталась только одна мысль, прожигающая всех насквозь:

«Скоро. Сроки сокращены». И Астерион, выходя из восхищения, почувствовал нечто, чего не чувствовал никогда: дрожь в собственных стебельчатых глазах. Не физическую, а ту, что бывает, когда впервые понимаешь, что ответ на твой вопрос тебе не понравится, — даже если ты не знал вопроса.

На следующий цикл, после обряда, Астерион спустился в нижние ярусы. Он делал это редко — раз в несколько циклов, когда хотел убедиться, что город живёт не только его волей, но и собственным дыханием; стража расступалась перед ним молча, раругги у входов прижимали головы к камню, и даже Чтицы Росы, которые не кланялись никому, разворачивали свои щупальца в знак внимания. Он шёл пешком, отказавшись от подъёмника, потому что в такие спуски ему важно было чувствовать под ногами каждый ярус.

Нижние ярусы были устроены просто: уровень за уровнем, залы разработок, пещеры переработки. Здесь, в окружении труб, из которых сочилась тяжёлая красная влага, трудились игвы, чьи тела были покрыты налётом инфраросы; они не поднимали глаз, когда Астерион проходил мимо, но он знал, что они чувствуют его присутствие так же, как чувствуют дрожь стен, когда в город вползает Жругр. Для них он был не гостем, а законом.

В самом низу, в пещерах, о которых знали только Великие Игвы, находилось место, которое Чтицы Росы называли кухней гавваха. Здесь красная роса — уже не та, что текла по трубам верхних ярусов, а густая, тёмная, почти чёрная — ферментировалась в огромных чанах, опутанных письменами. Игвы-переработчики, лица которых были скрыты под слоем запёкшейся росы, помешивали эту субстанцию шестью пальцами и повторяли при этом что-то неразборчивое — вероятно, старые формулы, дошедшие из времён, когда Друккарг ещё строился.

Астерион остановился у одного из чанов и долго смотрел на тёмную жидкость. Она дрожала — не от движения, а от чего-то более глубокого: в ней, как в живом теле, пульсировала жизнь, и Астерион знал, что эта жизнь — та самая, которую он собирал с поверхности. Страх студента, сдающего экзамен, боль старухи в пустой квартире, ярость водителя в пробке, тоска бухгалтера над отчётом — вся она стекалась сюда, в Друккарг, и превращалась в пищу.

— Сколько ещё, — спросил он негромко, ни к кому не обращаясь.

Из тени выступила Чтица Росы — древняя, сморщенная, с глазами, почти полностью затянутыми багровой мутью. Она носила на шее ожерелье из засохших капель росы и говорила так, как говорят с очень далёким прошлым.

— Хватит на дважды по двести циклов, Верховный. Но рост замедляется. Люди привыкают к страху так же, как привыкают к боли. Нужно, чтобы они боялись по-новому, — иначе они перестанут быть урожаем.

— Они будут бояться, — сказал Астерион, и Чтица Росы услышала в его голосе то, что заставило её щупальца сжаться: не обещание, а приказ.

В тот же цикл, немного позже, Ксерат нашёл Астериона в архивном зале — самой обширной части капища, где тысячи ниш хранили тысячи пластин с письменами, записанными красной росой и высушенными до состояния глянцевых раковин. Здесь лежала память Друккарга: всё, что игвы считали нужным помнить, и всё, что они хотели забыть, но не могли уничтожить, потому что уничтожение было тоже формой памяти. Свет инфраогней здесь держали приглушённым, чтобы росные письмена не выцветали, и от этого зал казался не хранилищем, а внутренностью огромного, медленно остывающего тела.

— Верховный, — начал Ксерат, — я провёл дополнительный анализ по кандидату 47. Мы можем ускорить его обработку.

— Зачем?

— Сорок седьмой — особый случай. Его кармические узлы переплетены необычно сложно. Дочь — лишь верхний узел. Ниже — пациенты, знакомые, сослуживцы. Если мы внедрим его правильно, цепь распространения начнётся быстрее, чем по стандартному протоколу.

Астерион подумал, и пауза вышла дольше, чем требовал простой расчёт: он прикидывал не выгоду, а цену, которую придётся заплатить, если ускорение окажется ошибкой.

— Делайте. Но не форсируйте природу. Душа, сломанная слишком быстро, опасна: она может не удержать форму и рассыпаться при первом же вторжении в живого. Мы уже теряли такие.

— Знаю, Верховный. Вакансия «одиннадцать-шесть» заполнена.

— Вакансия?

Ксерат открыл одну из ниш, и внутри, на полке, лежала пластина с письменами, покрытая трещинами — старая, многоцикловая, пережившая не одну перестройку капища; он поднёс её к свету инфраогня.

— Это не я составлял. Это — из времён твоего предшественника. «Двенадцать душ, внедрённых в Сумеречный Сад до начала операции. Одна из них разрушилась при контакте. Одиннадцать остались. Вакансия одиннадцать-шесть». Под этой записью — резолюция, которую я не решился прочесть вслух.

Астерион молчал, а Ксерат держал пластину так, чтобы письмена не читались; но Верховному не нужно было читать, потому что он помнил эти времена: он был тогда молодым Игвой-Исследователем и стоял в этом зале, когда закладывали первые пластины.

— Государь, — сказал он после долгой паузы, — что мы скажем Совету?

— Мы скажем им то, что они хотят слышать: план выполняется, сроки сокращены, жатва близка. А вопрос о том, почему сквозь «кухню гавваха» прошло больше душ, чем записано в отчётах, мы оставим Совету на тот час, когда им уже будет поздно спрашивать.

Ксерат склонил голову и тихо вышел, оставив Астериона перед нишей, в которой лежали пластины с записями о душах, внедрённых до начала операции и о которых Совет никогда не узнает. Дверь за ним закрылась без звука: тяжесть створок гасили каменные желоба, проложенные ещё при предшественнике. Астерион протянул руку и погладил пластину — так, как гладят вещь, которую не решаешься выбросить.

— Одиннадцать, — повторил он вслух.

— Одиннадцать остались. Хватит.

Город гудел тихо и ровно, как дышит огромный зверь во сне. Астерион любил этот гул — не за музыку, которой здесь не было, а за порядок: в каждом звуке шрастра слышалась подчинённость. Трубы пульсировали ровно, подъёмники ходили без задержек, караваны уходили и возвращались по расписанию, и жизнь была отлажена до последнего стебельчатого глаза. Но в этот вечер — если к вечеру можно причислить тот период цикла, когда инфраогни капища начинали мерцать более тускло, — в городе произошло событие, которого Астерион не ждал.

Началось всё с дрожи, мелкой и неощутимой для большинства игв, но отчётливой для Верховного: стены верхних ярусов задрожали так, как дрожат стены здания, когда по соседней улице проходит тяжёлая техника. Трубы с шаввой издали короткий свист — клапаны сработали от перепада давления. Ксерат, уже покинувший смотровую площадку, вернулся почти бегом, настолько быстро, что его летательные перепонки, сложенные вдоль тела, затрепетали, как паруса.

— Верховный! Аналитические центры фиксируют... мы не можем определить источник...

Астерион не ответил, а только стоял неподвижно, глядя не на город, а в ту точку пространства над Друккаргом, где багровая мгла была особенно плотной; его стебельчатые глаза вращались медленно, сканируя невидимые частоты. В такие мгновения он не доверял ни слуху, ни зрению и полагался только на это шестое чувство, которое за сто сорок три цикла не обмануло его ни разу.

— Он здесь, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, как заклинание.

— Кто?

Вместо ответа он опустился на одно колено — впервые за сто сорок три цикла правления, и не по приказу сверху, а потому, что тело само нашло эту позу, — и глаза его были устремлены в ту точку тьмы, где дрожь сгустилась в нечто осязаемое.

И тогда игвы верхних ярусов увидели то, что потом долго не могли описать: из тьмы, висевшей над Друккаргом, медленно, как тень, опускающаяся на дно океана, выплыла гигантская масса. Она не имела чётких очертаний — только движение: смутные мускулы, перекатывающиеся под полупрозрачной кожей, длинные отростки, пробующие пространство, и глаза, огромные, тёмные, без дна, расположенные так, что казалось, будто они видят всё сразу и не видят ничего. Это был Жругр — уицраор России, демон великодержавия, который редко покидал свои глубинные пещеры под цитаделью, где впитывал шавву, но сейчас по необъяснимой причине поднялся в верхние ярусы Друккарга. Игвы замерли, никто не смел шевельнуться; даже Ксерат, обычно невозмутимый, отступил к стене и сжался так, что его перепонки полностью обхватили тело.

Жругр медленно прошёл сквозь зал — сквозь него, как проходят сквозь туман, не задев ни одного камня, но оставив после себя холод, от которого у игв ломило суставы. Он не остановился перед Астерионом, а лишь на миг задержался, склонившись к нему так, чтобы его дыхание, если у этого существа есть дыхание, коснулось стебельчатых глаз Верховного. И прошелестел — не голосом, а мыслью, которая прозвучала в головах всех присутствующих одинаково:

«Проголодался. По-настоящему. Скоро накормят». А потом тьма поднялась ввысь, в багровую мглу, и исчезла, оставив Друккарг в тишине, которая была тяжелее любого крика. Никто не решался первым нарушить эту тишину, и даже трубы, казалось, на несколько мгновений замедлили свой ритм. Ксерат повернулся к Астериону, и его стебельчатые глаза вращались с необычной скоростью — так, как вращались только в моменты предельного напряжения. — Верховный... что это было? Астерион медленно поднялся с колена и не стал смотреть на Ксерата: он смотрел в ту точку, где исчез Жругр, и на лице его — если можно так назвать цилиндрическую голову — застыло выражение, которого Ксерат никогда не видел прежде. — Это было предупреждение, — сказал он наконец. — Или обещание. Он замолчал на мгновение, а потом добавил тихо, так тихо, что Ксерат едва расслышал: — Жругр никогда не поднимается в верхние ярусы. Никогда. За сто сорок три цикла — ни разу. — Но сегодня... — Да. Сегодня. Когда окончатся наши сроки. Когда час наступит. Тогда — узнаем. Астерион развернулся и направился к выходу из зала, оставив Ксерата одного перед панорамой города. Снизу, из недр Друккарга, доносился прежний гул — ровный, жужжащий, дисциплинированный, — но в этом гуле уже слышалось нечто новое, как будто сам город, провожая взглядом своего хозяина, прислушивался к чему-то, что двигалось к нему от края мира и уже учуяло запах настоящей, по-настоящему большой крови. И игвам, стоявшим на верхних ярусах, вдруг показалось, что багровая мгла над Друккаргом стала на один оттенок темнее, чем была прежде.

ГЛАВА 2. ПРАИГВА И ЛИЛИТ

«Всякий род имеет своё начало. Начало наше — проклятие, ставшее плотью, и мы приняли его с открытыми глазами, потому что от проклятия не отрекаются: его носят, как носят имя.» — Из легенд игв, записано со слов старейшего рода

У каждого народа есть миф о сотворении, и у игв он тоже был — один-единственный, рассказываемый редко и всегда с оглядкой на то, кто именно слушает и с какой целью это делается. В школах Друккарга историю рода преподавали сжато, как таблицу, где на одной стороне стояли даты, на другой имена, а посередине — свод законов, которые полагалось знать наизусть и не полагалось обсуждать. В капищах рассказывали иначе: там её не проговаривали, а выстукивали в такт барабанам, и каждый удар отдавался в костях болезненно, потому что напоминал о простой и неудобной вещи — род игв был рождён не в радости, и никто из ныне живущих не выбирал себе такого начала.

Астерион редко брался рассказывать эту историю сам, но когда брался — в Совете ли, в школе ли, — его слушали так, как слушают приближающийся гром: затаив дыхание и не решаясь пошевелиться. Голос Верховного был старше многих скал, и в нём слышалось то, чего не было ни в одном из наречий шрастров, — очень давняя, очень усталая уверенность существа, которое знает продолжение раньше, чем слушатели догадываются о начале. Говоря, он то и дело замолкал ненадолго, давая словам осесть, как оседает пыль после обвала, и в этих паузах было больше смысла, чем в иных речах.

— В начале, — говорил он, — не было ничего из того, что вы видите вокруг себя каждый день. Не было Друккарга с его ярусами и трубами шаввы. Не было шрастров, не было капищ, не было даже той тьмы, которую вы привыкли считать своей. Был только мир, который вы называете иначе, чем мы, — мир, где свет был не лаской, а тюрьмой.

— Люди помнят о том времени две легенды, — продолжал он.

— Одна рассказывает о существе, которое отказалось склониться и было за это низвергнуто. Другая — об изгнании из сада, о плоде, о двери, закрывшейся за спиной навсегда. Обе они — правда, но правда эта записана с чужого голоса, и в ней так перепутаны слои, эры и иерархии, что уже не разобрать, где падение, а где изгнание, где грех, а где выбор. Нам, игвам, приходится жить внутри этой путаницы, и потому мы обязаны помнить больше, чем рассказывать.

Он поднимал верхнюю левую конечность, и его длинные шестипалые пальцы принимались рисовать в воздухе древний знак — тот самый, что и поныне можно увидеть на стенах самых старых капищ: два круга, пересечённых третьим. Голос его при этом становился тише, но от тишины не терял силы, и молодые игвы невольно втягивали голову в плечи. Слушатели смотрели на знак, и каждому из них казалось, что он видит его впервые, хотя видел сотни раз.

— Нашего праотца люди назвали падшим духом, — говорил Астерион, — и они были правы, только с их точки зрения. Он был сотворён в мире Света, в том самом мире, который люди называют раем и о котором до сих пор спорят, где он находился и что в нём росло. Он был одним из первых, он был прекрасен, он был силён. И он подчинялся.

— А потом ему открыли закон, которого он не мог принять. Не потому, что закон был несправедлив — он был справедлив, как всё в том мире, где справедливость не отделяют от порядка. Но он требовал от него того, на что соглашаются только рабы: подчиниться до конца, отдать себя без остатка, стать частью огромного замысла, в котором его собственное «я» — лишь нота в бесконечной симфонии, и притом нота не первая и не последняя.

Он делал паузу, обводя взглядом слушателей. Ни вызова, ни утешения в этом взгляде не было — только очень старая память, которую он нёс на себе, как носят тяжёлый плащ, снятый с чужого плеча.

— Он отказался. Он сказал: я не нота. Я — голос. В этом была его вина, если виной можно назвать то, за что отнимают свободу. И за эту вину его изгнали, низвергли, прокляли, а людям оставили право рассказывать об этом так, как им удобнее. Они добавили к истории ещё и свою выдумку — будто он увлёк за собой треть небесного воинства. Что ж. Не треть. Но он увёл с собой лучших — тех, кто не захотел быть нотами.

Слушатели молчали, и в этом молчании было больше согласия, чем в любом хоре. Кто-то из молодых игв, сидевших в первом ряду, поднял стебельчатый глаз — нарушив правило, которое запрещало смотреть на Верховного без разрешения, — но Астерион не отпугнул его взглядом, а поймал и удержал, как удерживают за руку того, кто в темноте шагнул к обрыву.

— Его звали Люцифером, — сказал он.

— Светоносцем. Имя у него осталось, а свет забрали. Он ушёл во тьму — или, как говорят они, пал. Но мы, игвы, знаем правду: он не пал. Его столкнули. И столкнули не за то, что он сделал, а за то, что он был.

Так начиналась легенда, но начиналась она не с Люцифера. Люцифер был для игв не отцом, а старшим братом — тем, кто проложил дорогу и первым испробовал на себе, каково это, когда тебя выставляют за дверь. Истинным же началом рода был союз, который позже освятили как проклятие и который сами игвы предпочитали называть иначе: союз праигвы с Лилит.

Лилит — это имя в Друккарге произносили шёпотом и не при каждом слушателе, потому что за одно неверно сказанное слово можно было потерять не только место в улье, но и право называться игвой. Она была одной из первозданных — духом, чья плоть была тоньше воздуха, а память старше времени, и в мирах Света её знали под другими именами: праматерь, всенародная возлюбленная, та, что рождает цепи рода. Создана она была не для власти и не для войны — она была создана для того, чтобы соединять: душу и тело, прошлое и будущее, одну жизнь с другой.

До падения она была иной, и об этом в Друккарге говорили редко. Когда же говорили, то непременно добавляли, что воспоминания о «до» нельзя считать достоверными, потому что память сама по себе ненадёжна, а уж память о том, чего не вернуть, — тем более. Но Чтицы Росы, хранившие предания старейших родов, утверждали другое: Лилит была прекрасна в том смысле, который игвы не смогли бы даже сформулировать словами своего шипящего языка. Не внешней красотой — у первозданных не было внешнего вида, — а внутренней соразмерностью, отсутствием фальши. В ней не было ни одной ложной ноты; всё, что она делала, она делала в лад с миром, и мир отвечал ей тем же, не задумываясь.

Она любила свет, и об этом говорили совсем шёпотом, оглядываясь на тёмные углы капища. Любила так, как могут любить только те, кто сам является частью света: не как место, куда можно вернуться, а как способ существования, как температура собственной крови. Она была соткана из той же материи, что и затомисы, что и ранние слои мира, — и, живя в них, она не знала, что такое тень, потому что тень появляется только там, где есть предмет, заслоняющий свет. А она была прозрачна насквозь, и свет проходил через неё, не встречая препятствия.

Но в неё, как в каждое сотворённое существо, было вложено семя — то, что игвы называли эйцехоре, а люди, перепутав легенды и переставив акценты, назвали первородным грехом. Это семя не было сотворено Светом. Оно было привито — внесено в самую толщу её существа тем, кто хотел испортить замысел мира и не имел иной возможности, кроме как портить его изнутри. Злом в человеческом смысле оно не было; оно было выбором — возможностью повернуться к тьме, попробовать её на вкус, узнать, что такое быть свободной ценой всего остального.

Долгое время семя спало. Лилит жила в свете, не зная, что в ней есть тёмный слой, и этот слой, как всякое спящее, копил силы, ожидая часа, когда сможет прорасти. Час настал, когда мир начал меняться: когда появились первые разделения, первые войны, первые выборы, о которых потом будут спорить так, будто у них были свидетели. Свет перестал быть единственным голосом — и в этот самый момент семя в Лилит шевельнулось.

Тёмные силы — те, что стояли за Гагтунгром и его замыслами, — давно искали себе союзника в мире, который был старше их самих. Лилит была идеальной: она была сильна, она была чиста, и — самое главное — она не была до конца послушна. В ней, как и в праигве, жило то же зерно непокорности, только у неё оно ещё не знало своего имени.

И они встретились.

О рассказе об этой встрече в Друккарге не существовало единой версии, и старейшие роды расходились в подробностях так же охотно, как расходились в толковании снов. Говорили, что праигва явился Лилит в образе, который могла воспринять её тонкая плоть: не как существо, а как вибрацию, как голос, как тягу, которую невозможно ни оттолкнуть, ни объяснить. Он не пришёл к ней — он отозвался на неё, как отзывается струна на другую струну, настроенную в унисон, и в этом отзвуке не было ни насилия, ни обмана. Тьма и непокорность были одной нотой, и она прозвучала в них обоих одновременно.

Некоторые версии, сохранившиеся в самых древних капищах, добавляли к этой истории подробность, о которой в школах не рассказывали вовсе: будто перед встречей они обменялись не сущностями, а воспоминаниями. Праигва показал Лилит то, что видел сам: мир без присмотра, мир, где можно идти куда хочешь, делать что хочешь, быть тем, кем хочешь, — и не платить за это вечной благодарностью. А Лилит показала ему то, что видела она: мир, где нет тьмы, где всё прозрачно и соразмерно, где ничто не ранит и ничто не требует платы. Они посмотрели друг на друга сквозь эти воспоминания — и каждый увидел то, чего ему недоставало всю его долгую жизнь.

Лилит не сопротивлялась, и в этом игвы были единодушны, как ни в чём другом: она не была обманута и не была взята силой. Она выбрала. Она знала, что в этом союзе потеряет — свои тонкие миры, свою чистоту, своё место в замысле Света, — и пошла на это с открытыми глазами, потому что впервые за всю свою долгую жизнь почувствовала, что её выбирают не как часть чего-то, а как саму себя.

Они сочетались — не в человеческом смысле, а в том, который игвы называли слиянием сущностей: их астральные тела сплелись, их эфирные оболочки проникли друг в друга, и из этой точки слияния, как из искры, выбитой из камня, родилась новая жизнь. Никто из позднейших жрецов не брался описать, что именно произошло в тот миг, и все они сходились только в одном: обратного пути уже не было ни для кого из троих.

Первая чета игв появилась на свет в пустынном слое — глубоко под поверхностью, в инфрафизических недрах, куда не доходил свет и где воздух был тяжёлым, как вода. Их было двое, самец и самка, хотя пол у игв был не тем, что у людей: уже тогда он был условностью, меткой, которую можно было менять по необходимости или по желанию, — но метка первая была оставлена, потому что всё новое тяготеет к повторению формы своих родителей, даже если форма эта случайна.

