Czytaj książkę: «История бывшего абитуриента»

Глава 1

Арсен

…Издавая натужный вой, по усыпанной некрупными камнями дороге круто вверх взбирался зеленый мотоцикл. Короткий подъем вскоре закончился и рев мотора перешел в характерный и легко узнаваемый мотолюбителями звук. Он сидел за рулем, стараясь объезжать лежащие камни, но не всегда это получалось и тогда мотоцикл слегка потряхивало, что отдавалась резкой болью в голове. Негнущиеся болотные сапоги на ногах затрудняли переключение скоростей, но он не обращал на это внимания. Как он полагал, сидевший сзади него длинноволосый парень в светлой рубашке, которого он вначале, ошибочно, принял за брата Валерыча, обеими руками держался за толстую полукруглую резиновую ручку заднего сиденья. Жесткие тычки в правую часть поясницы говорили Арсену о том, что бандит так и не выпустил пистолет из руки. Арсен опасался, что при очередном подскоке мотоцикла кашлатый случайно нажмет на курок и выстрелит в него. Ему было страшно от приставленного пистолета, от произошедшего недавно в его доме, но еще страшнее казалось то, что эта поездка может оказаться напрасной.

Что им от него нужно, он уже особо не думал – все в его пробитой голове крутилось вокруг того, чтобы не сбиться с дороги, и чтобы эти животные были на месте.

Второй пассажир, несколько минут назад чуть не задушивший его в доме, завозился сбоку в коляске, устраиваясь удобнее, потом с трудом вытащил из нее правую ногу и каким-то образом поставил ее на подножку. Конечно, из-за своих габаритов он должен был испытывать неудобства в этом тесном для него прицепе.

Дорога, по которой ехал мотоцикл, была проложена по верху невысокой, метров двадцати в высоту, возвышенности с осыпающимся каменистым склоном, имеющей относительно правильную форму и, казалось, состоящую из множества сомкнутых, со срезанными верхушками, длинных параллельно расположенных горок. Это было какое-то огромное фантастическое бледно-зеленое плато с многочисленными переплетающимися дорогами, спускающимися и поднимающимися с одного среза на другой. Можно было догадаться, что оно имело искусственное происхождение, но со временем заросло жухлой травой и приобрело подобие естественно-природного места. Кое-где даже выросли деревья. Встречались и груды больших разломанных зернистых камней с красивыми вкраплениями синего, зеленого и коричневого цвета.

Плато было сооружено из когда-то давно снятого экскаваторами верхнего слоя земли. Со временем это рукотворное сооружение покрылось неприхотливыми растениями, обтесалось ветрами и редкими дождями и приняло подобие приподнятой вверх огромной долины, иссеченной неглубокими оврагами. В народе оно называлось «отвалами».

Под редкими чахлыми деревцами или между камнями встречались следы костров, разбросанные белые кости животных и битые бутылки. Он уже знал, что все это безобразие было оставлено местной поселковой молодежью, в основном подростками, утаскивающими сюда, подальше от людских глаз, выкраденных собак и устраивающих тайные оргии, где основными блюдами были шашлыки, кэчжан, кя-дя, хе и прочее подобное с явно не русскими названиями. Воровство дворовых псов с некоторых времен стало бедствием для местного населения. Как оказалось, даже самый свирепый волкодав мог быть утащен со двора этими кандидатами в преступники. Однако, по понятным причинам, пропадали в большинстве случаев молодые и упитанные друзья человека.

Объяснялось все просто – в республике проживало достаточно много потомков переселенных с Дальнего Востока в 1937 году корейцев, в рационе которых присутствовало мясо собак. Конечно, это не могло долго оставаться в секрете и не выйти за пределы круга добровольно-принудительно приехавших переселенцев. Разве могли новые местные друзья прижившихся в этой благодатной земле корейцев оставить столь экзотические блюда без внимания? Особенно молодежь. Ну а в мутные девяностые годы это стало чуть ли не культовым ритуалом у подростков. Тем более, что для организации этой оргии почти не нужны были деньги, которых, как должны помнить взрослые мужчины, у подрастающего поколения никогда не бывает в достатке.

Он вез их в сторону свалки отходов находящегося неподалеку от поселка мясокомбината. В том месте, как он знал на собственном опыте, наверняка никого не было, кроме своры одичавших собак. Люди нормальные там, да и вообще в отвалах, без особой нужды не появлялись. Только изредка ночью приезжала машина и втихушку сбрасывала с этой бойни то, что уже ни в какую колбасу нельзя было затолкать – это он узнал от соседа, когда рассказал ему про последнюю встречу с псами. Два раз Арсен попадал туда, когда обкатывал свой мотоцикл после мелкого самостоятельного ремонта. И оба раз эта свора внезапно выскакивала откуда-то и со страшным лаем кидалась на мотоцикл. Первый раз он решил, что это просто бродячие псы, бегающие в поисках еды. Когда второй раз он, запутавшийся в однообразных пересекающихся каменистых дорогах, опять заехал туда, они его чуть не достали. Повезло, что псы поздно выскочили на быстро едущий Урал и потому набросились только со стороны коляски и не могли дотянуться до него. После этого Арсен понял, что это их территория и туда не стоит соваться.

Подъезжая к этому злополучному месту, куда ни при каких других обстоятельствах не поехал бы добровольно, он резко крутанул и отпустил мокрую от пота ручку газа. Урал, до этого ехавший не спеша и ровно, взревел и сделал прыжок. Как никогда, он хотел, чтобы на него, на них, напали эти звери! Если их сегодня нет на месте – то все, ему конец…

Так же неожиданно, как и в прошлые разы, из тени больших камней с лаем выскочила собачья свора и, полукольцом охватив продолжающий ехать мотоцикл, бешено запрыгала, приспосабливаясь к его ходу. Казалось, их стало еще больше. Однозначно, что с прошлого лета они прибавили в весе и размерах. Усилием воли Арсен сдерживал правую руку, так и норовившую добавить скорости и оторваться от этой стаи. Он это ожидал и морально был готов к такой встрече, но его недобрые пассажиры – нет.

Псы, страшно рыча и лая, стремились на ходу схватить незваных гостей за ноги. Те, которым не хватило места с боков мотоцикла, царапая когтями краску крыла и запасное колесо, пытались сзади вскочить на коляску. Рыжий зверь с порванным ухом уже несколько раз пробовал вцепиться в левую ногу Арсена, но его тупые желтые клыки только скользили по толстой резине болотных сапог. «Хорошо, что эти гады хоть сапоги дали надеть», – мелькнуло в голове Арсена. Сидящий сзади него бандит заорал матом и выстрелил в упор в морду пса, вцепившегося в его левую голень. Грохот пистолета, визг и вой ошеломили седоков. «Валеркин брат» продолжал пальбу. Второй, смуглый здоровяк, закупоренный в коляске, тоже что-то кричал и пытался отбиться руками и ранее вытащенной из коляски ногой.

«Повезло, повезло, повезло! Ну, давай, давай, давай!», – кричал Арсен про себя, напряженно высматривая нужное место. Еще секунды две-три он тянул за мотоциклом всю свору, потом вильнул влево и резко тормознул на самом краю обрыва, под острым углом к его краю. Он помнил, что в этом месте, сразу слева от дороги, был очень крутой склон, спускающийся к реке, отделяющей отвалы от небольшой пустоши перед дальним концом поселка. Последний раз, убегая от этих собак, он чуть не свалился туда вместе со своим мотоциклом.

Рыжий пес, не ожидавший такой подставы, беззвучно улетел вниз. Вслед за ним, но уже с воем, покатился еще один зазевавшийся зверь. Опешившие животные на какое-то мгновение остановили свою атаку. Не глядя, с полразворота, Арсен ударил левым локтем сидевшего позади него длинноволосого куда-то по голове и выскочил из седла, оставив застрявший между мотоциклом и коляской правый сапог. Отпрыгивая от заглохшего железного друга, он краем глаза отметил, что «Валеркин брат» от полученного удара завалился назад и на него вновь набросились остервеневшие животные.

Он летел туда, вниз, ногами вперед, потом упал на спину и локти и, поднимая пыль, заскользил по мелким камешкам и песку на заднице, потом умудрился вскочить на ноги, запрыгал большими скачками и свалился в воду. Холодная, с очень быстрым течением неглубокая горная речка сразу потащила его. Сзади слышались выстрелы, крики людей, лай и визг.

Из воды он выскочил метров через двести, уже без второго сапога; возбужденный, не почувствовав боли, сорвал с головы больше ненужный мотошлем и швырнул его в сторону. Обернувшись, он не увидел погони и бегом помчался в сторону своего дома. По дороге он машинально сорвал знакомый с детства лист подорожника, обильно росшего на поляне, и приложил к месту удара на голове. Узкими, известными только местным жителям, переулочками он быстро двигался к родному жилищу, пытаясь на ходу осознать произошедшее.

Распахнутые настежь ворота его дома и стоящий невдалеке у забора новенький «Москвич» еще раз подтвердили реальность происходящего. «Почему я? Что это было? С кем они меня спутали? Может им нужен был Жорик? – так его уже убили… Об этом весь город знает… », – с этим сумбуром в голове он забежал в дом, свой родной дом, который сейчас показался ему враждебным. Внезапно он подумал, что кто-то еще может ждать его там, но было уже поздно.

Он быстро снял с вешалки свою старую светлую ветровку, не глядя, привычным движением левой руки нащупал и взял бумажник, всегда лежащий на самой верхней полочке гардероба. Еще когда его младшая дочь была малышкой и хватала своими маленькими ручонками подряд все, до чего могла дотянуться, он определил для него это место. Потом вытащил спрятанный в кармане сложенных в чемодан брюк паспорт. Несколько секунд он еще метался по дому в поисках своего складного ножика, видимо, подсознательно надеясь вооружиться, и не найдя его, рванул к выходу. Уже в дверях спохватился, развернулся и, лихорадочно прыгая по переменке на ногах, натянул кроссовки на грязные босые ступни.

Никого из тех бандитов, да и вообще никого, не было видно на улице. Быстро отряхнув руками почти просохшую от жары одежду и машинально отметив, что ничего не порвал, а только ободрал локти, он ускоренным шагом двинулся в сторону дороги. Что станет с его любимым мотоциклом – он уже не думал. Только промелькнула мысль, что если его там и бросят те бандиты – то найдут или местные пацаны или ночные водилы со скотобойни. В этом случае технику просто упрут, разберут на запчасти или вообще целиком продадут в отдаленный кишлак. Это для него сейчас не имело никакого значения. В первую очередь ему нужно было где-то укрыться и привести разбитую голову, мысли и душу в порядок. Все это произошло так быстро, неожиданно и дико. Что это вообще было?

На ходу он пытался найти какой-нибудь ответ, но кроме того, что это были грабители, надеющиеся отобрать у него деньги от продажи дома, ничего не приходило в голову. Да и какие деньги, если дом еще не продан? Потом он вспомнил, что они говорили про завод и мешки, но никак не мог связать это с собственной персоной. Перед глазами всплыла страшная окровавленная каска мертвого механика. Но он-то причем?

Выйдя из переулка на главную дорогу, Арсен увидел только-только отъезжающий от громоздкой серой бетонной остановки автобус. Свистнув и ускорив до бега и без того быструю ходьбу, он догнал страшно чадящее чудо техники. Это был известный всем ЛАЗ – детище украинских автостроителей. Эти автобусы все еще колесили по всему бывшему СССР. Хорошие в холодную зиму, они были подобны включенной духовке летом, особенно в южную жару. А на задних местах, где находился двигатель, было настоящее адово пекло с запахом горелой резины.

Водитель остановившегося на его свист автобуса – он же и кассир и контролер – привычно взял у него деньги и не глядя, кинул их в стоящую на панели прикрученную шурупами круглую металлическую коробочку от конфет. Арсен знал это точно – потому что такая же коробочка была в его новогоднем подарке для детей. Людей в салоне было немного: равнодушные ко всему от жары, они не интересовались другими пассажирами и, видимо, только мечтали поскорее добраться до своей остановки и покинуть эту вонючую сауну. Да и невольное купание Арсена в реке смыло привлекшие бы к нему внимание потеки крови на его голове и шее.

Как только эта душегубка возобновила свое движение к городу, он начал лихорадочно строить план своих дальнейших действий. Кроме прочих мыслей, в голове всплывали кадры из виденных кинофильмов, где в подобных ситуациях организаторы поисков беглого человека в первую очередь блокировали вокзалы, автостанции, аэропорты. Также пришло понимание, что его теперь могут искать не только бандиты, но и полиция. У него уже давно не было никаких сомнений, что эти две по сущности антагонистические организации являются подклассами одного рода.

Автобус ехал по всем правилам того времени – не спеша, подбирая на дороге машущих руками одних и останавливаясь за дополнительную плату по просьбе других. Впрочем, такая езда всегда была в традициях настоящих азиатских стран. Арсен уже немного успокоился, когда автобус миновал центр города и двинулся по окраинам, среди недавних новостроек. На нужной остановке он быстро выскочил и, используя опять-таки прочитанное в детективах и виденное по телевизору, в коммерческом ларьке, в простонародье называемом комком, купил легкую летнюю кепку, дешевые пластиковые черные очки, также прихватил пару бутылок воды. Он понимал, что сейчас ему нужно экономить деньги, но это были просто необходимые траты. Не раз, смотря очередной фильм про криминал, он обращал внимание на то, как скрывающийся от розыска человек ходит все в той же одежде, с той же прической, и думал – ну не придурок ли этот беглец, не может что ли хоть немного внешность свою изменить?

Брат

Было только одно место, где его бы приняли в любой ситуации, и до которого ему нужно было пройти всего лишь два квартала. Никто, кроме него, не знал про эту квартиру. Старший брат, братан. Уже скоро год как живущий в этом же городе, под чужой фамилией и новым обликом. Чем он занимался, на что жил в данное время – Арсен не знал. Знал только, где находится его квартира, был один раз в ней, но брат велел ему больше к нему не приходить и вообще вычеркнуть временно его из своей жизни.

Это было следствием какого-то мутного дела, в которое брата в его родном городе втянул его бывший тренер. Многие спортсмены после развала Союза остались без привычной работы, оплачиваемой за счет государственного бюджета, и перебивались какими-то зачастую сомнительными подработками. Некоторых обеспечивали работой их бывшие воспитанники, которые, благодаря полученным навыкам в единоборствах, выбились в люди. В люди – это, конечно, кто как понимал… В данном случае братов тренер для решения своего вопроса попросил того поприсутствовать, как он сказал, в деловом разговоре. Уважение к прежнему наставнику крепко сидело в голове брата и об отказе даже не было мысли. Тот деловой разговор закончился рукопашной схваткой с использованием всего, что попадалось под руки. Может быть, этим все и ограничилось бы, но пришедшая милиция только добавила остервенения этой баталии. В ход пошло огнестрельное оружие…

Той давней ночью Арсена разбудили быстро повторяющиеся короткие телефонные звонки междугородной, и уже ставшей международной, связи. Как и большинство нормальных людей, Арсен не любил ночные звонки, сразу наводившие на мысли о случившейся какой-либо неприятности. Приставив трубку к уху, он с облегчением услышал как всегда бодрый голос брата:

– Привет, братишка! Все вопросы и ответы потом. Срочно нужна мне хата в твоем городе, но, чтобы никто, кроме тебя, не знал об этом. И чтобы никто не знал, что хату нашел ты. Слышишь хорошо меня? Никто! К тебе могут прийти менты и искать меня. Ты меня давно не видел и не разговаривал, понял? Все, пока! Я тебя сам найду завтра-послезавтра.

И вот теперь Арсен сам дожидался его, сидя у подъезда этого секретного дома. Брат был на пять лет старше его, но после тридцати эта разница в возрасте перестала почти ощущаться. Они были схожи и лицами, и ростом, и фигурой. Конечно, без одежды его мускулатура почти кабинетного работника заметно проигрывала на фоне бицепсов, трицепсов и прочих мышц физкультурника. Брат – конченный спортсмен, помешанный на борьбе – пытался еще в юности и его притянуть к спорту, хотя бы подтянуть физику и дать минимум навыков рукопашного боя, чтоб шпана уличная не цепляла. Кое-что Арсен освоил от его уроков, так, на уровне любителя, но это было уже кое-что и он этим гордился про себя и в прошлом использовал в случающихся уличных баталиях.

Каждый из них уже давно выбрал свой путь и шел по нему самостоятельно, не нуждаясь в поддержке друг друга. Так, по крайней мере, до сегодняшнего дня считал Арсен. И, как теперь он понимал, ошибочно.

«Нет ничего хуже, чем ждать и догонять», – Арсен уже несколько раз повторил про себя назойливо крутившуюся в голове поговорку. Насчет «ждать», особенно после всего свалившегося сегодня на него, он был согласен на тысячу процентов. Он отгонял от себя мысль, что брат может вовсе не прийти – последний раз тот звонил ему на работу месяц назад и где он был сейчас, ему было неизвестно.

Время тянулось невыносимо медленно. Мысли о произошедшем продолжали беспрерывно крутиться в его голове, внося страх и сумятицу в тело и душу. Чтобы как-то отвлечься от них, он начал считать количество деревянных штакетин на низких оградках украшенных цветами палисадников, потом сортировать по внешности проходящих девушек и женщин, где критерием было «нравится – не нравится», потом, не вставая, в качестве физкультуры стал незаметно напрягать и ослаблять одновременно мышцы бедер и ягодиц. Но и это не сильно помогало – недавно пережитый им ужас быстро вернулся и не уходил. Он сделал более двухсот этих смешных упражнений, когда его отвлекла и сбила со счета проходящая мимо шумная группа школьников – наверное, это были выпускники: темноволосые смуглые мальчики в белых рубашках с короткими рукавами, девочки в белых фартуках на синей форме.

Он повернул голову, одновременно пытаясь рассмотреть эту молодежь, а также восстановить свой счет. «Да им же скоро поступать в институты…», – наконец, дошло до него. Он прекратил свою сидячую тренировку и стал прислушиваться к их разговорам. Среди привычных глазу темных проплывающих мимо него голов медным цветом резко выделялась высокая прическа девочки, о чем-то говорившей с рослым смуглым мальчиком. Она держалась одной рукой за плечо этого потенциального студента, но шла энергичной и уверенной походкой, выдающей решительный характер. Арсен не мог видеть ее лица, повернутого к юноше, и только слышал необычного тембра приятный девичий голос:

– … почему ты боишься туда поступать? Ну конечно, Москва есть Москва, но проходят же наши. В прошлом году вон Азизы брат поступил в баумановское. Я лично буду пробовать. Да хоть одна поеду!

Продолжая свои разговоры, шутя и толкаясь, ученики прошли мимо него и свернули куда-то во дворы. Но эти медные волосы, стройная фигура, своеобразный низкий голос и услышанная им часть сказанного этой девчонкой напомнили ему о давно прошедших его школьных годах в городе детства, и он, чтобы хоть ненадолго забыть страшное настоящее, стал усиленно извлекать из памяти это свое прошлое.

Регина

… Город Каменный, год 1979. В третьей четверти десятого класса все начали уже более серьезно говорить о предстоящем поступлении в институты. У него не было конкретного выбора, хотел просто уехать в столицу, ну, возможно, изучать какую-нибудь геологию – все-таки его отец был довольно известный в этой области человек и мог оказать некоторый протекционизм при поступлении в престижный ВУЗ. Большинство его одноклассников планировало идти в заведения, открывавшие им дорогу в профессии, полученные их родителями. Дети начальников в строительных организациях – Женька и Болат – были твердо намерены остаться в родном городе и поступать в местный строительно-дорожный институт, который молодежь называла по-своему коротко «Стрдр». Юрка и Андрей – чьи отцы были кадровыми офицерами – в военные училища. Он почему-то пренебрегал вузами родного города, а может, это было просто желание покинуть его. Его самого настолько не интересовало его личное будущее в плане где учиться, кем работать, что он даже не знал, что есть такой город Томск – своего рода сибирский Оксфорд или Гарвард советских студентов, притягивающий большое количество бывших школьников из Казахстана, Узбекистана и других стран Средней Азии.

Самый головастый в их компании, Николай, был конкретно нацелен в Сибирь, в этот самый студенческий город: у него там в свое время отучился двоюродный брат, была близкая родня. Коля даже слетал туда во время зимних каникул на разведку.

Разговоры в их школьной компании по поводу дальнейшей учебы были примерно такие:

– Я лично в Томск, у меня там братан, правда двоюродный, в политехническом институте отучился. Сейчас уже хорошие бабки рубит в каком-то НИИ. Да я же зимой там был. Нормальный город, почти как наш по размерам. Даже троллейбусы есть.

– Че там делать, Никола? Медведи там по улице ходят, Сибирь, глухомань! Слышал анекдот про глухомань? Ха-ха! – Юрка изобразил обхватившего дерево мужика с плачущим лицом.

– Да ну на…, я тут останусь, пойду для старта в Стрдр, а там разберемся. Перейду потом в торговлю, пахан поможет устроиться, – это уже сказал Марат, которому, как всем им тогда казалось, золотое будущее было обеспечено от рождения. – Андрюха, а ты, конечно, по военной папиной тропе? Вместе с Черпаком станете дубами, как наш военрук?

– Конечна-а! Равнясь, смирна-а! По порядку номеров рассчитась! Но в школу военруком ни за что. Чтоб такие уроды, как ты, мозги мне парили? Да ни за что! А вот сам солдат буду гонять. По мне – хоть бревна катать, лишь бы лежа!

– Че, Арс, не передумал в Алма-Ату? Ты же самый умный, хоть не еврей, ха-ха! Че затух? – Очередь отчитаться дошла и до него.

– Да, конечно, умный. Регинка решила тоже в этот хренов Томск. Откуда он взялся?! Это ты, умник! – Арсен дал легкий подзатыльник Николаю. – Туда еще и Ирка Литвинова. А Никола впереди них, как Сусанин в гареме. Я что-то думаю теперь, может, мне тоже туда двинуть…

– Ты че? Долбанулся? Да западло! Больше всех над Николой стебался и теперь решил сам туда? Ну ты клоун… Из-за нее что ли? – Марат покрутил пальцем у виска.

– А ты как думаешь? Конечно. Там же без меня будет куча желающих ее закадрить. Со всего Союза пацаны понаедут. Заодно посмотрю, что такое Сибирь. Да и от родаков оторвемся. Представляю, как ее пахан взбесится, если и я туда нарисуюсь!

Эти его колебания в выборе института объяснялись просто – в начале этого учебного года у него появилась подруга, с которой у них случилась настоящая, как в кино, любовь, и которая теперь тоже собралась в этот сибирский городок. Золотоволосая высокая красивая девушка с иностранным именем Регина, не обделенная острым умом и отличными пропорциями.

Вообще-то Арсен знал ее уже давно, но до прошлого года не обращал на нее внимания, как и многие его товарищи. До десятого класса Регина была обычной девчонкой с косичками, очень серьезно относящейся к учебе и общающейся с себе подобными подружками, на которых мальчишки смотрели как-то даже свысока или вовсе не замечали. Она училась в параллельном классе и только в прошлом году ее перевели в их десятый «Б».

Эта любовь – по началу он даже не понял, что это она – пришла к нему внезапно, странно и довольно нелепо. Поводом или причиной этого стал рассказ парня, какого-то дальнего родственника по его материнской линии, жившего в соседнем городе и привезшего свою заболевшую мать на обследование в их Каменный. Это было обычным явлением у его народа – без предупреждения, как само собой разумеющееся, приехать и остановиться на несколько дней у любой дальности родственников, и Арсену невольно пришлось общаться с ним. Родственник оказался видавшим виды и закаленным в своем шахтерском городке парнем, к тому же на два года старше его. Конечно, Арсену пришлось изо всех сил стараться, чтобы показать ему, что он тоже не маменькин сынок.

…Тот весенний день был светлым и теплым, ярко-зеленые листочки оживших после зимы деревьев и живой изгороди придавали городу ощущение праздника и чистоты, уже чувствовалось близкое лето, которое в их суровом краю обычно начиналось ближе к середине июня. Они отирались вдвоем возле гастронома, в надежде достать недостающие на вино копейки, когда его новоявленный «какойтоюродный» брат, увидев шедшего навстречу невысокого взрослого мужчину, поздоровался с ним, поговорил о чем-то и получил от него несколько монет. Вернувшись, он хохотнул и показал их Арсену, а потом пояснил, что знает этого мужика и его дочь Регину – они когда-то жили по соседству в его городе, но уехали из него после кое-чего случившегося. И назвал ее фамилию – девчонки из соседнего класса, живущую в не их, пацанском, а каком-то другом, параллельном, мире, населенном в том числе и такими, как говорят не от большого ума, серыми мышками. Только она была не серой, а рыжей – из-за цвета волос.

Чуть позже, сидя за кустами на берегу протекающей через город еще мутной полноводной речки и глотая из горла бутылки довольно противный на вкус портвейн, этот внезапно объявившийся брат рассказал Арсену несколько лет назад произошедшую с ней историю, вынудившую ее семью переехать, и которую он, в свою очередь, тоже услышал от кого-то.

Его рассказ о случившейся с ней бедой был пошлым, и конечно, перемежался непристойными словами и жестами. Может быть он был и вообще придуманным, что нередко случалось в подростковых разговорах на темы отношений мужского и женского пола, но почему-то очень сильно зацепил Арсена. До этого он даже не думал, что подобные истории могут случаться и с ними – обычными скромными девчонками, таскающими то тяжелые портфели, то музыкальные инструменты, то младшего братишку, и не участвующими в их уличной жизни.

Это необъяснимо, но при встрече с ней в школе на следующий день Арсен увидел ее в ином свете. Он украдкой рассматривал ее, и чем дольше смотрел на нее, тем больше в нем крепло убеждение, что она действительно носит в себе какую-то печальную и постыдную тайну, скрываемую за спокойной внешностью. И что она внутренне страдает от того, что это может выйти на суд окружающих…

К счастью, его новоявленный братец через короткое время уехал, и рассказанное им осталось только в Арсеновой голове, зараженной с того дня представляемыми его воображением нечистыми картинками произошедшего с ней и вызывавшими в нем неоднозначные и странные чувства. Можно было бы назвать это нездоровым интересом, болезненным любопытством или другим схожим по смыслу выражением – это было бы где-то рядом, но все же неверным определением его состояния в те дни. Никто не знал об этом, даже друзья, с которыми они обычно обсуждали все планы и происшествия, включая сомнительные и зачастую фантастические подробности общения с девчонками. О чем бы теперь он не думал, все в конце концов сводилось к ней. И чем дальше, тем больше. Она словно приворожила его, и он, не сопротивляясь, стремительно падал в новый мир, в котором главным действующим лицом стала Регина.

Вскоре пришло настоящее лето и с ним вместе долгожданные каникулы – последние длинные школьные каникулы, которые он провел довольно насыщенно: побывал в двух зонах отдыха на берегу красивейшего водохранилища – один раз с родителями и старшим братом, второй – «дикарями», с друзьями и подругами. А в начале августа один уехал на турбазу, откуда с группой полупрофессионалов ушел в недельный поход по горной местности. И надо отметить, что хотя при виде стройных девичьих фигур в купальниках или просвечивающих на солнце платьях его душа и тело по-прежнему наполнялись смутными волнениями и желаниями, он видел в них уже только ее.

В сентябре, когда школа вновь собрала своих воспитанников, в глаза бросились перемены, произошедшие с некоторыми из них за это лето. Уже тогда слово «акселерат» было известным и популярным. Пара-тройка мелких пацанов за лето вытянулись до среднего и выше роста и пополнила ряды этих акселератов. Один из тех, внезапно выросших, ранее бывший бессловесным исполнителем приказов членов какой-либо группировки, стал огрызаться и даже дал отпор ранее гонявшим его парням. Некоторые были приняты в существующие дворовые шайки, другие создали какие-то свои сообщества. Но что стало с девчонками… А может, сами парни стали уже по-другому смотреть на этих дивных созданий. Бывшие «плоскодонки», как ранее за глаза пренебрежительно называли не имеющих выпуклых форм девчонок, стали прекрасными яхтами с надутыми парусами и чудесными кормами! За теми, кому раньше кричали вслед, что к их юбкам сзади прицепились две спички, теперь следили восхищенно-удивленно-вожделенные глаза.

Ну а рыжая мышка внезапно превратилась в принцессу из мультфильма «Бременские музыканты». Ну конечно, не совсем такую мультяшную. Даже больше она стала похожа на профессорскую дочь Катю из интересного советского фильма «Курьер» – особенно своим независимым поведением и острым языком. Золотистые взбитые волосы, прямая челка, стройный стан и дерзкий взгляд. Чуть-чуть припухлые веки и легкий прищур серых глаз, ранее делавшие ее внешность странноватой, теперь придавали ее лицу особую привлекательность. Где и как она провела это лето?