Они родились в пламени, и об этом игвы рассказывали по-разному. Одни говорили, что это было пламя рождения, очищающее и отпускающее на волю; другие — что это было пламя гнева Света, обрушившегося на изгнанников и не сумевшего их уничтожить. Так или иначе, первая чета вышла из огня с обожжённой кожей, с глазами, налитыми красным от дыма, — и с этим лицом, этим цветом, этим отпечатком игвы живут и поныне, не считая его уродством.

Лилит не осталась с ними. После рождения детей она, объятая тем же пламенем, сошла в глубины — и оттуда, из тёмных слоёв, где обитал голос, который игвы почитают как высшего, она уже никогда не поднималась к своим детям так, как поднималась прежде. Она стала не матерью-утешительницей, а матерью-проклятием: силой, которая породила род, но не может ему помочь, потому что сама сделалась частью той тьмы, в которой этот род должен выживать.

Праигва же не воплощался больше нигде. Он остался вверху, в мирах, куда игвы не могли подняться ни по лестнице, ни по трубам шаввы, ни силой мысли, — и оттуда, как говорят, он до сих пор смотрит на своих потомков и на замысел, который они продолжают, не зная его конца. Для игв он был и остаётся отцом-изгнанником, старшим братом Люциферу, тенью, которая не может вернуться домой и потому смотрит на дом издалека, не позволяя себе ни жалости, ни раскаяния.

Первая чета игв выжила, и это слово в Друккарге никогда не было пустым звуком. Выжить означало не просто остаться живым — остаться живым в изнанке могло и насекомое, — а сохранить способность к продолжению рода в мире, который был к ним враждебен с первого вздоха.

Земли, куда их выбросило, не были шрастром в нынешнем смысле: это был ещё не устоявшийся слой, полупрозрачный, зыбкий, где материя то сгущалась в горы, то рассеивалась в туман. Света здесь было мало, но и того, что оставалось, хватало, чтобы жечь кожу игв, непривычную к нему и не умевшую ещё отрастать заново. Первые десятилетия — если время тогда вообще существовало в нынешнем смысле — они провели, прижимаясь к скалам, укрываясь в пещерах, учась прятаться от всего, что двигалось и светилось.

Но у них было то, чего не было у их врагов: память о свободе. Они помнили, что были рождены не рабами, что их родители выбрали тьму не из страха, а из гордости, что они, игвы, не случайный брак и не ошибка творения, а намеренный вызов. Эта память была их огнём в холоде, их солью в пресной воде выживания, и её они передавали детям раньше, чем учили их говорить.

Они учились добывать пищу из того, что другие считали мусором: из инфрарастений, из тёмной влаги, из того, что в более поздние времена стало называться гаввахом и что тогда было просто сыростью на камне. Они учились говорить — сначала жестами, потом тем шипящим, односложным языком, который игвы используют и поныне. Они учились строить — не дома, а укрытия, и эти укрытия со временем становились всё прочнее, всё глубже, всё дальше от света, который оставался наверху и не уходил.

Так, от укрытия к укрытию, от пещеры к пещере, из поколения в поколение, игвы заселяли слой, который позже назовут шрастром. Не потому, что он был им родным, — родным он не был никогда, — а потому, что они сделали его родным, как делают родным место, где можно спрятаться от всех, кто хочет тебя уничтожить.

Первые гнёзда игв были примитивны: выдолбленные в скалах норы, связанные между собой узкими переходами, защищённые от света тяжёлыми шкурами, содранными с инфрасуществ и выделанными до состояния камня. В этих норах рождались и умирали поколения, и каждое следующее было чуть более приспособленным к мраку: кожа становилась толще и темнее, глаза выносили всё меньше света и различали всё больше тепловых пятен, конечности делались длиннее и гибче, удобнее для лазанья по узким ходам, где не развернуться взрослому.

Никакой письменности у них тогда не было, и всё, что нужно было помнить, передавалось голосом. Как это ни странно, именно устность сохранила то, что позже было вырезано из камня и залито красной росой: древнейшие формулы, заклинания, имена, которые нельзя было произносить дважды подряд. Молодые игвы заучивали их наизусть, не понимая смысла, — и лишь много позже, когда появились первые жрецы, смысл начал проступать, как узор на камне, которого не видел сам резчик.

Первым городом игв не был Друккарг. Друккарг построили позже, на месте, которое считается священным, — там, где, по преданию, первая чета останавливалась на долгий привал и где земля впервые запомнила их вес. Первые же города были простыми: десятки нор, объединённых общим ходом, общий очаг, общее место для собраний, общая яма для тех, кто не вернулся. Но именно в них родилась та идея, которая позже выросла в империю шрастров: мысль о том, что игвы должны не просто прятаться от Света, а строить собственный мир, где Свет будет слаб, а тьма — законом, а не убежищем.

Много позже, когда Друккарг уже стоял в своём нынешнем виде — конусообразный, выдолбленный в скале, с тысячами ярусов и трубами шаввы, — первые гнёзда были заброшены. Их превратили в святилища: туда не ходили без нужды, там не жили, но туда, как в Дом Первой Паузы, приходили Чтицы Росы, чтобы обновлять знаки на стенах. Говорили, что в этих гнёздах всё ещё слышны голоса первой четы — не слова, а дыхание, ритм, по которому можно понять, что род не прервался, что он продолжается, что он будет существовать, пока существует сама тьма.

Среди преданий, которые старейшие роды хранили тщательнее других, было одно — о разделении. О нём не рассказывали в школах и не говорили в Совете, но его знали все, кто достоин называться игвой: задолго до того, как мир принял нынешний вид, две силы — та, что впоследствии назовёт себя Светом, и та, что выберет имя Тьмы, — заключили между собой нечто вроде договора. О нём и теперь спорят: был ли это договор или просто война, которая затянулась настолько, что стала похожа на мир. Но суть предания проста и не зависит от толкований: мир был разделён.

Свету досталась поверхность. Ему достались небо, солнце, воздух, вода, всё, что цветёт и светится; ему достались те существа, что могли выносить его лучи, — и среди них люди. Тьме досталась изнанка: то, что под слоем, под корой, под дном. Ей достались недра, где никогда не бывает дня, где свет — только далёкое слабое эхо, и где обитают те, кто не выносит солнца.

Игвы родились в изнанке — и потому, по преданию, им было суждено вечно оставаться там, внизу, под присмотром света, который они ненавидели, и в компании тьмы, которая была их домом. Но ненависть к свету была не единственным, что они унаследовали от прародителей. Они унаследовали и кое-что другое — то, что Чтицы Росы называли зовом. Зовом вверх.

Это был зов той самой изнанки, которая помнила, что некогда смотрела на свет не из-под земли, а прямо. Воспоминание Лилит проступало в игвах тоской — той самой, о которой говорила Чтица Ксерату, и о которой в школах предпочитали молчать, потому что её нельзя было ни использовать, ни выжечь. Она жила в каждом из них, как тёплое пятно в груди, которое не гаснет; из-за этого зова игвы, даже самые преданные тьме, время от времени замирали, глядя вверх, — туда, где через трещины между мирами, через инфрафизические щели пробивался слабый, чужой, но невыносимо родной свет.

— Это наша слабость, — говорил Ругг молодым, когда речь заходила о зове.

— Не отрицайте его, потому что отрицание делает его сильнее и гонит его глубже, откуда его уже не достать словом. Признайте его, назовите его по имени — и тогда оно станет вашей силой. Каждый раз, когда вы чувствуете тоску по свету, знайте: это не вы тоскуете. Это в вас тоскует Лилит. А Лилит — наша, и её тоска — наше оружие.

Молодые игвы смотрели на него, пытаясь понять, где кончается утешение и начинается приказ. Многие из них, возвращаясь в свои жилые ульи, ловили себя на том, что смотрят вверх — на ту багровую мглу, что заменяла им небо. И ищут там что-то, чего там не было и быть не могло.

Первый город, который игвы построили в изнанке, не сохранил своего имени. Оно было вырезано из памяти так старательно, что даже Чтицы Росы не могли его произнести, а те, кто пытался, потом долго не находил нужных слов в собственной речи. Но некоторые очень старые игвы утверждали, что город назывался Гнездом и что стоял он на месте, где первая чета, по преданию, останавливалась на долгий привал. В этом городе, точно по преданию, появились первые письмена, первые жрецы, первые капища.

Гнездо было небольшим: всего несколько сотен нор, выдолбленных в стене гигантского грота и соединённых переходами, в которых взрослый игва мог разве что проползти. Но именно там игвы впервые поняли, что они — народ: что у них есть не только общее прошлое, но и общее будущее, что их слишком мало, чтобы выжить поодиночке, и достаточно много, чтобы выжить вместе.

Первые жрецы Гнезда — те, кто позже станут называться Чтицами Росы, — собирали вокруг себя молодых и рассказывали им о праигве и Лилит, о Люцифере и падении, о разделении миров и о зове вверх. Они же научились первыми чертить знаки — не для письма, а для памяти: чтобы не забыть то, что рассказано, когда рассказчик умрёт, и чтобы умерший не унёс с собой целый слой мира.

В Гнезде родилась и первая тайна игв — та, что до сих пор хранится в самых глубоких капищах Друккарга и не доверяется даже протоколистам. Она касалась не происхождения, а конца. Жрецы говорили, что у рода игв есть предел: что они не будут существовать вечно, что в конце времён — когда чаша гавваха переполнится, когда все слои возмездия будут полны, когда придёт тот, кого называют Грядущим, — род игв либо вознесётся на поверхность, либо исчезнет навсегда.

— Запомните, — говорили они, — мы не бессмертны; мы просто долго живём, и эта долгота кажется нам вечностью только потому, что мы не умеем считать дальше собственной памяти. Всё, что мы делаем, мы делаем не для вечности, а для того дня, когда тайна откроется.

И хотя в этих словах не было ничего конкретного — ни дат, ни имён, ни признаков, по которым можно было бы узнать приближение, — они звучали в сердцах игв, как далёкий барабан. Такой барабан бьёт не для того, чтобы созвать на битву. Он бьёт, чтобы напомнить: битва будет.

Учение о происхождении занимало в школе Ругга особое место. Не потому, что оно было полезно для войны или вербовки, — для войны полезнее были карты, для вербовки — обещания, — а потому, что оно объясняло, почему игвы должны считать себя не изгоями, а избранными, и почему это различие важнее любых доводов разума.

— Запомните, — говорил Ругг молодым игвам, сидящим перед ним на каменных глыбах, — мы не жертвы. Жертвы плачут, а мы не плачем уже много поколений. Мы не преступники — преступники просят прощения, а нам не у кого его просить. Мы — род, который был зачат в свободе и рождён в изгнании, и вся наша история есть история того, как мы обращали изгнание в преимущество.

Он окидывал их взглядом, и мутные от старости стебельчатые глаза видели то, что другие не замечали. Он знал, кто из учеников уже понял, а кто только делает вид, кто запомнит сказанное на всю жизнь, а кто забудет к следующему циклу.

— Люди рассказывают о своём начале историю о саде, — продолжал он.

— О том, как их прародители ели плод с дерева познания и за это были изгнаны. Что ж. Пусть рассказывают. Они считают, что изгнание — наказание. Мы знаем: изгнание — это свобода. В саду нельзя расти, там можно только стоять под присмотром и ждать, пока тебя похвалят; вне сада можно всё.

Он делал паузу, давая словам отстояться. В наступившей тишине слышно было, как в трубах шаввы гудит воздух, поднимаясь из глубины к верхним ярусам.

— Их прародительница, которую люди зовут Евой, — не наша Лилит, — говорил он тише.

— Но вы должны понимать: они тоже искажены той же легендой и так же не помнят, что когда-то Лилит была и их праматерью — в той мере, в какой все человеческие цепи рода восходят к одним и тем же первым существам. Они рассекли её историю надвое: чистую часть отдали себе, а тёмную — нам. Но правда в том, что нет чистой и тёмной части. Есть одна история, и мы смотрим на неё с разных сторон, потому что стоим в разных её местах.

— Учитель, а Лилит сама выбрала тьму? — спросила самая смелая из учениц, та, что в прошлый раз подняла стебельчатый глаз на самого Астериона.

Ругг посмотрел на неё долгим взглядом. В этом взгляде было что-то похожее на уважение, которого он не показывал никому из молодых.

— Выбирают всегда, — ответил он.

— Вопрос в том, какой выбор считается выбором, а какой — обманом или падением. С точки зрения Света Лилит была обманута. С нашей точки зрения она прозрела. Понимаешь? Одна и та же история, разный голос, и каждый голос уверен, что говорит правду.

— Но есть в этой истории одно, что не рассказывается ни с какой стороны, — сказал он, повернувшись к стене, где висело старое, выцветшее изображение праигвы и раругга.

— Одно воспоминание, которое мы бережём и прячем одновременно. Оно древнее, чем Друккарг, древнее, чем шрастры, древнее, чем сами игвы. Оно пришло к нам от Лилит — от той, кто была до падения.

Ученица не спросила, что это за воспоминание. Ругг был стар, и в его словах всегда было больше, чем он говорил вслух, — а спрашивать о том, что не сказано, было не положено даже самым смелым.

В нижних ярусах, в квартале старейших родов, стоял дом, который игвы называли Домом Первой Паузы. По преданию, именно здесь, в этой пещере, первая чета останавливалась на долгий привал, и именно здесь родились первые письмена игв — выцарапанные на стене не красной росой, которой тогда ещё не было, а собственными слезами и кровью.

Дом Первой Паузы был музеем, но музеем живого типа: в нём не хранили вещи, а поддерживали состояния. Стены его были покрыты древнейшими знаками, которые не изменились за миллионы циклов: те же два круга, пересечённых третьим, те же ряды точек, те же спирали, закрученные влево и вправо. Чтицы Росы приходили сюда, чтобы обновлять их красной росой, и говорили, что эти письмена помнят то, чего не помнит никто из живых, и что обновлять их — не работа, а разговор.

Одна из Чтиц — та самая древняя, сморщенная, с ожерельем из засохших капель, — стояла у стены, когда в Дом вошёл Ксерат. Он не любил это место, и не потому, что боялся: здесь его аналитический ум наталкивался на то, что не поддавалось анализу, — на ощущение, что стены не просто камень, а память, и что память эта смотрит на него внимательнее, чем он на неё.

— Чтица, — сказал он, — я ищу сведения о начале.

— Ты ищешь его не там, — ответила она, не оборачиваясь.

— Начало не в стенах. Начало в тех, кто помнит. А мы, рождённые после, помним только то, что нам сказали, и уже не можем отличить сказанное от увиденного.

— Мне нужны сведения о Лилит. О том, что она была до падения.

Чтица медленно повернулась к нему, и её глаза, почти полностью затянутые багровой мутью, на миг показались Ксерату не глазами, а двумя отверстиями в другую, более древнюю тьму. В той тьме не было ни дна, ни стен.

— Она помнит, — сказала Чтица.

— Даже теперь, когда она — часть Гашшарвы, даже когда она питает своим существом глубины и не может уже отличить себя от них, она помнит, кем была до падения. Иногда это воспоминание доходит до нас, и мы не знаем, чьими глазами смотрим в тот миг. Мы называем его Воспоминанием Лилит. Оно приходит ночью, не во сне, а между сном и явью, и оно приносит не страх, а тоску.

— Тоску?

— Да, тоску по тому, чего у нас никогда не было: по свету, который не жжёт, по миру, где можно стоять под открытым небом и не прятаться. Она помнит это — и её воспоминание живёт в нас, как рана, которая никак не заживает, потому что её всё время трогают изнутри.

Ксерат помолчал, вслушиваясь, и в этой тишине ему показалось, что он слышит, как дышат стены. Дышали они медленно и глубоко, как дышат существа, которые спят уже очень давно.

— Я должен доложить об этом Верховному.

— Докладывай, — ответила Чтица.

— Но помни: Верховный знает о Воспоминании Лилит, и знает больше, чем вы все. Он просто не говорит, потому что говорить об этом — значит признать, что даже в нас живёт то, что нельзя уничтожить: память о свете.

— А это, Исследователь, — самая опасная память из всех, — сказала она и отвернулась к стене, проведя ладонью по знаку, не касаясь его.

Астерион выслушал доклад Ксерата молча и ни разу не перебил его, хотя обычно перебивал на третьей фразе, если слышал то, что уже знал. Когда Ксерат закончил, Верховный долго смотрел на карту мира, мерцающую в багровом полумраке капища, и наконец произнёс:

— Чтица права. Воспоминание Лилит существует. И оно — наша слабость.

— Мы могли бы… устранить его? — осторожно спросил Ксерат.

— Если оно опасно, если оно может однажды пробиться наружу…

— Устранить его невозможно, — сказал Астерион, и в его голосе не было ни сожаления, ни досады, только усталость того, кто проверял это множество раз.

— Оно в самой основе нашего рода, в том, как устроен наш каррох. Мы можем только держать его под контролем — не давать ему пробиваться в сознание, не давать ему становиться песней, — и надеяться, что оно не проснётся в самый неподходящий момент.

Он повернулся к Ксерату, и его старые внимательные глаза нашли лицо Исследователя так же точно, как всегда находили любую ложь в докладах. От этого взгляда Ксерату захотелось отступить на шаг, но он не отступил.

— Ты спрашиваешь, зачем я рассказываю об этом тебе. Затем, что в предстоящей операции — операции «Агасфер» — мы будем работать с душами людей, и мы будем вырезать из них их воспоминания. Ты должен понимать разницу: вырезать воспоминание можно, а вырезать память о свете — нельзя. Она возвращается. Она всегда возвращается, иногда через цикл, иногда через три поколения.

— Но тогда…

— Тогда мы должны быть готовы к тому, что не все наши инструменты будут работать вечно, — закончил Астерион.

— Память о свете — это то, с чем нельзя бороться напрямую, потому что она не враг и не оружие. Её можно только затопить — тьмой, болью, ненавистью. Так, как мы затопили Воспоминание Лилит.

Он замолчал, и в капище стало слышно, как где-то далеко, в глубине, ровно и тяжело дышат трубы. Звук этот был привычным и оттого особенно невыносимым сейчас, когда тишина требовала совсем другого.

— Мы затопили его. Но оно ещё там, на дне. И оно ждёт.

В школе Ругга на следующий цикл разговор о начале продолжился, хотя никто из учеников не напоминал о нём и никто не просил продолжения. Ученица, задавшая накануне вопрос о Лилит, теперь сидела в первом ряду и смотрела на учителя так, как смотрят на существо, которое вот-вот скажет правду, — с надеждой и с готовностью её вынести.

— Ты хочешь спросить, — сказал Ругг, не дожидаясь вопроса, — почему мы, называющие себя народом свободы, так боимся одного-единственного воспоминания. Не так ли?

— Да, учитель.

Ругг долго молчал, глядя на неё, и молчание это было не наказанием, а разбегом. Потом заговорил — тише, чем обычно, и слова его явно не были предназначены для записи протоколистами:

— Потому что свобода имеет свою цену, дитя моё. Мы свободны — да, и никто не отнимет у нас этого слова. Мы свободны от их законов, от их морали, от их богов. Но свобода не даёт нам того, что даёт любовь, а взять это взаймы не у кого. Свобода — это холод. И чем больше мы отвоёвываем её, тем больше холода в нас накапливается.

Он поднялся и подошёл к стене с изображением праигвы и раругга. Положил руку на изображение — так, как кладут руку на плечо тому, кого давно не видели.

— Воспоминание Лилит — это то единственное, что в нас ещё тёплое, — сказал он.

— Это не слабость, как думают многие из тех, кто любит повторять чужие слова. Это наша связь с источником. И когда мы говорим, что рвём с ним, мы лжём: мы не можем разорвать, мы можем только сделать вид.

Ученица молчала, не решаясь ни повторить вопрос, ни отступить от него. Ругг повернулся к ней с той внезапностью, которая в старости заменяет резкость:

— Иди. И помни: настоящее знание приходит не от тех, кто всё объясняет, а от тех, кто молчит в нужный момент.

Ночью, когда цикл сменился и Друккарг погрузился в тот особый полумрак, который у игв заменял сон, по Дому Первой Паузы прошла тень. Она не была игвой — игвы не могли войти сюда без разрешения старейших родов, — и не была раруггом, потому что раругги не пользовались дверями и вообще не считали нужным входить.

Тень подошла к стене с древнейшими знаками и остановилась. Если бы в этот момент рядом был кто-то из живых, он увидел бы, как она протянула руку — не шестипалую, а человеческую, — и пальцами, почти неосязаемыми, дотронулась до знака, изображающего два круга, пересечённых третьим.

И знак на миг вспыхнул — не багровым, как вспыхивали все знаки Друккарга, а белым. Белым, как свет, которого в Друккарге не бывает.

Тень убрала руку, но не ушла: она замерла перед стеной, и если бы у неё было лицо, на этом лице было бы написано то, что игвы не смогли бы назвать ни одним словом своего языка. Узнавание. Так смотрят на дом, в котором прошло детство и в котором ничего не изменилось, кроме того, что тебя в нём больше не помнят.

Тень подняла руку снова — и на этот раз не дотронулась до знака, а провела пальцами по воздуху, повторяя его очертания. И в воздухе на миг возник второй знак — не начертанный росой и не вырезанный в камне, а будто сотканный из тишины. Он был почти такой же, как первый, — два круга, пересечённых третьим, — но светился не багровым и не белым, а тем цветом, которого в Друккарге не существовало вовсе: цветом, похожим на цвет человеческой памяти.

Знак повисел в воздухе несколько ударов сердца — и растаял, не оставив следа. Тень повернулась и пошла прочь так же бесшумно, как вошла, и стены Дома Первой Паузы снова замерли в своём вечном полумраке. Но на камне, там, где её пальцы прошли по воздуху, осталась едва заметная трещина — тонкая, как волос, идущая от знака к знаку, от древности к древности, от начала к началу.

Чтица Росы, стоявшая в тени у входа, проводила тень взглядом. Лицо её — если у игв есть лица — было спокойным, как вода в колодце.

— Я знала, что ты придёшь, — прошептала она.

— Я знала, что ты помнишь.

Она не сказала этого никому, но в ту ночь в Друккарге, впервые за долгие циклы, Чтицы Росы — все, а не только одна, — проснулись одновременно, и каждая, не сговариваясь, посмотрела в одну и ту же сторону: туда, где находился Дом Первой Паузы. И каждая почувствовала одно и то же.

— Она помнит. Она всегда помнила. И однажды её воспоминание станет песней.

А в верхних ярусах, в капище, Астерион — не спавший, потому что Верховные Друккарга не спят в циклах больших событий, — почувствовал, как по трубам с шаввой пробежала мелкая, почти неощутимая дрожь. Он не понял, откуда она пришла, но понял другое: дрожь эта пришла не из-под земли и не с поверхности. Она пришла изнутри — из той части самого Друккарга, которая была старше, чем он сам, и которая до сих пор помнила то, о чём Верховный не хотел говорить вслух. И впервые за сто сорок три цикла правления Астерион усомнился в том, что тайна происхождения их рода — только его оружие.

Оно было ещё и их слабостью.

И эта слабость только что шевельнулась.

ГЛАВА 3. СЛОИ ВОЗМЕЗДИЯ

«Страдание — не наказание. Страдание — урожай. Тот, кто путает эти два слова, недостоин ни жатвы, ни молчания.» — Из наставлений Чтиц Росы, запись 117-я

В Друккарге существовало место, о котором знали все и которое не посещал почти никто, и называлось оно Лестницей Вниз — название было точным, потому что вела эта лестница не к жилым ярусам и не к мастерским, а в глубину, туда, где кончался город и начиналось то, что игвы называли слоями возмездия. Она была вырезана в сплошной скале, и вырезана, а не выдолблена, как вырезают письмо, которое кто-то очень давно наносил на камень с особой тщательностью и без всякой спешки. Ступени её были широкими, почти удобными, однако ни один игва не ступал на них без провожатого, потому что слишком многое в этих глубинах открывалось глазам тех, кто не был к этому готов. Стены лестницы покрывали письмена — не красная роса, как в капищах, а нечто более древнее, въевшееся в камень так, как въедается в кожу шрам; Чтицы Росы говорили, что это не предупреждения и не заклинания, а имена тех, кто спускался сюда до игв и не вернулся.

О том, что происходило внизу, в самом Друккарге знали немного, и это немногое передавалось шёпотом, с оговорками, как передают чужую болезнь. Игвы-строители, работавшие в нижних ярусах, привыкли к тому, что Лестница Вниз закрыта — не дверью и не засовом, а самим воздухом, который становился всё плотнее по мере приближения к ней, так что подошедший слишком близко начинал дышать реже и глубже без всякой на то причины. Молодые игвы, никогда не видевшие слоёв возмездия, представляли их себе по-разному: одни — как гигантские залы, полные пыток и криков, другие — как бесконечные пещеры, в которых бродят тени, так и не нашедшие своих тел. Чтицы Росы, единственные, кто знал правду, не разубеждали их, потому что правда о слоях возмездия была такой, что удержать её в голове, не изменившись при этом самому, не удавалось ещё никому.

Астерион не любил спускаться вниз и за всё своё правление делал это дважды. Первый раз — при восшествии, когда обычай требовал, чтобы новый Верховный совершил обход владений, и никто из Совета не смел тогда идти следом. Второй раз — в год Великого Голода, когда город почти лишился гавваха и нужно было решать, что делать с теми, кто больше не мог служить. Оба раза он возвращался наверх мрачнее, чем уходил, и оба раза Чтицы Росы, видевшие его возвращение, обменивались взглядами, значения которых не разъясняли никому. В этот раз он спускался сам и вёл с собой Ксерата.

— Зачем мы идём вниз, Верховный? — спросил Ксерат, ступая на первую ступень и чувствуя, как воздух становится плотнее, словно сама тьма сгущается вокруг него и пробует его на вес.

— Затем, что ты должен понять, — ответил Астерион, не оборачиваясь.

— Ты аналитик. Ты работаешь с цифрами, с порогами, с циклами. Но всё, что ты считаешь, имеет цену, которую невозможно вычислить наверху. Эта цена — здесь, внизу.

Они спускались долго, и Ксерат не считал ступени, потому что знал: их более тысячи и число это в Друккарге не меняется, сколько бы ярусов ни пристраивали сверху; лестница вилась спиралью, и на каждом её витке воздух становился темнее и тяжелее, а письмена на стенах — древнее и неразборчивее, словно время стирало их не по букве, а сразу целыми словами. Он шёл за Верховным и отмечал про себя, что тот не касается стены рукой, хотя идти в такой темноте без опоры было трудно; Астерион двигался так, будто помнил наизусть каждый поворот, каждую выбоину, каждое место, где ступень просела под тяжестью многих тысяч шагов. На двенадцатом витке стены расступились, и открылся огромный зал, какого Ксерат не видел никогда в жизни. Это и был Порог — последняя граница перед слоями возмездия, место, где заканчивался город и начиналась та его часть, о которой в городе не говорили. Пол зала был вымощен плитами тёмного, почти чёрного камня, и в них, как в застывшей воде, отражались тусклые огни, горевшие по углам ровно и без дыма. В самом центре стояла фигура — не игва и не раругг, а что-то третье, чего Ксерат до этого мгновения не встречал даже в старых списках.

Оно было высоким, полупрозрачным, серым, как мутное стекло, и в его облике, как ни странно, угадывалось сходство с мордой сторожевой собаки: торчащие уши, зоркие глаза, обращённые к входу. Голова его терялась во тьме потолка, а тело, прямоугольное, как глыба, стояло неподвижно, как утёс, и Ксерат с удивлением понял, что не может определить, дышит ли это существо. В его глазах, холодных, как лёд, не было ничего механического: было нечто, что Ксерат не решился бы назвать ни жестокостью, ни равнодушием, а назвал бы, пожалуй, завершённостью — так, словно существо это уже сделало всё, что ему когда-либо предстояло сделать.

— Блюститель, — сказал Астерион.

— Он следит за исполнением Закона возмездия. Не пугайся его вида: он не враг и не союзник. Он — механизм.

Ксерат смотрел на блюстителя, и впервые за всю свою аналитическую жизнь почувствовал нечто такое, что нельзя было описать в терминах: ни одна из известных ему величин не подходила к этому залу, к этому холоду, к этому неподвижному серому существу, которое одновременно было и живым, и вещью. Он поймал себя на том, что стоит не дыша, и заставил себя сделать вдох.

— Он пропустит нас, — сказал Астерион.

— Ему всё равно. Его забота — не мы, а те, кто внизу. Смотри.

Блюститель не двинулся с места, но воздух вокруг него дрогнул, и в стене за его спиной открылся проход — низкий, тёмный, из которого тянуло таким холодом, что у Ксерата на мгновение перехватило дыхание. Из этого прохода не доносилось ни запаха, ни голоса; только холод и очень далёкий, ровный гул, похожий на работу машин, поставленных здесь задолго до того, как в Друккарге появились первые мастерские.

— Слои возмездия, — сказал Астерион.

— Идём.

Прежде чем ступить в проход, Ксерат остановился и задал вопрос, который нёс в себе с самого верха лестницы.

— Верховный, я хочу понять принцип. Если Закон возмездия устанавливали не мы, то кто? Откуда он взялся? И почему мы, игвы, так тесно связаны с ним — почему именно мы собираем гаввах?

Астерион остановился на пороге, и Ксерат видел, что вопрос этот не застал его врасплох: похоже, Верховный ждал его именно здесь и именно в такой формулировке. В проём тянуло холодом, и в этом холоде, как в дальней комнате, слышался едва различимый гул; от этого звука казалось, что за стеной находится не пустота, а огромное, медленно работающее устройство.

— Это длинная история, Ксерат, — сказал он.

— И она начинается не с нас. Она начинается с того, что мир не однороден. При его сотворении светлые силы замыслили его совершенным: без боли, без смерти, без страдания. Но совершенный мир не может существовать сам по себе — ему нужен противовес. Не для равновесия зла и добра, это человеческое упрощение. Для равновесия силы: сила, которая созидает, не может существовать без силы, которая разрушает. Иначе мир перестал бы развиваться и превратился бы в вечное болото.

— И эту разрушающую силу…

— Да. Её создали. Не как зло — зло это человеческое слово. Как необходимую составляющую мироздания. Но составляющая эта, как и всё в мире, подчиняется закону: она не может брать больше, чем ей положено. Если она возьмёт больше — мир рухнет. Если она возьмёт меньше — она погибнет сама. Поэтому существует Закон: граница, за которую нельзя переступать, но которую нужно подталкивать до предела, чтобы не ослабеть.

Астерион сделал шаг в проход и остановился, оглянувшись на Ксерата; в его стебельчатых глазах не было ни торжественности, ни поучения, и от этого сказанное звучало тяжелее любого приговора. Он посмотрел вглубь прохода, где темнота уже не имела ни оттенка, ни плотности, а просто была, и добавил то, что, по-видимому, и собирался сказать с самого начала.

— Иди. Смотри. И помни: то, что ты увидишь, — это не наша жестокость. Это — цена, которую платит сам мир за то, что в нём существует свободная воля.

Ксерат шагнул за ним и в проходе, на дальней стене, успел заметить то, чего не было видно с Порога: короткий ряд знаков, вырезанных недавно, свежего розового цвета росы, ещё не успевшей потемнеть от времени. Он не успел прочитать их, но они запечатлелись в его памяти помимо воли, и это было не имя и не заклинание, а число. Он не спросил Астериона, что оно значит, но по тому, как Верховный, заметив его взгляд, ускорил шаг, Ксерат понял: число это — из тех, о которых спрашивать не положено.

Первый слой, в который они спустились, назывался Скривнус, и это было место, куда попадали души, обременённые не тяжёлыми злодеяниями, а грехами средней тяжести: те, кто обидел других по глупости, по слабости, по неосторожности, а потом всю жизнь находил себе оправдания. Света здесь не было, но не было и той абсолютной тьмы, что стоит за пределами миров; было нечто среднее — серый полумрак, в котором предметы теряли очертания, а звуки теряли направление, так что собственный шаг слышался то спереди, то сзади, то из-под ног.

— Здесь они очищаются, — сказал Астерион, и голос его эхом разнёсся по пустоте.

— Не по-нашему, не насильственно. Здесь царит Закон, который мы не создавали и не меняли. Он старше нас, как старше нас сами скалы. Мы лишь пользуемся им — как пользуются рекой, чтобы сплавить плот.

Ксерат осматривался и постепенно начал различать в полумраке фигуры: сотни, тысячи человеческих тел, медленно бредущих по дорогам, которых не было видно, но которые всё же ощущались под ногами, как натянутые нити. Они не кричали, не жаловались и не молили о помощи; они брели, и в этом брежении было столько безнадёжности, что даже у Ксерата, привыкшего к картинам страдания и умевшего считать их, на мгновение сбился внутренний счёт.

— Что они делают? — спросил он.

— Вспоминают. Каждый из них при жизни причинил боль другому — и теперь, в этом мире, они проходят через то же самое, но с обратной стороны. Их не мучают палачи. Их мучает собственная память, которая здесь, в этих слоях, действует точнее, чем любой инструмент. Они видят свою жизнь со стороны — без оправданий, без самообмана. И этого видения достаточно, чтобы страдание стало их уделом на многие земные годы.

— Но это же…

— Ксерат запнулся, подыскивая слово, которого не было ни в языке игвов, ни в языках людей, и не нашёл.

— Это справедливо?

— Астерион повернулся к нему.

— Для нас — да. Мы не устанавливали этот закон. Но мы умеем им пользоваться. Ты видишь здесь страдание, и это хорошо, потому что страдание питает нас. Здесь, в Скривнусе, души отдают то, что накопили при жизни, — медленно, капля за каплей, как выжимают сок из плода. И этот сок — гаввах — стекает по трубам, которые мы провели сюда.

Ксерат перевёл взгляд и вдоль дальней стены Скривнуса увидел трубы — толстые, опутанные письменами, тянущиеся вверх, в сторону Друккарга. Они пульсировали медленно, как сердце огромного зверя, и в них, как он теперь понимал, текла та самая субстанция, которой питался его народ; ему показалось даже, что он слышит, как внутри труб что-то шевелится, переливается и успокаивается, уходя наверх.

— Мы не забираем всё, — добавил Астерион, видя его взгляд.

— Только то, что душа отдаёт сама, добровольно, в процессе очищения. Если бы мы забирали больше, Закон разрушился бы — и тогда сюда пришли бы не мы, а те, кто исправил бы это вмешательство. Мы умны. Мы берём ровно столько, сколько позволяет равновесие.

Второй слой, Ладреф, лежал ниже, и здесь Ксерат впервые услышал крики; они не накатывали волной, а висели в воздухе ровным, непрерывным гулом, в котором нельзя было различить ни отдельных голосов, ни пола, ни возраста. Ладреф был не полумраком, а сумраком — плотным, давящим, в котором даже инфраогни горели тускло, как умирающие глаза. Здесь души лежали в каменных ложах, уже не бредущие, а скованные, и каждый вдох их был стоном; вдоль лож ходили существа, которых Ксерат не смог бы описать ни одним словом из своего лексикона. Они были похожи на тени, но тени эти имели тела, и тела эти совершали движения, которые невозможно было назвать иначе, чем работой.

— Это ангелы мрака, — сказал Астерион.

— Ты слышал о них. Хозяева нижних чистилищ. Они не мучают ради удовольствия — они мучают ради гавваха, как мы собираем его в Скривнусе. Только здесь страдание сильнее, потому что и грехи тяжелее.

Один из ангелов мрака — огромный, с крыльями, окрашенными в пурпур и багрянец, — склонился над ложем, где лежала женщина. Он не касался её тела, но что-то происходило, что-то, отчего у женщины вырвался крик, хриплый, долгий, похожий на вой, и Ксерат понял, что кричит она не от той боли, которую можно причинить телу, а от того, что увидела внутри себя. Ангел отстранился, и на его лице — сером, как пепел, с чертами, в которых угадывалась хищная и безжалостная природа, — застыло выражение, которое нельзя было назвать ни жестокостью, ни удовольствием. Это была скука, как будто он делал свою работу в тысячный раз и для него она не была ни новой, ни интересной.

— Почему они не сопротивляются? — спросил Ксерат про женщину, хотя уже догадывался, что ответ ему не понравится.

— Потому что Закон не оставляет им выбора. Они попали сюда не случайно: их привёл сюда груз их собственной кармы, накопленный за жизнь. Это не мы их тащим сюда — они падают сами, как камень падает вниз, когда его отпускают. Наша роль здесь — собирать то, что они отдают.

— Но это жестоко.

Астерион повернулся к нему, и в его стебельчатых глазах на миг промелькнуло нечто, чего Ксерат не ожидал увидеть в них никогда: почти сочувствие, тщательно спрятанное и всё же различимое. Оно длилось не дольше вздоха и снова спряталось под привычной ровностью.

— Мы сами, Ксерат, — сказал он тихо, — после смерти своего карроха не уходим в свет. Мы падаем. Чем больше мы насобирали гавваха, тем тяжелее наша карма, тем глубже мы падаем, когда наступает конец цикла воплощения. Мы — не судьи. Мы — часть того же Закона. Мы только используем то, что он даёт, пока можем.

Ксерат молчал, глядя на ангелов мрака, на их размеренную работу, на крики, которые вдоль и поперёк разрезали плотный сумрак Ладрефа и уже не казались ему звуком, а казались чем-то вроде дыхания самого этого места.

— Но вы сказали, что мы берём не всё, — произнёс он наконец.

— Что мы оставляем им что-то.

— Оставляем, — подтвердил Астерион.

— Мы оставляем им возможность очиститься. Видишь ли, Ксерат, настоящий ужас этих слоёв не в том, что здесь страдают. В том, что здесь страдают с целью. Закон возмездия жесток, но он не безнадёжен: всякая душа, прошедшая через эти слои, становится чище, яснее, ближе к свету. Мы же, собирая гаввах, отнимаем у этого процесса его плоды — но не сам процесс. Поэтому души, прошедшие сквозь Ладреф, в конце концов поднимаются — либо в Олирну, либо в новые воплощения, либо, если грех был слишком тяжёлым, в ещё более глубокие слои.

— А если слишком тяжёлым?

Астерион посмотрел на него долгим взглядом, и Ксерату показалось, что Верховный взвешивает не слова, а его самого — выдержит ли он то, что сейчас увидит.

— Тогда их ждёт то, что мы не показываем никому, кроме тех, кто должен знать. Идём. Сейчас ты увидишь.

Третий слой назывался Мород, и здесь Ксерат понял, что такое настоящая тишина: не отсутствие звука, а его полное и окончательное отсутствие, при котором уши продолжают ждать и от этого ожидания начинают болеть. Мород лежал глубже Ладрефа, и в нём не было ни криков, ни стонов, ни ангелов мрака; была только пустота, в которой, как угли в остывшем костре, тлели души — не тела, а именно души, лишённые оболочек, сведённые к чистому страданию и уже ничего не умеющие, кроме него.

— Здесь, — сказал Астерион, и голос его, лишённый всякого эха, прозвучал как шёпот в вакууме, — они учатся молчать. Это следующий этап очищения: после того, как душа выплакала всё, что могла выплакать, в Ладрефе, она переходит сюда, в Мород, где ей нужно понять, что страдание не бесконечно и что после него есть что-то ещё. Многие не понимают. Многие застревают здесь на века.

Ксерат смотрел на тлеющие угли душ, и его аналитический ум, работавший безостановочно с самого детства, впервые столкнулся с тем, что невозможно было проанализировать. Каждая тлеющая точка была отдельным миром, миром одной души, и в каждом из этих миров разворачивалась одна и та же драма — осознание, бесконечно медленное, бесконечно подробное, без надежды на сокращение срока.

— Они здесь… навсегда? — спросил он, и собственный голос показался ему слишком громким для этого места.

— Не навсегда. Всё имеет конец, кроме одного. Но конец этот может быть очень далёк. Некоторые души проводят здесь больше, чем составляют все циклы существования человечества.

Астерион сделал паузу, и Ксерат успел заметить, как он, прежде чем заговорить снова, бросил быстрый взгляд в сторону провала в дальней стене — так смотрят на вещь, о которой помнят, что она может услышать.

— И именно отсюда, Ксерат, мы черпаем самое ценное. Ты думал, что гаввах Скривнуса и Ладрефа — наш хлеб. Да. Но Мород — это наша кладовая на чёрный день. Только отсюда, из этого места, где страдание достигло предела, мы можем получать ту концентрированную, почти чистую энергию, которая нужна для самых важных и самых опасных операций.

— Для операции «Агасфер»?

Астерион не ответил; он повернулся и пошёл дальше, туда, где в стене Морода чернел провал, в котором не было даже тлеющих углей. Только тьма, абсолютная, плотная, бездонная, и, глядя в неё, Ксерат почувствовал, что глазам не за что зацепиться, а мыслям — не за что спрятаться.

— А это, — тихо сказал Астерион, — то, что мы называем Пропулк. Место, куда падают самые тяжёлые. Здесь нет очищения. Здесь есть только падение — бесконечное, медленное, беззвучное. Тот, кто попадает в Пропулк, уже не поднимается. Он падает до тех пор, пока не достигнет Дна.

— Дна?

— Дна Шаданакара. Самого плотного, самого глубокого слоя, где материя настолько тяжела, что даже свет не может существовать. Если бы тебе показали его, ты бы понял, что все слои, которые мы прошли, — это лишь преддверие.

Астерион остановился у провала и впервые за весь спуск посмотрел на Ксерата в упор, так, чтобы тот не мог отвести взгляда ни в сторону, ни в пол. Вблизи провал не имел края: камень обрывался так, будто его отрезали ножом, и за этой чертой тьма начиналась сразу, без перехода, как начинается глубина за бортом лодки.

— Я привёл тебя сюда не для того, чтобы ты испугался, Ксерат. Я привёл тебя сюда, чтобы ты запомнил: всё, что мы делаем наверху — вербовка, обработка, легионы, — мы делаем не потому, что мы жестоки. Мы делаем это потому, что таков порядок вещей, который мы не создавали. Мы — часть его. Как и они.

Он указал в провал, и жест его был таким же спокойным и обыденным, как жест мастера, показывающего ученику изъян в собственной работе.

— Когда ты услышишь, что кто-то из наших предлагает «ускорить» или «упростить» обработку душ, вспомни этот провал. Потому что мы должны соблюдать меру. Если мы нарушим её — тот, кто внизу, придёт и заберёт не их, а нас.