Теперь, сидя на лавке и вспоминая то давнее чудесное перерождение Регины, он мельком отметил, что так и не задал ей этот вопрос и тот, скользкий, и вновь переключился к тем давним и счастливым временам.

Первый же учебный день показал, что его страсть никуда не исчезла. Увидев ее, необычно обновленную и яркую, он понял, что это серьезно и отделаться от этого просто так не получится. Впервые Арсена посетили переживания уже настоящей, не детской, любви. Несколько раз он писал записки без своего имени с предложением подать знак согласия, но так и не решился отправить их ей, боясь обнаружить, что знак может быть адресован кому-нибудь другому. Сделать самому первый шаг у него не хватало духа по той же причине, а еще большим был страх получить категорический отказ и стать посмешищем в глазах окружающих, и в первую очередь ее.

Как иногда бывает, помог случай. На одном из школьных вечеров, каком-то праздновании в рамках их класса при отсутствии классного руководителя, его друг Марат, дурачась, чуть ли не силой свел его и Регину друг к другу и объявил, что они должны пожениться и сегодня будто бы их свадьба. Фортуна в облике здоровенного разгильдяя Марата появилась неожиданно и крутанула свое колесо в нужном направлении, хотя Марат не сном, ни духом не подозревал о душевном состоянии Арсена.

Конечно, тему свадьбы все с оптимизмом подхватили и Арсену пришлось с некоторым смущением и несказанной внутренней радостью исполнять эту роль. Она же приняла это как должное и веселилась наравне со всеми. Этот школьный вечер с изображением новоявленной семейной пары ничем не отличался от других подобных вечеров для его участников, кроме него. Был полумрак школьного коридора, магнитофон и танго с шейком.

Арсен несколько раз произнес про себя мало кому известное из ныне его окружающих слово «шейк» и даже хмыкнул вслух. Действительно, в то время любой медленный танец у них в городе назывался танго, а быстрый – шейк. Танго – это когда обе руки парня держат ее за талию, а она кладет свои кисти на его плечи. И медленное равномерное покачивание в такт музыке. В основном, на «пионерском» расстоянии. Ну а шейк… словами трудно описать, но это достаточно динамичные движения всеми частями тела, пришедшие, естественно, из капиталистического мира и неодобряемые родителями и советской властью. Он подумал, что, возможно, название танца было связано с популярной в начале семидесятых годов песней, в которой знаменитый Полад Бюль-Бюль оглы неоднократно повторял это слово – «шейк»:

«Жил в гора-а-ах целый век челове-е-ек,

С бородо-о-ой и по имени Шейк…»

Следом ему вспомнился кусочек и другой песни с этим иностранным словом, но услышанным уже не на пластинке и непонятного происхождения, скорее всего, как он решил, украденная у Маяковского и немного переделанная строчка:

«В Америке, в Америке, шейк долбают в истерике!».

А то, что это слово переводится с английского буквально как «трясти», Арсен в тот миг не помнил, а может и вовсе не знал.

Вспомнив себя учеником, Арсен отметил, что жизнь нынешних школьников теоретически и практически во многом гораздо правильнее пройденной его поколением, но что удивляло и даже нередко раздражало его – что эти дети действительно надолго ими и оставались после окончания школы. В те, его, годы, мальчишки, да и вообще большинство подрастающего поколения, взрослели гораздо раньше. Что говорить, если уже в шестом-седьмом классе многие знали вкус вина и его действие на человека. Курить пробовали все. Знали, правда, теоретически и пошло, откуда появляются дети и сам процесс. Были и девчонки, которым была интересна их мальчишеская компания и они нет-нет да и появлялись в их сизом от дыма сигарет подвале с теннисным столом и промятым грязным диваном. Ну а парни в возрасте от восемнадцати до двадцати лет уже составляли основную боевую силу армии и были готовы и способны биться на равных с любым врагом и в любых условиях. И служба в армии была обыденным и даже почетным процессом, не пугающим ни родителей, ни самих призывников.

Тема школьных лет продолжала развиваться в его голове, и Арсен уже даже усмехался и качал головой, вспоминая свои первые контакты с противоположным полом.

До Регины у него случались кратковременные подруги, с которыми он ходил неделю или месяц. Это были какие-то, как сейчас он подумал, странно появлявшиеся девчонки, хотя, если бы он еще глубже порылся в памяти, наверняка вспомнил бы все истории. В седьмом классе была очень маленькая ростом шустрая белокурая девочка Оля с большими голубыми глазами. Он не стал напрягаться, чтобы восстановить подробности их знакомства и расставания. В памяти осталась только белая зима, свет в окнах недавно построенных девятиэтажек, вечерние уличные фонари, освещающие вокруг себя густо летящие снежинки, и ее белая шубка. Она была примечательна еще и тем, что первый более-менее правдоподобный поцелуй с девчонкой был с ней, и от которого он почувствовал нечто вроде опьянения, а она, глядя на его глупо улыбающееся лицо, громко смеялась. И еще ему тогда стало так жарко, что он распахнул пальто. Арсен был уверен, что их наверняка свел тот же Марат, главный донжуан и заводила их компании.

Потом перед его глазами возникла здоровенная, выше его ростом, деваха с другой школы, в коричневом пальто. Почему-то его дружбы с девчонками случались зимой, отчего ему хорошо запоминалась их верхняя одежда. Имя ее он не смог точно вспомнить, вроде Галя, но историю ее появления – да. Было это, как он быстро в уме подсчитал, в восьмом классе. В их школе появилась новенькая – черноволосая симпатичная девушка с какой-то видимой свободой в поведении. У нее были до плеч обрезанные волосы, слегка широковатые скулы, прямой нос и прямая челка, яркие красные губы и немного близко сидящие чуть сумасшедшие черные глаза – все это придавало ее облику какую-то экзотику. Звали ее Наташа. Своим видом и поведением она быстро привлекла внимание Марата, о дружбе с которым наверняка мечтали очень и очень многие девчонки. Через «своих» девчат ей был послан сигнал, что Мара, как его называли на улице, хотел бы с ней задружить и предлагает встречу. Ответ на встречу был скорый и положительный. На всякий случай Марат прихватил с собой его и Ромку – а вдруг это провокация? Толком-то они еще не знали, кто может стоять за ней – вдруг у нее есть какой-нибудь дикий старший брат или бывший или действующий нервный чувак.

На этом слове Арсен опять отвлекся от темы, сравнивая прошлые и нынешние понятия, потому что сегодня чуваком могли назвать вообще любого парня или взрослого мужика, о котором говорили за глаза, с вызовом или несколько пренебрежительно. А на языке тех времен «чувак» означало только одно – парня девушки. Говорили: «он ее чувак» или «она шла с чуваком». Короче, чувак и чувиха – это дружащая и вместе ходящая пара, можно сказать, влюбленные. Ну а «дружат» – это не дружба друзей, а нечто большее между парнем и девушкой.

Закончив свои внутренние дебаты, Арсен вернулся к истории с Наташей. Видимо, у девушки тоже были свои опасения, потому что она привела с собой двух подруг. Валя – такая же относительно новенькая и прямо-таки большая Галя, малознакомая им девушка с другой школы. Марат отошел с Наташей для переговоров, остальные стояли вместе, но беседа между ними была пассивной, так как они практически ранее близко не общались. Парни курили, девушки, как часто бывает, о чем-то хихикали. Итог разговора отошедших в сторону оказался не совсем обычным: Наташа сказала Марату, что ей больше нравится Ромка и она хотела бы дружить с ним. Марату же она в качестве компенсации предложила свою подругу Валю – круглолицую, синеглазую, похожую на игрушечную куклу, быстро-быстро разговаривающую и как раз интересующуюся им. Ромка, похожий на южноамериканского индейца шустрый смуглый красавец с волнистыми волосами, не ожидавший такого поворота, но быстро ориентирующийся в разных ситуациях, сразу бросил сигарету и с радостью подхватил под руку внезапно доставшуюся ему знойную красавицу. Почему согласился Марат – Арсену было непонятно и тогда, и сейчас, по прошествии многих лет. Марат, очень плохо закончивший свой жизненный путь, в те годы был сильным, остроумным и неглупым парнем, про которых говорят – а малый-то не промах! Возможно, все же тогда он был захвачен врасплох этим совершенно неожиданным предложением, что не смог сразу отказаться. Короче, Марат двинулся к Вале. Остались не у дел двое – Арсен и большая девушка с широким лицом в коричневом пальто. Распределение дальше пошло уже по остаточному принципу. Две новоявленные пары в четыре голоса стали убеждать его, что Галя как раз подходит ему. Та была не против или ей было все равно, и ему пришлось покорно взял ее под руки, даже толком и не осознав произошедшего. Позже, дурачась и толкаясь, он почувствовал, что и силы в этой девушке было немало. К его облегчению, скоро его товарищи в очередной раз перессорились со своими подругами, и вся девичья троица ушла из их компании.

Краткий смотр давно забытых подружек закончился и Арсен вернулся к тому своему счастливому школьному вечеру в классе.

Соответственно сыгранной роли и пацанским понятиям, после окончания празднования он должен был проводить ее до дома. Казалось, Регина была несколько удивлена, но не отказала, когда он сделал ей такое предложение. Жила она почти на границе их Рощи, в каком-то нейтральном островке меж двух недружественных городских условных районов, и пока они шли, произошло то, что, возможно, и послужило толчком к их настоящему сближению.

…Ночь была тихая, редкие автомобили освещали две фигуры, идущие рядом. Им было смешно смотреть, как их длинные тени от света фар проезжающих машин уходили вправо, быстро укорачивались и исчезали. Он в основном отвечал на ее вопросы – обычные вопросы про прошедшее лето, его родителей, его увлечения. У нее была упругая походка и низкий, мягкий голос. Иногда она держалась за него, переходя с тротуара на тротуар через дорогу.

Проходя возле мелкой речки, спрятавшейся за ивняком, они услышали чьи-то голоса. Он знал, что в начале лета ребята с его района по ночам бреднями вытаскивали идущую на нерест местную рыбу с непонятным названием «сорожка». Днем это делать запрещала нелюбимая по уличной традиции милиция. Этой небольшой, с ладонь, рыбешкой, эти начинающие браконьеры забивали принесенные фляги и мешки. Что они с ней дальше делали, он не знал – это не было для него интересно. Может, солили и вялили на балконах, может, продавали или жарили дома. Мало кто тогда из них знал или вообще слышал слово «описторхоз».

Арсен не придавал значения слышавшимся за деревьями пьяным крикам до тех пор, пока из кустов, где-то позади них, не выбежала чья-то фигура и быстро двинулась в их сторону. Слушая приближающийся топот ног, он понял, что надвигается неприятность и избежать ее вряд ли получится. Он не был любителем драк, но если это было неизбежно или нужно – не уклонялся. И сейчас его сильно напрягли две вещи: во-первых, он не знал, сколько там их человек, во-вторых, это были беспредельщики или обкуренные, раз решили зацепить парня с девушкой.

– Регина, если можешь – сними туфли и беги домой… Я догоню! – быстро проговорил он, зная, что в таких случаях девушка в опасности, да и будет только помехой в потасовке.

– Арсен, бежим! Ты тоже! – Регина поспешно одной рукой снимала туфли, держась за него другой.

– Нет, Регина, давай сама! Так от нас эти уроды не отстанут! Со мной ничего не будет, только ты быстрее отсюда, – он развернул ее и слегка подтолкнул, одновременно осматриваясь, что можно взять в руки.

Она была уже метрах в сорока от него, когда все также молча бежавший человек перешел на шаг и приблизился к нему:

– Пацан, помоги, один не справляюсь! – Парень тяжело дышал, руки, лицо и светлая рубашка были в крови. – Давай, выручай! Потом объясню! Ты же с Рощи?

Последние его слова остановили руку, чуть не метнувшую в голову говорящего подобранный Арсеном кусок дорожного асфальта. Приглядевшись, Арсен узнал одного из старших парней своего района, уже отслужившего в армии и живущего уже другой, рабочей жизнью. Чувствовалось, что тот пил, но то ли протрезвел, то ли просто держался хорошо.

Выскочившие чуть позже него из кустов были более пьяны, что очень сыграло не в их пользу. Трое против двух – не так уж страшно. Брошенный в них Арсеном асфальт и вообще уравнял силы. Несколько секунд слышались хлесткие удары и дикие вскрики. Нападавшие быстро поняли, что дальнейшая драка приведет их к полному разгрому. Матерясь, они подхватили лежащего на земле после встречи с камнем своего собутыльника и потащились опять к речке. Догонять их и продолжать бой оборонявшиеся посчитали ненужным в данный момент.

– Браток, молодец, не сыканул… Тебя как зовут?

– Арсен. Мне надо идти – я тут с девчонкой шел. Я побежал!

– Все, спасибо, браток! Извини, что помешал… Потом встретимся…

Арсен знал, где она живет. Знал примерно, с ее слов – Регина сказала это, когда они еще шли вместе и смеялись над своими меняющими размеры тенями. Эти четыре пятиэтажки стояли особняком от других строений. Когда-то их построили для преподавателей недалеко стоявшего института, но среди этого ученого народа встречались и семьи совершенно не преподавательские, как ее. Может, строители этих домов, может, еще кто, имеющий к этому отношение. Ее отец, как он теперь знал, был водителем автокрана.

Арсен подумал, что она вряд ли успела добежать до дома за это время. Он перешел на легкий бег и всматривался вперед, когда внезапно услышал свое имя. Из открытой настежь двери подъезда ближайшего дома, освещенного голой лампочкой разбитого светильника, выбежала тонкая фигурка. Она так и осталась босиком.

– Арс! – она назвала его имя так, как звали только его друзья. – Арс, тебя побили?

Опустив на землю туфли, Регина взяла его за плечи и стала осматривать его лицо. Она была так близко к нему, что он уловил не перебиваемый парфюмом чистый детский запах ее кожи и увидел встревоженные серые глаза. При виде кровоточащей сечки на его брови она внезапно расплакалась.

Кто первый из них по-настоящему обнял другого, он так и не понял. Ему и раньше приходилось обнимать девчонок, да и сегодня, дурачась на школьном вечере, он не раз приобнимал ее – но это было совсем другое… Он почувствовал, что с этого момента все его окружающее и ценимое им – друзья, кино, футбол, рыбалка, сигареты и все-все прочее – уходит куда-то на задний план и остается только ОНА.

Почти весь остаток учебного года, где-то до мая, они не разлучались практически ни на один день. Друзья и прежние занятия никуда не делись, но были уже на втором месте. Поначалу он пытался соединить эти два мира – с ней и с друзьями – в один, но это не получилось. Ей были чужды всякого рода их дворовые понятия и развлечения. Несколько раз он приводил ее на вечеринки с обычными попойками с друзьями-подругами, но это ей сильно не понравилось. Тогда он и сделал свой окончательный выбор.

В мае их встречи стали реже. Она стала будто бы взрослее, стала еще краше, и от этого он еще больше терял голову. Иногда она, глядя на него, становилась непривычно задумчивой. Его попытки узнать у нее причину этих перемен ни к чему не привели – она отшучивалась или ссылалась на то, что уже готовится к выпускным экзаменам. Еще ей очень не нравилось, что его не беспокоит его будущее – где продолжать учебу и кем стать по жизни.

Влюбленный и счастливый, он многого не замечал, в том числе и как пришел июнь – время сдачи выпускных экзаменов. При всей приверженности улице с ее не всегда положительными чертами, в школе он был в числе первых учеников. Сдача экзаменов прошла для него без особого напряжения, тем более что Регина иногда привлекала его к совместной подготовке к этому предстоящему испытанию. Конечно, пока родители честно отрабатывали свои восемь часов, на его пятом или ее третьем этаже они совмещали подготовку с тем, чем занимаются влюбленные – тем, что она позволяла ему делать с собой, однако под контролем, чтобы не была пересечена последняя черта.

Bavaria

…Арсен так глубоко загнал себя в воспоминания о школьных годах, что наконец-то смог полностью отвлечься от своего настоящего бедственного положения. Прошлое, друзья, любовь, беззаботные времена, непостижимые уму выходки молодости… Сидя с надвинутой на глаза кепкой, он даже не заметил подходящую знакомую фигуру с особой походкой с загребанием ногами.

Подошедший к нему сбоку человек наклонился, заглянул под козырек в его темные очки на лице и дал легкий щелчок по голове. От этого несильного удара, к счастью, не попавшего на рану, он вздрогнул, вскочил и только после этого с облегчением узнал брата. Конечно, они обнялись.

– Ты что тут делаешь? – брат был удивлен. – Сказал же тебе – сюда больше не приходи. Пока дома не утрясутся мои дела. Они же знают, что ты тут. Ну пошли, раз пришел. Что очки-то напялил, Джеймс Бонд? Как там Дана и девчонки? Давно я не видел твоих красавиц. Небось, повымахивали.

Было видно, что брат был рад встрече.

Они зашли в уже облезлый подъезд относительно нового дома и поднялись на второй этаж. Прочно вошедшая в быт после девяностого года голая металлическая дверь была открыта соответствующим ей длинным плоским ключом со множеством косых насечек. Отперев еще одну, деревянную, они вошли в конспиративную, как про называл ее Арсен, братову временную квартиру. До этого дня Арсен как-то серьезно не воспринимал положение брата в качестве скрывающегося беглеца, но случившееся сегодня с ним самим дало ему в полной мере понимание опасности и последствий конфликта с преступным миром.

Проходя через почти пустую прихожую, Арсен отметил про себя, что любая съемная квартирка имеет специфический вид и запах необжитости и вообще ощущение чужого жилья, когда-то хорошо известного ему. Минимум мебели, никаких безделушек, голая лампа, одежда на стульях и постели. Но все в чистоте – брат так и остался помешанным на ней.

Пока он осматривал это холостяцкое лежбище, старший гремел и звенел на кухне чайными принадлежностями, одновременно рассказывая и спрашивая оттуда:

– Я тут, наверное, позеленел уже от чая. Пью только этот кок-чай, спаситель от перегрева. Как ты в этом Бешкургане от жары не помер? А зимой не замерз? Тут что, совсем не топят зимой?

Действительно, короткая южная зима была привычным мучением для жителей многоквартирных домов. То ли местные власти считали, что на юге не бывает морозов, то ли дочиста крали бюджет на отопление, но редко у кого можно было согреть руки на батарее, не говоря о просушке белья после стирки. В течение месяца-двух в квартирах горели без перерыва газовые плиты на кухне, давая хоть мизерную толику тепла. Более сведущие в физических процессах нагревали на них кирпичи или куски металла, лучше отдававшие тепло в дом. Все ходили по помещению в теплых куртках и головных уборах. В-общем, жили как в осажденной хворым Дедом Морозом крепости. Насмерть не замерзнешь, но и тепла не почувствуешь.

Слушая брата, ему на память пришла одна зима все той же студенческой поры. Сегодня его прошлое явно хотело что-то сказать ему, напоминая о тех временах.

В тот год были сильнейшие морозы, несколько дней державшиеся на уровне минус пятидесяти градусов. Такое иногда бывает в Сибири. Стоял, как говорили, настоящий дубак. Но этот мороз совпал с аварией на ТЭЦ или ГРЭС или черт знает на чем, что подавало тепло в город – студентов это не особо интересовало.

Они жили вшестером в одной комнате. Четверо законно и двое нелегально. Одного из них, лучшего его друга Бориса, лишили места в общежитии за аморалку, он уже не помнил какого рода, но точно не связанную с сексом – оказывается, бывает такое. Второй, Саша, вообще не был студентом их института, но был крепко связан с Арсеном еще с периода абитуриентства. Но это были друзья, которых нельзя бросать в такие моменты, да и вообще. Нелегалы спали на полу, на железных кроватных сетках на матрацах, взятых, уж он не помнил, где и каким способом. Сетки эти они называли танками. Наверное потому, что эти низкие сооружения с накрытыми покрывалами подушками напоминали эту военную технику. Прятались они под кроватью. «Ну что, пора спать. Саня, выдвигаем танки!».

Мороз жал, окна изнутри были полностью покрыты сверкающим снегом, пар, как в морозный день у коней, бил двумя струями из носа и шел изо рта, все ходили по-уличному одетыми, были включены запрещенные электроплитки, из-за чего постоянно выбивало электричество. Когда настал пик холода, несколькими матрасами было забаррикадировано единственное окно. Спали в эти дни по двое в одноместной кровати, накрывшись двумя одеялами и покрывалами, еще двое застегивались в одном спальном мешке – благо, Леха был членом известной студенческой туристической секции. Засыпали, чинно вытянувшись и аккуратно соприкасаясь только боками. Просыпались уже как получится, нередко в обнимку!

Это воспоминание о парнях, спавших несколько ночей как родные братья в детстве, под одним одеялом, оживило в памяти Арсена еще один случай. Но не связанный с морозом. Еще раз он спал с мужиком на одной кровати, но уже кровати-полуторке и будучи уже достаточно взрослым. Это был период агонии когда-то хорошо известного в Союзе шинного завода, где он оказался в числе пытавшихся его реанимировать. Они приехали в аул на свадьбу своего молодого коллеги. Все было как положено на таких торжествах – правильно и красиво, но спать их привели в дом, где все было рассчитано на парный сон на одном лежбище. Может, для деревни это было в норме? Вряд ли, скорее, просто каждому гостю дать по отдельной койке не получалось. Они были крепко поддатые и, не рядясь, с хохотом завалились по двое. Он с младше его по возрасту коллегой, но старожилом этого завода, остальные тоже попарно. Утром, похмеляясь, все смеялись, подкалывали друг друга и острили по этому поводу.

Но, подумал он, надо отдать должное – такие случаи близкого контакта сближают людей, делают отношения проще. По крайней мере, они с Александром с тех пор неплохо общаются, а студенческий напарник по одноместной кровати остался другом на всю жизнь. Ну а тот шинный завод, не смотря на все их потуги, все же канул в лету, как и многие предприятия, сознательно умерщвляемые в те годы «деловыми» людьми.

Пришедший из кухни брат поставил на стол чайник и две пустые чашки, и Арсен быстро вернулся в реальность:

– Брат, я влип очень сильно, не знаю, как выскочить из нее. Может, что подскажешь… Меня чуть не убили… Хотели убить… ни хрена не понял. Смотри!

Он осторожно снял кепку и повернул голову, чтобы брат увидел место удара. Видавший всякое брат спокойно рассмотрел вздувшуюся ссадину:

– Ну ты даешь, Арсен! Ну ка расскажи. Да сядь ты. Шишка твоя подсохла, лучше ее не трогать.

Около получаса Арсен рассказывал о происшедшем, добавив и про убийство на заводе. Забыв про свой зеленый чай, брат слушал и иногда задавал вопросы.

– … вот такая история, братан. Что с меня им нужно – мне непонятно… Что-то, видно, было уже у них на заводе, раз механика прямо в кабинете завалили, но я-то причем? Не догоняю… Но теперь-то они уверены, что это я. Может, зря я это на себя взял? Испугался утюга… – Арсен закончил свой сбивчивый рассказ и вопросительно смотрел на брата.

К этому времени с того сошла вся веселость. Соприкасавшийся с преступным миром, он понимал всю серьезность положения младшего.

– Арсен, тебе надо срочно уезжать, вообще не разбираясь в этих делах – кто, что, за что… Прямо сейчас, пока на твой розыск не бросили всех. Как я сделал когда-то. Если тебя ищут такого класса бандиты, готовые на все – это капец, и никто тут не поможет. Домой даже не думай больше заходить. На границе – тоже их люди есть… На дырках в границе – тоже. Паспорт оставь у меня – тебе он будет только помехой, если объявили розыск. Забирай мой, вроде мы похожи, может, понадобится. Но старайся им не махать – все же он самопальный, настоящую проверку не пройдет. Потом сразу вышли его мне.

Затем добавил:

– Это просто капитальная везуха, что Дана и дети уже выехали. Просто капитальная везуха!

Брат залез в шкафчик с одеждой, пошарил в его глубинах и протянул ему зеленую книжечку с гербом из чудной птицы, окруженной цветами и чем-то из злаковых. Такие паспорта были у его подчиненных на работе и Арсен уже хорошо знал их содержание, потому изучил только фотографию. Там был отдаленно похожий на него человек с более толстой физиономией и короткой стрижкой.

– Так что мне тогда – ни через пограничников, ни через нелегальных проводников не идти? Перелететь что ли? – Арсен немного занервничал, но вовремя остановился. Брат, понимая его состояние, сделал вид, что не заметил этого:

– Говорю же тебе – у них везде свои люди. Все нелегальные переходы в руках Гариба, есть такой у вас тут интеллигентный бандос. Меня сразу просветили на этот счет еще на нашей стороне. Да и таможню он контролирует. Надо тебе вообще незамеченным как-то переходить… Я-то шел почти в открытую, но у меня другой случай и эти бандюки только помогали. Есть у тебя тут связи или товарищи, кто может протащить через границу? Сегодня, лучше прямо сейчас.

Они понимали, что самое сложное – это переход границы, где нужен паспорт и где, очень вероятно, его уже выжидали. Все нелегальные переходы, как сказал брат, действительно контролировались местной мафией – местный растущий бандит Гариб с этого имел неплохой доход. Брат лучше его разбирался в этих делах, и Арсен только согласно кивал головой.

Мысленно он перебирал своих знакомых. Приятелей здесь у него было немало, но в такой ситуации надо было найти реально надежного и подходящего человека, ведь не исключено, что бандиты пройдутся по их адресам. Конечно, у него были настоящие друзья, но сейчас они были очень и очень далеко от него – Женя и Борис жили в России, Алекс – в Германии, Булат – остался в родном Каменном. Конечно, они могут прислать денег и даже сами прилететь – но это ничего не решит! Заметавшаяся память выдвинула даже лица школьных друзей. Но те семь лет, проведенных им в Томске, оказывается, легко разорвали нити, когда-то, казалось, прочно связывавшие их: после школы каждый нашел себе новую компанию и дальше пошел своим путем, и кое-кто не прошел и его половины. Никого из недошедших не унесла болезнь, несчастный случай или война. Причины хорошо известны поколению того времени – пьянство, наркомания, криминал…

Все это пролетело в голове Арсена за пару секунд и его внутренний смотр надежных людей быстро закончился реально осуществимым вариантом:

– Попробую с дальнобойщиками. Есть у меня хороший товарищ. Добраться нужно только до него – это возле моего дома. И был бы он дома… Дай что-нибудь переодеться. Есть футболка, брюки для меня?

Он переоделся в одежду брата, имевшуюся в доме. Выбор, конечно, был не велик – брат сам бежал сюда налегке, да и потом, уже здесь, не стремился обрастать вещами. Достались Арсену только немного широковатые брюки, пара носок и странная синяя футболка без рукавов с нанесенным на спине краской мячом и названием немецкой футбольной команды «BAVARIA». Хоть Арсен и не был ярым фанатом футбола, он знал, что символы этой известной во всем мире команды – красного цвета, да и надписи такой на их форме нет. На его вопрос, где он взял эту подозрительную спортивную майку, брат только пожал плечами, и сказал, что в футболе он полный профан. Потом, все же засмеявшись, добавил, что вообще-то он сам ее купил на базаре. Это его признание и смех ненадолго разрядили обстановку и вселили в Арсена надежду на благополучное разрешение сложившейся ситуации.

Брат, конечно, пока оставался в этой стране – его самого все еще могли нагрузить на родине по тому запутанному делу и те и другие. Он только сказал, чтобы Арсен, как только доберется до своей семьи, дал на почтамт телеграмму «до востребования».

Серега

В начале его улицы время от времени появлялся огромный автофургон с серым брезентовым тентом. Часто возле него крутился с инструментом в руках его хозяин – рыжий коренастый мужик, иногда довольно нетрезвый, но всегда веселый и громкоголосый. В эти дни вечерами из-за деревянного старого забора его двора доносились звуки гулянки, разговоры, иной раз ветер доносил приятный запашок запретной травки – это собиралась поселковая шоферня. Из улавливаемых ухом обрывков порой довольно громких споров можно было догадаться, что собравшиеся обсуждают маршруты, грузы, беспредел таможенников на границе, дорожных проституток и другую шоферскую лабуду. Может, хозяин этой фуры был у них в авторитете, может просто был самый компанейский.