Ксерат смотрел в провал, и в тишине Морода ему показалось — он не был в этом уверен и потом ругал себя за то, что поверил, — будто из глубины, из самой тьмы, донёсся звук. Тихий, размеренный, как биение сердца, как падение тяжёлых капель в колодец, до дна которого не достаёт ни один камень. Он ничего не спросил, потому что сомневался, что хочет знать ответ, и ещё сильнее сомневался в том, что ответ этот можно будет потом забыть.

— Ты показал мне три слоя, — сказал Ксерат, когда они поднялись на Порог, где по-прежнему стоял блюститель, серый и неподвижный, как изваяние.

— Но ты сказал, что их больше. И ты говорил о Гашшарве — как о месте, где обитают ангелы мрака и куда мы, игвы, не имеем доступа так же свободно, как сюда.

Астерион не ответил сразу: он остановился на последней ступени и посмотрел на блюстителя — долго, изучающе, как смотрят на того, кого нельзя обойти ни силой, ни хитростью, и с кем поэтому приходится жить рядом. Пауза тянулась ровно столько, сколько нужно было, чтобы Ксерат успел пожалеть о своём вопросе.

— Гашшарва, — сказал он наконец.

— Ты прав. Есть слои, в которые мы не спускаемся сами. Мы можем видеть их извне, как смотришь на чужой город через щель в стене. Но войти в них мы не можем — не потому, что нам запрещено, а потому, что наша природа не позволяет нам там существовать долго, не разрушаясь.

— Почему?

— Потому что Гашшарва — это не слой наказания, как Скривнус, Ладреф или Мород. Это слой обитания. Там живут те, кто не поднимается и не падает, а существует — в состоянии, которое мы не можем даже описать на своём языке. Ангелы мрака приходят к нам сюда, в слои возмездия, как на работу. Но дом их — там, в Гашшарве, и в этот дом мы не вхожи.

Ксерат обдумывал услышанное, и в голове у него, как всегда бывало в такие минуты, уже выстраивалась схема: слои наказания, слой обитания, граница, через которую нельзя перейти, но можно заглянуть.

— А те, кто выполняет «тёмные миссии»? Те, кого мы используем в мире людей — избранники, палачи, диктаторы? Куда они уходят после смерти?

— В Гашшарву. Если они достаточно сильны, чтобы её выдержать. Или на Дно — если их груз слишком тяжёл даже для Гашшарвы. А оттуда, из Гашшарвы, — снова в Энроф. Таков круг, в котором мы вращаемся, не имея права выйти из него.

Астерион посмотрел на него, и в этом взгляде было не торжество учителя, а усталость человека, повторяющего урок, который никого ещё не спас.

— Теперь ты понимаешь? Слои возмездия — это не просто место наказания. Это кухня, на которой готовится всё наше существование. Но кухня эта не наша. Её хозяин — тот, кто ниже, кто старше, кто сильнее. Мы — только повара, которым позволено брать немного еды для себя.

— И этот хозяин…

— Его зовут по-разному. Ты слышал его имя на Совете. Он — причина, по которой мы не можем позволить себе роскошь быть слабыми. Потому что слабых на этой кухне не кормят. Слабых съедают.

Обратный путь наверх оказался быстрее, чем можно было ожидать: лестница Вниз, по которой они спускались, как ему казалось, целый цикл, поднялась за несколько шагов — или так показалось Ксерату, потому что время в слоях возмездия текло иначе, а память о виденном сжималась в одно тяжёлое ядро, которое он нёс в себе, как несёт проглоченный камень. Он поднимался и чувствовал, что каждый виток отнимает у него часть увиденного, оставляя только выводы, и от этого выводы казались легче, чем были на самом деле. Вернувшись в Друккарг, в зал с картой мира, Ксерат долго стоял молча, глядя на мерцающие линии психоэнергий, каждую из которых он знал здесь наизусть и по которым не раз считал пороги и циклы. Впервые они не казались ему просто линиями. Теперь это были проводники — трубы, по которым вниз, к слоям возмездия, стекает страдание человечества, а вверх, в Друккарг, поднимается то, что этим страданием питается; и он, стоя над картой, видел себя самого где-то на этой линии, маленькой точкой в середине длинного пути. Свет инфраогней дрожал, и тени от его пальца двигались по карте, как живые.

— Верховный, — сказал он наконец.

— Я хочу понять одну вещь.

— Говори.

— Мы собираем гаввах с тех, кто попадает в слои возмездия. Но мы сами, после смерти карроха, падаем вниз. Значит ли это, что мы тоже… источник гавваха? Что кто-то, ниже нас, тоже питается нашим страданием?

Астерион долго смотрел на него, и молчание его было таким ровным, что по нему нельзя было понять, обдумывает он ответ или уже давно его приготовил. Ксерат ждал, и это ожидание оказалось тяжелее любого ответа.

— Да, — сказал он наконец.

— Это так. Наша карма тоже тяжела. Мы тоже падаем. И в момент падения наше страдание тоже питает тех, кто глубже нас. Это — часть Закона, который мы не создавали. И это — причина, по которой мы должны быть сильными: чтобы падать реже, падать короче и возвращаться быстрее.

Он повернулся к карте, и его палец медленно прошёл по одной из линий, уходящих вниз.

— Помни это, Ксерат. Когда ты будешь готовить легионы, когда будешь смотреть на души, которые мы вербуем, — помни: мы не палачи. Мы — должники, которые собирают долг с других, потому что их собственный долг слишком велик, чтобы уплатить его иначе.

В зал после ухода Ксерата вошёл Игва-Стратег — тот самый, чьё тело было покрыто сетью шрамов от давних битв с силами Света, и шрамы эти располагались так плотно, что казались картой, вычерченной на коже. Он не был приглашён на спуск вниз, но знал о нём: Друккарг был слишком мал, чтобы тайны долго оставались тайнами, особенно если они касались Лестницы Вниз.

— Верховный, — сказал Стратег, — ты показал Исследователю то, что не показывал никому из Совета. Почему?

Астерион повернулся к нему и ответил так, как не ответил бы, пожалуй, никому из Совета: без расчёта и почти прямо.

— Потому что наступает время, когда Совету нужно больше, чем послушание. Нужно понимание. Ксерат — не просто аналитик. Он — будущее этого города, если, конечно, у этого города есть будущее. Если же нет — я хочу, чтобы хоть один из нас понимал, за что мы готовы умереть.

Стратег молчал — он был стар и мудр не той мудростью, что приходит от книг, а той, что приходит от ран, которые не заживают, и от решений, которые не отменяются.

— Мы готовы умереть не за понимание, Верховный. Мы готовы умереть за город. За гаввах. За то, чтобы наши дети рождались не в этой тьме, а хотя бы в тьме, которую мы выбрали сами.

— Разве это не одно и то же? — спросил Астерион, и в голосе его не было ни вызова, ни насмешки, только желание услышать ответ.

— Нет, — ответил Стратег.

— Понимание — для тех, кто сможет жить после нас. Город — для тех, кто будет жить в нём. Это разные вещи. И когда ты показываешь одному, ты рискуешь потерять другого.

Астерион не ответил, а лишь смотрел на карту, на линии, ведущие вниз, к слоям возмездия, и думал о том, что Стратег, возможно, прав; а возможно, и нет, и это последнее «возможно» было единственным, что он мог себе позволить, потому что время покажет, а показывать оно умело только то, чего уже нельзя исправить.

После ухода Стратега Астерион ещё долго стоял перед картой, а потом сделал то, чего не делал уже много циклов: подошёл к стене, где в нише хранилась старая пластина, та самая, которую Ксерат показывал ему в архивном зале, и взял её в руки. Письмена на ней были старыми, въевшимися в камень, как шрамы, и читать их не требовалось — он помнил их наизусть, как помнят собственное имя, и от этого воспоминание было тяжелее любого чтения.

«Двенадцать душ, внедрённых в Сумеречный Сад до начала операции. Одна разрушилась при контакте. Одиннадцать остались. Вакансия одиннадцать-шесть». Он долго смотрел на письмена, держа пластину так, чтобы свет из ниши падал на строки ровно, и в какой-то момент ему показалось, что камень под его пальцами стал теплее, чем должен был быть. Потом он вернул пластину на место, закрыл нишу и опустил глаза. — Одиннадцать, — прошептал он. — Одиннадцать остались. И никто, кроме меня, не знает, кем они были. В этом была его сила, и в этом же была его тайная слабость, о которой он не рассказывал никому — даже себе, потому что рассказать себе означало бы признать, что слабость эта существует и что однажды её придётся назвать вслух.

Оставшись наконец один, Астерион вернулся к карте и медленно провёл пальцем по линиям, ведущим вниз, к слоям возмездия, как проводят рукой по шраму, который уже не болит, но всё ещё напоминает о себе.

— Должники, — повторил он вслух.

— Да. Мы должники.

Он замолчал, глядя на точку в глубине карты, где сходились все линии, — ту самую, что вела к Дну и не была отмечена ни одним знаком. И на мгновение — всего на мгновение — он позволил себе вспомнить не то, что было сегодня, а то, что было много циклов назад, когда он, молодой Игва-Исследователь, впервые спустился к Дну с тем, кто был Верховным до него. Тот Верховный был стар — так стар, что его каррох был больше похож на окаменелость, чем на тело. Он не ходил: его несли на особом ложе четыре сильнейших игвы, и, глядя на него, молодой Астерион думал, что ни один живой не должен жить так долго, чтобы стать похожим на камень. Но старый Верховный в тот день не казался камнем; он казался тем, кто знает ответ на вопрос, которого ещё никто не задал, и от этого в нём было что-то более живое, чем в носивших его.

— Ты хочешь увидеть Дно, — сказал он Астериону, не спрашивая.

— Хорошо. Я покажу тебе. Но помни: то, что ты увидишь, ты не сможешь забыть. И это знание будет тяготить тебя до конца твоих циклов.

Они спустились ниже Морода, ниже Пропулка — по коридорам, которых Астерион не видел ни до, ни после. Стены этих коридоров были не каменными: они были сотканы из плотной, вязкой тьмы, которая при попытке коснуться её ускользала, как вода, и рука проходила сквозь неё, не встречая ни тепла, ни холода. Воздух здесь был настолько тяжёл, что каждое движение требовало усилий, каких Астерион не прилагал никогда в жизни, и он шёл, считая шаги не потому, что хотел знать расстояние, а потому, что счёт помогал не думать. И вдруг впереди, там, где коридор кончался, открылось. Астерион никогда не мог описать Дно словами. Даже теперь, спустя многие циклы, он не находил слов для того, что увидел в ту секунду: он видел не тьму, потому что тьму можно вообразить, а отсутствие всего — отсутствие, ставшее плотным, осязаемым, вечным. Материя, настолько тяжёлая, что она, казалось, давила на саму мысль; пространство, настолько сжатое, что в нём не оставалось места для движения даже мысли, и от этого мысль останавливалась на полпути, как путник перед обрывом.

И в этом отсутствии, там, в глубине, он услышал звук. Это не был крик, а что-то более глубокое: дыхание — огромное, медленное, размеренное, — принадлежавшее чему-то, что лежало на Дне, в самом низу, и ждало. Всё это время, все эоны и все циклы, оно лежало там и ждало, и в самом этом ожидании не было ни нетерпения, ни усталости.

— Что это? — прошептал тогда молодой Астерион, и собственный шёпот показался ему слишком громким для этого места.

Старый Верховный долго молчал, и, когда он ответил, голос его был таким тихим, что Астериону пришлось напрячь слух, и он до сих пор не был уверен, что расслышал тогда всё.

— Это — то, о чём мы не говорим. То, что мы знаем, но не произносим вслух. Потому что если назвать это по имени, оно может услышать. А если оно услышит, оно может подняться.

— Но оно… ждёт?

— Всё ждёт чего-то, дитя моё. Вопрос только в том, чего оно ждёт. Это ждёт, когда мы нарушим меру. Когда мы возьмём больше, чем нам позволено. Когда чаша гавваха переполнится. И тогда оно поднимется — и заберёт всё, что мы собирали, и нас вместе с этим.

Молодой Астерион смотрел в открывшуюся бездну, и впервые в жизни его ум, способный пересчитать всё — ступени, души, пороги, циклы, — наткнулся на то, что невозможно пересчитать, потому что у этого не было ни начала, ни конца, к которым можно было бы приложить счёт.

— И это… можно остановить?

Старый Верховный посмотрел на него, и в его глазах, мутных от возраста, промелькнуло нечто, что можно было бы назвать жалостью, если бы игвы умели её испытывать.

— Можно. Одним-единственным способом. Нужно никогда не нарушать меру. Нужно брать ровно столько, сколько позволяет Закон, и никогда — больше. Нужно помнить, что даже мы, игвы, не вечны, и что наша сила — не в том, чтобы взять всё, а в том, чтобы не брать лишнего.

Астерион замолчал, вспоминая, и в зале с картой стало так тихо, что он слышал, как в нише за спиной оседает каменная пыль. Он не нарушил меру — по крайней мере, в том смысле, который имел в виду старый Верховный; он и теперь держался внутри границы, как держатся внутри узкого коридора, где нельзя ни отступить, ни развернуться. И всё же операция «Агасфер» была построена на том, чтобы нарушить меру: собрать столько гавваха, столько душ, столько страха, сколько ещё не собирал ни один шрастр. Если старый Верховный был прав и за этим действительно последует то, что лежит на Дне, тогда всё, что Астерион строил и чем гордился, было не расчётом, а долгом, срок которого он сам и назначил. Он отогнал эту мысль — игвы умели это делать, и это было не самообманом, а дисциплиной, которой учили с детства. Но отогнанная мысль не исчезла; она легла на дно сознания, рядом с теми, которые он не хотел вспоминать, и легла так, что подняться ей было легче, чем любой другой.

И теперь, стоя перед картой мира, он смотрел на точку, где сходились все линии, ведущие вниз, и чувствовал, как из этой точки, из самой глубины, поднимается что-то, чему он не давал разрешения подниматься. Всё началось много циклов назад, когда он впервые спустился к Дну. Но конец этого, он чувствовал, будет связан с тем, что он услышал тогда, в глубине: с дыханием того, что лежит на Дне и ждёт.

А где-то в глубине Морода, в тишине, которая была тяжелее любого крика, из провала, ведущего к Пропулку, — из самой тьмы, о которой Ксерат не решился спросить, — донёсся звук.

Тихий, размеренный, как биение сердца. Как падение тяжёлых капель.

Как что-то, что поднимается.

ГЛАВА 4. ПСАЛМЫ МУЧИТЕЛЯ

«Когда разум в ясности, а душа в общении с бездной — это хохха, высшее из состояний. Тот, кто не познал его, не знает силы. Тот, кто познал, не смеет о нём говорить — кроме тех, кто должен знать.» — Из наставлений Чтиц Росы, запись 12-я

В Друккарге различали три вида тишины, и Чтицы Росы узнавали каждую по одному лишь дыханию камня. Тишина ожидания наступала перед большим событием, когда город замирал целиком и даже трубы с шаввой бились реже, словно прислушиваясь вместе со всеми к чему-то, что ещё не получило имени. Тишина подчинения приходила иначе: она опускалась на Совет в тот самый миг, когда ждали слова Верховного, и ни один игва не смел шевельнуться, пока это слово не прозвучит. Но третья была глубже и древнее обеих, и её боялись больше всего, потому что она наступала в капище, когда Астерион вступал в прямое общение с тем, кого игвы называли Гагтунгром, а в старых книгах, дошедших из времён, когда иные слова ещё разрешались, называли иначе.

Чтицы Росы знали все три тишины, потому что были хранительницами капищ и потому что именно им выпадало постигать ритм этих состояний. Они умели уловить тот едва заметный перелом, когда тишина ожидания готова перелиться в тишину хоххи, и тот предел, за которым хохха перестаёт быть общением и становится чем-то, что не кончится уже никогда. В этот цикл они готовились к большому служению, и подготовка шла медленно, размеренно, в полном согласии с обычаем.

Но прежде чем они начали готовиться, случилось то, о чём в Друккарге старались не говорить вовсе. В капище, в полной темноте, в час, когда инфраогни гасили для малой очистки, зазвучали псалмы. Псалмы Мучителя — так их называли — не были ни песнями, ни молитвами, ни заклинаниями в привычном смысле слова. Это были ритмические ряды односложных звуков, которые игвы извлекали не губами, а всем телом, из своих каррохов, особым способом, доступным, как считалось, лишь особо посвящённым. Смысл их не поддавался переводу на язык людей — во всяком случае, так утверждали Чтицы, — потому что псалмы описывали не события и не чувства, а состояния, в которых пребывает тьма, когда осознаёт себя. «Я есть», — говорил первый; «Я один», — отвечал второй; «Я помню», — произносил третий, и так далее, до последнего, сто семнадцатого, которого никто из живущих не слышал целиком, потому что он был адресован не слуху, а чему-то гораздо более глубокому. Услышав их, Чтицы остановились посреди работы, и старейшая из них, та, что носила ожерелье из засохших капель, медленно подняла руку. Все остальные замерли, прислушиваясь к звуку, который не должен был идти из пустого капища.

— Не я запела, — сказала она тихо.

— И не вы.

Чтицы обменялись взглядами, и в этих взглядах было больше тревоги, чем требовал обычай. Псалмы продолжались негромко и ровно, как дыхание спящего, и шли они откуда-то из глубины капища, из-под жертвенного конуса, оттуда, куда не спускался никто из живых. Старейшая Чтица долго стояла, слушая, и лицо её, затянутое багровой мутью, оставалось неподвижным. Потом она сделала знак остальным следовать за ней, и они пошли вниз, туда, откуда доносились псалмы.

Вниз вела лестница, о которой не знал даже Совет, и это было странно, потому что Совет знал в Друккарге всё, что можно было обратить в пользу. Лестница была старше капища, старше самого города и, как говорили, старше самих игв: её высекли в скале ещё до того, как на этом месте возникло первое гнездо. Чтицы Росы знали о ней, но никогда ею не пользовались, потому что обычай запрещал, и в этот раз обычай был нарушен без колебаний и без обсуждения.

Лестница уводила вниз, в темноту, которая была гуще любой тьмы, знакомой игвам, и с каждым шагом эта тьма становилась плотнее, словно её раздвигали собственными телами. В едва различимых углублениях стен покоились кости, и это были не кости игв и не кости раруггов, а кого-то третьего, чьи скелеты оказались устроены совсем иначе. Старейшая Чтица не смотрела на них, а смотрела прямо перед собой, туда, откуда доносились псалмы, и её примеру послушно следовали остальные.

Лестница кончилась площадкой, и на площадке стоял жертвенный камень — древний, чёрный, отполированный временем до блеска. На камне горел огонь, но не лиловый, как в капище, а совершенно чёрный: он не поглощал свет, а испускал тьму, и от этого тьма вокруг становилась осязаемой, почти влажной на ощупь. Вокруг камня, в круге, выложенном из черепов, сидели фигуры, и по первому взгляду становилось ясно, что они сидят здесь очень давно. Они не были игвами, и они не были людьми. Это были те, кого Чтицы называли стоящими у истока: существа, присутствовавшие при сотворении слоёв возмездия и единственные из всех знавшие историю Гагтунгра целиком, от начала до конца, от первой мысли до последнего слова.

— Исмерт, — произнесла старейшая Чтица, назвав имя, которое не должна была произносить.

Одна из фигур подняла голову, и в её движении не было ни удивления, ни враждебности, только очень старая усталость. Это был повелитель — если так можно назвать существо, у которого не было ни власти, ни подданных, а было одно только знание. Глаза его были красными, как кровь, и в них, как в глубине океана, отражалось то, чего не видел больше никто.

— Ты пришла, — сказал Исмерт.

— Ты пришла, потому что псалмы разбудили тебя. Не бойся: они разбудили не только тебя.

— Кто поёт псалмы? — спросила Чтица.

— Я знаю все голоса нашего народа, и этого голоса я не знаю.

Исмерт долго смотрел на неё, и ей казалось, что в его взгляде медленно проворачиваются невидимые пласты времени. В этом взгляде не было ни угрозы, ни жалости, только знание, которому не нужно было, чтобы его разделили. Потом он заговорил, и голос его звучал так, будто шёл из-под земли.

— Это голос того, кто ещё не назван, — сказал он наконец.

— Он готовится. Он поёт псалмы, потому что помнит, как они поются, а помнит он многое — больше, чем вы можете вообразить.

— Грядущий?

Исмерт не ответил, но его взгляд, глубокий, красный и вечный, сказал ей то, что не требовало слов. Молчание в этом круге было полнее любого ответа, и Чтица поняла его раньше, чем успела испугаться. Она склонила голову, принимая это знание так, как принимают тяжёлый груз: без радости, но и без попытки уклониться.

— Мы будем готовы, — сказала она.

— Мы будем слушать псалмы и помнить, что они поются.

— Помните, — сказал Исмерт.

— Но не повторяйте. Псалмы — это зов, и если вы начнёте повторять их, они позовут того, кто ещё не готов, а это будет преждевременно. А преждевременность, — он сделал паузу, и пауза оказалась длиннее иных речей, — губительна. Для всех.