Живя через два дома друг от друга, Арсен и Сергей, как звали хозяина фуры, поддерживали между собой очень хорошие отношения, чему, возможно, способствовало и то, что их дочки были ровесницами и подружками – и старшие и младшие. Нередко Арсену или Сереге нужно было идти в дом другого, чтобы забрать оттуда своего заигравшегося ребенка. В большинстве таких случаев быстро увести дочку не получалось: как же – дальний сосед заглянул! Надо обязательно отметить такое важное событие, похвалиться крепкими ростками помидоров и болгарского перца, недавно выкопанным бассейном или еще каким-нибудь хозяйственным достижением. Почти в каждом доме поселка не переводилось виноградное вино или виноградный самогон, называемый тут на грузинский манер чачей. Арсен, да и Дана, после переезда в Узбекистан в кратчайшие сроки ставшие высококлассными специалистами этого дела – не зря же они имели дипломы химиков, – тоже втянулись в почти открытое соревнование на крепость и вкус напитка и, пожалуй, были достойны какого-нибудь поселкового диплома за качество.

Несомненно, лидерство их семьи в этом состязании было обеспечено работой Арсена на заводе, где он имел гораздо более широкие возможности по изготовлению и модернизации самогонного аппарата, в сравнении с местными бабулями и прочими пенсионерами. Именно поэтому у него дома был самый прогрессивный на то время аппарат для производства чачи. И это чудо мастерства, конечно, было изготовлено на работе: прощая некоторые относительно небольшие провинности цеховых рабочих, он имел от них своего рода благодарность – они без вопросов исполняли для него бытовые заказы и даже сами предлагали технические новинки самоизобретательства. Такова была жизнь. Конечно, такой же аппарат потом появился и у Сереги, и у Валерыча. Им же были доставлены обещанные в пьяном великодушии бэушные трубы для виноградных стоек и нормальные трубы для поливной системы. Соседи тоже в долгу не оставались. В-общем, дружба укреплялась не только разговорами «за жизнь», но и материально.

…Подходя к повороту в свой переулок, Арсен сбавил шаг и осторожно выглянул из-за угла. Все было тихо, как обычно, не было и белого Москвича, привезшего к нему утром двух бандитов. Но Серегина фура стояла на своем обычном месте.

Преодолевая нарастающий по мере приближения к дому страх, Арсен толкнул калитку в заборе, возле которого стояла большая Серегина машина. Собака, лежавшая во дворе возле кривой будки из ДСП, увидев старого знакомого, просто подняла голову и радостно завиляла хвостом.

«Вот тебе и охрана», – отметил Арсен про себя, до этого вообще не обращавший внимания на этого пса.

Дверь дома, как обычно, была не заперта – Серега, казалось, не боялся ни черта, ни Бога. Стукнув пару раз по ней, Арсен заскочил внутрь и быстро закрыл ее. Приятная прохлада полутемного коридора и жужжание кондиционера напомнило ему про его дом, семью, обычные радости жизни, которые он в ближайшее время мог потерять.

Серега в каком-то вычурном домашнем халате лежа дремал на диване. Однако при его появлении сел и лениво помахал рукой:

– Салам начальнику! Если посидеть-побухать – то нет. Сегодня мне в рейс. А так – давай погутарим за жизнь.

Давно он не испытывал такой радости при виде Сергея. Благодарность теплой волной прошла по телу, и он даже слышимо выдохнул. Внезапно севшим голосом он проговорил:

– Серый, привет! Дело есть, давай сразу скажу.

– Давай сразу скажи.

– Меня бандиты ищут, да и в полиции подписка о невыезде. Я не причем, но так дело поворачивается. Наверно, тебе лучше не рассказывать, да и не знаю я сам еще всего. Короче – можешь меня вывезти незаметно отсюда? За границу, через все посты и проверки? Чтобы вообще никто не видел. Если не сам, то может кто из твоих кентов. Чем быстрее, тем лучше. А?

В разговоре со своими соседями Арсен нередко использовал уличный жаргон. Это был их язык, да и не был он для них начальником. Честно признаваясь себе, он сам иногда хотел почувствовать себя этаким лихим парнем. Даже в разговоре с женой или детьми у него, нетрезвого, иногда вылетали, то ли ради легкого бахвальства, то ли случайно, какие-то полублатные словечки, приводившие их в легкий шок. Конечно, это было очень редко, и никогда – матерные слова.

Серега сделал искренне удивленное лицо:

– Ну ты даешь, начальник! План ты не перевозишь, как некоторые… Воровать не умеешь… По бабам не бегаешь… Че же ты мог натворить?

– Серега, хорош. Я без балды… Так че?

– Ладно, без балды так без балды. Тебе опять повезло. Это как те, из гербалайфа. «Здравствуйте, вам повезло! Вот вам утюг…».

При слове «утюг» Арсен чуть не подпрыгнул и вновь ощутил тот леденящий страх, недавно испытанный им в собственном доме. Серега, не заметивший перемены в его лице, продолжал:

– Мне как раз в ночь в рейс, через Казахстан, и дальше, в Россию, в Сибирь. Овощи тихо лежат в ящиках, напарник ждет за пограничным переходом, так что вдвоем пока и дернем! Правда, с учетом секретной твоей ситуации, ты не в кабине – оборудую тебе кабинет как на твоей работе, только с обшивкой из ящиков и утеплителем из помидоров, ха-ха! Синьор-помидор! Пойдет такой вариант?

– А не поймают? Если начнут проверять? Мне нельзя попасться. Никому про меня и что я у тебя. Сережа, не до шуток… У меня и паспорта нормального нет.

– Ладно, человек без паспорта. Да меня там все смены знают, уже не проверяют как положено. Так, заглянут в очи светлые и карманы глубокие, и печать стоит! Мы чё, не на юге живем?! Я же тоже им иной раз чего подкину или перевезу от них чего. Везде люди, братан!

Конечно, он остался у Сергея. Напряжение его было столь велико, что даже три пропущенные рюмки не дали успокоения. Больше он пить не стал. Пока он тихо сидел у телевизора и смотрел, как благодарное президенту счастливое население соседней республики исполняет народный танец на столичной площади, сосед оборудовал для него обещанное место в фургоне.

…Почти в темноте фура подъехала к таможне и пристроилась в длинную очередь машин. Вдали, в голове, мелькали какие-то огоньки, слышался гул голосов и лай собаки. Сергей выпрыгнул из кабины, потянулся, шумно зевнул и постучал через тент в ящики:

– Пойду, гляну, сиди и пока не ссы. Что-то заторили, хотя обычно такое не часто бывает. Можешь курить – тут никого. Но тихо!

Пока он сидел среди ящиков, Серега сходил и быстро вернулся к своей фуре. Оглянувшись по сторонам, он тихо постучал через брезент по деревянным рейкам:

– Арсен, это я. Плохи дела, там засада. Точно кого-то высматривают погранцы и с ними какие-то гражданские. Обычно они так не работают в это время. Всех заставляют фуры предъявить по полной, даже собака там рыщет с ними. Тебе сегодня здесь не пройти, да и завтра неизвестно что будет. Сейчас тебе проход открою, сматывай незаметно удочки. Тут попуток много ходит. Если они ищут тебя – то крепко ты кому-то на хвост наступил! Деньжат подкинуть? Ты как? Я бы тебя отвез куда – но уже время поджимает, а тут еще и очередь эта теперь до утра…

Серега повозился с тентом и ящиками и открыл узкий проход. Арсен с оглядками спрыгнул через борт, хлопнул Сергея по крепкой мозолистой ладони и перешел на другую сторону дороги.

Полиция

Вскоре засветились фары едущего автомобиля, и он выставил руку, слабо надеясь, что тот идет порожним. Его ожидания не оправдались – в не новых «Жигулях» уже было два пассажира, но отступать было поздно. Водитель, пожилой человек в узбекской тюбетейке, даже не спросил, куда ему ехать, потому что это была единственная дорога до города. Она прямо тянулась через кишлаки, сменяющие почти без разрыва один другой. Арсен тоже молча сел сзади, к передвинувшемуся по сиденью мужику.

Только они отъехали метров на триста, как на въезде в кишлак замахала красная гаишная палочка. Водитель, выматерившись по-русски, послушно остановился и стал вылезать из машины. Арсен знал, что сейчас с них начнут вымогать деньги – это обычное занятие полицейских при проверке заехавших граждан соседней республики. Начнут с проверки документов, потом затребуют декларацию о ввозимой валюте, далее, независимо от порядка или нарушений в документах, надо платить, если не нужны проблемы. Полицаи могли без объяснения арестовать и закрыть человека в камере на сутки – такие у них были полномочия. Или вообще подсунуть в твой багаж что-нибудь запрещенное, типа пакетика анаши, и после этого выпотрошить жертву по полной. Полицейский беспредел в этой стране, как, впрочем, и в других, был конкретный.

Хоть местный паспорт брата, как тот предупредил его, был липовый, он все же давал какой-то шанс проскочить проверку. В целом документ смотрелся правдоподобно, но натренированный человек мог заметить его изъяны. Ну а сверка по базе документов вообще бы его не показала среди существующих. Арсен подумал, что эта фальшивка могла как помочь, так и утопить его – пятьдесят на пятьдесят. Страх вновь вполз в его душу и пытался там расшириться.

Молодой толстомордый лейтенант заглянул в водительское окошко старых жигулей:

– Границу переходили? Что везете? Готовьте паспорта и декларации. Водитель, пошли со мной. Остальные пока сидите.

Водитель пошарил по карманам, что-то достал и обреченно поплелся за ним, по дороге пытаясь что-то сказать. Через некоторое время он вернулся, злой, молча сел на место.

«Попал… Рвануть из машины, что ли… Обязательно будут гнаться, поймают – конец. Прикинусь простофилей, паспорт может не давать? Скажу, потерял по дороге и поэтому возвращаюсь домой», – больше ничего в голову Арсена не приходило. Сидящие рядом тоже явно нервничали. Из их разговора он успел понять, что они впервые переходили эту границу.

Он замешкался, когда лейтенант начал собирать их документы. «Может, пронесет?» – и он с этой неуверенной мыслью передал паспорт брата вместе с другими.

Увидев, что у него местный паспорт, эти двое, заехавшие из Казахстана, стали спрашивать, что может случиться, зачем декларация и тому подобное.

– Я смотрел в правилах – там не написано, что мы обязаны показывать всем декларацию. Только заполнить ее и при выезде ее же и показать. Я записал в нее пятьсот долларов – это же не запрещено? Я читал… – Один из них выжидающе смотрел на Арсена.

– А я сразу еще дома купил их деньги, мне сказали, тут с долларами лучше аккуратнее… ну их на хрен. – Второй был более спокоен.

Отошедший к свету дорожного фонаря для изучения бумаг толстомордый лейтенант вернулся и позвал из машины одного из них, как выяснилось, показавшего в декларации свои пятьсот баксов. Они о чем-то говорили в отдалении, приезжий отрицательно мотал головой и что-то, похоже, объяснял, часто оборачиваясь в сторону границы.

Жигули стояло уже минут двадцать и было понятно, что это может длиться столько, сколько захочет этот вымогатель и не стоит даже рыпаться с претензией.

Вышедший пассажир наконец вернулся, тоже злой и растерянный: – «Сволочь, хочет, чтобы я ему отдал двести долларов».

Толстомордый в это время что-то говорил по рации. Еще минут десять они бесцельно сидели в машине, когда подъехала узнаваемая даже в потемках «Волга» с новым вымогателем. Этот был не в форме, а в светлом пиджаке, крепко сбитый, коротко подстриженный, лицо и голова в шрамах. По тому, как его встречал толстомордый, можно было понять, что вновь приехавший имеет власть над ним. Может, это был отдыхающий в это ночное время его начальник, может, просто бандит, курирующий полицейских. Но повел он себя вначале очень корректно, показал в окошко какой-то документ, сказал свое имя и пригласил все того же «богатого» пассажира на улицу. В открытое окно Арсен слышал их голоса:

– У вас пятьсот долларов. Завозить к нам валюту запрещено. Наши деньги сумы – можно, другие – нельзя.

– Я читал в правилах въезда, что можно перевезти до пяти тысяч долларов, нужно только их задекларировать. Меня проверяла ваша таможня, вопросов не было никаких. Я ничего не нарушаю. – Обладатель пятиста долларов все еще пытался сопротивляться.

Арсен молча сидел и наблюдал за развитием процесса отъема денег: – «Наивный. Тут целая схема работает. С таможни передают по рации или телефону подробные сведения сообщникам из полиции, стоящим на дороге, те по этой наводке «хлопают» обладателей валюты. Проскочить на машине практически невозможно. Многие местные таксисты сами участвуют в этом вымогательстве – сажают импортных клиентов и везут их прямиком к условному месту, где и стоят эти оборотни. Те якобы для проверки авто или под другим предлогом «заставляют» водителя ехать за ними, завозят в какой-нибудь глухой переулок и там начинают психологическую обработку пассажиров. Водитель-провокатор с испуганным видом шепотом рекомендует отдать что просят, типа – лучше с ними не связываться. Чужая страна, темнота, непонятно, где находишься, недобрые полицейские. Когда уже напрямую начинают жестко угрожать, что имеют право без объяснения задержать на двое суток, запереть в камере и отколотить – мало кто выдерживает. Почти все платят»

Между тем процесс вымогательства продолжался. Гражданский оборотень нажимал уже по полной, но все также вежливо:

– Вы ошибаетесь. Я должен арестовать вас за нарушение, но у вас еще есть шанс…– Далее уже было не расслышать, так как они отходили все дальше от машины.

Толстомордый лейтенант, переместившись еще ближе к свету фонаря, продолжил изучение взятых паспортов. Когда в руке полицейского оказался его документ, а может, это был и не его – свет был не настолько яркий, чтобы можно было определить цвет обложки – Арсен уже не мог контролировать свой страх. Лейтенант стал перелистывать страницы, а потом что-то говорить в рацию.

«Все, попался, беги, пока не арестовали!», – Арсен тихо открыл дверку, осторожно вышел, и когда толстомордый, продолжая говорить, повернул голову в его сторону, рванул от машины.

– Стой! Туриш! Стоять! Стоять! Стрелять буду!

В голове Арсена второй раз за этот день мелькнули эпизоды погони из кино: человек бежит по дороге, за ним гонится черный автомобиль, но тот тупо продолжает бежать по прямой, хотя можно и нужно бы свернуть в какой-нибудь узкий переулок или зазор между домами. Конечно, его догоняют и сбивают.

Не дожидаясь такого сценария, он сразу свернул в первый попавшийся справа узкий пешеходный переулок между темными домами, выскочил на следующую улицу, высматривая на фоне менее темного неба направление, где были невысокие дувалы и заборчики. Он бежал изо всех сил, понимая, что стоит на кону. Свернул в очередную улочку, уперся в высокую глиняную или кирпичную стену. Выскочил назад – где-то сзади, но не близко, крики, шум. Дальше перелазил какие-то заборы, рвал по огородам, уворачивался от беснующихся собак.

Минут через десять он понял, что давно оторвался от погони. А может, они и не бежали за ним. Понял также, что теперь уж точно все и везде будут его искать. Легально и нелегально. Хорошие, если есть такие полицейские, в чем он очень сомневался, и плохие. Бандиты-убийцы. Паспорт брата остался у них.

Под приливом адреналина или отчаяния ему пришла мысль, что ему уже нечего терять, и, если он хочет жить и увидеть свою семью – нужно остервенеть и идти к цели не сомневаясь, без жалости к себе и другим, без долгих размышлений и прочей порядочности. В том, что его убьют бандиты или, в лучшем случае, полиция посадит в тюрьму, если поймает, он уже абсолютно не сомневался. Пришла досада, злость и все тот же вопрос – как он попал в эту историю? Кто все это подстроил? Он был абсолютно уверен в своей непричастности и невиновности. Что это за вещи, за которые его хотели убить? И которые он не брал.

Спотыкаясь на буграх и проваливаясь в канавки, но уже гораздо медленнее, он удалялся от кишлака по засаженному какими-то низкими растениями полю. Приспособившись уже машинально перешагивать через равномерно сделанные грядки, Арсен принялся вспоминать, какие не принадлежащие ему предметы он держал в руках за последнее время. Кроме лопаты на похоронах Рашида ничто не приходило в голову. Не за нее же его гоняют эти отморозки? Очевидно, убитый на заводе механик был связан с криминалом, но опять-таки он-то, Арсен, при чем? Его ищет настоящая мафия!? Он знал, как живет уличная шпана и правила выживания с ней, но не знал, что такое мафия. Все его знания о ней были почерпнуты сугубо из кино и прочитанных книг: «солдаты мафии, капо де туччи, Корлеоне, Лаки Лучано, «бетонный сапог», дохлая рыба» и подобное. И вот оно пришло к нему.

Эти мысли и картины вновь вернули ему временно забытый страх, под давлением которого он решил, что ему может как-то помочь или хотя бы спрятать опять-таки только брат. Значит, ему нужно вернуться назад.

Немного успокоившись с принятием хоть какого-то решения по дальнейшим действиям, он остановился и стал всматриваться и прислушиваться к окружающему. Арсен знал, что граница проходила относительно недалеко от главного города республики, километрах в восьмидесяти-девяноста. Но для него, пешего, гонимого, без денег, это представлялось сейчас огромным расстоянием.

Четко слышался лай собак, отдаленный гул автомашин и всегда узнаваемый лязг вагонов. В каком направлении граница, он определил по светящимся прожекторам на пограничных вышках, так что направление своего предстоящего движения он знал: – «Арсен, давай подальше от вышек, в противоположную сторону, к поездам».

Постояв еще с минуту и отбросив последние сомнения, он двинулся по нескончаемому полю в направлении гремящей и свистящей станции.

Увидев очертания железнодорожных составов, он снял и выбросил в оросительную канаву свою светлую куртку и остался в той нелепой синей футболке с надписью «BAVARIA». Без ветровки ночь казалось прохладной, но он знал, что нужно как-то изменить свой внешний вид. Больше снять и выбросить было нечего. Разве что из брюк сделать шорты? Но это выглядело бы дурацки – мало кто в этой восточной стране ходил в драных шортах, да и вообще в шортах. Да и вообще – прохладной ночью, в майке без рукавов и шортах…

С этими мыслями он приблизился к скопищу вагонов, цистерн и платформ, в потемках казавшимися гигантскими гусеницами с местами продавленными спинами – там, где были прицеплены пустые платформы. Похоже, это был разъезд или место для отстоя, потому что звуки стукающихся вагонов издавались дальше, а эти стоящие монстры были на каких-то запасных путях и вид у них был совсем не готовый двинуться в путь.

Арсен очень не любил поезда и вообще все, что было связано с железной дорогой. Это осталось в нем со студенческих пор, когда на очередные каникулы приходилось с пересадками, дикими очередями и давкой к кассе, пыльными третьими полками общих вагонов добираться в родной город. В ожидании попутных поездов, порой доходивших до суток-полторы, приходилось бродить по переполненному залу на всю жизнь врезавшегося в память вокзала Барнаула или станции Алтайская, кишащих таким же народом как он, и, конечно, всяким привокзальным сбродом. Иной раз, когда от этой толчеи начинало чуть-ли не тошнить, он уходил подальше от здания, чтобы хоть чем разнообразить окружающую картину. Тогда-то он и стал отличать активную частью вокзала от тупиков давно заброшенных вагонов и ржавых платформ.

То, что с границы железная дорога идет в столицу, он знал тоже давно. Перед глазами, стоило только ему подумать, возникала карта путей СССР, не вся, конечно, а именно этот участок: когда-то он очень внимательно рассматривал его, готовясь к переезду в эти края. Теперь эти знания пригодились ему второй раз: – «Как-нибудь по железке до города и там еще немного до братана, хоть пешком».

Надежда на брата не оставляла его – он с малолетства всегда вытаскивал Арсена с трудных ситуаций. И сейчас эта детская привычка, подпитанная страхом, вновь вела его обратно к нему.

Шагая по путям и думая о нем, Арсен припомнил, как в подростковом периоде Колька Рымарев, шустрый парнишка из соседней группировки, пригрозил ему и его товарищам своим старшим братом. В их банде старший брат был только у Арсена, и по умолчанию он обратился за защитой к нему. Брат, не раздумывая, пошел к Рымареву-старшему, который и не подозревал, что его без его ведома подписали на разборки. Конечно, все закончилось благополучно и с шутками, потому что они, старшие, знали друг друга и даже встречались на соревнованиях по борьбе. Главным было то, что брат никогда не оставлял просьбы Арсена без внимания и в отношении него все доводил до конца.

«Просто зацепиться и доехать до города», – это был приказ Арсена самому себе.

Летняя ночь была хоть и немного прохладной для такой поездки, эта идея казалась лучшей из всех и вполне осуществимой. Лезть в какой-нибудь полувагон с углем или еще чем грязным было нельзя – ведь еще нужно и дальше как-то добираться. Не чумазым же от угля, да еще и при свете наступающего утра или вообще днем. «Заберут в полицию как бомжа и в шесть секунд угонят в глухую степь пасти чей-нибудь скот или косить камыш», – эта мысль поставила точку в его размышлениях.

Он грелся в свете восходящего солнца, сидя на земле меж двух шпал и опершись спиной о какую-то холодную пружину колесной пары вагона, выжидая проходящий состав, на который можно было бы запрыгнуть. Ночь, грохот пролетающих поездов, мелькание светлых вагонных окон, сливающихся в почти сплошную светящуюся линию, напомнили ему самую длительную поездку в его жизни.

…Они, студенты, едут на военные сборы – за лейтенантскими званиями. Два студенческих взвода с военной кафедры института. Один взвод в город Уссурийск, в Приморский край, второй в Белогорск, где-то под Хабаровском.

Военная кафедра в институте для студентов – это весь четверг с утра и до вечера занятия в специальном учебном корпусе: закрытом, военном, с техникой и офицерами-преподавателями. Там и настоящая зенитно-ракетная установка, и заряжающие ее машины, компрессоры и прочие механизмы для обеспечения работы противовоздушной обороны. Почти все реально действующее: заводятся, тарахтят и дымят. Офицеры – в основном бывшие выпускники этого же заведения. Но были и настоящие служаки, с опытом каких-то локальных войн, скорее всего где-нибудь на Ближнем Востоке.

Уже накануне, в среду вечером, студентам нужно было идти в этот военный корпус – на два часа так называемого «сампо», то есть самоподготовки. Делать там домашнее боевое задание, потому что прошнурованные и пронумерованные тетради с военными секретами нельзя было брать в общежитие и вообще выносить из здания. Все было по-взрослому. Форма одежды – защитного цвета военные рубашки и галстук, тоже как у вояк, с крючками сзади. Стрижка – коротко, но не до лысины. Это подобие воинской службе длилось со второго по четвертый курс. Женский пол по четвергам был просто свободен от всех занятий! По четвергам парни жалели, что они не девушки.

В общем, их везли в двух плацкартных вагонах на Дальний Восток. Каждому купе вагона студенты присвоили номер комнаты, в которой проживали в общежитии. Кто с кем живет, тот с теми и располагается в этих купе. Ехать до места назначения пять суток. Выдали им на дорогу даже кашу консервированную перловую – государство немного заботилось о своих будущих офицерах. Конечно, они протащили свою водку и, как обычно происходит, выпили ее всю в первый же вечер. Далее – скука, кто в карты, кто в книжки. От безделья даже проводницам помогали принести-подмести. В тот год в Сибири стояла страшная жара и духота, прерываемая проливными дождями, затопившими многие низины; местами поезд шел чуть не по воде – было ощущение нереальности, словно он плыл по озеру. Из-за этой влажной духоты все в их военно-студенческом вагоне были только в трусах. Смущаться и смущать было некого – в вагонах только свои, проводницы давно махнули на них рукой и вообще исчезали надолго. Вероятно, для них это был провальный рейс – на студентах не наваришься, «зайцев» в эти дикие вагоны не запустишь…

Где-то на полпути поезд должен был пройти рядом с Байкалом. «Славное море Священный Байкал, славный корабль омулевая бочка! Эй, баргузин, пошевеливай вал…» Эту песню хорошо знал и неплохо исполнял Борис, забайкальский друг-одногруппник из Читы, от которого Арсен узнал, что «баргузин» – это не имя человека и не национальность, а ветер, дующий в определенном направлении над озером. Байкал есть Байкал, со своими ветрами и волнами. Даже школьники знали, что это величайшее озеро мира, что-то около тысячи шестьсот метров до дна. Чистейшая вода самого глубокого пресного озера в мире и так далее.

Студенты спрашивали у проводниц, смотрели табличку остановок на станциях, и наконец выяснили, что встреча с Байкалом будет поздней ночью. На этом все, кроме одного человека, угомонились. Тот неуспокоившийся сын одного из сибирских народов по имени Бадма, по его понятиям или вере, просто обязан был омыться водой этого священного озера, если оно было рядом.

Бадма – это добрейшая и абсолютно незлобивая душа, объект дружеских шуток во время игры в футбол, где мяч творил над ним просто невероятные чудеса. Невысокого роста, очкастый, немного колченогий, со смешным русским языком. Хотя он был старше большинства их, отслужил в армии и даже был обручен – это совершенно не ощущалось в его отношении к ним, более молодым, и наоборот. Шутки, порой даже достаточно жестокие, могли случиться с каждым, но никогда между ними не было слов и поступков унижения или пренебрежения. Это было исключено в их том студенческом обществе.

Бадма, невзирая на темень, собирался на станции Слюдянка сбегать до озера. Он особо не распространялся, но об этом каким-то образом узнал Федор – спортивный, веселый темноволосый любимец девушек, отличный вратарь и надежный товарищ. Находясь в России, можно было назвать его и земляком Арсена, потому что родом он был откуда-то из-под Алма-Аты. Федя тоже захотел потрогать и набрать, как он выразился позже, «хреновой – с ударением на букву е – исторической» воды.

Бадма еще раз сходил почитать расписание, посмотрел в окно на появившиеся в темноте контуры озера, в котором отсвечивали какие-то огоньки, на часы, и махнул Феде – будь готов! Поезд начал притормаживать. Не дожидаясь его полной остановки, парни соскочили с подножки вагона и побежали в сторону воды.

Как оказалось, им нужно было спуститься по далеко не пологому берегу. Немного не добежав до озера, они услышали гудок тепловоза. Машинально повернув на бегу голову, Федор отметил, что какой-то поезд удаляется. И почти сразу дошло – это же их поезд уезжает без них! «Почему поехал, что с расписанием, как быть в ночи в одних трусах без денег и документов, что будет с военными сборами теперь?» – в остриженной голове Федора замелькали хаотичные мысли.

– Бадма, назад!!! Поезд ушел!! Давай обратно!

– Зачем ушел? Подожди! Стооой!

Поезд удалялся в темноту, были видны только красные огоньки.

Это был дикий забег по скользким от мазута и человеческих отходов шпалам, между которыми блестела нефтяная вода. Кто ходил по шпалам, знает, что они не подходят под шаги взрослого человека и ходить, а тем более бегать, по ним очень неудобно. Как им позже, в стройотряде, объяснил один путеец, это сделано специально, чтоб люди не использовали железную дорогу для собственного передвижения. Это было похоже на правду. Уже через несколько секунд споткнувшийся и простучавший по шпалам телом Бадма потерял очки.

– Очки, очки! Не видно! Подожди!

– Какие нахрен очки! Бадма, беги, останемся тут!

Впереди, вдали, огоньки поезда вроде остановились. Бегуны уже несколько раз кувыркнулись, тапочки, полотенца и сланцы давно остались где-то сзади в темноте. Бег продолжался. Бадма сильно отставал. Федор тянул его за руку, потом вновь вырывался вперед, потом снова не мог бросить товарища… Федор позже признался, что так он никогда в жизни не бегал и не хочет больше. Ноги, руки, лица – все было в мазуте, дыхалка работала на пределе. Когда до огоньков осталось уже не так далеко, Федя отцепился от Бадмы и пошел на форсированный рывок, надеясь, что поезд не двинется дальше, и он успеет домчаться и придержать его для товарища.

– А-а-а! Куда? Пошел, пошел нах…! А-а-а! – в тамбуре раздался громкий женский визг с матами и приглушенный шум.

От этого крика будущие офицеры повыскакивали из своих купе и двинулись в сторону приоткрытой двери в конце вагона. Там продолжались маты и слышалась какая-то возня. Несколько человек протиснулись в это узкое пространство. Из-за наклонившейся широкой спины проводницы было видно чумазое лицо с выпученными дикими красными глазами. Человек страшно дышал и упорно пытался влезть в вагон; проводница отцепляла его грязные пальцы от поручней и одновременно толкала в бритую голову, пытаясь сбросить его с подножки. Пришелец был весь измазан черно-коричневой грязью с потеками, в одних трусах. Он крепко держался за поручни, грудь его часто вздымалась, из горла шли какие-то невнятные слова, что-то вроде «это? это?».