Он снова опустил голову, и круг черепов вокруг камня словно сомкнулся плотнее. Старейшая Чтица молча развернулась и пошла наверх, уводя за собой остальных, и они не говорили между собой, потому что им не нужно было говорить: услышанное внизу было тяжелее слов и яснее крика. С этого дня Чтицы Росы в Друккарге не пели псалмов. Они знали, что псалмы поются там, внизу, и поются для того, кто готовится, а ещё они знали то, чего не доверяли даже друг другу: псалмы становились громче с каждым циклом, и в этом усилении не было ничего похожего на молитву — было приближение, медленное и неотвратимое.

Капище Друккарга было огромно, и даже по меркам города, выдолбленного в скале, оно казалось чудовищным. Его купол уходил во тьму, а на стенах, покрытых письменами, каких не встречалось больше нигде, горели инфраогни — не десятки и не сотни, а тысячи, расположенные так, что их свет образовывал узоры, начинавшие двигаться, если смотреть на них достаточно долго. Это были не просто узоры, а карты: карты гавваха, текущего по Энрофу, карты душ, ожидающих в Сумеречном Саду, и карты тех, кто ещё жив, но уже отмечен.

Отмеченных было много, и Чтицы Росы, обходя капище перед служением, мысленно пересчитывали их и сравнивали с прошлым разом. Число росло, и росло оно не по вине игв, потому что люди сами, не зная того, отмечали себя: ссорились с близкими, завидовали чужому счастью, желали другим смерти, боялись, ненавидели, отчаивались. Каждая такая вспышка оставляла в их аурах метку, по которой человека потом можно было найти так же точно, как находят по следу раненого зверя.

В центре капища, под самым куполом, находился жертвенный конус. Он был старше самого Друккарга — во всяком случае, так говорили Чтицы — и вырезан не из камня и не из лавы, а из того, что игвы называли памятью. Вокруг конуса концентрическими кругами были разложены дары: пластины с письменами, обрывки переписки, куски одежды, обрезки ногтей, пряди волос — всё, что имело хоть какую-то связь с живыми людьми. Чтицы знали, кому что принадлежит, но не произносили имён вслух, потому что имя было частью дара и его следовало молча уносить с собой в глубину, куда не заглядывают даже сны.

У подножия конуса, в кольце из чёрного камня, горел огонь особого рода. Он не давал тепла и не давал дыма, но он был — лиловый, с фиолетовыми прожилками, пульсирующий в такт дыханию огромного зала. Этот огонь не сжигал, а впитывал: всё, что попадало в него, исчезало без остатка, как исчезает капля воды в раскалённой пустыне, и в этом поглощении была своя особая сладость, которую игвы чувствовали всеми порами своих каррохов.

Астерион вошёл в капище, когда огонь был уже разведён, а дары разложены. Он шёл медленно и каждое его движение было исполнено той осознанной тяжести, которая свидетельствует о важности момента и о том, что носитель её давно перестал считать себя просто участником обряда. Чтицы Росы расступались перед ним, склоняя головы, и каждая ловила его взгляд не из любопытства, а из долга: им нужно было понять, в каком состоянии Верховный входит в служение.

Астерион был спокоен, но это был не покой отдыха, а собранность хищника перед прыжком, та особая выдержанность, которую даёт только очень долгое ожидание. Он не смотрел по сторонам: он смотрел перед собой, на жертвенный конус, на лиловый огонь и на ту точку в пространстве над конусом, где начиналась хохха. Он встал на своё место, на возвышение, отделённое от остального капища узким рвом, в котором тлел невидимый жертвенный огонь. Позади него в полукруге встали семеро Великих Игв, а позади них стояла толпа: тысячи игв, пришедших на служение, чтобы стать свидетелями и соучастниками.

Чтицы Росы начали ритм, и это не было пением, потому что у игв не было голосов для пения в человеческом смысле. Это был звук, похожий на дыхание: гулкий, низкий, исходящий из самых недр, от которого у стоявших внизу вибрировали каррохи. Чтицы издавали его не голосами, а всем телом, особыми складками на груди, которые у игв считались рудиментом тех времён, когда их предки умели говорить с миром без слов.

Ритм нарастал, и в нём появилась вторая партия — удары барабанов, которые производили не молотами, а собственными телами: игвы били ладонями по своим каррохам, и этот глухой ритмичный звук был для них тем, чем для людей являются колокола. Третью партию вели трубы исполинских инструментов, чьи раструбы уходили в темноту купола, а четвёртую составляли голоса самой толпы: шипящие, односложные, сливающиеся в один многоголосый гул. Этот гул, как знали все, слышали не только здесь, в капище, но и там, наверху, в слоях возмездия, и даже там, внизу, на Дне.

И в этот гул, в самую его середину, как входит воздух в открытую рану, вошло нечто, чего не было ни в одной из четырёх партий. Астерион почувствовал это раньше всех: холодок в основании стебельчатых глаз, тот особый озноб, который бывает только в момент начала хоххи. Он вскинул верхние конечности, все четыре пары, и, не поворачивая головы, произнёс одно-единственное слово на древнем языке игв, от которого осталось не больше десятка слов.

— Исмерт.

Это было имя, но не имя Гагтунгра, потому что то имя не произносилось вслух никогда, а имя того, кого игвы считали ближайшим слугой и посредником, через которого Гагтунгр говорил с ними. Исмерт означало «Тот, кто помнит», и Чтицы Росы, слыша это слово, опускали головы ещё ниже, потому что знали: когда произносится имя посредника, становится возможным то, что не должно быть названо. Пламя над конусом дрогнуло, лиловый цвет его стал плотнее и насыщеннее, и в его глубине, как в глубине воды, начали шевелиться тени. Они не были тенями в обычном смысле, то есть не тем, что остаётся от предмета, когда он закрывает свет, а тем, что остаётся от понятия, когда оно теряет своё имя. Они двигались медленно и тягуче, как живые существа, которые никуда не торопятся и ничего не боятся.

Астерион смотрел в огонь, и его широко открытые стебельчатые глаза, не моргая, впитывали это движение. Он видел не сами тени, а то, что они означали: он видел человечество, миллиарды существ, каждое из которых было сосудом боли, страха, желания и отчаяния. Он видел, как эти сосуды текут по рекам жизни, сталкиваясь, страдая, рождая и умирая, и как из этого столкновения рождается пар, тот самый пар, который питает гаввахом его народ. Он видел сны, миллиарды снов, разворачивающихся одновременно, у каждого свой сюжет, своя боль и своя надежда, и видел, как эти сны сходятся в особых точках, в узлах, где можно проникнуть в сознание человека быстрее и глубже, чем где-либо ещё.

И в этой картине, в этом потоке боли и надежды, страха и любви, что-то шевельнулось. Астерион не сразу понял, что именно. Сначала он подумал, что это обычная реакция на хохху, когда сознание, поднимаясь на высоту, видит то, что обычному взгляду недоступно, и что в этом нет ничего, кроме закона, по которому устроено всякое зрение; но это было не то.

Это была мысль, и она не принадлежала ему. Она прошла сквозь него так, как проходит ток сквозь проводник, оставляя после себя не тепло, а смутное знание о том, что он теперь проводит чужую волю. Она была короткой, как удар молнии: «Он почти готов». Астерион вздрогнул, и впервые за всё служение его тело выдало движение, которого он не планировал. Чтицы Росы, стоявшие ближе других, увидели это движение и обменялись взглядами, в которых теперь не оставалось ничего, кроме подтверждения.

— Верховный, — прошептала старейшая Чтица, та самая, с ожерельем из засохших капель.

— Ты входил в хохха?

Астерион не ответил, потому что смотрел на огонь, и в его глазах отражалось то, чего не видел больше никто: не просто картина человеческих страстей, а нечто стоящее за ней, нечто двигавшееся в глубине и уже к чему-то готовое. Слово ещё не сложилось в нём, и он не хотел выпускать его недоделанным, потому что от того, как оно прозвучит, зависело слишком многое. Чтицы ждали ответа и не торопили его, и в их молчании было больше понимания, чем он привык встречать.

— Я видел Грядущего, — сказал он наконец, и голос его, лишённый вибраций, прозвучал в капище, как скрежет камня о камень.

— Не лицо. Не имя. Но я видел, что он почти готов.

Чтицы Росы молчали, и никто не решался спросить, что это значит. Но каждый, кто слышал, понял: это не было предсказание, это было объявление, и касалось оно не только Совета и не только Друккарга, но и всего, что ждало их впереди. Никто не произнёс этого вслух, но с той минуты служение перестало быть обрядом и стало отсчётом.

После служения, когда толпа разошлась и капище опустело, Астерион остался у жертвенного конуса. Он не смотрел на огонь; он смотрел на свои руки — длинные, шестипалые, покрытые багровыми наростами, — и думал о том, что они сделали и что ещё сделают. Ксерат вошёл тихо, как тень, встал на почтительном расстоянии и долго не решался заговорить. Наконец он всё-таки произнёс:

— Верховный, вы сказали, что видели Грядущего. Я должен спросить: это правда? Он действительно готов?

Астерион не обернулся, и его ответ прозвучал так, будто он обращался не к Ксерату, а к самому огню. Так отвечают не тому, кто спрашивает, а тому, кто должен услышать. Ксерат понял это сразу и не переспросил.

— Готов он или нет, уже не имеет значения, потому что наш срок сокращён. Ты слышал, что я сказал во время служения: я видел его почти готовым. Это не означает, что он завершён, это означает, что до завершения осталось меньше, чем мы планировали.

— Но тогда...

— Тогда, Ксерат, — Астерион повернулся к нему, и в его глазах горело то, чего Ксерат не видел прежде: не огонь хоххи, а что-то более холодное, более расчётливое и куда более опасное, — тогда мы должны работать быстрее. Быстрее, чем планировали, быстрее, чем нам удобно, быстрее, чем нам безопасно.

Ксерат молчал, потому что видел, как Астерион изменился за время служения, как изменились его взгляд, осанка и голос. Это был не тот Верховный, который ещё вчера спорил с Советом о сроках операции, а кто-то другой: тот, кто видел то, чего не видел никто, и кто нёс теперь в себе знание, которое не всякому дано вынести. Ксерат понял, что говорит сейчас не с должностью, а с тем, что в этой должности поселилось.

— Что вы мне прикажете? — спросил он.

Астерион долго смотрел на него, словно взвешивал не слова, а самого Ксерата. Он прикидывал, сколько тот выдержит и сколько ещё можно на него положить. Ксерат выдержал этот взгляд, потому что отступать было уже поздно, и тогда Астерион заговорил:

— Прикажу тебе то, что ты и так собирался сделать: ускорить обработку сорок седьмого. Ускорить всех, ускорить всё. И помни: что бы ты ни увидел и что бы ни услышал, это должно остаться между нами, потому что если Совет узнает, что срок сокращён, начнётся паника. А паника, Ксерат, — это первое, чего не должен знать враг.

Ксерат склонил голову, коротко подтвердил, что понял, и вышел, и его шаги ещё долго отдавались под куполом, хотя самого его уже не было видно. Астерион остался один у жертвенного конуса. Он смотрел на огонь — лиловый, с фиолетовыми прожилками, пульсирующий в такт его собственному дыханию, — и думал о том, что видел во время хоххи: не лицо Грядущего и не его имя, а только то, что он почти готов.

— Почти, — прошептал он вслух.

— Почти. Как долго я ждал этого «почти».

В глубине огня, в самой его сердцевине, что-то шевельнулось, и Астерион не увидел этого, но почувствовал: тепло, неожиданное, почти человеческое, коснулось его стебельчатых глаз. На миг ему показалось, что огонь улыбнулся. Он отогнал эту мысль, потому что огонь не улыбается, огонь жжёт, и это он знал всегда. Но в ту ночь, когда капище опустело, а Чтицы Росы погасили лиловые огни, Астериону впервые за сто сорок три цикла правления приснился сон: он стоял на берегу океана, не лилового, как в Дигме, а светлого и прозрачного, как человеческий день, и с того берега, из глубины, ему улыбнулось что-то.

Он проснулся с чувством, которое не мог бы назвать ни словом, ни жестом. Оно было похоже на страх, но страха в Друккарге не было, и Астерион знал это точно, потому что сам установил это, когда впервые взошёл на престол. И всё же оно было похоже на страх.

Он прогнал мысль так, как учил его старый Верховный, но мысль легла на дно его сознания и осталась там, рядом с той, что была о Дне, о дыхании, о том, что поднимается. И где-то в глубине, в слое, куда не доставали ни Чтицы Росы, ни Совет, из лилового огня, из той самой сердцевины, в которой ему почудилась улыбка, донёсся шёпот. Это не был голос и не был звук; это было присутствие.

— Почти, — прошептало оно.

— Почти готов.

— Кто? — спросили в темноту.

— Он.

На следующий цикл Ксерат, вернувшись в свою лабораторию, застал там то, чего не ожидал: на рабочем столе, среди пластин с письменами, лежал предмет, которого он не клал. Это была пластина из чёрного камня, покрытая письменами, которых он не узнавал; они были не начертаны красной росой, а вырезаны глубоко, будто врезаны в камень чьей-то рукой, и в них при ближайшем рассмотрении угадывалась структура, похожая на структуру псалмов: ритмическая, повторяющаяся, завораживающая. Ксерат долго смотрел на пластину, прежде чем решился её коснуться. Потом он провёл пальцем по письменам и почувствовал, как от этого прикосновения каррох вздрогнул, словно от удара током. Пластина была тёплой, но не так, как камень, нагретый солнцем, а так, как бывает тёплым живое тело, как бывает тёплой кожа. Он не стал держать её в руках дольше, чем требовалось: опустил на стол и долго стоял, глядя на неё и не решаясь прикоснуться снова. В его голове в ту ночь впервые за всю его аналитическую жизнь зазвучал звук, который невозможно было проанализировать, — шёпот, идущий, казалось, из самой пластины и повторявший одно и то же слово.

— Исмерт, — повторял шёпот.

Ксерат знал это имя, хотя и не был посвящён в тайны Чтиц Росы: как и все, кто работал с архивами, он слышал его краем слуха, и сейчас это значило только одно — пластина имеет отношение к тому, что Чтицы хранили от Совета и о чём Совет предпочитал не спрашивать. Он поднял пластину не для того, чтобы прочитать, потому что это было невозможно, а для того, чтобы отнести её туда, где ей место: в архив, в ту нишу, где хранились вещи, о происхождении которых не задавали вопросов. Но в тот момент, когда он взял пластину в руки, шёпот стал громче, и в нём Ксерат различил нечто такое, чего в вещах быть не могло: ответ на вопрос, который он не задавал, ответ на мысль, которую он не додумал. «Он почти готов».

Ксерат замер, поставил пластину на место и вышел из лаборатории, не оглядываясь. Он не рассказал об этом Астериону и не рассказал никому другому, потому что рассказывать было нечего и потому что всякий рассказ сделал бы это более настоящим. Но с этого дня он начал слышать шёпот, правда не постоянно, а только в те минуты, когда оставался один и вокруг было достаточно тихо для того, чтобы сквозь обычную тишину проступило другое, более глубокое звучание. И каждый раз, когда он слышал его, он чувствовал одно и то же: что кто-то или что-то стоит у него за спиной и смотрит. Он не оборачивался, потому что знал: обернуться — значит увидеть, а увидеть — значит стать частью того, что готовится.

Между тем в Друккарге готовилось и другое служение, малое, как его называли Чтицы. Оно проводилось не в капище, а в нижних ярусах, в особом зале, куда не допускались непосвящённые, и на него собирались только Чтицы Росы и те из Великих Игв, кто был допущен к тайнам хоххи. Астерион всегда был среди них, потому что без него малое служение не начиналось вовсе.

Зал малого служения был круглым, с низким потолком, и в центре его не было ни алтаря, ни жертвенного конуса. Был только пол — чёрный, отполированный, отражающий свет инфраогней так, что казалось, будто под ногами разверзается бездна. Чтицы рассаживались по краю этого чёрного круга, Великие Игвы — за ними, и все вместе ждали, когда Астерион произнесёт слово, открывающее служение.

В этот раз он произнёс его не сразу. Он стоял в центре круга, глядя вниз, в чёрную бездну под ногами, и думал о том, что видел во время большого служения: о картине человеческих страстей и о том, что стояло за ней, двигалось в глубине и было уже к чему-то готово. Потом он поднял голову, и его стебельчатый взгляд встретился со взглядами Чтиц, и они поняли, что он готов.

— Мы собрались, — сказал он, — чтобы говорить с Тем, Кто Помнит. Мы собрались, чтобы спросить его о Грядущем, потому что срок сокращён и нам нужно знание, которого мы не можем получить ни от кого другого.

Он сделал паузу, и в этой паузе не было ничего торжественного, только очень старая усталость, знакомая каждому, кто когда-либо ждал слишком долго. Астерион умел держать молчание, и это умение было старше его власти. Сейчас он держал его иначе, чем прежде, — так, будто прислушивался к тому, что молчание ему ответит.

— Скажите мне, Чтицы: псалмы по-прежнему звучат внизу?

— Они не прекращались, Верховный, — ответила старейшая Чтица не сразу, словно проверяла не память, а слух.

— Они становятся громче с каждым циклом.

— И кто поёт их?

— Тот, кто ещё не назван. Тот, кого вы видели почти готовым.

Астерион кивнул, потому что ожидал этого ответа, и всё же, услышав его, почувствовал в глубине своего карроха что-то, чему не находил имени: не страх, а нечто другое, связанное с псалмами, с пластиной и с тем шёпотом, который он слышал во сне. Это чувство не мешало ему думать и не требовало действий, но оно было, и от него нельзя было отмахнуться так же легко, как от чужой догадки. Он отложил его до той минуты, когда останется один.

— Пусть поёт, — сказал он.

— Пусть поёт, сколько хочет. Мы будем слушать.

Но в тот момент, когда он произнёс эти слова, в чёрном круге под его ногами что-то шевельнулось. Астерион не увидел этого, но почувствовал, как из бездны поднялась волна, тёплая, почти человеческая, и коснулась его стебельчатых глаз, и в этой волне, как в светлой воде человеческого дня, ему почудилась улыбка. Он не понял, что это было и почему это происходит с ним, но понял другое: это было уже не в первый раз и оно приближается.

После малого служения Чтицы Росы остались в зале одни. Великие Игвы разошлись, потому что каждому из них предстояла ещё работа, хотя каждый уносил в себе отпечаток увиденного, а Астерион ушёл одним из первых, что было необычно: обычно он оставался, чтобы поговорить со старейшей Чтицей один на один. В этот раз он ушёл молча и не оглянулся. Старейшая Чтица проводила его взглядом, а потом повернулась к остальным, и её голос прозвучал в пустом зале суше, чем обычно.

— Вы видели. Он изменился.

— Он видел Грядущего, — ответила одна из Чтиц.

— Это меняет любого, даже Верховного.

— Нет, дело не в этом. Он видел не только Грядущего, но и то, что не должен был видеть: нечто стоящее за ним, за его готовностью, за его приближением.

Чтицы переглянулись, и в этом перегляде было больше испуга, чем они готовы были признать. Ни одна из них не хотела произносить это имя первой, и тишина затягивалась. В зале, где не было ни алтаря, ни огня, им вдруг стало теснее, чем в капище.

— Вы говорите о... Исмерте?

— Об Исмерте говорить не положено. Вы это знаете.

— Тогда о чём?

Старейшая Чтица долго молчала, и когда она заговорила, голос её был таким тихим, что Чтицы, сидевшие ближе всех, наклонились вперёд, чтобы не потерять ни слова. Она искала выражения достаточно точные и достаточно безопасные, и не находила ни тех, ни других. Остальные не торопили её, и в этом молчании не было нетерпения, только привычка повиноваться тому, что будет сказано.

— О том, что Грядущий не один. О том, что за ним стоит другой, который готовится вместе с ним, и о том, что мы, Чтицы Росы, знали это всегда, но никогда не говорили вслух: псалмы, которые звучат внизу, — не молитва. Это перекличка, и кто-то отвечает на них, кто-то, кого мы не слышим, потому что не хотим слышать.

В зале повисла тишина, и Чтицы Росы, хранительницы тайн, знавшие больше, чем кто-либо в Друккарге, впервые услышали от самой старейшей то, что сами боялись сформулировать даже про себя. Никто не возразил, потому что возражать было нечем. Слишком многое из того, что они хранили по отдельности, вдруг сложилось в одну картину, и картина эта оказалась страшнее любой из её частей.

— И этот кто-то, — продолжала она, — отвечает не на наши псалмы. Он отвечает на псалмы Грядущего. Он готов, он готов давно, и он только ждёт, когда мы приведём его к завершению.

— Но если он готов давно, — спросила одна из Чтиц, — то почему он не действует? Почему ждёт?

Старейшая Чтица посмотрела на неё, и в её глазах, в багровой мути, промелькнуло нечто такое, чего Чтицы не видели в ней никогда: тень страха. Она не хотела говорить дальше, но остановиться уже не могла: сказанное однажды требует продолжения, и оно пришло само, тише прежнего. В зале не было слышно ничего, кроме дыхания Чтиц, и это дыхание казалось слишком частым для такого спокойного места.

— Потому что иногда то, что готово, ждёт не часа. Оно ждёт того, кто готов его выпустить, а тот, кто может выпустить его, ещё не готов сам.