–Эй, да это же наш Федор! Погоди, успокойся, это наш.

Голова замахала в ответ, проводница отступила, чумазый ввалился и рухнул в тамбуре. Братья-студенты были дико удивлены:

– Федька, что случилось? Ты откуда такой?

– Бадма… там…

Потом, когда все благополучно закончилось, «байкаловцы» отмылись и успокоились, они спросили у Федора – а что ты сипел «это? это?».

– Блин, я хотел спросить, это поезд на Уссурийск? Дыхалки не хватило.

Как оказалось, поезд на пару минут остановился на семафоре перед станцией. Ребята решили – что это уже станция и помчались к озеру.

…Уже совсем рассвело и сидеть в дальнейшем ожидании какого-то подходящего эшелона становилось бессмысленно. Когда очередной товарняк притормозил за его спиной, Арсен быстро пролез под цистерной и, пачкая руки, вскарабкался на сцепку остановившегося вагона, где ухватился за скобу на его борту.

Около часа состав неспешно двигался без остановок и наконец стал подбираться к станции. Вскоре он проехал мимо горящего зеленым светом семафора и начал притормаживать.

Не дожидаясь полной остановки поезда, он соскочил со своего места и скорым шагом двинулся в обход здания вокзала, по его соображениям, явно патрулируемого полицией. Арсен был уверен, что найдет нужное ему направление – надо было только выйти на главный вход, от которого он знал дорогу к стоянке страшно навязчивых таксистов, круглосуточно дежуривших в ожидании клиентов, и которых ему нужно было избежать. Причина была в том, что его наверняка уже искали, и в первую очередь его приметы разошлись по водителям вокзальных такси, подконтрольным, как обычно, криминальным элементам. Потому-то он решил отойти от вокзала и ловить машину какого-нибудь хлопкороба, движущегося в нужную ему сторону. Он подумал было, что можно немного пройтись и пешком, но глянув на себя со стороны, передумал – все же тесное общение с товарняками оставляет заметные следы.

Он уже миновал вокзал, когда внезапно сбоку от него появилась полицейская машина, незаметно подкравшаяся сзади. Темно-зеленый УАЗ со специфическими полосками на бортах резко свернул вправо и затормозил перед ним, перекрывая дорогу. Пока он в растерянности пытался понять, что произошло, из нее выскочили двое полицейских, быстро и молча схватили его за плечи и потащили к распахнутым задним дверям машины, где его уже ожидал еще один человек в форме. Опешивший от скорости событий Арсен не сопротивлялся, и его без особых усилий усадили на обшарпанное дерматиновое сиденье и запечатали выход вторым обмундированным телом. Он оказался зажатым с двух сторон полицейскими.

Севший на переднее место обернулся назад и уставился на него веселым взглядом:

– По-моему, наш клиент. Эй, документы давай! Как фамилия?

Арсен был потрясен. Так просто оказался в руках полиции после двух, можно сказать, эффективных побегов. Было досадно и обидно. Он понял, что надо что-то говорить, постараться наладить контакт с задержавшими его полицейскими и понять причину его задержания.

– Бариев, Арсен. Документы дома лежат. Зачем вы меня остановили?

– Где живешь? Где работаешь, кем? Точные данные давай, – его вопрос был проигнорирован.

– Живу в Бешкургане, ул. Низами, дом 3. Работаю на заводе. Начальник цеха. – Он постарался как-то выделить последние слова, надеясь, что они вызовут у них интерес.

Спрашивающий, старший по званию, поднял стоявшую между сидениями на каком-то громоздком приборе рацию:

– Проверьте – Бариев Арсен, Бешкурган, улица Низами 3. Работает на заводе.

Зажавший Арсена слева более взрослый полицейский с густыми торчащими бровями и волосатыми ушами дернул его за руку:

– Ну и шыто началник-мачалник цэх делаит на вокзаль? Ни ты с пэрэхода вичэра бижаль? Сичас провэрим. Бэз докумэнт, матый-грязный, бэз багаж, на вокзали… Деньги хоть есть? – говоривший как-то произвольно менял буквы «е» и «э». Но слово «деньги» произнес четко.

– Деньги есть, немного, может, вам хватит. Я тороплюсь… А?

Сидевший справа здоровый парнишка дыхнул ему в лицо табаком:

– Сиди пока тихо. Торопишься. Если это ты бежал с границы, то можешь свой кошелек сразу выбросить.

На переднем сиденье продолжался обмен информацией по трещавшей рации:

– Да, понятно… Понятно, – передний опять повернулся к своим коллегам. – Сказали срочно передать этого в Бешкурган, Курбанову. Он подписан на невыезд и его ищут. Там кого-то убили. А по границе проверим попозже, после них. Поехали к ним в город, проветримся, они подъедут за ним туда. Пусть пока сами со своим говном разбираются. Наручники на него одень.

Около получаса машина двигалась по трассе, потом по городу, потом по частному сектору с неплохими домами. Блюстители порядка вели какие-то свои разговоры, которые Арсен хорошо понимал – в основном о пустяках. По дороге они прошарили по его карманам, изучив содержимое портмоне и всунув его обратно ему в карман, как он полагал, уже без денег. Арсен чуть не сказал им, что на него охотятся серьезные бандиты, что он бежит от них и только из-за этого он нарушил подписку о невыезде, но вовремя остановился в своих неправильных размышлениях, сообразив, что это только усложнит его положение. Что, собственно, имеет полиция на него? Только запрет на выезд. Но дело на заводе вроде закрыли. Если не закрыли, то уж точно сделали крайним разбившегося на мотоцикле грузчика, и скорее всего, на этом закроют следствие. Если говорить про побег с граничного перехода от гаишников – вряд ли тот толстомордый и его шеф разглядывали его, пока вымогали деньги с другого пассажира. Паспорт брата – полная липа без каких-либо зацепок. Фото там не его. Лишь бы брата не зацепило… Есть маленькая надежда, что он отделается определенной суммой от полицейских. А вот с бандюками как быть? Что они его не оставят в покое, да и вообще живым, Арсен не сомневался.

Он невесело смотрел в окно, потом скосил глаза и стал осматривать убогий салон уазика. Изучив заляпанный потолок, его взгляд перешел на серый от пыли и грязи резиновый коврик под ногами. «Резиновый коврик и милиционер сбоку. Только тогда был один милиционер, а не два полицейских, как сейчас». Знакомое ощущение беспомощности…

…Конец 70-х годов. За три дня до этого они со школьными друзьями хорошо поколотили двух забредших в их район чужаков. Не то чтобы незнакомцев – это были известные им парни с соседнего района. За каким чертом они забрели во враждебный стан, вечером, к школе, где всегда была местная молодежь, никто их не спрашивал. Их просто окружили и при явном численном превосходстве крепко надавали. Один из пострадавших, по имени и кличке Митяй, почему-то решил отомстить именно ему, Арсу – как тогда его звали на улице. «Встречу Арса – порежу!».

Он же, ничуть не сомневаясь в адекватности принятого решения по своей защите, стал носить с собой небольшой самодельный ножик. Тоненькое лезвие из черного полотна для резки металла, ручка из двух пластинок плексигласа, между которыми заложены полоски какой-то цветной картинки. Ножик был очень легкий и надежно прятался в связанном резинкой рукаве кофты на кисти левой руки. И он действительно морально был готов пустить его в дело – по крайней мере, так ему тогда казалось.

Они шли с двоюродным братом по аллее, проложенной между школой и пятиэтажками, когда так же, как и сегодня, только сзади, с двора, внезапно выехал желтый жигуленок с мигалками на крыше и вышедшие из него милиционеры остановили их. Сказали стоять смирно и начали прохлопывать руками по их карманам, сзади по телу, бедрам и у щиколоток. В тот момент у Арсена похолодело в животе и потом там же неприятно потянуло – ножик в рукаве мог принести кучу неприятностей. Милиционер, державший Арсена за левый бицепс, прогладил своей свободной ладонью все его тело, за исключением левой руки. Ножик чудом не был обнаружен. Зачем их остановили и почему решили отвезти в участок, они так и не поняли. Уже сидя в движущейся машине, он умудрился вынуть из рукава этот очень ненужный ему сейчас нож и засунуть его под резиновый коврик на полу.

В участке у них спросили фамилии, адреса, записали это куда-то в свои журналы и потом отпустили. Просто сказали: идите домой. Что они с этим ножиком сделали, когда рано или поздно он обнаружился в этом автомобиле? Вряд ли они стали снимать с него отпечатки и гонять их по своей базе в поисках владельца. Уж очень он был детский, да и компьютеров для быстрого поиска тогда еще не было.

Вообще-то он был в полицейской машине еще один раз – по своей дурости. И это было уже в этой республике и относительно недавно. Они с таким же начальником из соседнего цеха после дежурства в выходной день зашли в знакомую забегаловку и хорошо выпили. Коллега был много старше его по возрасту и имел больший, по сравнению с его, жизненный опыт. Арсену было интересно слушать, особенно про послевоенную жизнь репрессированных крымских татар – рассказывающий был из такой семьи. Когда они наконец-то распрощались, уже стемнело, но Арсен решил идти домой пешком. Дурацкий героизм пьяного человека. Вероятно, его сильно качало, раз полиция им заинтересовалась. Он даже не понял, как оказался внутри УАЗика. Было ощущение, что его прямо на ходу втащили за шкирку в движущуюся машину. Его о чем-то спрашивали, он на автопилоте отвечал, видимо назвал фамилию, место работы, должность, домашний адрес. И все это по дороге. Наконец, машина остановилась и ему сказали выходить. Несмотря на сильный хмель, он был страшно удивлен, когда узнал калитку родного дома. Похоже, вид у него был действительно как у барана, смотрящего на новые ворота, потому что из машины раздался дружный хохот и пожелание больше не попадаться и еще кое-что. Напоследок из автомобиля сказали, что заедут в ближайшее время к нему на работу. Что ни говори, должность начальника цеха в те времена в том городе считалась достаточно солидной и иметь такого в должниках было выгодно даже работникам полиции. Сдай они его в вытрезвитель – никто бы ничего не выиграл. Реалии жизни. Конечно, позже они приехали и ему пришлось чем-то, он уже не помнил точно чем, отблагодариться.

…Он навалился на сидящего справа полицейского и очнулся от видений прошлого, когда машина внезапно пошла на разворот. Плавно сделав полукруг, она начала притормаживать. Рядом не было никаких зданий с государственными флагами или хотя бы табличками над входом. «Где же тут их ментовка?» – подумал он, выискивая глазами атрибуты власти.

Они медленно ехали вдоль высокого глухого, но со вкусом выложенного из красного кирпича забора, за которым высился такой же солидный дом. Возле его ворот была припаркована черная «Лада». «Восьмерка» – отметил Арсен, так как среди списка жигулей мог отличить только восьмую модель. По двум дверям. Он разбирался только в мотоциклах. «Будет своя машина – буду разбираться и в авто. Всему свое время», – считал Арсен.

Полицейский уазик наконец остановился рядом с восьмеркой, возле которой в тени забора стояло несколько человек. При виде уазика они кончили говорить и направились в сторону прибывшей машины.

Арсен с ужасом увидел, что один из них – тот чернявый здоровый бандит Иля, вчера душивший его в его же доме, и которого он оставил в отвалах на растерзание собачьей своре. Это был точно он, но уже с перевязанной бинтами рукой и пластырями на лице. Мир рухнул в который раз, все надежды Арсена улетучились при виде этого человека, только недавно намеревавшегося лишить его жизни.

Он попытался сопротивляться, но его ловко выдернули из машины и повели к восьмерке, навстречу встречавшим. Через три секунды он уже скорчился и задыхался от жесткого пинка чернявого. Второй удар ноги пришелся бы в лицо, если бы не сработало приобретенное еще в юности знание, что за одним ударом сразу может прилететь второй и надо, не дожидаясь его, маневрировать или отвечать. Он качнулся корпусом в сторону и удар вскользь прошел по щеке и уху. Нога взлетела вверх, а сам чернявый, не удержав равновесия, опрокинулся назад и сел на задницу, вызвав хохот своих товарищей. В бешенстве вскочив, он собрался снова броситься на Арсена, но не успел.

– Э, Ильхам, не торопись! Ты посмотри хорошо, это он? Не спутай, и так хватает дел, – сказал один из членов встречающей группы и придержал рукой чернявого.

– Он, он. Че, сучья рожа, добегался? Поехали в горы, кину его там псам на ужин. Сам загрызу! Дайте мне этого урода! – Чернявый порывался еще раз пнуть Арсена, но остановивший его человек не дал этому случиться:

– Все, хватит! Ты возле моего дома! Что, мозги совсем прокурил? Тут люди могут увидеть! Забирай его и дергайте отсюда!

Кто-то из подошедших добавил:

– Ильхам, брат, шеф же дал новое указание этого к нему доставить живым и при памяти. Мы же и машину специально для этого такую пригнали. Из нее он уже никуда не денется, разве что в окно пролезет!

Арсен не видел, кто это сказал, так как все еще стоял согнувшись пополам. «Наверное, – подумал он, вспомнив беснующуюся вокруг мотоцикла собачью свору, – это для тебя пока лучший вариант – поехать к их шефу».

– Ну, урод, тебе пока немного повезло. Но живой – это не значит целый. Давай его в машину! Курбан, наша благодарность, в долгу не останемся, – мрачно сказал чернявый амбал и кивнул в сторону восьмерки.

Все тот же смуглый и более взрослый по сравнению с остальными, остановивший избиение, махнул рукой:

– Да ладно. Мы тоже умеем работать. Забирайте его скорее. Но дальше делайте все чисто. Со столицей я улажу. Все, уезжайте.

Арсена потащили к восьмерке и уже начали было пропихивать через откинутое сиденье, как пожилой привезший его полицейский остановил их:

– Стой! Ждать надо. Нарушник снимаю – это мой. На дарогам нэ валяится.

Как только сняли наручники, Арсен толкнул из всех сил стоящего перед ним полицейского и рванул вперед. Но те тоже были готовы…

ГЛАВА 2

Семь лет назад

Когда его тесть уехал из этой ранее братской республики Советского Союза, там за ним остался хороший дом в поселке, на окраине промышленного города. Зная о жилищной проблеме семьи дочери, он предложил им переехать и пожить в этом его пустующем доме. Понравится – оставайтесь там, не понравится – продайте его и возвращайтесь – примерно так сказал ее родитель и передал Дане дарственную. Словом, сделал им такой крутой подарок.

Дома на земле, не зависимо от качества места расположения, там называли коттеджами. Коттедж так коттедж, Арсену было все равно, лишь бы он без всяких условий принадлежал только его семье.

Сад с всевозможными фруктовыми деревьями, защищенный от горячего солнца виноградником двор, гараж, какие-то сарайчики, по утрам пение горлиц – птиц из восточных сказок. Для Арсена это был самый шикарный и нежданный подарок! Правда, его жена не хотела возвращаться туда, откуда уехала после школы, хотя прожитые ею там годы были, несомненно, счастливым детством, каким оно кажется большинству детей всего мира. Но он упросил и уломал ее, и она дала согласие, но с одним условием – как только она скажет, они вернутся.

Он видел в этой стране возможность смены обстановки, возобновления профессиональной карьеры и вообще совершенно новую жизнь в стране изобилия и тепла; Дана же видела еще и другое. Она знала, что жизнь в этой республике в перспективе потребует неизбежную ассимиляцию. Этого его жена не хотела, беспокоясь за дочерей, которых, кто его знает, не пришлось бы в будущем отдавать замуж за «братьев-мусульман» другой национальности. С этим Арсен был с ней согласен, хотя несколько лет назад именно на этом поле боя сам вел бескомпромиссную войну со своими родителями, противящимися его влечению к девушке-славянке. Все тот же вопрос принадлежности к тому или иному условному роду человечества периодически высовывал свою отвратительную рожу в неожиданных местах, и даже уже в их семье. Теперь-то Арсен уже понимал, что прав был его отец, когда-то пытавшийся показать ему только лежащие на поверхности и слегка присыпанные лозунгами мины, готовые взорваться при первом одновременном прикосновении к ним людей разных вероисповеданий и национальности, что человечество еще не освободилось от навязанного и до сих пор навязываемого чувства особенности или даже превосходства одних над другими. «Разделяй и властвуй» никуда не делся – очень редким правителям был нужен сплоченный в единое народ.

Дана редко высказывала открыто свое мнение по этой не популярной теме, но, очевидно, имела свое твердое убеждение, от которого не собиралась отказываться или уступать. Не собиралась она и вступать в какие-либо объяснения и дебаты ни с Арсеном, ни с кем другим. Потому ее незыблемым условием было возвращение в Казахстан ко времени окончания школы старшей дочери или просто по ее требованию.

Все же резко переехать из привычно-неласковой северной части своей республики с прямолинейными и редко улыбающимися людьми на экзотический, пестрый и жаркий юг с хитроумным, как считают северяне, населением – это нерядовое событие в любой семейной биографии, требующее объяснения. Практически все, кто знал Арсена, удивлялись этому решению – внезапно уехать в далекую чужую страну с «подозрительными» южанами, к родне жены, что считалось, да и до сих пор считается чем-то постыдным. На его родном языке человек, переехавший в дом жены, называется «кущук киёу», по-русски переводится дословно «зять-щенок», а смысл по-русски – это примак. Но ему с какого-то времени стало безразлично, что думают про него другие.

Однако этому решению, конечно, были объяснения.

Во-первых, Арсен уже знал кое-что про эту страну – после женитьбы он приезжал с женой в дом ее родителей, где был поражен пестротой и насыщенностью жизни в настоящей Средней Азии. В период тотального дефицита в России и Казахстане в этой стране было в свободной продаже почти все. Возможность в любое время купить вкуснейшую горячую самсу или ароматный плов из дымящегося котла, да и вообще покушать в пределах трехсот метров без долгого ожидания в очереди – это было поначалу просто фантастикой. Для него была новость, что грецкие орехи растут не только в Греции, а гранаты к осени краснеют почти в каждом дворе частного дома. Что земляные орехи действительно растут в земле. Что спелые персики с дерева имеют совсем не тот вкус и аромат, который ранее был известен ему. Как оказалось, люди, живущие севернее Ташкента, совершенно не знали настоящего вкуса персиков!

Жители этой республики были более улыбчивые, внешне более открытые и гораздо добродушнее. В этих краях была почти настоящая «дружба народов», вероятно, обеспечиваемая несомненным большинством титульного населения при отсутствии общих границ с иноверцами. Гостеприимство местных казалось ему ничуть не ниже, чем оказываемое на его родине и чем нередко кичился его народ.

Вторая причина этого переезда, пожалуй, была даже более весомой. Это отсутствие собственного жилья. Так получилось. После окончания института они, молодая пара, еще немало лет ютились по разным избам, пробовали жить у родственников, имели служебную квартирку от жилуправления – но все это было не то. Или были почти антисанитарные условия, или приходилось оглядываться на настроение отдавших им комнату родичей, или приходилось работать на малооплачиваемой и непочетной должности ради возможности жить в служебной квартире.

Была и третья причина, о которой он никому не говорил.

В общем, дело завершилось тем, что, невзирая на молчаливое неодобрение своих родителей, он забрал свою семью и кое-что из нажитого и уехал за тысячу километров в одну из знойных и экзотических бывших советских республик.

Настоящее

Уже несколько лет Арсен работал начальником цеха на крупном металлургическом предприятии, а если точно – на заводе в составе комбината соседней республики, куда его приняли когда-то, после переезда, сменным мастером. Он был давно уже не новичок в производстве, и, как нескромно полагал, мог управиться с любой задачей на любом предприятии в любом месте.

На работе все было неплохо и даже интересно. Коллектив был дружным, сплоченным, особенно в критике действий руководства завода. Был спирт, получаемый цеховым энергетиком на протирку оборудования, и который делился с ним, начальником, и употреблялся под его же руководством по пятницам, иногда и по средам. «Питница» – день, когда с утра они уже ходили, чуть ли не потирая руками, в предвкушении вечернего времени, когда можно будет запереться в кабинете и принять немного разбавленного или чистого спирта. Конечно, это было нарушением всех правил, но это было реальностью тех лет на промышленных предприятиях. Для них – участников этого противозаконного мероприятия – это было приятное времяпровождение и человеческое общение: ведь в то время еще не было компьютеров, мобильных телефонов и социальных сетей, начисто лишивших людей непосредственного контакта и честного взгляда в глаза. Даже обычный проводной телефон был далеко не у всех.

Рабочий класс тоже пытался не отстать в этом недостойном занятии и в то же время не попасться руководству. Конечно, эти нарушения производственной дисциплины по возможности пресекались им – Арсен раздавал направо и налево наказания пойманным, однако все, что происходило в его цехе, как правило, оставалось в цехе и не выходило за его рамки, за что его уважали подчиненные и было довольно руководство, избавленное от необходимости разбираться с внутренними мелкими проблемами, ухудшающими показатели завода. Хотя оно, несомненно, имело своих информаторов и было в курсе всех дел в своем царстве…

В целом его подразделение работало очень даже неплохо: план выполнялся, несчастных случаев не было, по осени в обязательном порядке также собирался на полях хлопок и другая сельскохозяйственная продукция.

––

Обычно рабочий день Арсена начинался с того, что его подчиненные – заместитель, энергетик и механик – с утра заглядывали к нему в кабинет, здоровались, получали какие-то задания, обсуждали предстоящие мероприятия и расходились по своим местам.

В один из весенних дней Рашид, его пожилой механик, с утра не зашел к нему, а попозже позвонил по внутренней связи и что-то сказал насчет опоздания – бывает такое. На коллективный обед, который по установленной одним из давно ушедших на пенсию начальников цеха традиции, приносился из столовой и съедался в специально оборудованной для руководства комнате, механик тоже не пришел. Кто-то набрал его по внутреннему телефону:

– Рашид, ты где ходишь? Обед же, давай скорее.

– Да что-то не хочу, сегодня без меня, не ждите, – отказался Рашид и быстро положил трубку.

– Странно, обычно первый прибежит и тут сидит, мешает, от работы сачкует, – сказала экономист Любовь Михайловна, симпатичная черноволосая женщина и сделала удивленное лицо. – Что это с ним случилось?

Действительно, Рашид не был самым крутым механиком, но все же со своими обязанностями худо-бедно справлялся. Раз имел собственный «Москвич», значит, что-то все же умел. Рашид часто приезжал на нем и ставил его за мастерской, чтоб он не бросался в глаза – на завод было запрещено заезжать на частных машинах. Рашид имел хорошие отношения с охраной, состоявшей только из национальных кадров, к которым относился и он сам. Или это была их привилегия, или нежелание работать в пропахших химией или шумных цехах, но это было так. Непосредственно в производстве преобладали русские, украинцы, белорусы и татары. С теми же, кто стоял на страже государственной собственности, вернее, сидел в будках на заводских проходных, нужно было держать ухо востро и соблюдать тонкую грань между дружбой и законом. Его, Арсена, когда назначили начальником цеха, очень многие из охраны пытались зазвать в гости: «от души приглашаю – посидим, плов покушаем, чай попьем!». Но наученный единственным и достаточным опытом, в дальнейшем он всячески, но вежливо, уходил от любого рода таких приглашений. Это «от души приглашаю» обязательно чуть позже притянуло бы просьбу принять куда-нибудь на не пыльную работу какого-нибудь сына-брата-свата или дать какой-либо материал из цехового склада. И отказать было просто невозможно – это было бы чуть ли не оскорблением пригласившего тебя «просто покушать от души плов».

После обеда Рашид постучал в дверь и заглянул к нему, как-то боком наполовину вшагнув в кабинет, но не проходя дальше и не делая пауз, проговорил:

– Начальник, салам! Есть что для меня? Если все нормально, то я пошел компрессоры проверить, что-то там свист появился… – и, не дожидаясь ответа, быстро втянулся обратно в коридор и исчез.

Почти сразу за ним зашел энергетик Шухрат:

– Что с ним? По-моему, перебухал… Он вчера, похоже, на каком-то кишлачном празднике был, – Шухрат весело оскалился. – Ты не в курсе?

Они тут все были на «ты», но без панибратства.

– Нет, не присматривался, а что такого? Перегарит? Лишь бы не улетел куда-нибудь с верхней отметки, – ответил Арсен, который действительно не успел разглядеть Рашида.

– Да он потухший какой-то. Чуть шевелится. Ты что – не смотрел на него? Не говорил? Да хотя тебе-то все уже бәрібір. – Хоть они всегда разговаривали между собой, да и по всему заводу, на русском языке, Шухрат изредка выдавал Арсену казахские слова, а он ему – на узбекском.

– Мельком глянул, я по телефону с диспетчером как раз говорил – достал он с отгрузкой, – сказал Арсен, проигнорировав легкую шпильку Шухрата в свой адрес.

Дело было в том, что через неделю Арсен увольнялся с завода и вообще уезжал из этого города, да и вообще из этой страны. Как он всем говорил – и это было правдой – пришло и его время возвращаться на родину. Его семье в ближайшие дни предстоял переезд в Казахстан. Все-таки точнее не переезд, а возвращение после длительного отсутствия. Жена уже несколько месяцев говорила ему, что пора уезжать, а он все тянул, не желая оставлять насиженное место с хорошо оплачиваемой работой и прекрасным домом. Главным ее аргументом было то, что дети выросли, старшая дочь через два года окончит школу и что надо ее учить уже не в этой республике, где ее будущее будет сложно спрогнозировать. Да и им самим с каждым годом будет менее комфортно – многие коллеги уже уехали на свои исторические родины, привычный для них русский язык отмирает, страна кренится в слишком уж крепкий авторитаризм, параллельно с которым в народе росли и элементы радикального исламизма. Да и осенью будут отправлять школьников собирать на полях хлопок – а какие там условия, жена знала по собственному опыту. Ничего хорошего в бытовом плане там не было, особенно для девчонок. Но самый сильный ее аргумент – это данное Арсеном еще до переезда в эту страну обещание о возвращении по первому требованию жены. Действительно, все сказанное ею присутствовало, да и сам он – видимо, это было связано с возрастом – начал временами скучать по родным местам и лицам.

Они уже решили основные вопросы подготовки к этому действительно значимому для них событию. Жена месяц назад оставила свою лабораторию и готовилась к отъезду: раздавала и продавала мебель, садовый инвентарь, вещи и прочее. Его увольнение было согласовано с директором завода. Они – руководители предприятия – очень хорошо понимали ситуацию и не чинили никаких препятствий при увольнении с работы в связи с переездом. Напротив, даже содействовали по мере возможности. Русскоязычные боссы комбината уже давно сами сидели на чемоданах, многие уже отправили свои семьи и, убегая от скуки домашнего одиночества, с утра до ночи пребывали на работе, вызывая своим присутствием недовольство как начальников цехов, так и рабочего класса. По всему комбинату висело ощущение предстоящих кадровых перемен.

Дана уже собрала самое необходимое для себя и детей на первое время в новом месте и должна была с ними уехать в ближайшие дни. Арсену же еще предстояло продать дом, мотоцикл и отправить контейнер с оставшимся домашним скарбом. По их расчетам, для этого требовалось не более недели.

––

Ближе к концу рабочего дня, когда немного спал зной, Арсен надел на голову традиционную для инженерно-технических работников белую каску и пошел к механической мастерской или проще, слесарке, где находился и маленький кабинетик Рашида. Как он посчитал, все же надо было проведать своего подчиненного – не из цели в чем-то уличить, а чисто по-дружески.

Привычная жара, легкий запах химии, постоянный и несильный гул от работы всякого рода оборудования уже давно стали составляющей частью его жизни. Рабочие не попадались на глаза – горячий воздух, шедший от раскаленного асфальта, ни у кого не вызывал желания лишний раз прогуляться по цеху. Да этого им не надо до тех пор, пока самим им не будет что-то нужно от начальства. У пролетариата шла своя жизнь, в которой руководство было только помехой. «Ближе к кухне, подальше от начальства» – неумирающее и древнее правило придерживалось повсеместно.

В мастерской возле сверлильного станка что-то неспешно делал ветеран механического дела Леха, один из тех, кто никогда не отказывался выпить – хоть чего, хоть когда и хоть где. У Арсена были не раз возможности на этой почве прогнать его с цеха, но так, как Леха, никто не мог справиться с самой сложной задачей, нередко возникающей на работе, что служило ему пока еще срабатываемой защитой.

«Эх, Леха, Леха, – сказал про себя Арсен, – вот придет вместо меня другой, настоящий мусульманин, трезвенник, и кончится твоя лафа!»

Леха сказал свой здрасьте, Арсен в ответ тоже и зашел в захватанный грязными руками, и оттого казавшимся темным, кабинет механика.

Рашид в своей недавно полученной новенькой куртке с эмблемой комбината на спине неподвижно стоял боком к нему и тупо смотрел в открытый, и как успел заметить Арсен, почти пустой шкаф. Услышав стук открывающейся двери, Рашид вздрогнул, повернулся и изобразил улыбку. Механик точно был не в порядке. Глаза были не привычно-хитрыми, взгляд какой-то неспокойный и измученный. Даже его круглое лицо как будто бы похудело и потеряло здоровый цвет.

Арсен нарочито удивленно приподнял брови:

– Ты че, дарагой, от нас прятаешься? Шухрат говориль, твой лицом совсем грустный! – Иной раз, дурачась только между собой, они подражали непонятно какому народу.

Рашид не стал отвечать ему в том же стиле и как-то заторможено и нехотя выдавил:

– Что-то туговато мне, начальник. Вчера, если честно, немного лишнего выпил. Посидели, как обычно, без жен, поговорили, махаллинские дела обсудили…

Арсен, видя, что что-то действительно не так с подчиненным и тот не хочет откровений, перешел на деловую начальническую интонацию:

– Да ладно, не первый раз! Все мы такое периодически испытываем. Если совсем тяжко, пошли, вылечу государственным спиртоганом. Чтоб в форму пришел. Но смотри, чтобы все аккуратно было, к людям лучше близко не подходи – настучат папе Мише!

Папой Мишей на заводе за глаза, но уважительно, называли директора Михаила Алексеевича.

Рашид как-то заметно внутренне заметался, потом быстро проговорил типа «да не надо, скоро пройдет, не в первой…», отвернулся и начал шарить руками в пустом шкафу.

«Ладно, – подумал Арсен, – это его дела. Не хочешь – как хочешь, лишь бы службу тянул да чего-нибудь не напортачил до моего отъезда. Не хочу оставлять цех с проблемами, даже мелкими». Не желая дальше напрягать подчиненного, он развернулся и вышел из кабинета.

Рашид

С самого утра у Рашида жестоко болела голова, вместо живота был кисель, тошнотворный привкус паленой шерсти присутствовал не только рту, но и чувствовался всем телом. Что он говорил накануне вечером приятелям и знакомым, он не мог вспомнить, но то, что кричал в чье-то лицо, что он знает Салима и даже Гариба, смутно припоминал. Стыд, а еще больше страх, просто вводили его в оцепенение. То ли это было действительно, то ли это придумал его воспаленный мозг, но он видел картину, как его тащат, а он кричит и кричит, что он не такой простой и скоро будет очень важным человеком. «Зачем я пил? Зачем? Сколько раз говорила жена, что мне нельзя пить! Что я там вчера наговорил?».

Эта вчерашняя мужская посиделка начиналась как обычно: несколько приятелей встретились после работы и зашли в давно обжитую ими забегаловку. Как всегда, они немного выпивали, а Рашид, знающий свою слабость и уже давно воздерживавшийся от спиртного, попросил принести ему айран.

Он слушал разговоры, хохотал вместе со всеми, что-то говорил сам, однако деньги, немаленькая сумма, еще не задекларированная у жены, сегодня не давали ему покоя и возможности правильно вести себя. Доллары, не занимавшие много места и надежно лежащие в застегнутом кармашке на бедре, были неприкасаемым запасом. А вот местные деньги, выпирающие большим твердым прямоугольным бугром из-под ткани широких брюк и мешавшие удобно сидеть, провоцировали на какой-нибудь «героический» поступок. «Левые» деньги у него бывали и раньше. Он нередко на свой страх и риск проделывал совместно с охранниками некоторые сомнительные операции, приносящие дополнительный доход. Но то, что предложили ему две недели назад и сегодня принесли в качестве аванса, было несоизмеримо больше.

…В тот удачный, а теперь, пожалуй, несчастный день, он ходил и матерился вокруг своего «Москвича», стоявшего у въезда на скотный базар. Правое переднее колесо было спущено на нет, а запаска осталась дома, чтобы освободить место для пары баранов. Близилась дата свадьбы сына, и откладывать эту покупку на последний день не стоило – на торжество приглашена вся махалля, и ударить в грязь лицом из-за какой-либо оплошки было нельзя. Как бы там ни было, два рогатых существа со связанными ногами молча лежали в пустом багажнике.

Он безуспешно пытался накачать колесо, когда к нему подошел с виду русский парень:

– Салом алейкум, Рашид-ака! Никак, колесо пробили? Да-а, тут уже вряд ли насос поможет… Надо вам запаску ставить.

Рашид перестал давить на ручки насоса, с усилием выпрямился и взглянул на незнакомца:

– Уалейкум салам! Сам знаю, только колесо дома оставил… Что-то я тебя не узнаю. Ты чей сын?

Парень улыбнулся и отрицательно замотал головой:

– Да вы меня не знаете. Вообще-то я Костя. Я хотел купить родителям дом в вашей махалле, там мне и показали вас, и рассказали тоже – вы как раз мимо проезжали, а москвич у вас приметный. Да и все вас знают и уважают! Давайте, я вас отвезу домой за запаской и обратно, а вы мне про ваш район расскажете.

У парня оказалась новенькая Лада, еще вкусно пахнувшая автомобилем, а не тем, что перевозят в нем. На вопрос Рашида, как ему удалось приобрести такое чудо, Костя сказал, что оказывает некоторые услуги по доставке грузов на комбинат, за что получает хорошие премии, позволяющие в течение года-двух приобрести подобную машину. Потом добавил, что их кооператив расширяется и как раз будет нужен еще один надежный человек на его заводе. С этого все и началось…

«Дай-ка я сегодня заплачу за всех! Пусть видят, что и я кое-что умею и могу зарабатывать». На предложение Рашида компания вначале не отреагировала, но, когда он с некоторым усилием вытянул из кармана пачку купюр и помахал ею, все одобрительно загудели и кто-то даже захлопал.

Воодушевленный этой реакцией друзей, Рашид потребовал принести для них еще выпивки и горячей еды, что вызвало новые радостные возгласы. Мало кто устоит под напором приятелей, уговаривающих поднять всего одну стопку за настоящую мужскую дружбу. К несчастью для него, Рашид не был исключением…

«Что же я наговорил? Неужели я что-то им рассказал? Я дурак, я старый дурак…». Кое-как дождавшись конца рабочего дня, он пошел к остановке, со страхом думая о предстоящем разговоре с женой, которая наверняка была в курсе его вчерашней выходки.

Он отошел метров на сто пятьдесят от проходной, когда его догнал высокий незнакомый мужчина и тронул за плечо:

– Рашид-ака, салам, надо поговорить по нашему делу, время пришло, груз идет. Там Салим ждет вас. Пошлите.

Ноги Рашида стали ватными, и он обреченно пошел рядом с посланным. Об отказе или сопротивлении Рашид даже не думал – возможно, в душе он уже предвидел эту встречу и даже по-своему был готов к ней.

Метрах в двадцати от заполненной народом автобусной остановки, в тени большого платана, стояла машина, в народе называемая «девяткой» – одна из последних моделей автомобиля «Лада», произведенного в Тольятти, где-то в центре России. Приведший Рашида человек открыл заднюю дверку и слегка подтолкнул его внутрь. Рашид все также обреченно влез туда.

Сидевший на переднем сиденье Салим, лет двадцати восьми-тридцати, спортивного вида молодой мужчина, в ответ на подобострастное приветствие Рашида, повернулся к нему и протянул руку. Задержав в пожатии ладонь Рашида, Салим втянул носом воздух, сморщился и выдохнул его через рот:

– Ну вы, видать, крепко где-то гульнули! Неужели на работе, а?! По-нашему! Гулам, налей-ка нам по стаканчику, подлечим Рашид-ака, да и сами взбодримся.

Опешивший Рашид даже не понял, как в его руке оказался пластиковый стакан, больше чем наполовину заполненный коньяком. Салим беззвучно чокнулся с ним, кивнул ему головой и опрокинул в рот содержимое своего такого же стаканчика. Рашиду ничего не оставалось, как сделать то же самое.

Машина загудела и двинулась в сторону гор. Через пару минут Рашида «отпустило» – стало легко и даже как будто бы радостней. Он стал даже убеждать себя и почти поверил в то, что все хорошо и вчера ничего неправильного не было. На его попытку заговорить Салим через плечо сказал, чтоб он подождал и что все дела они оговорят в другом месте, где их ждет его новый напарник.

Вскоре машина заехала в отвалы и остановилась. Салим вышел первым и кивнул остальным. Рашид даже не успел осмотреться по сторонам, как в его руке снова оказался мягкий, играющий формой, не полный стаканчик. Не дав ему что-либо спросить или сказать, Салим протянул ему навстречу свой:

– Ну, за успех нашего дела…

Как только Рашид проглотил эту приятно пахнущую жидкость, двое стоявших рядом с ним схватили его за плечи и резко потащили назад. Через пару секунд Рашид летел в крутой обрыв, на дне которого лежали крупные камни. Он даже не успел закричать, как ударился спиной об один из них…

Через несколько минут те же люди, пройдя немного в сторону, по более пологому спуску сошли вниз и подошли к неподвижному телу. Глаза Рашида были открыты, из горла выходил слабый хрип. Внезапно из его рта появилась струйка крови и потекла за ухо. Подошедшие за руки и ноги подняли тело и с размаха воткнули его головой в тот же камень. Послышался хруст то ли проломленного черепа, то ли свернутой шеи…

Первый сигнал

Следующий день начался для Арсена в привычном режиме, если не считать того, что Рашид не вышел на работу. Телефона домашнего у него не было, и никто не знал, что с ним. День в цехе можно «отстоять» и без механика – ведь есть бригадир, да и сами рабочие знали свое дело, поэтому утро началось как обычно.

К обеду пришла очень неприятная, просто поразившая Арсена весть, которую принес человек из полиции. Незнакомый мужчина приехал в цех на белой директорской «Волге», что было в первый раз на памяти видавших это людей.

Арсен сидел на своем месте и занимался обычными делами, когда услышал стук и в кабинет вошел невысокий немолодой мужчина в светлой полосатой рубашке и белых мятых брюках.

Эта то ли беседа, то ли допрос полицейского следователя для него ничего, кроме того, что Рашид умер, не прояснила. На ломанном русском языке тот спрашивал про отношения в цехе, про обязанности механика на работе и прочее. Потребовал от Арсена написать характеристику на уже покойного Рашида. На его вопрос, что произошло с Рашидом, этот представитель власти только нехотя сказал, что это похоже на несчастный случай в состоянии алкогольного опьянения.

Пока Арсен писал характеристику, следователь в сопровождении его заместителя прошелся по цеху. Конечно, в бумаге Арсен указал, что Рашид никогда не был на работе в нетрезвом состоянии и был вообще примерным работником. Пока он писал, в подсознании крутилась мысль, что Рашид предчувствовал какой-то неприятный финал – уж больно вчерашним днем он был похож на потерянного и испуганного.

––

…На похоронах Рашида все было как принято у мусульман – слова соболезнования, плач женщин, мулла, молитвы. В стороне огорода два человека ходили вокруг большого котла, под которым горел огонь. Добротные металлические ворота были раскрыты настежь, заходили и выходили люди. Они, коллеги покойного, пришли всем инженерным составом, было много слесарей и других работников его цеха. Заезжал и директор, выразил соболезнования родственникам покойного, и, не задерживаясь, уехал.

Отойдя быстро перекурить после того, как тело усопшего, завернутое в ковер, было погружено в машину для последнего пути к могиле и возле него рассаживались сопровождающие, Арсен случайно услышал концовку чьего-то разговора позади себя. Они говорили шепотом, что было как-то необычно для мужчин даже в этой печальной обстановке. Делая вид, что разминает затекшую шею, он незаметно оглянулся. Невысокий бородатый мужичок в зеленой тюбетейке тихо говорил что-то другому. Хоть Арсен расслышал только какие-то отрывки, но понял смысл – кто-то много ненужного наговорил и кричал про знакомство с сильными людьми. О ком и чем они говорили, Арсен не разобрал, да и не пытался вникать. Просто отметил, что уже имеет неплохие знания местного языка.

…Он шел домой пешком. Почти до поворота к своему поселку его подвез Шухрат, который намеревался вообще доставить его до дома. Обычно подтрунивавший над всем Шухрат был молчалив. Поначалу, как бывает после похорон, было как-то неспокойно или даже нечисто на душе. Хотелось побыстрее принять душ, смыть кладбищенскую пыль, поменять одежду, да и выпить грамм сто крепкого. Но этот день был на удивление прохладным и Арсену захотелось без напряга от жары немного пройтись пешком. Он попросил, и Шухрат также молча принял вправо и остановился. Подождав, пока осядет пыль присыпанной песком обочины, он в той же молчаливой атмосфере протянул руку Шухрату и вышел.

Еще некоторое время он думал о Рашиде. В сущности, они не были даже приятелями – были просто нормальные отношения руководителя и подчиненного. Ему не верилось, что Рашид в пьяном виде забрел в отвалы и разбился там. Это было невозможно при его образе жизни. Что-то было неправильно в этой смерти, но Арсену, уже мысленно уехавшему в новое место, не захотелось забивать голову этими вопросами, и тем более, предпринимать какие-либо действия.

Постепенно гнетущее ощущение похорон прошло, даже желание поскорее отмыться приутихло. Вокруг все также шла обычная жизнь южного городка, для которого потеря одного жителя ничего не значила. Под напором этой городской суеты к Арсену вскоре вернулось радостное и немного тревожное предчувствие предстоящих перемен.

––

Этот день был выходным. Тем не менее, часам к десяти Арсен услышал гудок автомобиля за забором. Он ждал его с утра, как и вся семья. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели» – процитировал он про себя порядком изношенные, но вроде как с натягом подходящие к данной ситуации слова. Потом, нацепив дежурные уличные калоши, пошел к калитке, за которой уже стоял серо-зеленый УАЗ, называемый в простонародье «буханка». Из его открытых дверей высунулся знакомый шофер. Они поздоровались.

– Что, Арсен, тоже купил дом в России? Или ты же из Казахстана… козок… Много людей уехало уже. Директор собирается, главный механик уже два контейнера отправил, диспетчер тоже…

Это давно не новость, что люди, работающие на самой нижней ступени иерархии практически любого предприятия или компании, владеют наиболее скрываемой и достоверной информацией. Арсен был уверен, что и скромная уборщица-таджичка, молча наводящая чистоту в его цехе, могла бы тоже много чего рассказать о всяких не афишируемых делах его самого и его подчиненных.

И сейчас этот водитель, прямо как по бумажке зачитывая, продолжал перечислять всех, готовящихся к добровольно-вынужденной репатриации.

Чтобы как-то остановить этот поток, Арсен с запозданием ответил:

– Да, Махмуд, пора возвращаться, родина зовет! Мы уже готовы. Осталось только дом…

– Что с домом будешь делать? Нашел покупателя? Какая цена? Может, я куплю. У тебя большой огород. – Водитель, свернутый с одной темы, перебил Арсена и переключился на другую.

Арсен еще не продал дом, но знал его дальнейшую судьбу. И, чтобы не объясняться с шофером, назвал цену, завышенную, зная, что тот ее не осилит и отстанет. Так оно и произошло.

«Буханка» была заводская, так называемая дежурка. Что ни говори, небескорыстная дружба со старшим диспетчером завода Михалычем тоже давала свои плоды. У управленцев была определенная административная власть, но не было прямого доступа к реальным материальным вещам и потому они старались дружить с цеховыми руководителями. Взамен каких-нибудь поделок цеховых умельцев или какого материала они давали производственникам нужную информацию, не выпячивали перед директором их мелкие оплошности и делали другие добрые дела, типа предоставления этой дежурки.

Арсен посадил жену и детей внутрь фургона, всех еще раз пообнимал, подышал родным запахом девичьих головок, напомнил жене, как правильно переходить границу, кто встретит и куда их отвезут. Все окружающее его отошло в сторону, была только забота о своих родных.

––

Провожая глазами удаляющийся автомобиль и неспешно шагая вслед за ним, Арсен дошел до начала своего переулка. Все – «буханка» с самыми родными на свете человечками исчезла из вида. Только теперь он заметил, что день, как всегда в начале лета, был чудесный, яркий, все зеленело, огороды и палисадники пестрели изумительной красотой цветов. Даже издали было заметно их легкое колебание, создаваемое большими полосатыми шмелями, безустанно совершающих взлеты и посадки в поисках нектара. Вместе с этим пришло осознание того, что скоро вся эта красота и умиротворенность останется только в памяти и что впереди маячит неизвестность. Практически незнакомый большой город с вопросом места работы и жилья. Люди, более жесткие в суждениях и поступках, как сейчас казалось ему.

Но это перемены, дающие новый вкус жизни и новые вызовы! Он вернулся в свое обычное решительное настроение, когда дошел до дверей собственной калитки. Внутренне встряхнулся и отметил, что остался во временном одиночестве. Через несколько дней должен был прийти заказанный на железнодорожной станции контейнер под их оставшиеся домашние вещи и кое-какую разобранную мебель. Ему осталось только доработать эту неделю, загрузить этот большой металлический ящик и отправить его на адрес родственников. И все – уезжать на новое место, в новый город, на родину! «Возвращение блудного сына». Но как не без некоторого тщеславия он отметил про себя – сына, состоявшегося и самостоятельного.

Новый механик

С понедельника в цехе работал новый механик. Хотя внезапная смерть Рашида потрясла всех, производство продолжало работать и был необходим руководитель ремонтного подразделения.

С утра у Арсена был короткий телефонный разговор с директором. Обычно напористый голос Михаила Алексеевича в этот раз был непривычно ровным и даже тусклым:

– Арсен Касенович, как дела? Ага, ну хорошо. Так держи и далее. Сколь дней тебе осталось? М-м-м… Теперь слушай. Сейчас к тебе зайдет человек, возьмешь его к себе механиком вместо Усманова, царство ему небесное… Не волокить, принимай, я просмотрел его документы, подойдет тебе. Кадры уже оформляют к тебе с сегодняшнего дня. Зарплата по штату, пока средняя. Ну все, исполняй. Да, еще – я распорядился, чтобы на разгрузке усилили группу, пусть этот новый сам подберет нужных ему людей. Ты же в курсе, что мы получили хороший контракт с иранцами на поставку их сырья. Оно уже в пути. Ну все, действуй.

Прием на работу специалистов таким образом вообще-то был у них на заводе нормой – все по решению первого руководителя по отношению к инженерному составу. Да и не только к инженерному. Это не обсуждалось. Когда-то приехавшие сюда из «правильных» северных широт люди, достигнув определенного ранга, быстро заражались этой восточной склонностью к авторитарному управлению на своем уровне. Если простыми и грубыми словами – это было нечто типа «я начальник – ты дурак».

––

Присланный директором механик имел какие-то отдаленные понятия о работе механической службы цеха, и вообще не вызывал особого доверия: в первую очередь как специалист, во-вторую – как добрый человек. Был он немногословный, да и внешность его вызывала разные мысли – краснолицый, с оторванной мочкой одного уха и белым шрамом на скуле под ним же. Руки тоже испещрены многочисленными давно зажившими ранами. Он неохотно принимал участие в их разговорах и отказался от участия в коллективном обеде. Жил своей жизнью, если уже можно было так сказать – ведь прошло со времени его приема на работу всего-то пару дней. Нередко в его речи проскакивали странные непонятные для многих словечки. Да и вообще, пока он не прошел бы проверку временем, в глазах ветеранов цеха он был «засланным казачком» директора. Короче – темная лошадка. Звали его Жора, правильно – Георгий. Национальность его они не определили, а выяснять поленились – то ли с Кавказа, то ли еврей, а может вообще другой породы. Это не было важным. Национальность здесь, на заводе, была нужна только для того случая, когда человек совершал какой-нибудь особый, не рядовой поступок – хоть хороший, хоть плохой. А когда это случалось, можно было беззлобно, с оттенком похвалы или неодобрения сказать: «вот татарин!» или «вот мордвин!» или еще как – в зависимости от принадлежности к какому народу.

В связи с новым контрактом на поставку сырья, как и распорядился директор, сразу же приняли дополнительно и пару человек для разгрузочных работ. Эти люди подбиралась по непонятно каким критериям – было похоже на то, что их, нарушив негласное директорское право, просто протащил новый механик. Обязательным условием для набранных людей был выход на работу в любое время, назначенное старшим – никаких подмен, больничных, тем более прогулов и беспрекословное исполнение распоряжений старшего на погрузке. Это как-бы между делом, но ясно и внятно, проговаривалось при приеме на работу. По слухам, это зверское требование компенсировалось повышенной зарплатой.

Про себя Арсен решил, что ему уже все равно – кто бы этот Жора ни был, каким бы плохим или совсем плохим специалистом ни был – это его уже не должно волновать. Все, он отсюда уезжает! И что будет дальше с цехом, заводом – надо уже отпустить от себя. «Незаменимых нет, и вообще места начальников долго пустыми не бывают». Это он знал по своему личному опыту, когда занял кресло внезапно уехавшего в Россию своего предшественника.

––

В день, когда на заводе ожидали прибытия концентрата из Ирана, закрыв изнутри дверь потемневшего от пыли и грязи кабинета на ключ, новый механик проводил собственный инструктаж со старшим грузчиком из вновь набранных людей, имевшим грузинскую фамилию Махарадзе:

– Смотреть на меня и слушать. Гога, сегодня ночью приходит иранский концентрат по какому-то новому договору. Вот номера вагонов под разгрузку. Твои вагоны отмечены. Увидел? Что делать – ты знаешь. Деньги свои заберешь у меня через неделю, как и договорились. Все очень серьезно. Да ты и сам понимаешь, с кем имеешь дело. Моего предшественника за длинный язык наказали, может, слышал… Говорят, кое-кто вообще бесследно растворился в серной кислоте – ее тут тысячи тонн… Меньше знаешь – меньше говоришь – живым спишь. Короче, должно быть два матерчатых мешка, по одному в полувагоне, точно там, где я уже сказал. Без посторонних принесешь их ко мне. Нет, давай-ка лучше сразу на наливную эстакаду и оттуда уже позвонишь мне. Там же есть телефон? Так мне меньше мороки с ними таскаться. Все должно быть четко. С вечера начальника тут не будет, поэтому, как он уйдет, возьми погрузчик из того запертого бокса, который я тебе вчера показывал. Но чтоб никто не видел, понял? На ключ! Погрузчик потом сразу так же тихо на место поставь. Давай!

Второй сигнал

Поздним вечером этого дня, когда уже стемнело, по всему заводу внезапно произошло отключение электроэнергии – явление не частое, но случающееся. Обычно в такой ситуации тут же автоматически подключается запасная линия, но в этот раз что-то не сработало и производство остановилось. Это была уже настоящая аварийная ситуация. Отключилось сразу все оборудование и освещение. Резко наступила непривычная и даже пугающая тишина, потом негромко загудели дизельные генераторы, тока которых едва хватало для освещения наиболее опасных участков и предотвращения поломки на самом важном оборудовании. Завод остановился на неизвестный срок.

Арсену, как руководителю цеха, при данном происшествии было необходимо вернуться из дома на работу – так было заведено. Да и в любом случае ему самому нужно было быть уверенным, что цех заработает как надо после устранения аварии. Он решил, что эта авария для него вроде как дембельская работа в армии. Хоть он и не служил в ней, но знал, что есть такая традиция у солдат – напоследок, перед демобилизацией, выполнить собственноручно какую-то работу. Да и вообще ему хотелось оставить о себе хорошую память. Чтобы о нем потом говорили: бывший начальник Бариев был настоящим спецом, а не кабинетной крысой. Он помнил, как сам немного ревновал в первые месяцы своего руководства цехом, когда слышал от рабочих похвальные слова о предыдущем начальнике.

Когда ему сообщили об остановке, он подумал, что ему повезло, что не успел продать свой мотоцикл и не надо ждать, пока до него доедет дежурная машина. Потом через диспетчера вызвал на работу Шухрата – хорошо, что у того тоже был домашний телефон. Заместителя он не стал звать – что там вдвоем рулить, не в первый же раз такое.

Механик, как Арсену в цехе кто-то сказал, был на работе. «Молодец новичок, задерживается, когда надо. Хоть и беспонтовый, но чувство ответственности имеет», – с некоторым удивлением подумал он.

Уже давно было темно, со всех участков старшие доложили о ситуации после остановки и заняли свои рабочие места в ожидании подачи энергии, но не было доклада с удаленного за бетонный забор очистного сооружения. С этим участком уже неделю не было телефонной связи из-за какой-то поломки на линии, и работавшие там женщины сами в случае необходимости днем прибегали в цех. Но на ночь, боясь каких-нибудь неожиданных посетителей, они запирались в своем здании и не выходили. Однако случившаяся авария сегодня не позволяла им отсидеться в укрытии. Потому он пошел туда сам и пробыл там, пока его так называемые с большим натягом «девчата» разбирались со своим оборудованием. Он ходил за ними по пятам, светя своим фонарем на огромные штурвалы задвижек, которые женщины крутили, казалось, чуть ли не играючи. Или они, работницы, были действительно сильны, или оборудование было в порядке и хорошо смазано, но они, стоящие перед неясной поблескивающей водной гладью, напоминали Арсену лихого капитана, управляющего своим судном с мостика.

Главной опасностью сегодня здесь была возможность в потемках соскользнуть с местами заиленных площадок в воду подобных плавательным бассейнам отстойников, расположенных снаружи зданий, и надеяться на чью-то помощь со стороны было бесполезно. Это и стало причиной, притащивший его сюда.

…«Неплохо тут работать, особенно в жару: кругом вода, тишина, благодать…», – сказал он про себя, прощаясь с девчатами и выходя в черную ночь. До заводского забора было метров триста, и пока он шел, его внезапно охватило неприятное чувство, что сейчас он услышит топот догоняющих его из темноты ног. Он знал давно забытую и сегодня разбуженную темнотой причину своего возникшего легкого страха. «Хотя прошло уже столько лет, и ничего же не было… че ты боишься?».

Эти очистные были крайней западной точкой завода, за которой начиналась огромная пустошь. Несколько лет назад ему самому нужно было проверить состояние старого отстойника, из которого, по всем признакам, где-то протекала вода и требовался ремонт. Осмотрев то, что его интересовало, Арсен решил проследить, куда утекает вода при такой ситуации или при переполнении этих резервуаров. Перед ним была неоднородно раскрашенная почти ровная желто-буро-зеленая низина, с чуть заметным уклоном в сторону далекой речки или канала – по темнеющей вдали линии деревьев можно было понять, что там есть вода. Пользуясь, как руководитель, своей относительной свободой в выборе действий, он решил прогуляться до конца низины, до деревьев, за которыми угадывался кишлак. Он прошел метров пятьдесят по заросшей травой и камышом сухой земле, когда наткнулся на глубокую, с обрывистыми краями, яму, плотно заполненную высокими зелеными растениями. «Интересно, – подумал он, осторожно обходя это странное и опасное место, – неужели это вода сделала такие промоины?». Метров через двадцать он опять стоял на краю такой же ямы. Метров десяти-пятнадцати в диаметре и глубиной около пяти метров, они совершенно не были заметны со стороны его очистных, откуда он шел.

И только упершись недалеко в третью, так же забитую почти до верха теми же сочными темно-зелеными растущими растениями с растопыренными острыми листьями, он догадался, что это посадки конопли, кем-то выращиваемые в этих специально подготовленных практически незаметных глазу укрытиях. Все поле было утыкано этими здоровенными лунками. Удивление быстро сменилось страхом, заставившим его развернуться и быстро зашагать в обратном направлении. «Хорошо, что никого не встретил. А вдруг кто-нибудь следил за мной из бинокля и теперь знает, что я видел это? За это и убить могут…»

Именно эта его находка тогда вынудила его собрать тружениц участка и дать им устное распоряжение, чтобы с наступлением темноты они запирались в здании и не выходили из него без нужды, особенно поодиночке. Этот почти приказ противоречил их должностным обязанностям, но ему было наплевать на это после увиденного в поле. Сделал он это чисто для успокоения своей совести, так как знал, что и без этого по ночам девчата плюют на всю работу, запираются и дружно спят. Вряд ли женщины знали про это «Поле дураков», решил он тогда: им было лень не то что бы добровольно выйти за пределы очистных сооружений, а даже просто сходить проверить работу насосов в здании. Короче говоря, он это свое открытие полностью «промолчал», опасаясь возможной мести со стороны хозяев этой плантации.