Она замолчала, и пауза затянулась настолько, что её пришлось нарушить. То, что оставалось несказанным, висело в воздухе тяжелее всего, что уже было произнесено. Наконец она договорила — так, как договаривают самое неудобное из всего, что знают.

— Или не знает, что именно он держит в руках.

Астерион, вернувшись в свои покои, долго стоял перед картой мира. Он смотрел на линии психоэнергий, на узлы, на точки, где сходились потоки страха и желания, и думал о том, что видел во время малого служения: о том, что шевельнулось в чёрном круге под ногами и что почудилось ему улыбкой. Он не верил в улыбки, потому что верил в расчёт, в силу и в то, что всё в этом мире, включая его собственный народ, подчиняется закону, который можно вычислить, предсказать и использовать. Улыбка в чёрном круге не подчинялась ни одному из этих правил, и уже одно это делало её опасной, и всё же она была.

Он подошёл к карте и провёл пальцем по линии, ведущей вниз, к слоям возмездия, к той точке, где, как он знал, находилось Дно. Он вспомнил тот спуск, то дыхание и то, что лежало в глубине и ждало, а потом вспомнил слова старого Верховного: если чаша гавваха переполнится, оно поднимется. Чаша гавваха, которую готовил Друккарг, чаша операции «Агасфер», была больше любой, какую когда-либо наполнял любой шрастр, и она должна была переполнить всё, что существовало. А если она переполнит и то, что лежит на Дне?

Астерион отогнал мысль, потому что умел отгонять мысли, но у неё уже было место в его сознании, рядом с той, что была об улыбке, с той, что была о псалмах, и с той, что была о дыхании. Они не спорили между собой и не мешали ему; они просто лежали рядом, ожидая часа, когда он останется один и вокруг станет достаточно тихо для того, чтобы они могли напомнить о себе. Он остался один, и стало тихо, и они напомнили.

Псалмы, звучавшие внизу, в это мгновение стали громче, и Астерион не услышал их, а почувствовал так, как чувствуют дрожь земли за много километров до землетрясения. Он замер, прислушиваясь, и впервые за сто сорок три цикла понял, что псалмы, которые он слышал всю свою жизнь, никогда не были одними и теми же: они менялись, приближались и звали. И в этот самый момент, внизу, в зале, где Чтицы Росы всё ещё сидели в круге над чёрной бездной, старейшая из них подняла голову и посмотрела на остальных. В её глазах, затянутых багровой мутью, больше не было тени страха; там оставалась лишь одна последняя, едва различимая мысль, которую она не успела высказать словами, потому что псалмы вдруг, впервые за все циклы, смолкли.

В чёрном круге, в самой его глубине, стало тихо, и эта тишина была не той, к которой привыкли в Друккарге, а какой-то другой, приготовившейся. А потом из этой тишины, из этой глубины, из этой бездны, которая, как все думали, вела вниз, на Дно, поднялся голос. Он не был похож ни на один голос, который игвы слышали когда-либо: в нём не было ни скрежета камня, ни шипения, ни гула, зато было то, чего в Друккарге не было никогда.

В нём был смех — тихий, ласковый, почти человеческий. И в этом смехе, как в зеркале, отразилось всё то, что Чтицы Росы хранили от Совета: псалмы, приближение, улыбка, имя, которое не произносилось, и то, что стояло за этим именем. Оно было готово давно и ждало лишь того мгновения, когда они это поймут; теперь они поняли.

Всё, о чём говорилось в этой книге, было подготовкой — подготовкой к тому, что наступит, к тому, что изменит всё и приведёт их к великой битве. Игвы готовились, легионы готовились, свет готовился, и мир готовился тоже, хотя сам он об этом ещё не знал и не понимал, что стоит на пороге. Но он чувствовал приближение, чувствовал перемены и чувствовал свет — тот свет, который уже касался всех, даже тех, кто думает, будто у него нет ушей.

Первая искра была зажжена, и она горела, ждала и звала. Она не погаснет. Никогда.

ГЛАВА 5. СВЕТ, КОТОРЫЙ БЫЛ

«Он пал, потому что захотел быть первым среди равных. И стал последним среди свободных. Люди плачут о нём, потому что не поняли его выбора. Мы не плачем. Мы помним, что свет, который был, — был не для того, чтобы его оплакивали.» — Из лекции Игвы-Учителя, читаемой в школах Друккарга

У каждого народа есть своя история о падении, и обычно она одна, потому что народы берегут свои раны и не любят показывать их дважды. У игв таких историй было две, и жили они в разных местах: одна — о праигве и Лилит — рассказывалась редко, в капищах, шёпотом, среди тех, кто уже умел молчать; вторая — о Люцифере — звучала часто, громко, в школах, с выверенными интонациями, потому что она была не историей, а уроком. Уроком о том, что такое свобода, чего она стоит и почему игвы, некогда выбравшие её, имеют право ненавидеть тех, кто выбрал подчинение и назвал своё подчинение добродетелью. Лекцию о Люцифере в школах Друккарга читал Игва-Учитель Ругг, и читал её столько раз, что уже не смог бы назвать точное число. Каждый раз он делал это так, будто говорил впервые: с той особой торжественностью, которая превращает повторение в ритуал, а ритуал — в единственный надёжный способ помнить.

— Сядьте, — говорил он молодым игвам, опускаясь на своё место.

— Сядьте и слушайте. Сегодня я расскажу вам о том, кто был первым свободным, о том, кто заплатил за свободу самую высокую цену, какую только можно заплатить, и о том, кто стал для нас примером и предупреждением одновременно.

Он переводил взгляд с одного молодого игвы на другого, задерживаясь ровно настолько, чтобы каждый успел почувствовать: эти слова произносятся для него, лично, в этот самый момент, и ни для кого другого.

— Я говорю о Люцифере, — продолжал он.

— О том, кого люди называют падшим ангелом, а мы — первым свободным.

Молодые игвы сидели неподвижно, и их стебельчатые глаза, ещё прозрачные, ещё не накопившие багровой мути, смотрели на учителя с той серьёзностью, которую Ругг ценил выше любого восторга: восторг проходит, а серьёзность остаётся и потом работает вместо тебя.

— Люцифер был сотворён в мире Света. Это не спорно, об этом говорят даже их священные книги, хотя, разумеется, они рассказывают эту историю на свой лад, с искажениями и умолчаниями. Он был одним из первых, одним из самых сильных, одним из самых прекрасных, и он был приближён к великим силам, которые управляют миром, — и он пользовался их доверием.

Ругг сделал паузу, давая словам осесть в молодых головах так, как оседает пыль после того, как плотно закрыли дверь. Он умел держать такие паузы: в них, а не в словах, оседало главное, и он знал, что спешить здесь нельзя, потому что спешка превращает урок в известие.

— И вот, будучи приближённым, будучи сильным, будучи прекрасным, он столкнулся с тем, с чем рано или поздно сталкивается любой, кто способен думать своей головой: с вопросом о смысле. Зачем я здесь? Для чего я существую? Я — часть великого замысла, говорили ему. Ты — инструмент, с помощью которого замысел осуществляется; ты — воин, ты — строитель, ты — хранитель, ты — песня. Но ты не цель. Цель — замысел, а ты — средство.

Тишина в зале стала плотнее, и молодые игвы сидели не шевелясь, а каждый из них — впервые по-настоящему — примерял к себе мысль о том, что и он сам, возможно, был сотворён как средство и что от этого не откупиться ни послушанием, ни дерзостью.

— Люцифер не принял этого, — продолжал Ругг.

— Он сказал: я не средство, я — цель. Я не инструмент для чужого замысла — я сам замысел. Я не песня в чужой симфонии — я сам симфония.

Эти слова, в этой самой формулировке, Ругг произносил на каждой лекции, и каждый раз они звучали так, будто он слышит их впервые. Это была не просто история о древнем падшем — это была формула, которую игвы вкладывали в головы молодых, как вкладывают семя в землю, чтобы оно проросло в каждом: то семя непокорности, которое было их родовой чертой, их отличительным знаком и их единственным наследием.

— И за это, — Ругг обвёл взглядом зал, — его изгнали. Низвергли. Прокляли. Его имя смешали с грязью, его образ сделали пугалом для детей, его историю — притчей о том, чего делать не следует. Сделай он, как все, и остался бы в мире Света — одним из многих, одним из равных, одним из тех, кто не имеет права быть собой.

Ругг замолчал, и тишина в зале стояла такая, что был слышен гул труб в стенах капища. Трубы гнали шавву по кругу, и этот ровный, ни на что не похожий звук напоминал о том, что мир продолжает работать, что бы в нём ни говорили о свободе.

— Он не захотел, — сказал он наконец.

— Он выбрал свободу. Он выбрал быть последним среди свободных — но быть свободным. И теперь, когда вы смотрите на тьму, в которой мы живём, помните: эту тьму он выбрал не ради неё самой, а ради того, что она означает, — невозможности быть средством для чужого замысла.

Одна из учениц — та самая, что в прошлый раз спрашивала о Лилит, — подняла руку. Она делала это неспешно, будто давая учителю время приготовиться к вопросу, которого он, вероятно, не ждал.

— Учитель, — сказала она, — но если свобода так высока, то почему мы всё время боимся? Почему мы боимся света, почему боимся того, что наверху, и почему боимся того, что может однажды пробиться к нам?

Ругг посмотрел на неё долгим взглядом, и в этом взгляде не было ни раздражения, ни снисхождения. Он уважал эту ученицу: её вопросы, в отличие от вопросов многих других, шли не из любопытства, а из глубины, а глубину он узнавал так же безошибочно, как узнают по звуку пустую посуду.

— Мы боимся, — ответил он, — потому что свобода — это не отсутствие страха. Свобода — это способность бояться и всё равно идти. Люцифер знал страх так же, как знаем его мы; он знал, что его ждёт: изгнание, забвение, проклятие, — и знал, что плата будет высокой. И он заплатил. Вот что значит быть свободным: платить за право быть собой.

Молодая игва молчала, обдумывая услышанное, и её прозрачные глаза медленно двигались, как будто она читала что-то внутри себя и не решалась дочитать до конца.

— А если, — сказала она наконец, — свобода стоит так дорого, что платить за неё — значит уничтожить всё, что ты любишь?

Ругг не ответил сразу: он смотрел на неё, и в его глазах, мутных от возраста, промелькнуло нечто, чего молодые игвы не видели в нём прежде, — не гнев и не досада, а боль, старая и хорошо знакомая, как боль в суставе, который предупреждает о перемене погоды.

— Тогда, — сказал он, — ты должна сделать выбор: кем ты хочешь быть — свободной или счастливой. Потому что эти два состояния, дитя моё, почти никогда не совпадают, а тот, кто обещает тебе и то и другое сразу, обещает ложь.

Голос его дрогнул на этих словах — так, как дрожит голос того, кто говорит о самом дорогом и самом больном и до сих пор не научился говорить об этом ровно. Он сам услышал эту дрожь и досадливо повёл плечом, но исправить уже ничего не мог: сказанное осталось сказанным.

— Люцифер выбрал свободу. Мы — его наследники, мы выбрали то же самое, и платим ту же цену: каждый день, каждый цикл, каждую минуту своего существования.

— Но, учитель, — снова подала голос та же ученица, и в её голосе, впервые с начала лекции, послышалось то, что Ругг не сразу распознал: настойчивость.

— Вы рассказали нам, что было до падения. Вы не рассказали, что было после.

Ругг замер, и в зале стало очень тихо — так тихо, что было слышно, как в стенах капища пульсируют трубы с шаввой, гоняя её по кругу, как гоняют кровь.

— После? — переспросил он.

— Да. После того, как Люцифер ушёл из мира Света, после того, как его низвергли. Что было дальше? Что он делал, куда он пошёл? В наших книгах об этом не написано. В ваших лекциях — тоже. Почему?

Ругг молчал долго, дольше, чем молчал когда-либо на своих лекциях. Он смотрел на ученицу, и его стебельчатые глаза, мутные от возраста, медленно вращались, как будто он взвешивал на невидимых весах, сколько правды можно сказать, не разрушив того, кто её услышит.

— Потому что, — сказал он наконец, — я не знаю.

Ученица удивлённо подняла глаза и переспросила так, будто ослышалась:

— Вы не знаете?

— Никто не знает, дитя моё. Ни я, ни Совет, ни даже Чтицы Росы, хотя они знают больше, чем я. Всё, что нам известно о том, что было после падения, дошло до нас в обрывках, в намёках и в символах, которые каждый толкует по-своему и каждый боится истолковать до конца. Мы знаем, что Люцифер не исчез. Мы знаем, что он не умер — такие, как он, не умирают. Мы знаем, что он... продолжает. Но где он — этого не знает никто.

— Но как же так? — удивилась ученица.

— Если он — наш отец, наш пример, наш предок...

— Именно поэтому, — перебил её Ругг, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.

— Именно потому, что он наш отец и наш пример, молчание о нём — это наша защита. Защита от того, что мы не готовы знать.

Он сделал паузу и добавил, тише:

— Есть вещи, которые даже свободным не следует искать. Потому что они могут оказаться свободнее, чем мы способны вынести.

В зале повисла тишина. Ученица больше не задавала вопросов, но Ругг видел по её глазам, что этот вопрос — о том, что было после, — теперь будет жить в ней так, как живёт в каждом из нас то, что нам запретили узнать: не раной, а занозой, которая напоминает о себе при каждом неосторожном движении. Он закончил лекцию раньше обычного, отпустил учеников и остался в классе один.

Он сидел на своём месте, глядя перед собой, и думал о том, что сказал ученице, и о том, чего не сказал. Он не соврал ей: он действительно не знал, где сейчас Люцифер и что с ним стало. Но было и другое, о чём он умолчал, — что незнание порой означает не отсутствие знания, а отсутствие смелости, и что за молчанием, которое он называл защитой, пряталось не милосердие, а страх.

Он не был смелым — он был осторожным, потому что осторожность с возрастом начинает выглядеть как мудрость, особенно для того, кому больше не хватает сил на что-то иное. Он был старым, и он боялся; не света, света он как раз не боялся, а того, что узнает, если начнёт искать: что история Люцифера — не история о свободе, а история о чём-то другом, о чём-то, что игвы не смогли бы вынести, если бы узнали правду. Он отогнал эту мысль привычным усилием, как отгоняют назойливую мошку, и всё же, прежде чем подняться, подумал о том, о чём не говорил ученикам никогда: что история Люцифера — не только урок о свободе, но и урок о цене, о той цене, которую платит не один, не два, а целый род, выбравший тьму, чтобы не быть средством для чужого замысла, и нашедший в этой тьме только другого хозяина. Он не сказал этого вслух: в школе, где каждый день произносятся тысячи слов, ему некому было выговорить одно-единственное. Но он знал, что где-то там, наверху, в мире Света, которого он никогда не видел, но о котором знал по собственным лекциям, есть точка, где все эти вопросы — о свободе, о цене, о смысле — сходятся в один, самый главный: не была ли вся эта длинная цепь изгнанников чьим-то замыслом, который ведёт к тому, чего одинокие, слабые и преданные существа не могут даже вообразить?

Он отогнал и эту мысль, и вышел из класса, оставив позади темноту, в которой, если прислушаться, всё ещё звучали отголоски его собственных слов: «Он выбрал свободу. Он выбрал быть последним среди свободных».

Астерион узнал о лекции Ругга от Ксерата, который принёс ему сводку о состоянии школ, — как приносил её каждый цикл: тонкие пластины с ровными рядами значков, где послушание измерялось числами, а беспокойство — оттенками.

— Учитель Ругг рассказывает ученикам о Люцифере, — сказал Ксерат, когда доклад был закончен.

— Он делает это хорошо. Очень хорошо. Молодые выходят из его класса с огнём в глазах, и это полезно для дела.

Астерион долго молчал, глядя на карту мира, на багровые линии, которые ползли по ней медленно и уверенно, как трещины по старой кости.

— Полезно, — повторил он наконец.

— Да. Наверное, полезно. Но есть одно, Ксерат, что я хотел бы, чтобы ты понял, и понял до конца.

— Что именно, Верховный?

— История Люцифера — это не только урок о свободе. Это урок о том, чем заканчивается свобода, когда она не находит себе достойной цели. Люцифер был свободен — свободнее, чем мы можем себе представить. И что он сделал со своей свободой? Он создал нас, он создал род, который продолжает его дело. Но он не создал мира, в котором мы могли бы жить счастливо; он создал мир, в котором мы можем только существовать — прятаться, собирать, выживать и ждать.

Ксерат молчал, потому что не понимал, куда ведёт Верховный, а в таких случаях предпочитал не угадывать, а ждать: догадка, высказанная вслух, иногда стоит дороже молчания.

— Мы, Ксерат, — продолжал Астерион, — не только наследники Люцифера. Мы — его ошибка, его незавершённый замысел. Он дал нам свободу, но не дал мира, в котором эта свобода могла бы расцвести, и потому мы должны создать такой мир сами. И когда мы создадим его — когда мы выйдем на поверхность, когда займём место, которое принадлежит нам по праву, — мы завершим его замысел. Мы станем тем, чем он хотел стать, но не смог: свободными существами, которые не боятся света.

— И тогда, — тихо сказал Ксерат, — мы перестанем быть ошибкой.

Астерион повернулся к нему, и в его глазах, стебельчатых, горело нечто, чего Ксерат не видел в нём прежде: не огонь и не холод, а что-то более глубокое и тёмное, похожее на веру.

— Да, — сказал он.

— Тогда мы перестанем быть ошибкой. Тогда мы станем чем-то большим. Тогда мы станем тем, что должно было быть с самого начала: хозяевами этого мира.

Он замолчал, и карта перед ним, мерцающая багровыми линиями, казалась ему уже не картой, а проектом того мира, который он построит, когда завершит замысел Люцифера. Но в глубине его сознания, на том его дне, где лежали прогнанные мысли, шевельнулась одна — та, что была о цене: о том, что свобода, купленная такой ценой, может оказаться не свободой, а просто новой тюрьмой, более просторной, более тёмной, но всё-таки тюрьмой. Он прогнал её, потому что умел это делать, и это умение было единственным, которому он по-настоящему выучился за свои циклы.

После разговора с Ксератом Астерион спустился в одну из самых старых частей Друккарга — в хранилище, о котором знали только Чтицы Росы и те из Великих Игв, кому было позволено знать. Он бывал здесь редко и каждый раз подолгу стоял у входа, прежде чем войти, — не из суеверия, а потому, что место этого требовало, как требует уважения всякая старая вещь. Сегодня он нуждался в том, что могло найтись только здесь.

Хранилище называлось Тёмным залом — не потому, что в нём не было света (инфраогней хватало, и они горели ровно, без мерцания), а потому, что здесь хранились вещи, которые игвы не хотели видеть при свете. Это были не оружие и не инструменты, а записи: записи о том, что происходило в глубинах, на Дне, в тех слоях, куда даже Чтицы Росы спускались с опаской и возвращались не сразу. Астерион прошёл между стеллажами, на которых лежали пластины, свитки и таблички — многие из них были старше самого Друккарга, — и остановился перед нишей, где хранилась пластина, о которой он знал, но которую не открывал никогда.

Он взял её в руки, и она оказалась тяжёлой — невесомо тяжёлой, как будто внутри неё, в камне, была заключена не просто запись, а само время, сжатое до размеров ладони. Письмена на ней были не багровыми, как на большинстве записей Друккарга, и не белыми, как те, что проступали на стенах Дома Первой Паузы; они были чёрными — глубже тьмы, гуще любой ночи, как будто их вырезали из самого Дна и принесли сюда, не дав отогреться. Астерион читал не буквы, а смыслы, и то, что он прочитал, заставило его стебельчатые глаза расшириться. На пластине было записано нечто, о чём игвы не говорили вслух, не писали в книгах и старались не думать. Это была запись о том, что произошло с Люцифером после падения, — не история о свободе, которую рассказывал Ругг, и не легенда о гордом изгнаннике, которую пели в капищах, а свидетельство о том, что Люцифер нашёл или потерял в глубине, куда ушёл.

Он не был один в глубине: ему навстречу, из самых недр, из того, что лежало на Дне, поднялось нечто — старше его, старше мира, старше самого времени. Оно не имело имени, потому что имена нужны тем, кто живёт во времени и надеется в нём остаться; но оно имело волю, имело цель и имело голос, который звучал в глубине так, как звучит в глубине любое эхо: без источника, со всех сторон сразу. Люцифер говорил с ним — не как с равным, хотя был свободен, а как говорят с тем, кто старше и знает больше.

И в этом разговоре, в этой встрече, в этом слиянии — Астерион не смог бы сказать, что именно произошло, — Люцифер не остался тем, кем был. Что-то вышло из него, и что-то вошло в него, и то, что вышло, игвы позже назовут его ошибкой, его незавершённым замыслом, его падением во второй раз. А то, что вошло, они назовут Гагтунгром.

Астерион читал пластину, и в его сознании складывалась картина, которую он не хотел видеть и не мог не видеть. Гагтунгр был не просто демоном, не просто «верховным противником всех сил Света» и не просто именем, которое произносили в капищах с той осторожностью, с какой произносят название болезни; Гагтунгр был тем, что осталось от Люцифера после того, как Люцифер — свободный, гордый, прекрасный — встретился с тем, что лежало на Дне, и позволил этому войти в себя. Он был падением Люцифера — вторым падением, тем, о котором не рассказывали в школах и о котором молчали даже Чтицы, произносившие вслух совсем другие слова.

Астерион отложил пластину, и руки его дрожали — если у игв, лишённых человеческих нервов, вообще бывает дрожь. Он стоял перед нишей, и в его сознании, впервые за сто сорок три цикла, рушилось то, во что он верил. Он верил в свободу Люцифера, верил в то, что игвы — наследники этой свободы, а не случайные её квартиранты, и верил в то, что они созданы по образу и подобию того, кто выбрал тьму, чтобы не быть средством для чужого замысла. Но если Люцифер — свободный, гордый, прекрасный — сам стал средством для замысла другого, для замысла того, что лежало на Дне, тогда игвы были не наследниками свободы, а наследниками второго падения: наследниками ошибки, наследниками тюрьмы, которую они сами называли свободой и за которую платили кровью каждые двенадцать циклов. Он стоял в Тёмном зале, глядя на пластину, и знал, что не расскажет об этом никому.

Не потому, что боялся; потому, что сам не был уверен, что сможет вынести правду до конца, а правда, которую не выдерживает тот, кто её несёт, имеет обыкновение ломать и тех, кому её передают. Но он знал, что должен узнать больше, — и это знание было тяжелее самой пластины.

В ту ночь Астерион не вернулся в свои покои. Он остался в Тёмном зале, среди стеллажей, среди записей о том, что происходило в глубинах, и читал — сначала глазами, потом памятью. Инфраогни погасли в положенный час, как их всегда гасили Чтицы, знавшие, когда в зале не должно быть света, и он продолжал читать в темноте, внутренним зрением, тем органом, который у игв называют шестым чувством и который позволяет видеть скрытое от глаз. Он видел падение Люцифера, видел встречу с тем, что лежало на Дне, видел слияние — и видел то, что из него родилось: не имя, не существо, а замысел. Замысел старше игв, старше шрастров, старше самого Друккарга: о том, чтобы однажды, когда чаша гавваха переполнится, выйти на поверхность и занять место, которое этому замыслу принадлежит по праву старшинства.

— Вот оно, — прошептал Астерион в темноте.

— Вот почему мы здесь. Вот для чего мы нужны.

Он не знал, кому говорит — себе, тьме, Люциферу или тому, что носило имя Гагтунгр. Он знал только, что теперь видит всё целиком: не комнату, в которой стоит, а весь дом, построенный вокруг него, с лестницами, которые ведут не туда, куда кажется, и с дверями, которые открываются только снаружи. И то, что он увидел, было не свободой; это была клетка — огромная, тёмная, удобная, с привычными запахами и обжитыми углами, но клетка.

Он стоял в темноте и понимал, что впервые в жизни видит правду. Правда была простой: игвы — не наследники свободы, а инструменты, и не Люцифера, а того, кто лежал на Дне. И Люцифер, и игвы, и весь Друккарг с его капищами и школами были частями замысла того, кто ждал в глубине и умел ждать дольше, чем длится род. Он не произнёс этого даже шёпотом. Но этой ночью, когда он наконец вышел из Тёмного зала, он знал, что держит в руках нечто, что может разрушить и его самого, и всё, что он построил.

И он знал, что не сможет отбросить это. Оно было правдой, а правда, как он теперь понимал, освобождает не всегда — иногда она связывает крепче любой клятвы.

На следующий цикл Астерион делал то же, что делал всегда: принимал доклады, отдавал приказы, смотрел на карту мира, мерцающую багровыми линиями. Никто из Великих Игв не заметил в нём перемены. Никто, кроме Ксерата, — но Ксерат молчал, потому что не знал, что именно изменилось, а спрашивать у Верховного о том, что изменилось, было не положено. Только Чтица Росы — старейшая, с ожерельем из засохших капель, — остановила его у входа в капище, когда он проходил мимо, погружённый в свои мысли и не замечавший ни стен, ни стражи.

— Верховный, — сказала она.

— Ты был в Тёмном зале.

Астерион остановился и обернулся так резко, что полы его одежды качнулись. Он не любил, когда его заставали врасплох, и ещё меньше любил, когда заставали в мыслях, которые он не собирался показывать.

— Откуда ты знаешь?

— Я — Чтица Росы. Я знаю, когда в моём городе открывают то, что открывать не следует. Я знаю и тогда, когда в нём читают то, что читать не следует.

Астерион долго смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни вызова, ни оправдания: только усталость того, кто слишком долго нёс груз и вдруг обнаружил, что груз этот видели все.

— Ты знала. Ты всегда знала. О пластине. О том, что на ней записано. О том, что Люцифер... — он не договорил.

Чтица Росы медленно кивнула, и капли её ожерелья качнулись, глухо стукнув друг о друга. Этот звук она слышала всякий раз, когда соглашалась с тем, чего не могла изменить.

— Значит, ты теперь знаешь. Ты знаешь, что мы — не то, чем кажемся. Что наша свобода — не свобода. Что наш Гагтунгр — не просто демон, а что-то большее, что-то, что старше и глубже, чем мы способны себе представить.

— И ты молчала, — сказал Астерион.

— Ты знала и молчала. Все эти циклы.

— Я молчала, потому что молчание — это тоже служение, — ответила Чтица.

— Не каждому дано нести знание. Не каждому дано знать, что его свобода — это клетка. Знание — как яд: в малых дозах оно укрепляет, в больших убивает.

— И ты решила, кому дать этот яд?

Чтица посмотрела на него долгим взглядом, и в её глазах, давно потерявших прозрачность, не было ни хитрости, ни торжества. Она смотрела так, как смотрят на больного, который ещё не знает, что болен и что жалеть его придётся сильнее, чем он предполагает.

— Нет, Верховный. Ты сам пришёл за ним. Ты сам взял его. Я только не остановила тебя, потому что видела: ты готов. Или почти готов.

— Почти?

— Почти, — повторила Чтица.

— Потому что даже теперь, зная правду, ты не задал мне самого главного вопроса.

Астерион ждал, и молчание между ними длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы оно стало ощутимым. Он уже понимал, что вопрос ему не понравится, но отступать было поздно, да и некуда.

— Какой вопрос? — спросил он наконец.

— Ты не спросил, — сказала Чтица, — почему тот, кто лежит на Дне, ждёт. Чего он ждёт? Если он так силён, если он так стар, если замысел его так велик — почему он не действует сам? Почему ему нужны мы?

Астерион молчал: он не думал об этом, он думал только о том, что игвы — инструменты, и ни разу не задал себе вопроса, зачем инструменту хозяин, если хозяин может действовать сам.

— Чего он ждёт? — спросил он.

Чтица Росы долго молчала, и когда она заговорила, голос её был таким тихим, что Астериону пришлось наклониться к ней. В капище было пусто, но она всё равно говорила так, будто стены могли услышать и передать дальше.

— Он ждёт, когда мы создадим то, что он не может создать сам. То, что может быть создано только на поверхности, только в мире людей. Он ждёт, когда мы подготовим для него сосуд — человека, который станет его дверью в этот мир.

Астерион замер, и вопрос вышел из него сам, прежде чем он успел его обдумать:

— Человека?

— Да, Верховный. Это то, о чём молчат даже в Тёмном зале. Это то, для чего существует операция «Агасфер»: не для того, чтобы мы вышли на поверхность как равные, а для того, чтобы на поверхность вышел он — в облике, который смогут принять люди. В облике того, кто будет их другом, их спасителем, их царём.

Астерион стоял не двигаясь, и в его сознании, впервые за все его циклы, складывалась картина, которую он не мог не увидеть: его народ, его город, вся его цивилизация с её капищами и школами — всё это было лишь ступенью, инструментом, подмостками для того, чтобы на сцену вышел он, один, и никто больше. Тот, кто лежал на Дне, носил имя Гагтунгр, и он же был Люцифером — тем, кто стал чем-то большим, чему не нашлось имени. И Астерион, Верховный Игва Друккарга, понял в этот момент, что всё, во что он верил, — свобода, наследие, замысел — было частью замысла, которого он не выбирал. Он не сказал об этом Чтице и не сказал никому другому; теперь он носил это в себе так, как носят невынутое стекло. Но когда он шёл по Друккаргу, по своему городу, по своей столице, по своей тюрьме, он впервые за долгие циклы смотрел на неё не как на достижение, а как на клетку. И в глубине его сознания, на самом дне, где лежали прогнанные мысли, шевельнулась одна, последняя, самая тяжёлая:

«А если он выйдет — что станет с нами? С народом, который он создал для этого? С инструментом, который завершит его замысел?» Он не знал ответа, но знал, что должен его узнать, — и в тот же вечер, вернувшись в свои покои, дал Ксерату странный приказ, которого тот не понял и не осмелился переспросить: — Найдите мне всё, что записано о человеке. О том, каким он должен быть, чтобы стать сосудом. О том, как его создать. — Верховный... — начал было Ксерат. — Делай, — перебил его Астерион. — И не задавай вопросов. Пока рано. Ксерат поклонился и вышел, а Астерион остался один, глядя на карту мира, на багровые линии, на узлы, на точки, где сходились потоки страха и желания, и думал о том, что теперь знает правду. Он знал теперь, что такое свобода, что такое Люцифер и что такое Гагтунгр, и знал, что всё это лишь ступени на лестнице, ведущей к тому, что должно выйти на поверхность. Он не знал только одного: кто он сам на этой лестнице — ступень, врата или привратник. Но он знал, что рано или поздно это узнает, и от этого знания ему уже не уклониться. И в темноте за окном, в глубине, под всеми слоями, подо всем, что существовало, что-то, что ждало так долго, улыбнулось. Потому что оно знало ответ, знало его всегда и ждало только одного: чтобы Астерион пришёл к нему сам.

В тот же день, позже, Чтица Росы спустилась вниз, в нижние ярусы, туда, где находились школы. Она не была обязана это делать: Чтицы не посещали школы, если этого не требовали обстоятельства. Но в этот день обстоятельства требовали, и она шла медленно, придерживая рукой тяжёлое ожерелье из засохших капель, которое на каждом шагу напоминало о том, сколько их было и сколько ещё будет.

Она вошла в класс, где Ругг читал свою лекцию, и остановилась у двери, никем не замеченная. Она слушала его рассказ о Люцифере, о свободе, о цене — и ей, знавшей больше, чем любой учитель, слышалась в этих словах не только правда, но и ложь. Не та ложь, которую игвы называли ложью: они не лгали, когда рассказывали о свободе.

Это была другая ложь — ложь умолчания. Ругг не рассказывал ученикам о том, что было дальше, о том, что произошло с Люцифером после падения, куда он попал и что увидел там, в глубине. Чтица Росы знала эту часть истории.

Она не была записана ни в одной книге и не была рассказана ни в одной школе: её передавали только Чтицы, из поколения в поколение, шёпотом, в капищах, в час малой очистки, когда город становился особенно тихим. Она знала, что Люцифер — изгнанный, низвергнутый, проклятый — не нашёл в глубине того, что искал. Он нашёл не свободу, а одиночество; не свет, который можно зажечь самому, а тьму, в которой не было ничего, кроме него самого и его выбора. И в этой тьме, в этом одиночестве, он понял то, что понял бы любой, кто слишком дорого заплатил за свободу, лишённую смысла: что свобода без цели — это тюрьма, только без стен. Чтица Росы не сказала этого Руггу и не сказала этого никому, а уходя из класса, она знала, что несёт в себе знание, которое не могло быть записано ни в одной книге: что история, которую игвы рассказывают своим детям о Люцифере, — это только половина истории.

И что вторая половина, о которой молчат, — это история о том, что случается со свободой, когда она не находит себе достойного применения. Она не знала только одного: что эта вторая половина — самая страшная из всех.

Астерион той ночью снова не спал. Он стоял у карты мира, смотрел на багровые линии, на узлы, на точки, где сходились потоки страха, и думал о Люцифере — не о том, что рассказывал Ругг, а о том, что Чтица Росы знала и о чём молчала. Он знал эту вторую половину давно, с тех самых пор, как впервые спустился к Дну и услышал там дыхание. Он знал, что свобода без цели — это пустота, а пустота — это то, что лежит на Дне, подо всеми слоями, и ждёт.

— Мы не ошибка, — прошептал он в темноту.

— Мы — не ошибка.

Но слова звучали в пустоте капища, и пустота, казалось, отвечала ему: «Ты сам не веришь в то, что говоришь». Он прогнал мысль, как прогонял все прочие, и мысль, как и положено прогнанной мысли, легла на дно его сознания — рядом с той, что была об улыбке, с той, что была о псалмах, с той, что была о дыхании. И этой ночью, когда он наконец позволил себе закрыть глаза, ему снова приснился сон: он стоял на берегу светлого океана, и с того берега, из глубины, ему улыбнулось что-то. Но на этот раз он понял, кто это был, и понял, что Люцифер не улыбался ему, как другу. Он улыбался ему так, как смотрят на того, кто должен завершить начатое, — и в этом взгляде не было ни сочувствия, ни радости, а было только одно ожидание, терпеливое и почти ласковое.

Астерион проснулся с чувством, которому не мог найти названия. Он стоял в темноте капища, и багровые линии карты мира мерцали перед ним, как нити паутины, в которой, как муха, застрял его собственный народ.

— Мы — не ошибка, — прошептал он снова.

— Мы — не ошибка.

Но в глубине, на дне его сознания, всё ещё лежала мысль, которую он не мог прогнать. Она была о том, что ошибка Люцифера — не в том, что он выбрал свободу, а в том, что он не понял: свобода — это не то, что выбирают раз и навсегда. Свободу выбирают каждый день, каждый цикл, каждую минуту, и тот, кто перестаёт выбирать, — даже свободный, даже гордый, даже прекрасный, — постепенно превращается в то, что лежит на Дне и ждёт. Этой мысли Астерион не открыл никому.

Но этой ночью он впервые за долгие циклы не мог заснуть, глядя на карту мира, которая, как он теперь чувствовал, была не картой, а чертежом его собственной тюрьмы.

ГЛАВА 6. ЛЕГИОНЫ ПАДШИХ

«Всякое восстание начинается с одной души. А завершается тысячами, которые не поняли, за что встали. Те, кто первыми подняли знамя, уже не помнят его цвет, — но продолжают сжимать древко, потому что разжать пальцы — значит признать, что войны не было вовсе.» — Из трактата о природе бунта, библиотека Чтиц Росы

История Люцифера была историей одной души, и потому она укладывалась в слова легко, почти празднично. О ней можно было рассказывать с подъёмом и с огнём в голосе, как рассказывают о существах, у которых хватило дерзости поднять руку на самый порядок вещей. История его легионов была историей многих, и в Друккарге её слушали иначе — тише, внимательнее, с той внутренней неловкостью, какую испытывает существо, узнающее в чужой судьбе собственные черты. В ней, как в тёмном зеркале, отражалась судьба самих игв: тысячи встали однажды под знамя, которое выбирали не они, и тысячи до сих пор держатся за древко лишь потому, что разжать пальцы означало бы признать бессмысленность всего пройденного пути.

Ругг, учитель школ Друккарга, читал о легионах отдельную лекцию — не в большом зале, где говорили о падении и о Дне, а в нижнем классе, куда багровый свет проходил сквозь толщу камня и ложился на пол тяжёлыми неровными пятнами. Молодые игвы сидели перед ним на каменных глыбах, поджав длинные ноги, и в их стебельчатых глазах, ещё прозрачных, не накопивших мути, отражались эти пятна и медленное движение его шестипалой руки. Лекция эта не была такой торжественной, как рассказ о Люцифере: в ней было меньше огня и больше горечи, и Ругг знал, что так и должно быть, потому что легионы падших — не история славы, а история цены. Он обвёл взглядом зал, задерживаясь на каждом лице чуть дольше, чем требовалось, — так смотрят, когда хотят запомнить не лица, а степень готовности, написанную на них.

— Вы должны понять, — говорил он, и голос его в тесном классе звучал глуше обычного, — что Люцифер не восстал один. Вокруг него, как вокруг всякой великой идеи, собирались другие: одни по убеждению, другие по слабости, третьи потому, что выбор уже был сделан за них, а они просто не успели этого заметить.

— Их называли по-разному: подвижники, сообщники, легион падших. У них были имена, и эти имена сохранились в наших архивах, хотя сами носители уже никогда не вернутся к тем, кто был им дорог. Мы храним имена дольше, чем память о том, что эти имена значили, и в этом есть своя справедливость, потому что имя — последнее, что остаётся от существа, когда от него не остаётся ничего другого.

Первым из них был тот, кого в людских книгах называют Сатаной. Имя это не собственное, как вы понимаете, а скорее должность, титул, звание противника — то, чем называют того, кто стоит напротив, не спрашивая, как его зовут. В мире Света, где всё построено на порядке и иерархии, у него было другое имя, и оно не сохранилось: игвы никогда не произносили его вслух, а люди никогда его не знали.

Сатана был вторым после Люцифера — его заместителем, его правой рукой, тем, кто исполнял приказы и держал в порядке всё, что требовало порядка. Когда Люцифер поднял знамя, Сатана стоял рядом, и стоял не потому, что разделял его идеи до конца, во всяком случае не с самого начала, а потому, что был верен. Верность была для него важнее истины: он принадлежал к тем существам, которые выбирают однажды и уже не перевыбирают, для которых сама мысль о втором выборе была бы разрушением себя. Ругг рассказывал об этом с особой интонацией — той, какой рассказывают о вещах, к которым примешано слишком много личного и о которых поэтому говорят ровно, почти сухо, чтобы голос не выдал больше, чем нужно.

— Сатана не был глупцом. Он видел риски так же ясно, как и Люцифер, и, может быть, яснее. Но он верил в своего господина больше, чем в себя, и когда господин сказал «иди», он пошёл — без вопросов, без колебаний, без права на сомнение, потому что сомнение для такого существа было бы предательством.

Он сделал паузу, и она вышла длиннее, чем он рассчитывал. Следующую фразу нужно было произнести тише, а тишина в классе и без того стояла такая, что в неё было страшно что-то добавлять.

— Вы должны понимать: в этой истории нет героев и злодеев в вашем значении слов. Есть только выбор и его последствия. Сатана сделал выбор, и последствия этого выбора пали и на него, и на миллиарды существ, не имевших к этому выбору никакого отношения. Именно так и работает верность: она кажется делом двоих, а расплачиваются за неё все, кто оказался в пределах досягаемости.

Вторым был Вельзевул — тот, кого в древних книгах называли «повелителем мух». Имя это, как поговаривали Чтицы Росы, было насмешкой врагов, но Вельзевул принял её и сделал своей, потому что уважал только тех, кто умеет смеяться над собой, и потому, что насмешка, взятая в собственные руки, перестаёт быть оружием против тебя.

Вельзевул был главой мятежной группы, и место у него было особое: если Люцифер был душой восстания, а Сатана — его волей, то Вельзевул был его голосом. Он умел говорить так, что огонь, горевший в словах, передавался слушателям и загорался уже в них, в их собственных обидах и надеждах. Он собирал вокруг себя недовольных, сомневающихся, обиженных и превращал их обиды в топливо — не обещая им ничего определённого, лишь давая почувствовать, что их обида наконец названа вслух и потому имеет право существовать. Он был оратором и идеологом, тем, кто придаёт идее форму, доступную для масс.

— Вельзевул был опаснее Люцифера, — говорил Ругг.

— Потому что Люцифер нёс идею в себе, а Вельзевул раздавал её другим. Идея, разданная тысячам, — это уже не идея. Это вирус. Он заражал ею всех, кто был рядом, и заражал не битвой, не кровью, а словами — теми самыми словами, которые мы, игвы, потом научились использовать в своей вербовке.

Молодые игвы слушали, и некоторые из них, старшие, уже проходили вербовочную подготовку — ту самую, где их учили обращать слова в оружие и где терпеливо объясняли, на какую ноту давить, чтобы существо почувствовало себя понятым. Теперь, слушая о Вельзевуле, они понимали, откуда взялась эта наука и почему наставники говорили о ней с такой уверенностью, будто не изобретали её, а всего лишь вспоминали давно известное.

— Мы учились у них, — сказал Ругг, как будто прочитав их мысли.

— Мы учились у падших, потому что они были первыми, кто показал, как можно управлять толпами без силы, без угроз, без оружия. Только словами. Только обещаниями. Только надеждой, превращённой в поводок.

Третьим был тот, кого людские хроники называют Калигастией. Это имя игвы знали лучше других, потому что Калигастия был связан не со вселенной вообще, а именно с этой планетой, с этим миром, с этим несчастным человечеством, которое игвы готовились завоевать и которое изучали так же прилежно, как изучают замок, который предстоит вскрыть.

Калигастия был князем мира — тем, кому была вверена забота о Земле в те древние времена, когда человечество ещё не вышло из колыбели и всё, что с ним происходило, происходило впервые. Он должен был вести людей, направлять их, защищать; он был их старшим братом, их пастырем, их проводником, тем, к кому они обращались, не зная, что обращаются.

И он предал их.

Ругг рассказывал о Калигастии без гнева — с той ледяной беспристрастностью, которой игвы учили своих детей с самого раннего возраста. Беспристрастность считалась у них высшей формой точности, и он держался её даже здесь.