«Я уже столько лет живу здесь, – подумал он, быстро двигаясь за лучом фонарика к заводскому ограждению и продолжая эту тему, но уже несколько в иной плоскости,– и ни раз не попробовал этой дряни. Хотя возможностей для этого тут предостаточно. Она даже в моем огороде растет. Неужели это с того дня так засело во мне?»

…Они сидели в недавно открывшемся в их районе кафе «Арман», куда приходили ради пива и получения чувства отдыха крутых парней в ресторане – хотя до этого статуса этой кафешке и этим мальчикам было очень далеко. Главным плюсом и отличием от подобных заведений для них было то, что кафе было «их» – парней этого района, и чувствовали они там себя достаточно вольготно. Запах вяленой рыбы, дым сигарет, громкие крики и маты быстро стали обычным явлением и делали просто невозможным нахождение в этом заведении приличных людей. Кафе какое-то время даже было на грани перехода в разряд «гадюшников».

Шел обычный пацановский разговор о чем попало, пустые кружки менялись на заполненные, с шапкой быстро оседающей пены, пепельницы заполнялись окурками и рыбьими костями. В какой-то момент в руках Марата появилась мятая папироса, хотя курил он исключительно сигареты. Марат, уже полгода как пробивший себе дорогу в компанию более взрослых парней, время от времени болтался и с ними, прежними друзьями и одноклассниками. Конечно, в школе все были вместе.

– Ну что, погоняем косячка? – Марат помахал папироской.

– Это правда косяк? А где взял? Да ладно врать! – Сидевшие за столом, впервые непосредственно столкнувшиеся с этим дурманом, зашумели и закидали его вопросами. Женька протянул руку и осторожно взял папироску. Покрутил в пальцах, поднес к носу и сказал:

– Да ладно! Пахнет табаком. Хорош нас дурить, Мара!

– Че ты знаешь!? Дай сюда! Нюхаешь… Понюхай мою ж… Запах идет, когда ее куришь, а не мнешь, как бабу! – Марат никогда особо не следил за языком при разговоре с друзьями. Его сила, наглость и деньги давно вывели его в лидеры среди сверстников и они же открыли ему дверь на уровень «старшаков».– Давай спички или дай прикурить!

Марат затянулся папиросой, потом вынул ее, и, приоткрыв рот, резко и глубоко втянул воздух. Женька повторил его прием и передал папиросу Ромке. Все почувствовали посторонний, приятный запах, но о том, что за это могут и наказать, они тогда не думали. Никто не поперхнулся или закашлял – все они давно уже были умелыми курильщиками.

Папироса завершала круг, когда Арсена охватил внезапный страх, что он теперь непременно станет наркоманом. Хотя наркотики только начали свой победный путь в СССР, информация о их вреде и неизлечимой зависимости уже была известна и широко распространялась в прессе, особенно в статьях про хиппи.

Он не смог вспомнить, что рассказывали ему позже товарищи про этот день, потому что тогда, сразу после этой затяжки под натиском сильного страха он вышел наружу прочистить легкие, а затем вообще ушел домой.

Никто из них, кроме Марата, не скатился в пропасть наркомании. Возможно, отчасти и потому, что это развлечение было дороговатым, но только не для него. Марат же резко ушел в мир более взрослых, так же быстро попался на травке и вторым из их дворовой компании сел в тюрьму – ненадолго, но достаточно для того, чтобы конкретно завязнуть в безжалостном наркотическом болоте – с ложью, трясинами, вурдалаками и смертью.

Лет через восемь-девять после этого Арсен встретил его на улице. Он шел с Даной, когда чуть не столкнулся с Маратом, ковылявшим навстречу ему с костылем в руке. Они как-то отчужденно поздоровались, даже не обнявшись, как старые друзья. Арсен представил жену, и по какой-то сейчас необъяснимой причине сообщил, что она родом из Узбекистана. Может, это сказала сама Дана.

Оценивающе глядя на нее, Марат то ли в шутку, то ли всерьез, спросил ее:

– А травки там можно по дешевке набрать?

Было что-то нехорошее в его вопросе и взгляде, не видно было и никакой радости от встречи с Арсеном: полное равнодушие в голосе и глазах. Перекинувшись еще парой предложений, они разошлись. Дана сказала, что он ей не понравился. Арсен тоже понял, что тот бесшабашный школьный друг остался только в прошлом.

Еще через несколько лет, когда они перебрались на юг, сестра прислала ему вырезку из газеты, в которой была довольно большая статья о двух наркоманах – брате и сестре – осужденных на двадцать пять лет за убийство пары пенсионеров. Доведя из-за пристрастия к наркотикам своих родителей до преждевременной кончины, потеряв все жилье в городе и в конце концов перебравшись в село, они ночью забрались в дом соседей-стариков и зарезали их, надеясь найти и завладеть их пенсией.

Этим братом был Марат, вскорости умерший в зоне недостойной смертью никому не нужного доходяги-наркомана.

Арсен отбросил эти неприятные воспоминания, когда луч его фонарика наконец-то осветил бетонное ограждение и чернеющую в нем огромную дыру, через которую он и пришел. Как и каждый раз, пролезая через нее, он начал мысленно обсуждать вероятную историю ее возникновения. Скорее всего, ее пробили еще на стадии пуска завода, чтобы не бегать длинным путем через официальную проходную. Считалось, что мало кто из посторонних знает про эту дыру. Но свои, заводские, иногда ею пользовались, а его цеховые – особенно в случае необходимости похода на очистные сооружения – всегда. Через нее осуществлялись и мелкие уносы. Но начальник цеха, то есть он, старался в это не влезать – в то, что это есть и тропинка для несунов. Во–первых, если честно, потому что иногда и сам ею пользовался, во–вторых – потому что знал, если свяжешься с охраной – сам будешь не рад. Охрана была связана как с полицией, так и серьезными ворами. Хотя ничего конкретного официально о кражах не заявлялось, нередко ходили разговоры о крупных ночных вывозах металла с территории завода.

Распрямляя спину после прохода через этот пролом, Арсен увидел приближающийся к нему в темноте силуэт и слегка напрягся – его должность прямо обязывала не допускать нахождения посторонних лиц на территории вверенного ему цеха. Чужих тут не должно быть. «Наверное, это работяга с соседнего цеха», – сказал он сам себе, таким образом заглушая свою совесть и не желая каких-нибудь дополнительных неприятностей в этот длинный день, уже давно перешедший в ночь. Да и предстоящий его уход с работы не располагал к каким-либо разбирательствам, могущими затянуться на несколько дней. Арсен включил фонарик, и, не решившись осветить лицо идущего, направил луч на его грудь. Свет выхватил из темноты и нижнюю часть лица, закрытую плотной черной, коротко обрезанной бородой. «Действительно, знакомая борода. Завод большой, людей много и разных», – сказал сам себе Арсен, гася фонарик.

Человек спокойно прошел мимо него и ловко проскочил в пролом, не зацепившись за огрызки торчащей арматуры, будто всю жизнь ходил через него.

«Точно кто-то из своих», – с этим заключением Арсен пошел дальше, в его голове вперемешку и одновременно всплывали разные картины: сегодняшнего дня, аварийного отключения, уезжающих детей с просьбой приехать поскорее, разговоры с женой о предстоящих затратах на новом месте, покупке одежды для девчонок, бородатое лицо встреченного в потемках человека и прочая ерунда.

Внезапно – чудеса и непредсказуемость работы мозга – он вспомнил, где видел человека с такой же прямо подрезанной короткой бородой, похожей на те, что встречаются на рисунках в книгах про древних египтян, ассирийцев или других обитателей Малой Азии и Северной Африки.

…Выходной есть выходной. Важное семейное мероприятие, да и почти единственное, пожалуй, «культурное» развлечение в этом городе – поход на базар. Не рынок, а именно базар, как тут говорили. Изобилие зелени, фруктов и овощей на обычных и импровизированных прилавках, смесь запахов специй и горячей выпечки, тележки и арбы с огромными колесами, дымящие котлы и глиняные печи для лепешек, пестрые национальные одежды – тельпеки, тюбетейки и даже войлочные грузинские шапочки, однотонные и пестрые халаты, азиатская и русская речь. Есть места и с более ровно выставленными однотипными рядами прилавков. Тут же и ширпотреб, одежда, корма, старые вещи. В стороне стоят повозки с запряженными в них ишаками, готовые отвезти покупки.

Загнав свой трехколесный «Урал» на стихийную бесплатную парковку, они с женой двинулись в сторону «цивильных» павильонов. Вдруг до них отчетливо донесся гортанный звук карная. С детских пор, из кинофильмов про бои коварных, жестоких басмачей со смелыми советскими комиссарами, он знал, что этот очень своеобразный звук издают длинные прямые трубы. Прерывистое и резкое, но гармоничное звучание карнаев вызывало у него тогда, да и сейчас тоже, какое-то беспокойно-тревожное ощущение. Тем не менее, эти звуки ему всегда нравились.

– Пошли, посмотрим, что это там… – он потянул в ту сторону Дану.

Ниже основного места торговли была утоптанно-укатанная земляная площадка, на которой обычно разгружались автомашины оптовых поставщиков. Сегодня их там не было, но было много людей, из-за спин которых виднелись какие-то стойки. Оттуда же доносился звук карная и барабана и виднелась задранная к небу музыкальная труба.

Подойдя к толпе, они увидели, что ее собрали бродячие цирковые артисты. Он вообще впервые в жизни наяву видел такое. Шапито не в счет – оно представляет уже нечто классическое, под крышей, с манежем и местами для зрителей. Арсен с детских пор любил цирк и никогда не придирался к его качеству. Возможно, это было его детство, навсегда оставшееся в душе. Еще он любил цирк и потому, что туда не ходят всякого рода великовозрастные придурки, по мелкому отравляющие семейные походы матом или идиотским ржанием. Он осознавал, что цирк для него – это бескорыстные и чистые дети и взрослые, желающие вернуться хоть ненадолго в эту чистоту. Его кумиром в этом жанре был Юрий Никулин – не только как великий представитель циркового искусства, но и как отважный, умный и добрейший человек.

Они подошли как можно ближе к этим «народным» артистам. Двое из них делали на своих экзотических инструментах эту музыку, двое уже выступали. Похоже, только недавно начали. Привлеченные звучанием карная люди подходили и подходили к уличной сцене без сцены. Совсем молодой паренек, даже еще мальчик, одетый в какой-то национально-спортивный костюм, крутил сальто и делал другие достаточно витиеватые прыжки на раскатанных по земле облезлых ковровых дорожках. Его сменил взрослый мужчина, с аккуратной, но как-то непривычно ровно подрезанной снизу черной бородой, который умело пожонглировал сверкающими ножами, сделал на стойке силовой номер с горизонтальным удержанием тела и показал еще какие-то цирковые штучки. Потом подключились музыканты – отложив инструменты и скинув халаты, вместе с малолетним циркачом исполнили акробатические номера. Дальше были ходули, несколько фокусов, бородатый метал ножи и дротики в мишени – словом, радовали публику исполнением различных балаганных номеров.

Пока самый юный артист медленно делал «ван-даммовский» шпагат, между стойками был натянут канат. Под занавес выступления бородатый легко взобрался при помощи только одной руки по стойке вверх, также ловко перебрался на канат, прошелся с шестом по нему и даже крутанул на нем сальто назад.

Конечно, уровень совсем не госцирка, но выступление было принято публикой достаточно неплохо. В завершение, мальчик прошелся по кругу, собирая деньги в круглый поднос. Они тоже кинули ему несколько мелких купюр и вернулись к закупочным мероприятиям. Надо было уже поспешить, потому что дети остались дома одни.

– Это были не местные – ты заметил? – Дана сжала его плечо, привлекая внимание.

– Да я как-то не обращал внимания, кто они. Не русские точно. Может, курды или турки, или таджики, тут же их много.

– Не турки, их тут уже нет. Помнишь, какая-то междоусобица здесь была, потом почти все они выехали отсюда. Это похоже, люли.

– Что за люли? Ха-ха. Ай-люли, ай-люли, небылицу мы нашли! Сама придумала? Люля-кебаб знаю и люблю его…

– Люли – это таджикские цыгане, ты, безграмотный! Еще начальник… По крайней мере, мы так их тут называем. В детстве нас родители пугали – не уходите далеко от дома, люли украдут… Они, как и другие цыгане, как-то кочуют, воруют, один раз даже за нашим поселком стояли. Мы боялись тогда, еще маленькие были. Да и сейчас я не горю желанием одна с ними встретиться.

…Мысли о работе, предстоящем отъезде и воспоминания хаотично, как и у всех людей, продолжали свою круговерть в голове Арсена. Потом он переключился на что-то другое и так, то включая, то выключая свой фонарик, двигался в сторону погрузочного отделения. Невзирая на окружающую темень и искаженные светом фонаря расстояния, он уверенно дошел до блестящих от света полосок рельсов, и, приостановившись, провел световым пятном по окнам стоящей недалеко старой водонапорной башни, представляя свои действия, если бы он там вдруг увидел какую-нибудь ужасную физиономию, типа Фредди Крюгера или желтого лица из рассказа Конан Дойла. Пофантазировав и ничего путного не придумав, он зашагал по дороге, перечисляя про себя названия и назначения встречающихся построек.

Работая здесь не первый год, пройдя путь от мастера до нынешней должности, он знал все стороны цеховой жизни: где что находится, что запирается, а что нет, где прячут инвентарь, где можно неплохо поспать в ночную смену, кто с кем живет и так далее. Ухмыляясь про себя, Арсен вспомнил, как когда-то давно, когда он только пришел сменным мастером в этот цех, там все уже было распределено: в ночных сменах чернобровая крановщица спала с приблатненным дежурным слесарем, аппаратчик обжига, один из братьев близнецов, с машинисткой компрессоров и так далее. Это была какая-то вторая ночная внебрачная жизнь вне дома, хотя большинство были в нормальных семейных отношениях. И что его сильно удивило – никто этого особо не скрывал. На момент его прихода не охваченная этим «семейным» движением, так сказать, беспарная, была только наливщица кислоты Зара. Мощная и коренастая, с усиками и короткими толстыми ногами, уже не молодая, она своей уверенностью и видом могла привести любого в робость. В то время между ним и рабочими еще не было нынешнего барьера, поэтому аппаратчик его смены Саня шутливо пугал его: «Арсен, давай тоже в пару с Зарой, будет полный комплект. Вся смена будет укомплектована!».

Эта ночь и ее последствия

Он, все также изредка подсвечивая себе фонариком, прошел мимо почти темной разгрузочной, где стояли полувагоны. «Иранский концентрат. Должно быть, уже выгрузили. Как там наша сборная бригада с новым механиком отпахала? Вроде все ему разжевал, но вот эта темнота не ожидалась. Надо было бы посмотреть… Да хотя чего уж там… не дети же», – заключил Арсен, и, глянув на ручные часы, продолжил свое движение.

Он переходил дорогу, когда внезапно, из темноты, вылетел и чуть не зацепил его своими поднятыми вверх вилами электропогрузчик – небольшая, но тяжелая бесшумная машина на электрическом ходу. Он успел только коротко матернуться и инстинктивно выставить вперед руки. Погрузчик резко затормозил, в темноте плавно качнувшись всем корпусом вперед. Арсен оказался между его приподнятых вил и стоял, упершись руками в замасленную цепь подъемного механизма. Только чудом ему удалось избежать удара в лицо торчащих вперед так называемых вил или клыков, предназначенных для подъема и перемещения груза. Или вообще оказаться под колесами. Он почувствовал, как холодок прошел по ногам и тело охватила мелкая дрожь. Испуг и гнев перехлестывали друг друга.

– Ты что делаешь, балбес …! – он непроизвольно еще раз выругался, чуть пригнувшись, выскочил из-под металлического клыка и трясущейся рукой направил луч света на водителя.

В ярком свете фонаря он узнал погрузчик, который изредка использовался при подъеме или перетаскивании каких-нибудь грузов, а в остальное время просто стоял запертым в боксе. Арсен уже несколько раз хотел передать его в заводской автоучасток за ненадобностью, но что-то в последний момент всегда останавливало его.

Однозначно, такое нельзя спускать просто так. Движение в ночное время на повышенной скорости, без включенных фар, с наездом на человека. Арсен понимал, что нарушение очень серьезное и нужно обязательно наказать этого ездока, иначе это опять повторится, да и его авторитету придет конец, если об этом прослышат на заводе. Мягкость тут была не в цене. В недалеком прошлом, еще работая мастером, где нужно было непосредственно контактировать с рабочими, он на собственном опыте узнал, что очень многие люди вежливость или снисходительность принимают за слабость и по своей наглости или глупости пытаются сесть тебе на шею. Поэтому о прощении не могло быть речи. И вообще, Арсен давно уже был убежден, что демократия абсолютно не приемлема на производстве. Как на войне.

– Иди сюда! Как фамилия? Где работаешь? – пересилив дрожь, напористо и зло почти прокричал он, хотя уже разглядел в свете фонарика лицо человека с его цеха, нового грузчика, с начала недели числившегося в службе у механика.

«Что за механик – сам неуч, и команду набрал каких-то придурков! Что-то наш железный директор дал слабину…». Злость, уже вытеснившая испуг и продолжающая кипеть в душе Арсена, кинула его к водителю. Здоровья и уверенности в своей силе ему хватало – он взял левой рукой сидящего за рулем за ворот куртки и выдернул из сиденья. Кое-как сдержался, чтоб не ударить еще и кулаком по лицу.

– Завтра с утра с объяснительной вместе с механиком ко мне! Куда гонишь? Кто дал разрешение брать этот погрузчик? Почему фары выключены? Все, хорош, отъездился на сегодня, машина будет у меня стоять. Как фамилия?

– Махарадзе я… – грузчик замялся, что-то начал говорить и замолк.

Арсен, дальше не слушая его, сам сел за руль, включил фары и поехал – управление для езды простое, всего две педали, когда-то ему приходилось, будучи мастером, иногда перевозить на такой машинке грузы.

Злой, он докатил до бокса, где обычно запирался этот погрузчик, и остановился у закрытых ворот. Один ключ от этого гаража был у механика, второй висел у него в кабинете среди множества других – так было заведено бог знает с каких времен.

Сделав некоторое усилие над собой, Арсен все же сходил в кабинет за ключом, загнал погрузчик на место и только после этого закурил. Решив, что на сегодня хватит подвигов, он пошел отмывать свои запачканные цепью погрузчика руки: в его просторном кабинете имелся замаскированный под общий фон панелями вход в маленькую комнатку с раковиной, сейфом и старым диванчиком с растрескавшейся черной обивкой. Кто не знал – не заметил бы эту сливающуюся со стеной дверь без ручки. Чудная потайная комнатенка также перешла к нему от предшественника и про нее знали только доверенные лица. «Интимная комната» – так в шутку называли ее посвященные. Интима в ней, конечно, у него было, но поспать на диванчике иногда удавалось. Там же, в самодельном сейфе, хранился запас спирта, дефицитные материалы и кое-какие поделки для дома.

Он ходил по темному кабинету, все еще не успокоившийся. Надо же, подумал он, перед самым отъездом покалечиться или вообще умереть под электрокарой. На ум пришли недавние похороны Рашида и неприятный холодок вновь пробежал по его спине. «Есть, наверное, кто-то наверху, не давший испортить мои с Даной планы по возвращению, – подумал он и неожиданно для себя добавил: – Слава Всевышнему!».

Поймав себя на последних, непривычных для него, словах, Арсен внезапно задумался над этим и даже остановился.

Как и многие его ровесники и более старшее поколение, он прошел от начала до конца сильнейшую школу атеизма Советского Союза и не считал себя верующим. И абсолютно не верил в искренность слов тех, кто после пресловутых девяностых годов начал с экранов телевизоров заявлять о своей прямо-таки глубокой религиозности. Ну с чего бы эти ведущие разгульную жизнь рок-музыканты, стройные и почти обнаженные «поющие трусы» и бывшие исполнители коммунистических песен внезапно перешли в разряд «глубоко верующих», крестящихся или чинно стоящих со свечами в руках в церквях? А переполненные тут по пятницам мечети? Он лично знал немало пьяниц, воров и прелюбодеев, бросающих все дела и мчащихся в этот день наперегонки на пятничный намаз… Что это – ханжество, обман, дань моде или надежда на прощение в том мире? Он, не читавший ни Корана, ни Библии, не знал ни основ, ни тем более нюансов религиозных учений, и потому в вопросе веры ранее у Арсена были очень жесткие критерии: если ты верующий – веди соответствующую чистую жизнь; если даже просто сквернословишь или делаешь мелочные поступки – будь честен, не называй себя им. Не было у него и никакого внутреннего уважения к посредникам между людьми и тем, кому они поклонялись. Ну а самые главные лица, возглавляющие все эти объединения, в его глазах были величайшими в мире мошенниками.

И теперь, произнеся про себя эти слова, он удивился и отметил, что в нем что-то начало меняться или уже изменилось…

Его необычные размышления прервал свет внезапно загоревшихся под потолком плафонов, за окнами тоже все осветилось и послышались звуки включаемого по всему заводу оборудования – наконец-то подключили штатное электричество.

Вскоре ему позвонил один мастер, затем второй, отрапортовал и Шухрат – все докладывали уже о запуске своих участков после остановки, задавали какие-то вопросы. Не отметился только Жора, механик. Арсен решил: раз молчит – наверное, все нормально. Все же новый человек – еще не заучил порядок действий при чрезвычайных ситуациях. «Надо завтра после экзекуции по поводу погрузчика также пояснить ему, что и как делается при авариях», – вяло решил Арсен.

Подождав еще минут десять, он набрал номер диспетчерской и сообщил, что все в работе и что он выдвигается в сторону дома. «Странно, что сам Михалыч в такое время сидит на телефоне. Где его ночные диспетчера? – подумал он без искреннего желания знать это. – Хотя ведь авария на заводе была и все приехали…».

Он уже запирал снаружи на ключ дверь кабинета, когда опять услышал звонок. Из-за привычки не оставлять нерешенные вопросы, тем более возникшие ночью, ругнувшись, он вернулся к телефону. Еще не донеся трубку к уху, у него внезапно появилось предчувствие, что произошло что-то неприятное. Опять какая-нибудь задержка…

– Арсен Бариевич! Арсен Бариевич! Тут механика убили, кажется! Убили! Что делать? Что мне делать?

Кто кричал в трубку, он не определил, но это точно был человек не из инженерного состава, голоса которых он уже давно распознавал на слух . По интонации и тому, что тот спутал его фамилию с отчеством, Арсен понял, что говоривший в панике. И также чем-то внутри себя почуял, что на него надвигается нечто совершенно ненужное и неприятное. Все, что происходило в последние часы, было вытеснено каким-то новым, страшным, но пока неосознанным полностью событием. В голове мелькнуло, что надо успокоить звонившего, да и себя взять в руки, поэтому он жестко спросил:

– Где он, кто это говорит? Повтори медленно.

– У себя он. Это я, Тоха, Закиев, я к нему зашел за ключом, забыл днем у него. Я тут стою, он за столом лежит… сидит… Крови натекло на куртке… не шевелится никуда, – от волнения речь говорившего была торопливой и корявой.

– Стой там и ничего не делай. Никому, пока я не приду, больше не звони. И не пускай никого.

Дверь кабинета Арсен запер уже автоматически и на максимальной скорости, чуть не бегом, двинулся к механической мастерской. По пути почти никто не был замечен, основная масса тружеников ушла еще до потемок, после окончания дневной смены.

Возле двери слесарки стоял Тахир, или как его еще короче называли – Тоха, невысокий, обычно очень невозмутимый паренек лет двадцати пяти, работавший с приборами автоматики. Лицо Тохи под надвинутой на глаза каской было уже внешне спокойным. При виде Арсена он молча согнул руку в локте и чуть не прижимая ее к груди, потыкал указательным пальцем внутрь распахнутой двери.

Пока Арсен шел к комнатенке механика, в его голове уже побывали фразы из фильмов и множества прочитанных детективов: не оставить отпечатки, не затоптать следы, ничего не трогать и прочая следовательская ерунда. Тем не менее, он прямо прошел через мастерскую и толкнул рукой дверь кабинета.

Жора, его новый механик, словно застрял в сидячем положении на стуле между столом и стенкой. Стул, откинувшись назад, стоял на двух задних ножках, упершись спинкой в исцарапанную горизонтальными бороздами грязноватую стену. Можно было подумать, что Жорик с размаху сел на него и по инерции улетел назад, но стенка не дала ему возможности опрокинуться. Лица механика не было видно, так как голова была опущена на грудь, густо залитую кровью. Арсену даже показалось, что кровь еще сочится по тельняшке под его распахнутой серой курткой. Чуть ниже прижатого к груди подбородка зияла большая кровавая дыра. Белая каска на голове сидящего была разбита, но не слетела, а очень глубоко налезла на его голову. Посередине нее был большой продолговатый пролом, чем-то замазанный, с кровавыми рваными краями и торчащими из него красными волосками. Невзирая на ужасную картину, Арсен машинально отметил про себя, что, оказывается, каски-то эти не такие уж и надежные, как считается. В комнатушке все было раскидано. Продолжая оглядывать комнату, он в ужасе чуть не подпрыгнул, заметив, что стоит у края красной лужицы, вытекшей из-под стола.

Внезапно он почувствовал запах крови и его привычно замутило и начало темнеть в глазах. Зная свое слабое место, он, расстегивая на ходу пуговицы рубашки, быстро выскочил наружу и, усиленно дыша, оперся спиной о стенку. Как-то даже он упал в обморок от этого запаха, еще студентом, в донорском пункте.

В слесарке, он знал точно, висел настенный телефон дежурного слесаря. Пересилив еще не ушедшую полностью слабость, он вернулся и снял трубку. Машинально набрал номер. Пока шел гудок, он также чисто профессионально и автоматически, как начальник подразделения, отметил, что и тут был страшный беспорядок.

– Диспетчер, у меня человека убили, позовите милицию… п-п-полицию… – на последнем слове у него неожиданно клацнули зубы. Он был уверен, что Жора убит, мертв. Даже если бы это было не так, он все равно не пошел бы проверить это из-за запаха крови.

– Я тебе побалуюсь, дебил! Я найду! Я тебя найду и …, – мат и знакомый крик в трубке внезапно успокоил Арсена.

– Михалыч, это я, Арсен, Бариев. Механика моего убили, нового, я со слесарки нашей звоню… Он тут, у себя в кабинете. Вызовите кого там положено. Да какие на хрен шутки!?

Дальше все было так, словно он наблюдал за происходящим и за собой со стороны. Первым к слесарке прибежал молодой дежурный заводской врач в белом халате, скорее, медбрат. Он зашел в кабинетик с убитым и быстро выскочил назад. Наверное, купил себе диплом, почему-то злорадно подумал Арсен, глядя на испуганное лицо медика. Потом приехала настоящая скорая помощь с мигалкой на крыше, полиция – они что-то спрашивали, записывали, Арсен как мог короче отвечал, с давних пор зная на собственном опыте, что лишние слова и сведения при разговоре с милицией-полицией абсолютно не полезны для допрашиваемого. Рядом стоявший Тоха припомнил, что, когда он еще шел в сторону слесарки, чуть не столкнулся с каким-то человеком, скорее всего грузчиком – тот несся ему навстречу, но кто, откуда и куда – не знает. Тоху после этих слов сразу отвели в сторону. Потом привезли розыскную собаку, которая, покрутившись внутри слесарки, молча утянула куда-то в сторону державшего ее на поводке человека. Все было как в кино: отсветы фотовспышки, носилки с накрытым белым телом механика, уезжающая с мигалками карета скорой. Арсена вскоре отправили в кабинет и велели пока ждать, не выходить и ни с кем не разговаривать.

Его сильно поразило случившееся. Смерть. Настоящее убийство. На заводе был и, может, все еще ходит опасный и страшный человек. Не пьяная драка, не несчастный случай, а намеренное лишение человека жизни! Ему казалось, что эти времена с подобными смертными насилиями остались где-то позади, а в этой стране вообще и не могли быть. И теперь, во взрослой мирной жизни в рамках цеха, где никто никого по серьезному не задирал, не было какой-либо шпаны или тем для смертельных ссор, убийство человека казалась ему нереальным и зловещим. Его воображение рисовало идущего вдоль слабо освещенной дороги шатающегося человека с длинными окровавленными руками.