— Калигастия примкнул к восстанию не из убеждений и не из слабости. Он примкнул к нему из честолюбия. Он посмотрел на Люцифера, на Сатану, на Вельзевула и увидел не мятеж против несправедливости, а возможность: возможность стать выше, чем он был, перестать быть пастырем и стать владыкой. Он продал свой народ — не за тридцать сребреников, а за обещание: обещание власти над теми, кого он должен был вести.

Молодые игвы молчали: в их понимании предательство было естественным инструментом, и они не осуждали Калигастию за то, что он предал людей. Они слушали дальше, чтобы понять, как именно это было сделано, потому что умение предавать было частью их ремесла и учились они ему так же старательно, как учатся считать или читать следы на камне.

— Он не был глуп. Он был осторожен. Он не выходил из тени, пока не убедился, что восстание обречено на успех, и ждал правильно. К тому мгновению, когда он объявил о своём выборе, в мире уже было столько сомнений, столько трещин, столько готовых поверить, что его предательство почти никто не заметил. Все были слишком заняты поисками виноватых, чтобы увидеть, что виноватый — тот, кто ведёт их к ответу.

Но самой важной частью лекции была та, что шла после имён, — та, где Ругг рассказывал о том, что случилось с легионами потом: после падения, после поражения, после того, как восстание закончилось так, как заканчиваются все восстания, начинающиеся ради свободы и завершающиеся ради власти. Об этом в Друккарге говорили неохотно, и Ругг, приступая к этой части, сам становился другим — собранным, сухим, будто закрывал внутри себя какую-то дверь, за которой было слишком много шума.

— Восстание было подавлено, — говорил он, и голос его становился тише, но от этого не менее отчётливым.

— Не силой оружия: оружие здесь ни при чём. Оно было подавлено временем. Временем, которое показало, что обещания, данные на заре, не исполняются на закате; что свобода, ради которой восстали, оказалась свободой для одних и тюрьмой для других; что знамя, поднятое Люцифером, было знаменем не всех, а лишь тех, кто шёл впереди и потому не видел, сколько осталось позади.

Он снова обвёл взглядом зал, и в классе стало так тихо, что слышно было, как в стене за его спиной медленно, капля за каплей, собирается и падает багровая роса.

— Многие из тех, кто встал за это знамя, никогда не узнали, за что встают. Они были увлечены словами Вельзевула, очарованы образом Люцифера, перепуганы угрозами Сатаны; они шли за голосом, не видя лица, и им казалось, что этого достаточно. А когда голос умолк — а он умолк, потому что поражение заставляет голоса замолкать, — они остались одни: с поднятым знаменем, с древком в руках и без войны, в которой это древко можно было бы нести.

Ругг сделал паузу, давая словам осесть в сознании молодых, и по их лицам видел, что слова оседают медленно, как оседает пыль после обвала.

— О некоторых из них известно доподлинно. О тех, кто, поняв, что произошло, попытался вернуться; кто сказал: я ошибался, я не знал, я был увлечён, я сожалею. Таких было немного, но они были, и история их — самая горькая история легионов, горше любого поражения, потому что поражение хотя бы завершает путь, а их путь не завершился ничем.

Он замолчал, глядя перед собой, и молодые игвы ждали продолжения так, как ждут те, кому ещё не сказали самого важного.

— Мы почти ничего не знаем о том, что случилось с ними после, — сказал он наконец.

— Известно только, что некоторые из восставших — те, кто вовремя одумался, — получили прощение. Не все, но некоторые. Их называют «последующе раскаявшимися». В людских книгах о них почти не пишут; для людей они лишь примечание к истории великого падения. Но для нас они нечто большее, потому что показывают: даже падшие могут одуматься.

Он поднял руку и посмотрел на неё — на свою длинную шестипалую руку, покрытую багровыми наростами, на которой каждый палец знал больше, чем иной архив.

— Но будьте осторожны, дети мои. Не обманывайтесь этой историей. Раскаяние не для всех, и те, кто одумался, одумались в тот миг, когда ещё можно было вернуться. Мы живём в мире, где такой миг наступает очень редко и длится меньше, чем успеваешь его заметить. И тот, кто его пропускает, пропускает навсегда.

После лекции Ругга в классе поднялась такая тишина, какой не помнили даже старейшие из игв. Никто не задавал вопросов и никто не перешёптывался; молодые расходились молча, по одному, и каждый нёс в себе услышанное — тяжесть, которая не была ни грузом, ни ношей, а чем-то иным, для чего в языке игв не было слова. Ругг смотрел, как они уходят, и отмечал про себя, кто задержался у порога, кто шёл слишком быстро, а кто слишком медленно: по этому всегда было видно, кого слова достали глубже, чем он сам готов был признать.

Он остался в классе один и сидел на своём месте, глядя перед собой, на пятно багрового света, медленно сползавшего по стене, и думал о том, что рассказал сегодня. Он не соврал молодым — он рассказал им правду, но не всю, как всегда: как всегда, он отдал им ту часть истории, которую они могли вынести, и удержал ту, которую вынести они не могли.

Он удержал историю о Бейтании.

Бейтания — так, по преданию, звали существо из ближнего круга Люцифера, которое присоединилось к восстанию не по убеждению, не по слабости и не из честолюбия, а по ошибке. По той самой ошибке, которая случается, когда правое дело выбирают из-за слов, а не из-за смысла, и когда о правоте судят по тому, как красиво о ней говорят.

Ругг знал эту историю лучше других, потому что она была записана в архивах не общими чертами, а подробно — с диалогами, с датами, с деталями, которые мог хранить только очень долгий и очень настойчивый интерес. Он перечитывал её в разные годы и каждый раз находил в ней новое, потому что сам менялся, а запись оставалась прежней и ждала его неизменной.

Бейтания был среди восставших, и всё, что до него доносилось, казалось ему правильным: слова Вельзевула — разумными, образ Люцифера — величественным, а собственное участие в большом движении, которое меняет мир, — приятным так, как бывает приятно тепло, идущее от чужих костров. Он не спрашивал, куда ведёт движение, и верил, что ведёт оно туда, где будет лучше, где будет свободнее и где можно будет дышать. Он не знал, что дышать в мире восставших будет нечем.

Когда восстание начало проигрывать, когда слова Вельзевула стали покрываться трещинами, когда лицо Люцифера — величественное, прекрасное — начало вздрагивать от страха за себя, Бейтания понял, что ошибся. Не в том, что восстание было неправым: правота в таких делах вещь неопределённая, и он это чувствовал давно. Он понял, что ошибся в том, за что он лично встал, — он хотел свободы, а получил чужую войну, и война эта не спрашивала его согласия ни в начале, ни теперь.

И он попытался выйти из игры, придя к тем, кто был выше его, со словами: я ошибался, я не хочу продолжать, разрешите мне вернуться. Он не просил прощения — он просил разрешения, и это было важно: он не раскаивался в том, что увидел в восстании, он хотел выйти из него, потому что понял, что его обманули. Он хотел вернуться к тому, что было до, — не потому, что оно было лучше, а потому, что оно было его.

Ругг, рассказывая эту историю себе, всегда останавливался на этом мгновении — на том, когда Бейтания решил вернуться. В нём, как в капле воды, отражалось всё, что игвы знали о раскаянии и его цене.

Вернуться ему разрешили, а простить — нет, и в этом расхождении была вся суть: прощение возвращает прежнего, а он уже не был прежним. Он был другим — тем, кто видел, что свободные могут быть слепы, гордые трусливы, а величественные ничтожны. Вернулся он не тем, кем был, а тем, кем стал, и это «стал» было тяжелее, чем любое «не вернулся».

Ругг не рассказывал молодым историю Бейтании, потому что она не была историей о свободе и не была историей о предательстве. Она была историей о том, что правда не всегда освобождает; иногда она просто оставляет тебя стоять посреди поля с разжатыми ладонями, из которых выпало то, что ты держал, и вокруг нет ни войны, ни мира, ни ясности, ни конца. Он поднялся и вышел из класса.

В коридоре, у стены, стояла ученица — та самая, что задавала вопросы о Лилит и о том, что было после падения. Она не смотрела на него, смотрела в пол, на точки багровой росы, которыми был разлинован камень, и, казалось, считала их, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

— Учитель, — сказала она, не поднимая глаз.

— Вы сказали, что те, кто одумался, одумались в миг, когда ещё можно было вернуться. А если миг уже прошёл? Если вернуться уже нельзя?

Ругг остановился и долго смотрел на неё — на её стебельчатые глаза, на складку на лбу, которая у молодых игв появлялась, когда они думали тяжелее, чем могли вынести, и которую наставники учили не разглаживать, а замечать.

— Тогда, — сказал он, — остаётся только одно: нести это до конца. Не как наказание. Как урок. Как память о том, что свобода — это не право, а ответственность. Ответственность за то, чтобы знать, за что ты стоишь.

Ученица подняла голову, и в её глазах, прозрачных, ещё не накопивших мути, стояло нечто, чего Ругг не видел прежде: вопрос, на который он не знал ответа.

— И если я не узнаю, за что стою?

Ругг долго молчал — так долго, что роса успела скатиться по стене ещё на ладонь.

— Тогда ты будешь стоять так же, как они. С поднятым знаменем. Со сжатым древком. И без войны, в которой можно было бы его нести.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив её одну в коридоре, среди багровой росы, среди знаков, которые он сам же научил её читать.

В архивах Друккарга история о «последующе раскаявшихся» хранилась отдельно — не потому, что она была тайной, а потому, что к ней никто не возвращался. Она была записана, но не перечитывалась, как не перечитывают страницы, на которых записано то, что причиняет боль; архивариусы говорили о ней вполголоса и по возможности обходили полку, где лежал свиток.

Ксерат вернулся к ней случайно: он искал сведения о кандидатах для операции «Агасфер» — о том, какие души лучше всего подходят для обработки, какие сопротивляются дольше, какие ломаются быстрее. В одном из свитков, покрытых пылью, которая в Друккарге пахла не старостью, а чем-то похожим на остывший пепел, он нашёл запись, остановившую его.

Запись была об одной душе — той самой, что вошла в легионы Сумеречного Сада несколько десятилетий назад. Душа эта была обработана по стандартному протоколу: память стёрта, инстинкты внушены, кармические узлы укоренены. Всё шло по плану до тех пор, пока эта душа, одна из многих тысяч, не начала вести себя так, как обработанные вести себя не должны.

Она вспоминала.

Не всё — лишь смутные обрывки: лицо женщины, звук голоса, тепло руки. Она не могла назвать ни имени, ни даты, ни места, и её собственные попытки назвать это кончались ничем, но она вспоминала, и это воспоминание, слабое, почти неосязаемое, делало её лечение непрочным, как делает непрочной стену одна-единственная трещина.

Чтицы Росы, занимавшиеся обработкой, доложили об этом Ксерату. Тот приказал усилить обработку: стереть всё до конца, оставить только камни. Но душа, однажды начавшая вспоминать, не поддавалась полному стиранию; каждый раз, когда её память вычищали, через несколько циклов на дне её сознания снова появлялась та же картина — лицо женщины, звук голоса, тепло руки.

Ксерат впервые задумался о том, что это значит. Он был аналитиком и привык к тому, что у всего есть причина, которую можно найти, назвать и записать в столбец; но здесь причина ускользала, и обработанная, лишённая памяти душа продолжала вспоминать, а это была аномалия, которую нельзя было объяснить ни сбоем, ни недосмотром. Он отложил свиток, и в какой-то миг ему показалось, что спрашивать нужно не архив, а себя.

— Что это? — спросил он вслух, и голос в пустом хранилище прозвучал глухо, будто спрашивал не он, а кто-то стоявший у него за спиной.

— Что остаётся в душе, когда из неё вырезали всё, что можно вырезать?

Он не знал ответа, но знал, что ответ этот важен для операции «Агасфер», потому что Агасфер должен был быть создан из души — из чистой, глубокой, могучей души, — и если в такой душе останется то, что невозможно вырезать, оно останется и в нём. С этой мыслью он поднялся и пошёл к Астериону.

Астерион выслушал Ксерата молча и не перебивал: он только смотрел на карту мира, на багровые линии, на узлы, где сходились потоки страха и желания, и по его лицу нельзя было понять, слышит он доклад или собственные мысли. Когда Ксерат закончил, он долго молчал, а потом медленно повернулся, и в этом движении было что-то от усилия, с каким поворачивают тяжёлый камень.

— Ты говоришь, душа вспоминала. Несмотря на обработку. Несмотря на стирание.

— Да, Верховный.

— И она вспоминала одно и то же: лицо, голос, тепло.

— Всё так, Верховный.

Астерион снова повернулся к карте и провёл пальцем по линии, ведущей к Сумеречному Саду, к точке, где находились легионы.

— Ты знаешь, что это было?

— Нет, Верховный. Я не знаю. Я пришёл спросить вас.

Астерион молчал так долго, что Ксерат успел услышать, как в соседнем ярусе пересыпают камни. В его стебельчатых глазах, широко раскрытых, отражалось нечто, чего Ксерат не видел в них прежде: отблеск мысли, которую Верховный не хотел произносить вслух и всё же произнёс.

— Это была любовь, — сказал он наконец.

Ксерат замер, и в его молчании было больше испуга, чем он позволил бы себе показать.

— Любовь? Но у людей нет...

— У людей есть. Это единственное, что вырезать нельзя. Мы можем стереть память, можем внушить ненависть, можем превратить человека в орудие. Но если в его душе есть любовь — настоящая, глубокая, не знающая слов, — она останется. Она будет лежать на дне, как камень, который невозможно ни разбить, ни растворить, и однажды, когда обработка ослабнет — а обработка всегда ослабевает, Ксерат, она не может держаться вечно, — она поднимется.

Ксерат молчал, и в этом молчании было больше вопросов, чем он решился бы задать вслух.

— Что нам с этим делать, Верховный?

Астерион посмотрел на него — так, как смотрят на инструмент, который вдруг оказался сложнее, чем предполагалось при его изготовлении.

— Ничего. Пока ничего. Мы будем работать с этим, будем использовать это. Любовь — слабость, но она же и сила; она тот крючок, за который можно зацепить душу и вести её куда угодно. Если мы научимся её использовать, мы получим инструмент более совершенный, чем ненависть, потому что ненависть заставляет бежать, а любовь заставляет идти.

Он сделал паузу, и голос его стал тише.

— Но сначала узнайте, что это. Узнайте, что остаётся на дне, когда из души вырезают всё, потому что там, на дне, может оказаться нечто, чего мы не ожидали.

Ксерат склонил голову и вышел, унося с собой слово, которое теперь предстояло носить.

Астерион остался один у карты: он смотрел на линии, ведущие к Сумеречному Саду, к легионам, к той душе, которая вспоминала, и думал о том, что любовь, о которой он только что говорил так спокойно и так складно, была для него не просто термином из протокола. Он знал её так, как знают единственный звук в тишине — тот, который нельзя перестать слышать, даже когда он умолкает.

Он не сказал этого Ксерату и не сказал никому другому, потому что в Друккарге не было существа, которому можно было бы это сказать. Но в глубине его сознания, на самом дне, где лежали прогнанные мысли, шевельнулась одна — та, что была об улыбке в светлом океане, о той, что ждала в глубине, о псалмах, меняющих голос. Он не прогнал её, потому что не мог.

Он смотрел на карту мира и думал о том, что любовь, которую он знал, — не его любовь и не любовь игв. Это была любовь того, что лежало на Дне, то единственное, что у него осталось после падения и что он с тех пор берёг, сам не признаваясь себе, что берёг. И она всё ещё была там, и она ждала.

А в Сумеречном Саду, в тёмных глубинах, куда не доходил свет и куда редко заглядывали игвы, одна обработанная душа — та самая, что вспоминала, — открыла глаза и посмотрела в темноту. Она не помнила своего имени и не помнила, где находится; она не помнила ничего, кроме одного — лица женщины, звука голоса, тепла руки, — и этого одного было довольно, чтобы темнота вокруг не казалась ей окончательной.

И она поняла, что ждёт, хотя не знала чего: знала только, что ждала всегда, всю свою нынешнюю жизнь, с первого дня, которого не помнила, и что дождаться означает узнать, кто она на самом деле.

Она всё ещё ждала.

В Сумеречный Сад в тот же цикл спустился Игва-Инструктор по имени Шанду — тот самый, чьё слово решало судьбу тысяч душ. Он нечасто появлялся в Саду: его работа была наверху, среди живых, среди снов, среди страха, который он умел собирать и раскладывать по сосудам, как собирают урожай. Но в этот раз он пришёл, потому что слух о душе, которая вспоминала, дошёл и до него, а слухи в Друккарге имели неприятное свойство оказываться точнее донесений.

Шанду не любил чудес: он верил в обработку, в протокол, в точность и полагал, что всё непонятное есть либо недосмотр, либо сбой. Душа, которая вспоминала после обработки, была для него не чудом, а сбоем, а сбои, как он знал из опыта, надо устранять быстро, пока они не заразили остальных.

Он спустился в тёмные глубины Сада, где содержалась та душа, и остановился у входа в камеру, рассматривая её через щель в двери. Душа была не одна: рядом с ней, на единственной в камере плите, сидела другая — сидела так, как сидят рядом с больным, близко, но не касаясь, готовая помочь и не мешая.

Шанду не понравилось это зрелище, потому что обработанные души не сидели рядом друг с другом, не помнили друг друга и не знали, что такое «рядом»; они знали только «здесь» и «не здесь», и этого им хватало. Он вошёл в камеру, стараясь ступать так же бесшумно, как ступал всегда, и всё равно услышал, как его шаг отозвался в тишине.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он ту, что сидела на плите.

Душа подняла голову, и её глаза были пустыми — так пустыми, как положено обработанным, — но в них, в самой глубине, почти неуловимо, мерцало нечто, чему Шанду не смог бы подобрать ни одного из своих слов.

— Она плакала, — сказала душа.

— Я слышала. Я пришла.

— Она не может плакать. У неё нет слёз.

— Она плакала без слёз. Я слышала. Я пришла.

Шанду долго смотрел на неё, и молчание в камере сделалось таким плотным, что ему почудилось, будто он слышит собственное дыхание, — впервые за много лет. Он не знал, что сказать: его протокол не предусматривал таких случаев, когда обработанная душа слышит плач другой обработанной души и приходит к ней.

Он мог бы доложить об этом Ксерату. Мог бы приказать переобработать обеих, и никто в Друккарге не сказал бы ему дурного слова. Но он не сделал ни того, ни другого; он сделал то, чего не делал никогда: вышел из камеры и оставил их вдвоём.

Он не знал, почему так поступил, и это незнание было неприятнее любого наказания. Но когда он поднимался наверх, обратно в Друккарг, по бесконечным ярусам, где камни были теплее человеческой крови, он чувствовал, что в его сознании застряла одна мысль, как застревает в зубе осколок: мысль о том, что души, у которых не должно быть ничего общего, нашли это общее. Что-то было им общим — что-то, что не стёрлось при обработке, что-то, что лежало глубже памяти, глубже инстинктов, глубже всего, с чем работал его протокол. Он не знал названия этому «что-то», но знал, что оно есть и что оно не подчинялось приказам.

Когда Шанду вернулся в Друккарг, он не пошёл докладывать Ксерату. Вместо этого он спустился в нижние ярусы, туда, где находились капища Чтиц Росы, и разыскал старейшую — не по чину, а потому, что о ней говорили, будто она помнит времена, о которых не помнят архивы.

— Чтица, — сказал он.

— Я пришёл из Сада. Там есть души, которые... которые ведут себя не так, как должны.

Старейшая Чтица посмотрела на него долгим взглядом — таким, каким смотрят не на пришедшего, а на то, что он принёс с собой.

— Ты видел любовь, — сказала она.

Шанду замер, и от этого слова ему стало холодно так, как не бывало холодно даже в глубинах Сада.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я видела её раньше. Не в Саду — в других местах. Она всегда приходит так: тихо, без спроса, туда, где никто её не ждёт. Она не спрашивает разрешения. Она просто есть.

Шанду молчал, потому что не понимал, и потому что понимать не хотел.

— Но обработка...

— Обработка вырезает память. Обработка вырезает инстинкты. Обработка вырезает всё, что можно вырезать. Но есть одно, чего она вырезать не может, и это не память и не инстинкт: это сама суть того, кем была душа до того, как стала нашей. Это то, что остаётся на дне, когда вычерпана вся вода.

— И что это?

Старейшая Чтица посмотрела ему прямо в глаза.

— То, что игвы называют Воспоминанием Лилит. То, что люди называют любовью. То, что не уничтожается никогда, потому что оно — не часть души. Оно — сама душа.

Шанду молчал и ждал, что она добавит что-нибудь ещё: приказ, указание, способ борьбы. Но она только покачала головой, и в этом движении было больше усталости, чем в иных долгих речах.

— С ним нельзя бороться, Шанду. С ним можно только работать, и лучше работать, а не бороться: тот, кто борется с любовью, борется с самим собой, а тот, кто борется с собой, проигрывает всегда.

В архивах Друккарга, в свитке, который Ксерат нашёл случайно и к которому потом возвращался много раз, была запись, сделанная рукой не игвы. Она была начертана на пластине из чёрного камня, и письмена её были не багровыми, а того цвета, которого в архивах не было: цвета засохшей крови, ставшей почти чёрной.