В далеком прошлом, в его родном городе, где пьянство и разборки разного рода были обычным явлением, никого нельзя было удивить случаями насилия, увечьями и преждевременными смертями. Ножи, топоры, отвертки и даже булавки применялись не только в бытовых скандалах. Но это были в представлении Арсена, как бы дико это не звучало, рядовые происшествия. Возможно, вместо слова «рядовой» лучше бы подошло слово «допустимый», но это не меняет сути его понимания Арсеном. Один раз он сам был свидетелем того, как среди белого дня подросток заточкой заколол взрослого мужчину, и этим подростком был не кто-нибудь, а их дворовый друг.

Арсен только вернулся в родной город из Томска, где успешно сдал вступительные экзамены и был зачислен на первый курс химического факультета. Отметившись дома и приведя себя в порядок, он пошел на поиски своих товарищей.

Почти вся компания сидела в деревянной детской беседке за три дома от его пятиэтажки. После рукопожатий, объятий и разного рода пацановских шуток он занял место рядом с Толяном, называемым с недавних пор на улице Железным. Года три назад этот мальчик был награжден кличкой Вентилятор – за большие оттопыренные уши. Худой, но упрямый парнишка-безотцовщина до прошлого года нещадно эксплуатировался ими, живущими с ним в одном доме и старшими его на два-три года. Вентилятор и так огрызался на их наезды, но с прошлого года резко перешел от пассивной обороны к активной, и даже атакам. Он сильно вытянулся, занялся боксом, и первым, кто получил от него плюху и завалился в кусты на берегу речки, где они играли в карты, был Арсен. Они успели немного подраться, пока товарищи не разняли их. Но с того случая все прекратили дергать Толика и он занял свое место в их компании. Через некоторое время Вентилятор в ультимативной форме заявил, что ему не нравится, когда его называют Вентилятором, чем слега озадачил парней. Кому-то пришло в голову, что вентиляторы сделаны из железа, и подойдет кличка «Железяка». Толян согласился.

Очень быстро Железяка прославился по району как безбашенный боец, не прогибающийся ни перед кем, и его кличка от «Железяки» естественным путем перешла в «Железный».

В общем, Арсен сидел возле Железного, когда в беседку, держа руки в карманах брюк, зашел крепкий незнакомый мужик. Он оглядел замолкших сидящих и нетрезвым, но почти требовательным голосом спросил:

– Э, пацаны, где Толян?

– Ну я Толян, – сразу ответил Железный и быстро встал с лавки.

– Ты-ы Толян? Че-е ты ту-у-т… – мужик, сделав шаг к Железному и вынув левую руку, протянул ее к нему.

Никто из присутствующих не увидел, откуда в руке Железного появилась заточка, чаще называемая на улицах пикой, которую он снизу вверх воткнул в бок пришедшему, так и не успевшему вытянуть из кармана вторую руку.

Быстро приехала скорая помощь и милиция. Заколотого увезли в больницу, Железного сковали наручниками и загнали в зарешеченную машину.

На суде выяснилось достаточно глупая и приведшая к плохому концу история. Накануне случившегося Железный за что-то наказал кулаками парнишку, старший брат которого только вышел из тюрьмы, и которым побитый пригрозил местью Толику.

Не зная, каков этот брат и на что способен, Железный закрепил за рукавом пику, которую и пустил в ход.

Оказалось, что это был совсем не тот брат-зек, а когда-то живший в этом дворе человек, давно переехавший и теперь разыскивающий старого друга по имени Толян. Ну а их Толян, Железный, наслышанный о нравах зеков, и принявший того за брата им побитого, решил не дожидаться расплаты…

––

С утра наступившего дня весь завод «стоял на ушах». Конечно, работа не останавливалась – план надо выполнять, но повсеместно люди говорили в основном о ночном происшествии. Работала следственная бригада, в слесарку никого не пускали, проводили опросы рабочих. Вскоре пошли слухи, что под батареей отопления нашли короткий ломик, замазанный кровью. Похоже, им и разбили каску на голове, а потом пробили грудь Жорика. Может, наоборот.

Арсен и Тоха, пока как единственные и больше всех причастные к этому делу, давали дополнительные показания, писали объяснительные. Также были допрошены два грузчика, примерно в это же время принесшие в мастерскую с разгрузочной, еще в темноте, поломавшийся ручной механизм для перемещения вагонов. После возили Арсена и Тоху и тех двух грузчиков в полицейский участок, где на них был оказан довольно сильный нажим. Сняли отпечатки с пальцев и ладони. Тоха и те двое в ходе «бесед», по полицейской традиции, получили несколько хороших ударов по местам, не оставляющих явно видимых следов этого противозаконного действия. Его, как начальника, не тронули, но вели разговор очень и очень недружелюбно, невзирая на то, что в указанный врачом промежуток времени убийства Жорика он находился на очистных сооружениях и имел двух свидетелей, вернее свидетельниц – своих аппаратчиц. Закончилось это для него подпиской о невыезде, что никак не гармонировало с запланированным отъездом на родину. Арсен был расстроен и обозлен, особенно, как он считал, незаконным и несправедливым запретом на выезд из города.

Наконец от него отстали и он в своем кабинете занимался обычными и необычными делами. Обычные – это прием докладов по текущим делам, просмотр поступивших документов, разговоры с диспетчером и прочее. Работа цеха продолжалась, несмотря на произошедшее убийство. Необычные дела – это уничтожение каких-то личных записей, сортировка мелочи и чистка в ящиках столов и тумбочек и подобное, чем занимается увольняющийся с работы человек. И конечно, мысли о случившемся и проблемах, вытекающих одна из другой.

Его оторвал от этих занятий вошедший Шухрат.

– Что там, Шухрат? – Арсен задвинул в тумбу стола очередную выдвижную полочку и поднял голову.

– Нашли ломик под батареей, похоже, им пробили Жоркину каску и для верности еще и воткнули в грудь, – Шухрат повторил уже известное ему. – Охренеть, что творится… Сам-то как?

– Часа два допрашивали, потом два раз писал объяснительные. Тоха тоже, но отдельно. Досталось ему от ментов. Меня не тронули, но такой нажим был… Похоже, хотят на ровном месте нас крайними сделать. Придурки – у меня же полное алиби. Пока подписался под невыезд. Вот и соображаю, как это на моих делах с отъездом скажется.

– Арсен, тут вообще еще и другие непонятки. Говорят, ночью еще и грузчик наш, из новеньких, разбился на мотоцикле. Даже домой не заезжал, прямо в рабочей робе с завода рванул куда-то. В темноте, на трассе, на скорости врезался в междугородний автобус, переломал все, умер там же, на дороге.

– Да ты что! Кто это, знаешь?

– Имя запомнил – Махарадзе. Какая-то знакомая фамилия, из кино, что ли… или артист такой есть.

– Махарадзе?! Ни хрена себе! Он меня чуть карой не задавил, куда-то ехал в потемках. Если бы еще ехал, а то гнал как дурень! Что-то тут не то…

Шухрат согласно закивал головой и сбил его с мысли, направив их в другую сторону:

– Конечно! Один механик напился и с обрыва упал – хрена бы он там делал? Да Рашида не то что в горы – в собственный огород невозможно было затянуть! Второго вообще убили прям на работе! Что-то страшное тут у нас. Неужели это Махарадзе его убил и сматывался? Ну и дела… Ну и еще двух других грузчиков допрашивали – они в разгрузочной станции еще по темноте занесли в мастерскую сломанный домкрат. Говорят – тогда механик был у себя, еще живой, сидел с фонариком за своим столом. Их сейчас тоже трясут по полной. Ладно, пойду я.

После ухода Шухрата сразу же заглянул заместитель и повторил ему уже слышанное от энергетика. Действительно – исчез один из грузчиков-новичков, пропал в тот же день, точнее, в ту же ночь. Даже домой не приходил. Как и сказал до этого Шухрат, он разбился на своем ИЖе недалеко от соседнего города. На темном шоссе, на скорости кого-то обгонял и врезался в здоровенный автобус, сломал шею, умер сразу.

Куда он мчался и вообще с чего он поехал, даже не заезжая домой, не могло объясниться ничем, но вовсю напрашивалась связь с убийством механика. Когда Арсен вторично услышал, что это был недавно принятый на работу с подачи механика человек с запоминающейся фамилией Махарадзе, опять вспомнил ночную встречу с чуть не задавившей его в темноте электрокарой и его намерение наказать виноватых. Арсен даже как-то неуместно обрадовался, что теперь уже и наказывать-то некого.

––

Следственные мероприятия продолжались. Его еще раз вызывали на допрос, потом наступило затишье, потом стал распространяться слух, что механика убил его же подчиненный, который в свою очередь разбился на мотоцикле. Арсен не стал рассказывать следователю про ночную встречу с уже покойным Махарадзе, посчитав, что с того и так достаточно… Да и на первом допросе, видимо находясь в еще стрессовом состоянии, он совсем упустил про это и многое другое. А теперь дополнять забытыми эпизодами ту ночь ему уже не хотелось во избежание новых вопросов. Да и злость на действия полиции полностью отбила желание помогать им. Мотив этого преступления остался для всех неясен. Что решила полиция – никто не знал. Может, что-то украли и не поделили? Но с Арсена так и не сняли подписку о невыезде.

––

Ночью, лежа на полу на застеленном матрасе, в готовом к переезду доме, Арсен не мог заснуть. Он крутился на своей жесткой постели, прокручивая в голове опасные и нудные разговоры со следователями и свои гипотезы по произошедшему.

Что-то переломилось в нем после ночного убийства, допросов и особенно, по его мнению, несправедливого, запрета на выезд из города. Внезапно завод стал ему противен. Пришла мысль плюнуть на подписку о невыезде и уехать: вряд ли его будут искать на чужой территории. Все же для него это будет родная сторона, а для местной полиции – заграница, как-нибудь выкрутится. «Да и вообще, похоже, они уже закончили следствие и просто забыли про меня или специально мурыжат по своей ментовской натуре, – сделал вывод Арсен. – Срок увольнения как раз подошел и с завтрашнего дня я буду безработным. В розыске я не числюсь, и вряд ли на границе, которую мне надо пересечь, знают о моей подписке. Все, ноги в руки и дергай отсюда!».

Действительно, по серьезному, его ничто, кроме этой запретительной полицейской бумажки, не задерживало с отъездом. Оставшиеся домашние вещи Арсен упаковал уже сразу после отъезда семьи. Часть мебели еще раньше распродала и раздала по соседям Дана. Стенку – гордость почти каждого советского человека – у них купили и вывезли просто моментально. О ней напоминал только более светлый цвет стены, ранее скрывавшийся за этим мебельным гигантом. Привыкший к порядку дом стал неуютным – на полу одни коробки, ящики и узлы с одеждой и прочими тряпками. Единственным напоминанием о цивилизации был телевизор, сиротливо стоящий на одном из фанерных ящиков, предназначенных как раз для его упаковки. Обещанный контейнер немного задерживался, но Арсен был готов на такие привычные социалистические осечки и потому не видел в этом большой проблемы. Для этого есть друзья.

Он любил этот дом – их первое, по-настоящему и без каких-либо зацепок принадлежащее только им жилище, когда-то подаренное тестем. В этих стенах выросла их младшая дочь, старшая прошла основные годы учебы в школе. Стараниями жены в нем всегда было уютно и спокойно. Да и он сам, живя и работая в этой республике, полюбил ее и приобрел настоящее душевное равновесие и уверенность в себе. Общаясь с местным населением, он узнал и принял такие явления, как терпимость, снисходительность и готовность идти на компромиссы. А как они жили раньше, до переезда с эту страну? Конечно, неплохо, не хуже, чем многие его товарищи по школе и институту, но это было несравнимо с тем, что он имел здесь.

Сон, как часто бывает после тяжелых размышлений или перед каким-то значимым событием, задерживался, однако мысли его постепенно закрутились вокруг переезда и предстоящего поиска жилища на новом месте. Этот его забытый со временем вопрос, вновь приобретающий актуальность, влез ему в голову и даже вытеснил страшные картины ночного убийства.

«Опять за старое», – подумал он и невольно из глубин памяти начала всплывать его жилищная эпопея, когда-то наконец закончившаяся в этом доме.

…Они с женой, через месяц после свадьбы, остались без жилья. Это было в Томске и ей нужно было еще два года учиться. На работе ему дали место в малосемейном общежитии, но только для одного. Конечно, это не вариант для молодой семьи. С ним – жильем – в городе было туго, найти более-менее приличную каморку с дровяно-угольной печкой было большой удачей. Все занято студентами-женатиками и специалистами, наехавшими из других городов в Томск на строительство крупнейшего в Союзе нефтехимического комбината. О благоустроенной квартире даже не мечтали.

Своей жене он дал бы медаль Героя за ее терпимость и выживаемость в трудных условиях. Что-то слегка коснулось его сердца, когда он вспомнил, как нередко, в своей избушке, после ночной смены просыпался от осторожного стука. Это возле печки его беременная женка пыталась расколоть деревянное поленце. Она неуклюже держала топор, стараясь еще и не шуметь. Очень низкая комнатенка, слабо освещенная светом маленького окна – она не включала свет, чтобы не мешать ему спать. Молодая красивая тоненькая женщина, которая до замужества тяжелее футляра со скрипкой ничего не поднимала… Жили они тогда, они точно знали, в бывшем сарае, который сами облагородили изнутри, прикрепив кнопками бумажные обои к почерневшим бревенчатым стенам с торчащей меж кругляков паклей и переложив обломки шифера на крыше. Ему тогда, да и сейчас, было стыдно за такие условия быта – но ничего лучше он почему-то не мог найти. Это было какое-то ему наказание, или испытание. В общем, они до переезда в этот коттедж жили в каких-то сомнительных жилищах.

Первая комнатка, которую он смог снять, была на окраине города, называемой Степановкой, за железнодорожным вокзалом, у черта на самых-самых куличках. В доме женщины с двумя пацанами, муж которой сидел в тюрьме. Этот домашний дебошир должен был скоро вернуться, но когда – она сама не знала точно, что очень сильно не нравилось молодым. Встреча с буйным, которого посадила собственная жена…

От вокзала до дома этой женщины нужно было идти минут пятнадцать-двадцать пешком по окраине и какой-то пустоши, где часто встречались бродячие собаки и вообще было довольно неприятно ходить. В деревянном доме, снаружи облепленным разными пристройками и дровяником, было несколько комнат. У них была маленькая комната без форточки в окне, одна стенка которой очень сильно грелась от печи, находящейся в смежной комнате. Жара и духота. На второй день ему пришлось сделать нечто вроде отдушины – для проветривания вытаскивать рамку со стеклом, потом обратно вставлять.

Хозяйка, как это часто бывает у женщин с нелегкой судьбой, оказалась очень человечной. Она показала, где стоит ларь с мясом, погреб с картошкой, часто угощала своими кухонными творениями. Мясо было свиное, но он в то время особо не заморачивался с этим, тем более после пятилетней закалки в общежитии, где зимой сало, завернутое в бумагу, висело в сетках почти за каждым окном. Жена не ела его, но ему могла изредка приготовить, если ничего своего не было под рукой.

Тетя Тома – так они звали хозяйку – худенькая измотанная на вид, но оптимистичная по жизни женщина с постоянно взлохмаченными волосами, периодически привлекала их к участию по ведению хозяйства и каким-то полукриминальным сельскохозяйственным работам, как нелегальный сбор картошки или капусты с колхозного поля. Ее два пацана были еще малолетками, даже не школьниками, поэтому вся физическая работа была «доверена» Арсену. Он перетаскивал мешки с овощами, катал тяжелую тележку, колол дрова и даже получил практические уроки в части кастрации порося. В тот знаменательный день Арсен увидел, услышал и понял, откуда произошло выражение «визжать, как свинья».

Однако отдаленность их жилища от цивилизации и потенциальная опасность встречи с мужем тети Томы не давала им покоя и вынуждала его продолжать поиск другого места. После Нового года удача наконец улыбнулась им и они с облегчением съехали из этого неудобного для них, но гостеприимного дома.

На этот раз им, как казалось, страшно повезло – временным семейным гнездом стал трехкомнатный дом с печным отоплением и даже водяными трубами и радиаторами. Но без межкомнатных дверей. От входа сразу начиналась прихожая с печкой, в которой было еще два дверных проема. Один в небольшую комнату с теплой от печи стеной, другой – в две проходные вагончиком комнаты. Маленькая комната уже была заселена, жильца они еще не видели, только большие красные тапки у входа предупреждали, что этот дом принадлежит не им одним. Оба дверных проема завешены занавесями. Они были дико рады такому жилью после переезда из предыдущего: целых две комнаты, даже есть баня во дворе! Сам дом находился в островке частных домов почти в центре города, недалеко ходили автобусы и трамваи.

На следующий день, пока они отсутствовали, хозяева перетащили практически все дрова к себе домой. Или таков был уговор при найме, который он пропустил мимо ушей, или владельцы дома были через чур жадными, но они остались в середине зимы в доме почти без топлива. Тогда Арсену было двадцать два – двадцать три года, и он сам был еще, как сейчас понимал, дитем. Хотя уже работал на заводе начальником смены.

Кто-то подсказал ему, что на карандашной фабрике можно купить древесину – их отходы. Сам процесс договора-оплаты он уже не помнил, но им привезли полную машину коротких деревянных чурбачков. Их даже колоть не надо! Была недолгая гордость умением решать вопросы, которая вскоре сошла на нет, потому что дрова были сырыми. Горели кое-как, приходилось перебирать, пока найдется более-менее сухой обрезок. Конечно, печь горела от таких дров неважно или вообще гасла, потому зачастую в их части дома было дико холодно. Опыта у него тогда еще не было, чтобы проверить наличие воды в системе отопления. Бывало, печь гудит от огня, а тепло не доходит к ним…

Раз он пришел домой с ночной смены – жена лежит на кровати в шубе и шапке, слезы на глазах. Замерзла, сама не смогла растопить погасшую печку. Она вообще с юга, привыкшая к теплу. Пришлось ему срочно приступить к преступным действиям – увести с работы два электрообогревателя. Эти черные продолговатые коробки-железяки с ТЭНами тогда очень выручили их. Хозяйка, как-то попозже заглянув к ним, чуть не задохнулась, когда увидела скорость вращения электросчетчика. Счетчик не входил в зону ответственности его семьи, платила за свет она. Хозяйка, после того как отдышалась, молча вышла. Вернулась она с куском фотопленки, попросила у Даны ножницы и отрезала от него тонкую полоску, которая тут же сама согнулась в дугу. Потом женщина залезла на табуретку и слегка надавила пальцем на один край стекла, за которым быстро вращался диск счетчика. Когда там образовалась щель, она всунула туда наполовину этот серый кусок пленки. Часть пленки осталась снаружи, вторая часть изогнутым концом уперлась в его вращающуюся часть. Все. Счетчик остановился. Женщина сердито посмотрела на Арсена:

– Если кто будет стучаться – не открывай, пока не выдернешь эту пленку из счетчика. Понял? Попадешься – сам будешь отвечать!

– Хорошо. Понял. Спасибо, – выдохнул с облегчением Арсен, удивленный простотой решения вопроса «экономии» электроэнергии.

С этого времени вопрос тепла был решен. Осталось узнать, кто же их сосед по хате, владелец огромных красных тапочек. Вскоре это случилось. То ли они пришли, и он был уже дома, может, он зашел, когда они были, не так важно. Немного выше Арсена, с правильными чертами лица, крепкий, но сухощавый парень, хорошо одетый, не как основная советская масса: на нем была четкой формы ондатровая шапка, фирменная обувь, мохеровый шарф, легкая с виду коричневая дубленка.

– Владимир, – внимательно посмотрев на его лицо, он пожал протянутую Арсеном руку.

Рука с наколками. Рука не мозолистая. Речь просто переполнена элементами блатного жаргона. Они с вышедшей из комнаты Даной быстро рассказали ему про дрова и электросчетчик. Сказали, кем и где работает Арсен и где учится его жена. В общем – обычные предложения при знакомстве. Владимир в свою очередь выдал короткую информацию о себе – он водитель, есть жена, скоро тоже появится тут. Сосед оказался старше его на один год. Конечно, Арсену стало спокойнее, когда услышал, что он женат и она тоже тут будет жить. Все же он работал по сменам, ночами его регулярно не бывало дома, дверей нет, сосед какой-то блатняга…

Как и сказал Владимир, в тот же вечер появилась его жена – довольно резвая миловидная женщина, тоже немного жаргона в разговоре, но в целом – все нормально.

Так и жили. Каждый у себя за занавеской. Иногда встречались в общей прихожей. Арсен работал все также по сменам, жена училась, соседи тоже трудились. Иногда к ним заходил какие-то люди, и они шумно гуляли в их комнатушке.

Еще одна удача – Владимир оказался водителем небольшого бензовоза, потому стали растапливать их сырые дрова его бензином, начали париться в бане, готовить на печи. В целом все было неплохо.

В феврале Дана сдала очередную сессию и уехала на каникулы к своим родителям. Используя подходящий момент, он купил пару бутылок водки, вечером «постучал» к соседям в занавеску и предложил немного выпить-посидеть. Как Арсену показалось, они не ожидали, что он способен на такое и были удивлены его поступку, но с готовностью приняли это предложение. Ира – так звали соседку – быстро соорудила в прихожей из своих запасов стол с едой, достаточно разнообразной для тех брежневских времен, поставили его водку и начали. Пить Арсен всегда умел, хорошо держал ее, любимую и невкусную… Они тоже были молодцы. Арсен по возможности показывал себя таким резвым пареньком, знающим уличную жизнь. Они сыпали блатными и матерными словами.

Сосед оказался только недавно вышедшим из зоны рецидивистом, сыном состоятельных родителей с закрытого полувоенного городка. Был такой рядом с Томском. Позже представился случай с ними познакомиться – неплохие люди руководящего состава, избаловавшие своего сына до нынешнего статуса. Кстати, они и устроили своего Володю на эту доходную и непыльную работу – и то он согласился на нее только потому, что в качестве тунеядца ему был закрыт въезд в их режимный город.

В общем, посидели они славно, как считалось в то время. То есть напились. Стали как-то ближе и понятней друг другу. Из всего этого он вынес следующее: в данной ситуации они неплохие для них с Даной люди. Владимир – уже не рядовой зек, Ира – работница ОТК известного в городе завода. Ну и раз эти две семьи живут под одной крышей и делят один стол – не может быть никаких проблем в отношениях. В те времена он еще верил словам «каторжан», да и в дальнейшем действия соседа подтвердили его вес в социально неблагоприятной среде и прочность данных им заверений.

На работу Арсен добирался на служебном ЛАЗе – были такие страшно вонючие, но теплые автобусы, самый раз для сибирской зимы. Ближайшая остановка автобуса была примерно в километре от их дома. Приходилось идти пешком между частными домами и потом подниматься по достаточно крутому подъему к новым многоэтажкам в районе с непонятным, скорее всего, татарским, названием Каштак. Идти пешком на этот автобус в пол-одиннадцатого ночи по незнакомому району – не очень приятное занятие, но деваться было некуда. На всякий случай он таскал с собой в кармане самодельный кастет, от которого избавился после следующего случая.

…Как-то Владимир, в рабочей телогрейке, весь пропахший бензином, зашел в дом, кого-то вслух матеря:

– Я им бл… покажу, козлы, будут тут строем ходить!

– Что там случилось, помочь, может? – спросил Арсен, в это время у себя в комнате чертивший на листе ватмана для Даны какую-то пропарочную камеру.

– Нет, сам разберусь. Машина моя рядом сломалась, не могу завести… Еще и эти уроды… Сиди…

Владимир быстро умылся, переоделся в чистое и ушел. Арсен тоже двинулся на смену, на свой химический завод.

Следующим вечером кто-то постучал, сосед вышел на крыльцо. Был слышен разговор нескольких людей на повышенных тонах. Потом все стихло, Владимир зашел и позвал его:

– Уроды. Я их тут выстроил всех. Нашли бл… козлы… Теперь ни одно животное тут не вякнет. Я им сказал, чтобы вообще не подходили к нашему дому. И тебя и твою жену тоже эти местные будут обходить.

Как потом он узнал, у Владимира недалеко от дома внезапно заглох бензовоз. Пока он пытался его оживить, подошли какие-то местные алкаши. Слово за словом, подтянулась еще и местная шпана. До рук дело не дошло, но слов наговорили много. Вот тогда-то Владимир и зашел в дом, переоделся и пошел поднимать местных авторитетиков. Те в свою очередь нашли эту шпану и забулдыг и провели профилактическую беседу с ними… Не известно, действовала ли эта защита или нет, но Арсен стал гораздо свободнее дышать в своих ночных передвижениях к заводскому автобусу.

В один из дней Дана то ли сказала, то ли спросила его:

– Слушай, по-моему, Володя в тюрьме сидел.

Он не говорил ей, что знает об этом, не хотел пугать ее – все же зеки у женщин, да и вообще, вызывали опасения. Пока он раздумывал над ответом, она пояснила:

– Я пришла с занятий, а тут из его комнаты торчит нога – вся-вся в наколках, синяя…

Пришлось рассказать ей о том, что ему известно про него, заверить, что это даже неплохо, есть определенная защита от местной шпаны, железное слово зека и пр. Вроде успокоил. Как оказалось, накануне Владимир крепко выпивал с товарищем и потом пьяный уснул на полу, не отрегулировав, что нога сильно высунулась за занавеску. На ней не было свободного от наколок места!

Владимиру со временем родители открыли въезд в его родной закрытый город и он уехал туда. Но по наследству передал свою комнату только откинувшемуся из зоны своему другу. С тем лысеющим верзилой они жили тоже нормально. Позже он уехал к своей подруге в то время мало кому известный город Ленинабад.

В начале лета хозяева продали этот дом, и они в очередной раз переехали в каморку, бывшую ранее сараем. Дана была уже в положении.

Впрочем, многие его товарищи в студенческие годы имели тоже довольно своеобразные жилища во времянках или многокомнатных подвалах. Чего стоила накренившаяся под горку избушка Петьки и Наталии, в которой все предметы, а их было то всего ничего – стол, кровать и шкаф – были подперты приколоченными к полу чурбачками, иначе они бы просто съехали вниз, к входной двери! У стола для горизонтальности были разной высоты ножки, под шкаф с одной стороны были подсунуты деревяшки, поддерживающие его в вертикальном положении. Кровать тоже вызывала вопросы и интересные предположения.

Парни отмечали у них какое-то событие, медленно соскальзывая с табуреток, стоявших вокруг этого разноногого стола, и вид слегка вздыбившегося пола уже придавал ощущение нетрезвости, хотя приняли-то еще только по одной рюмке. Ну а потом, когда все съели, выпили и накричались, они, одевшись и попрощавшись, скользили вниз к двери, вывалившись из которой, дальше просто скатывались по обледенелой тропинке. Мало кто устоял на своих ногах и достойно сошел вниз. Но было весело.

…Он уже улыбался в темноте, вспоминая тот давний зимний вечер на Московском тракте, как называлась эта улица, друзей-студентов и ставшую родной общагу.

Наконец ночь взяла свое и он заснул беспокойным сном.

Валерыч

В шесть утра Арсен открыл глаза – многолетняя привычка просыпаться в это время работала безотказно, несмотря ни на позднее засыпание, ни на недомогание; она не зависела ни от чего – даже от количества выпитого накануне.

Раннее летнее утро было наполнено звуками просыпающейся жизни – через раскрытое окно доносилось воркование голубей, прерывистый пересвист каких-то птичек и отдаленный шум изредка проезжающих по центральной улице машин. Стекающий со стороны гор воздух, еще свежий и прохладный после ночи, бесшумно колыхал оставленную на кухне занавеску-задиргушку.

«Хоть на работу иди», – подумал Арсен, сворачивая лежащий на полу матрас и оглядывая комнату, теперь более похожую на склад подержанного барахла.

Было около восьми, когда он несильно постучал в деревянную калитку Валерыча, своего ближайшего соседа и почти друга. В его голове не было даже тени сомнения или мысли, что день только начинается, что Валерыч может еще спать, и вообще неприлично в это время беспокоить людей по личным делам. Хотя он знал, что где-то существуют правила, рекомендующие деловую активность по отношению к другим начинать не ранее девяти часов утра и завершать в восемь вечера.

Однако это был Узбекистан, живущий по несколько иным правилам, сотни лет назад сформированными самой природой и принятыми людьми, населяющими эти благодатные края. Жизнь здесь начиналась с восходом солнца и каждый час летнего, еще прохладного утра, дающий бодрости телу и ясности ума, ценился намного выше быстро наступающего знойного дня с горячим солнцем на голубом или выцветшем безоблачным небе. В шесть утра можно было смело идти за покупками на городской базар, уже наполненный торгующим и покупающим людом. В семь остановки автобусов были полны народа, спешащего добраться до работы на комбинат, ковровую фабрику, мебельный завод и другие государственные и частные предприятия, сохранившиеся в этом городе и успешно производящие довольно разнообразную продукцию. Ближе к восьми по тротуарам шли одетые в одинакового цвета форму школьники от семи до шестнадцати лет.

Развал Союза, конечно, отразился и на этой республике, но дальновидность его руководителя, в союзе с предприимчивостью и любовью к труду местного населения, сохранили в целости почти весь некогда построенный социалистический образ жизни с его учреждениями, заводами и фабриками.

С Валерычем у Арсена давно была заключена товарищеская договоренность, что тот, когда придет это время, купит его дом. Не то что купит, а организует его продажу своему брату, имевшему огромное желание жить рядом с ним, в их пригородном поселке. Арсен знал, что такие, как у него, коттеджи, с садом и большим огородом, пользуются хорошим спросом у городских жителей, уставших охранять и чинить свои разграбленные дачи. Хотя некогда обычные легкие дачные домики после девяносто первого года превратились в крепости с железными дверями и решетками на окнах, это не сильно-то их спасало: расплодившиеся мелкие грабители и алкаши проламывали через чердак потолок и выметали из дома все подряд. А урожай овощей и фруктов этим измученным налетами дачникам вообще приходилось снимать недозревшим – не стоило ждать, пока его соберут другие.

Так что Арсен не сомневался в справедливом и положительном решении своего вопроса.

Сосед, атлетического сложения парень, работал ночным охранником и по утрам почти всегда бывал дома, занимаясь хозяйственными делами. То ли он высыпался на работе, то ли просто по жизни был таким – но в это время он всегда был на ногах.

Валерыч все же немного удивился раннему приходу Арсена, но свой вопрос закончил шуткой:

– Ты чего это не на работе? Выгнали что ли? Давно пора.

В ответ Арсен, поздоровавшись и изобразив на лице радость, ответил, что срочно, прямо сегодня, уезжает на родину и оставляет ему дом. Ему не хотелось пересказывать Валерке про убийство, давление следователей и другие неприятности последних дней, поэтому он по-товарищески нагло соврал Валерке, что ему неожиданно предложили хорошую работу в Казахстане и ждать там его долго не намерены.

– Короче, Валерыч, быстро собирай деньги, но хата уже сегодня переходит под твою ответственность. Да, там в сарайчике, пара куриц осталась – не забудь их вечером покормить, чтоб не сдохли зря. Это тебе презент от жены. Потом перешлю доверенность на куплю-продажу и остальные документы и как-нибудь с отправкой денег решим. Сумма та же, только перегони как можно скорее в доллары по сегодняшнему курсу, – Арсен на пару секунд задумался, – может, себе мотик заберешь? Цену сам определи, у меня нет времени совсем. Техпаспорт, ключи и квитанции будут в столе на кухне. Хотя нет – ключи-то я тебе занесу, как двину.

Насчет денег Арсен не сомневался – сосед был нормальный, честный по отношению к нему парень, можно сказать, хороший товарищ. Немало домашнего вина они выпили с ним, сидя в тени виноградника на топчане и разговаривая «за жизнь». Вместе разделяли риск быть пойманными, когда, раскопав дорогу, незаконно врезались в проходящий рядом дачный водопровод. Вместе подключались к сети уличного освещения в поисках дармового дополнительного источника энергии. Вместе ездили на его мотоцикле на браконьерскую рыбалку. Словом, неплохо ладили.

Арсену было жалко расставаться со своим трехколесным другом, но его время уже подходило к концу. Там, в большом городе, куда он собрался, люди уже давно пересаживались на подержанные иномарки, хлынувшие из Германии и Японии. Семейные мотоциклы резко ушли в прошлое, и тащить его за собой не было смысла. Конечно, все прожитые здесь годы он был Арсену хорошим помощником. Особенно в первые месяцы после их переезда в тогда еще не знакомую ему страну, когда он только устроился на завод сменным мастером. Контейнер с мотоциклом пришел с большим опозданием, потом еще пара недель ушла на получение местного номера, поэтому больше месяца Арсену пришлось регулярно вечером или ночью проходить пешком два километра от дома до остановки служебного автобуса и наоборот. И все это время ходьба в потемках по окраинам поселка держала его в небольшом напряжении. Поначалу были даже обострения с местными парнями, сидящими на корточках или на пересечении улиц или в темноте заборов. Приятный запах анаши, часто улавливаемый носом, был нормой в этих ночных передвижениях и служил Арсену предупреждением о потенциальной опасности. Хотя прошлая слава выросших в этом поселке его шуринов еще удерживала местную шпану от крайних действий, все же провокационные разговоры с ними случались. Поэтому мотоцикл, наконец доставленный из родного, но уже далекого Каменного, оказался очень кстати. Конечно, как и во всех бывших советских республиках, иногда возникали небольшие проблемы с топливом и безопасной стоянкой, но они все же решались при наличии терпения, связей и денег. Отстояв длинную очередь на городской АЗС, можно было залить полный бак. Позже, когда он стал начальником цеха, можно было передать двадцать метров стальных труб руководителю автоучастка – и прямо в кабинете принять канистру бензина с заводской заправки. Штук пять лампочек, банка краски или клея в месяц-два охранникам – и открыт заезд на территорию завода, до цеха. Было только одно условие – до девяти утра выгнать трехколесного друга на неохраняемую заводскую стоянку. Со временем Арсен приноровился к местной жизни, и все встало на свои места. Но вот пришло и его время.

Валера, выслушав Арсена, прогудел:

– Арсен, братан, ну ты даешь! Вчера был на работе, сегодня уже уезжаешь. Может, тут какая чума началась и ты, не сказав мне, сматываешься?

– Да, конечно, чума, холера! В городе ящур! Валерыч, да ты забыл, что ли? Мы же давно решили возвращаться. – Арсен все так же старался избежать темы убийства в цехе и общения с полицией. – Еще просьба, Валерыч – отправь мой контейнер с барахлом, его что-то задерживают. Я тебе тоже про него все расскажу, что и как. Ну че, сделаешь?

Валерий, конечно, был в курсе, что Арсен уже полгода настраивается на переезд, который вот-вот должен был совершиться, но все же продолжил в том же духе:

– Ладно-ладно, что не сделаешь, чтоб избавиться от надоевшего соседа! – Однако, заметив, что Арсен не очень активно реагирует на его остроты и действительно спешит, сказал: – Сразу позвоню сейчас братану, пусть сам к тебе заглянет, чтобы посмотреть что и где у тебя подключается-отключается, да и коня твоего трехколесного оценит – уж его без вопросов купит. Хороший «Урал» – его мечта и причина ссоры со своей стервой.

Неожиданные покупатели

Все складывалось по задуманному. Хорошее настроение, временно утерянное из-за мрачных событий последний дней, возвращалось к Арсену с каждой минутой. Он вернулся в дом, прикидывая, что забрать с собой, на чем доехать до границы. Не желая, чтобы его вдогонку материл Валерыч, перетащил из дальних комнат все коробки поближе к выходу. Затем сходил с контрольной проверкой в гараж, вернулся, переложил технический паспорт и прочие документы на дом в ящик сиротливо стоящего на кухне стола.

Он в задумчивости оглядывал свой дом, ставший больше похожим на склад с ящиками, коробами и разобранной мебелью, когда, к его удивлению, кто-то постучал в ворота.

«Неужели Валеркин брат? Ну скоростной. Вроде он не рядом живет… А, ну да, у него же есть телефон. Хорошо, если это он», – подумал Арсен и быстро залез в изношенные дежурные калоши, круглый год стоявшие на крылечке для быстрого похода в уличный туалет или огород, и двинулся к калитке. Как обычно, не спрашивая, кто там, он широко распахнул дверь.

Стучавшими оказались два относительно молодых парня, что тоже сильно удивило его. Хоть он никогда не видел брата Валерыча, но никак не ожидал, что он такой. Валерыч был очень сильно похож на таможенника Верещагина из фильма «Белое солнце пустыни», тут же стоял русоголовый и худощавый, но жилистый, молодой парень, явно младше его соседа. У него были длинные волосы и жесткое лицо. Рядом с длинноволосым стоял здоровенный азиат с волосатыми руками и мокрой на груди от пота рубашкой. Сверкающий стеклами новый на вид белый «Москвич» дополнял эту картину.

«Вроде брат у него старший должен быть, и машины у него не было, непонятно что такое…», – подумал Арсен, переводя взгляд с одного на второго.

Они молча смотрели друг на друга – пришедшие выжидающе, он удивленно.

– Вы от Валерки по поводу покупки дома? – Арсен первым дал слабину и прервал это молчание.

Предполагаемый Валеркин брат переглянулся со здоровяком и шагнул ему навстречу:

– Да-да, конечно, можно?

– Заходите. А я думал, что его старший брат приедет. – Арсен отодвинулся в сторону.

– Да я брат, брат, только другой. Мы тут с кентом… посмотрим, – быстро проговорил на ходу длинноволосый, первым двинувшись через калитку.

Сопровождаемые Арсеном, они ускоренным темпом обошли снаружи дом и почему-то более внимательно осмотрели изнутри постройки – гараж, сарайчик, курятник. Проходя мимо стоящего в тени виноградника мотоцикла, Арсен остановился, но парни даже не взглянули не него. Арсен в очередной раз удивился:

– А что мотоцикл? Валерка сказал, что…

– Да на хрен он нам не нужен, пошли в дом! – резко перебил его длинноволосый, чем сильно озадачил его.

Через минуту они зашли в дом, как он думал – посмотреть и поговорить о цене и деньгах. Там и начался этот кошмар, который Арсен совершенно не ожидал и не был к нему готов.

Шедший сзади него здоровяк внезапно обхватил его рукой за шею и, щелкнув выкидным лезвием, приставил к лицу нож. Арсен замер на месте, боясь шевельнуться. «Брат Валерыча» сел напротив него на большую картонную коробку с посудой и вытащил откуда-то черный пистолет.

Пистолет Арсена не сколько испугал, а больше удивил – в этот момент ему не верилось, что он настоящий, что из него могут выстрелить по нему, что вообще это милицейское оружие может быть у каких-то парней. Нож же нагнал страха. То, что это реальный предмет, приносящий серьезные раны, он знал не понаслышке. Нож был знаком со школьных времен, когда нет-нет да и резали кого-нибудь в городе.

Одновременно с картиной своего перерезанного горла он представил, как картон ящика проваливается под весом парня и слышится хруст и звон разбитого стекла и фаянса.

– Там стекло… – начал было он, понимая, что это сейчас вовсе не в тему, но тут же получил жесткий удар рукояткой ножа по голове от стоявшего сзади, от чего замолк и ненадолго отключился в стоячем положении.

– Какое на хрен стекло? Что ты гонишь? – сквозь гул и острую боль донесся голос молодого. – Где наша посылка? Оглох что ли? Иля, дай ему еще проср…я!

Резкая боль в правом боку от удара по печени согнула его пополам, но быть в таком положении ему долго не дали – тот же стоящий сзади выпрямил его за волосы. Было невозможно вздохнуть и страшно больно, слезы потекли сами собой.

– Ты на своем вонючем заводе забрал кое-что наше. Если быстро и без мороки отдашь – будешь жить. Нет – все равно все расскажешь, а потом сгоришь в своем доме, сегодня.

– И покупателей искать не надо, – хмыкнул все также находившийся сзади парень, угрожавший ему ножом.

Говорить Арсен еще не мог, но в голове в панике уже заметались вопросы. Что это? Кто они? Грабители? Что им нужно? Деньги за дом? Так он еще не продал его. Причем тут завод?

– Парни, вы, наверное, ошиблись и спутали меня с кем-то, – он услышал совсем не свой, а чей-то чужой невнятный голос.

– Еще одна попытка, и последняя. Ильха, покажи ему вход в царство небесное.

Невидимый сзади здоровяк снова обхватил его горло рукой, толчком поставил его на колени и стал душить. Все так же сидящий на коробке «брат Валерыча», слегка наклонившись, схватил руки Арсена и не давал ему их поднять. Дышать стало нечем, казалось, что глаза и виски вот-вот взорвутся. Предчувствие близкой смерти охватило его, такого ужаса Арсен не испытывал еще никогда. Через три-четыре секунды его сознание отключилось.

…Резкая пульсирующая головная боль вытащила его из сладкого забытья. Он только начал возвращаться «оттуда», но что-то подсказывало его телу, что не стоит шевелиться, и особенно, трясти головой. Тем не менее, сознание начало быстро возвращаться, и он через удары где-то в затылке услышал чужую речь:

– …даже если это не он, Камал велел его после допроса завалить. Тебе. Но сначала все вывернуть с него, хоть вместе с кишками. Уверен – это он, че бы он сматывался из города?

– Да пусть живет, если не он. Он же обычный бычара с завода. Нагоним страху – будет молчать. А, Серый? Не хочу я мокруху…

– Ты что, совсем съехал? Там уже два мертвяка и этот теперь знает, что там что-то ищут. Через него и раскопают все остальное. Проведут полный шмон, что-нибудь найдут. Мешки-то должно быть не маленькие. Давай, еще раз поспрашиваем его по-взрослому и будем заканчивать. Как раз под разбой после продажи дома сканает. Или вообще сожгем все тут нахрен вместе с ним! Если мы его оставим, Сердар нас самих закопает. Забыл, что он с Лысым Анваром сделал? Иди, буди спящую красавицу, погреем его утюгом, я где-то видел его на подоконнике.

До Арсена уже дошло, что все это правда и разговор идет о нем, и что это абсолютно реальное короткое его настоящее, в котором вряд ли есть место будущему. Волосы зашевелились на его голове при слове «утюг» в разговоре бандитов. Он знал, что в начале девяностых годов утюг и кипяток широко использовались российскими бандитами-отморозками. «Сейчас будет пытка и боль, а потом смерть. За что? Почему я, почему?». Мысли заработали хаотично, но теперь все они были связаны только с поиском выхода из этой кошмарной реальности. Он был готов отдать им что угодно, лишь бы больше не трогали его. Но что им нужно? Было понятно, что уже просто так отделаться не получится. Точнее, вообще не получится. Нужно было что-то им сказать, тянуть время и что-нибудь придумать – иначе конец. Вспомнив, что им крайне нужны какие-то мешки, он направил мысли в эту сторону. Однако думать ему не дали, потому что послышался звук приближающихся шагов, закончившийся толчком ноги в бок.

– Подъем, урод! Серия вторая, заключительная! Веди в свои закрома! – Вряд ли этот бандит читал книгу про золотого теленка, но фильм явно видел, как-то отстраненно отметил Арсен.

С трудом, опираясь на локоть, он сел. Пока выполнялся этот переход из лежачего состояния в сидячее, он скомандовал себе – действуй, если хочешь встретиться с женой и дочками. Другого пути нет. Язык его был словно деревянный:

– Все, парни, не надо больше душить, я взял ваши мешки, точно… Я их отдам и все забуду, уеду отсюда насовсем. Буду молчать до самой смерти, вы уж отпустите меня… потом…

Длинноволосый криво усмехнулся:

– Отпустим, отпустим… Где они? Неси уж поскорее – нам еще пожрать надо успеть.

– Они не дома, в отвалах, я их там спрятал, – сказал Арсен, сделав второй неуверенный шажок в попытке нащупать правильное направление.

Пока он это выговаривал, в его гудящей голове продолжал расти хрупкий план спасения. Было и предательское сомнение, потому что не все в этом плане зависело от него. Но другого у него ничего не было, как не было и времени на его разработку.

– В каких отвалах? Тут весь город в отвалах. Далеко отсюда? Продолжай. – Длинноволосый смотрел на него ждущим взглядом.

– За домом, наши отвалы, но километров пять надо ехать. Я на мотоцикле ездил туда.

Амбал вновь схватил его за волосы и рывком заставил встать на ноги. Длинноволосый, по всей видимости, был старший:

– Иля, давай заводи мотор. Надо твои новые колеса и по горам погонять!

Почти дозревший в голове Арсена план чуть не сорвался, но он быстро сориентировался:

– Там убитая дорога, размытая, вся в колеях и камнях, машина не пройдет, только мотоцикл.

Уже дошедший до двери здоровяк Иля остановился:

– Че-е-е? На мотораге? Че ты гонишь там, козел?

Бандит, которого напарник назвал Серым, на несколько секунд задумался, глядя на Арсена оценивающим взрослым взглядом. Потом, не оборачиваясь к своему напарнику, проговорил:

– Иля, хорош! Раз так, то на ней, некогда проверять.

Потом, все так же не отрывая глаз от Арсена, махнул пистолетом в сторону выхода и добавил:

– Смотри, если п…, я тебя там и кончу. И не дергайся. На твоей мотораге едем. Выходи.

Голова Арсена в месте удара кровоточила, видимо поэтому они молча и нетерпеливо ждали, пока он с трудом надевал на нее синюю мотоциклетную каску. К его скрытой радости, когда он протянул им два оставшихся шлема, они были выкинуты в сторону гаража.

Ему нужно было сделать еще одно действие. На наружной стене гаража на большом гвозде висели почти новые болотные сапоги, которые ему теперь просто необходимо было надеть. Это тоже было важной частью его плана спасения.

Пока бандит, которого Серый называл Илей, отгонял свою машину в сторону, освобождая проезд в узкой улочке, и распахивал ворота, длинноволосый сел на заднее сиденье мотоцикла и, все также держа пистолет в правой руке, указал Арсену стволом на место за рулем.

– Сейчас, сапоги надену, – сказал Арсен, пытаясь придать равнодушное выражение лицу.

– Какие на хрен сапоги? Че ты мне мозги паришь! Садись за руль, урод, пока я тебе мозги не вышиб вместе с каской и сапогами!

– Да там же болотце, я туда все мешки кинул, надо будет лезть в эту грязь, там ее по пояс, наверное. Без сапог трудно будет шарить… не знаю, найду ли… там железяки всякие, бочки, стекла битые…

Бандит опять задумался на несколько секунд, но потом качнул в сторону головой:

– Ладно, быстро!

Сделав «морду тяпкой», как бы он сказал, видя себя со стороны, Арсен пошел к гаражу. Обычно, доставая какую-либо старую обувь или одежду из гаражно-уличных запасов, он тщательно ее перетряхивал, опасаясь скорпионов, пауков и других страшил вроде двухвосток или многоножек. Но сегодня был не тот день, и он быстро скинул свои дежурные калоши и со страхом натянул пыльные сапоги, ожидая какого-нибудь шевеления внутри них. Пронесло!

Наверное, вид у него был клоунский – тупое испуганное лицо, в высоких черных сапогах по пояс и мотошлеме, да еще в такую жару – потому что «Валеркин брат», увидев его, вначале гыкнул, а потом заржал:

– Ну ты козлина! Чучело космическое! Давай шевелись! Погнали! Иля, запрыгивай в этот гроб на колесике!

Гробом он назвал коляску мотоцикла.

Сохраняя все то же выражение лица, Арсен выкатил со двора свой клокочущий на низких оборотах Урал, и, дождавшись, когда подошедший громила с трудом втиснулся в боковой прицеп, тронулся по дороге в сторону отвалов.

Директор

…Внезапно пошел дождь – редкое явление в этих краях даже в начале лета. Крупные капли быстро перешли в сплошной поток воды, заставивший людей на улице попрятаться в магазинчиках, кафе и прочих крытых сооружениях. На улице, в торговых точках, солнцезащитные навесы из плотной ткани или пленки периодически извергали небольшие водопады или вообще падали, не рассчитанные на накопление и удержание этой благодатной для земли жидкости.

По дороге, отчаянно работая дворниками, двигалась белая Волга. Людей на тротуар

ах не было, поэтому она, не сбавляя скорости перед лужами, поднимала тучи брызг, не опасаясь кого-либо окатить грязной водой. Сидевший на заднем сиденье Михаил Алексеевич был погружен в собственные мысли и абсолютно не замечал ни ливня, ни дороги, ни водителя. Тот, чувствуя настроение шефа, молча рулил в сторону промзоны.

Михаил Алексеевич уже лет восемь был директором металлургического завода. Лет двадцать назад он в числе многих специалистов приехал в этот жаркий Бешкурган на всесоюзную стройку. В те далекие времена он уже был опытным технологом крупнейшего российского металлургического комбината. Его нормальное желание сделать карьеру и направление партии на новостройку удачно соединились. Начальник цеха на строящемся новом заводе – это не только интересно, но и должность выше, и, конечно, деньги другие. «Вызывники» – так назывались тогда специалисты, которых приглашали со всей страны на новые объекты для их строительства и запуска. Многие потом оставались на них в качестве разных руководителей – от сменных мастеров до директоров заводов и выше. Еще больше среди этих вызовников было опытных рабочих, едущих за жильем, деньгами и даже романтикой. Конечно, они тоже потом оставались в этих городах, внося свои положительные и отрицательные знания и умения в среду местного населения.

Мысли Михаила Алексеевича плавали от прошлого к настоящему, от настоящего к будущему или в другом порядке. Вспоминая события прошлого и настоящего, он пытался понять, когда и где он перешел границу безопасного благополучия и чем все теперь закончится. Как сказали эти проклятые кэгэбэшники или эсбэшники – минимум двенадцать лет…

Михаил Алексеевич вспомнил себя цеховым куратором – как контролировал строительство, запускал производство в работу, а после там и остался начальником цеха. Он всегда был в нормальных отношениях с такими же как он производственниками, находил общий язык с руководством, был активным членом коммунистической партии. Нормальный в Советском Союзе процесс. Как вызывник быстро получил квартиру в «Горняке» – только недавно построенном специально для строителей и заводчан микрорайоне. Чуть позже в Бешкурган подъехала его семья – всем им понравился новый для них азиатский колорит и тепло юга. Да и положение главы семьи уже обеспечивало жизнь на уровне повыше серых будней рабоче-крестьянского люда.

Время шло, начинались другие стройки, куда уже из Бешкургана уезжали с повышением его коллеги по заводу, открывая тем самым новые вакансии. Завод перерос в комбинат, где также нужны были опытные специалисты-управленцы. В общем, освобождались места для нормального карьерного роста. И вот он уже директор завода. «Эту должность я честно заработал». Он считал, что народ относился к нему в целом хорошо, да и он не сильно свирепствовал, но никак нельзя было сказать, что он был мягкотелый. План выполняет, нарушений особых нет. В соответствии с должностью перешел на новый жизненный уровень – появился служебный автомобиль, коттедж с бассейном в непыльном районе, взаимоуважительные отношения с местными городскими управляющими, называемыми здесь хокимами. Появилась возможность обучать детей в России или даже за границей.

Сложности замаячили в середине 90-х, когда все отделившиеся республики окончательно уверовали в свою полную самостоятельность. Это выразилось в том числе и в требовании обязательного использования местного языка на работе и необходимости замены еще сохранившегося советского паспорта на национальный, с соответствующим принятием гражданства. Появились и дышащие в спину новоявленные любители поруководить – родственники и друзья новых правителей. Стала ощущаться и скрываемая многие годы трещинка между коренным и некоренным населением.

Затем Михаилу Алексеевичу вспомнилась недавняя вечеринка, а честнее, очередная пьянка в доме одного из коллег. С недавних пор эти почти подпольные встречи стали довольно частым явлением. Разговоры за столом крутились преимущественно вокруг одной актуальной для всех присутствующих темы – переезда из этой страны:

– Я уже заканчиваю стройку в Крыму. Земли двадцать соток, мне хватает. Рядом хоромы зама по кадрам, море в ста метрах… Насчет работы еще не решил, но каналы знаю, познакомился с нужными людьми. Мингалиев там, оказывается, многих знает.

– А-а-а мы с Т-т-трухачевым под Ростовом будем соседями. Еще там этот, как его, с автоуправления-то перешел, з-з-забыл имя, начал фундамент отливать. Местные даже цену подняли из-за нашей стройки, об-б-борзели вконец!

– … там за тонну труб любой вопрос решается, – это уже с другого конца стола.

– …контейнерная станция тоже хочет жить, там все отлажено – тариф за перегруз нормальный! Слышали, как у директора карьера при подъеме краном оторвалось от тяжести дно контейнера? Радиаторы чугунные ка-а-ак посыпались! Ха-ха-ха!

Диспетчером на заводе был его старый товарищ Михалыч, имеющий связи со многими железнодорожными руководителями и начальниками станций. Он же и организовывал и контролировал для своих отправки железнодорожных контейнеров в южные регионы России и Крым. Вместе с директором они строились в Ставрополье, где будущими соседями давно обосновались такие же комбинатовские. Долгое время живя в Азии, им уже не хотелось ни долгих зимних морозов, от которых они давно отвыкли, ни общения с упертым населением какого-нибудь пролетарского города.

Это было застолье своих и только своих. Сидели на закрытой веранде дома заместителя коммерческого директора комбината. Разговор шел в открытую. Местных коллег из национальных кадров на такое уже не приглашали – опасались утечки информации, да и вообще, несмотря на долгие годы совместной работы, чувство абсолютного доверия так и не взросло. Недоверие было взаимным. Удар, расколовший в девяносто первом году Союз, отдался во всех республиках, городах и селах, затронув многие семьи, особенно имевших смешанные браки или живущих вне пределов исторической родины. А через несколько лет, когда «национальное самосознание» новых государств укрепилось настолько, что стало чувствительно ощущаться некоренным населением, большинство которого не желало изучать местный язык, начался их грандиозный исход на свои исторические родины.

Туда же, к будущему месту жительства, отсылалось контейнерами все, что только представляло какую-либо ценность для обустройства быта. Металл, краски, дерево и другое, нужное для стройки на новом месте, правдами и неправдами отправлялись будущими репатриантами. Финансы для успешного старта в новой жизни также рождались в результате этой скрытой и бурной деятельности.

Как сейчас Михаил Алексеевич понимал, попался он сугубо по своей вине. Когда он узнал, что примыкающий к его ставропольской стройке участок еще никем не занят, то решил купить и его для расширения своего владения. Конечно, на эту незапланированную покупку не был предусмотрен бюджет и он, приняв, как ему казалось, все меры предосторожности, пошел на то, что можно было, перебрав ряд более жестких слов, назвать махинацией.

…В один из дней его секретарша Юля доложила по телефону о приходе двух человек по какому-то делу. Он был один в своем кабинете и, засунув руки в карманы брюк, как раз бодро отмеривал его шагами. Насвистывал, смотрел то в одно, то в другое окно, и вообще был доволен собой и жизнью.

– Михаил Алексеевич, тут к вам пришли… с… важные люди.

Он знал, что Юля почти не ошибается при определении статуса человека:

– Ну что ж, Юля, давай сюда этих важных! Сразу и чай-кофе всем сделай.

Дверь открылась и вошли двое, в обычных костюмах. Один с пышными черными усами, другой ничем не приметный. Азиаты. Шутливое настроение еще не успело покинуть Михаила Алексеевича:

– Слушаю вас, с чем пожаловали такие важные люди? Что вас отправило в путь в такую жару?

Те молча прошли, с ходу показали удостоверения службы безопасности республики и предложили Михаилу Алексеевичу без вопросов и задержки отправиться к ним на беседу. Чтобы это не бросалось в глаза подчиненных, посоветовали использовать его служебную «Волгу» и назвали адрес.

Пока ехали в машине, никто, кроме его водителя, уточнившего адрес, не обращался к нему. Те двое, сидя сзади, изредка перебрасывались фразами на родном языке, он же лихорадочно соображал, что это может быть.

Они приехали в здание местного департамента внутренних дел. Директор знал его первого руководителя – они неоднократно встречались на совещаниях городского управления. Да и пару раз тот обращался к нему с личными просьбами. Но сразу искать его он посчитал неправильным, да и невозможным в данной, пока неясной ситуации.

В тот момент Михаил Алексеевич даже не обратил внимания, что представители СБР привезли его в здание другого ведомства. Ну а потом стало не до этой странности. В общем, он прошел за этими агентами в какую-то небольшую комнату с зарешеченным окном во внутренний двор.

– Я могу теперь узнать, что произошло? – он старался держать уверенный руководительский голос.

– Да, конечно. Вы присядьте. Пока вы подозреваетесь в крупных хищениях с завода, но уже хорошо видна и угроза национальной безопасности республики. Начато расследование, у нас есть и разрешение на ваш арест. Я подполковник Курбанов, это мой коллега капитан Айдос. Мы ведем дело по вывозу в Россию украденных с вашего завода и с вашим участием материальных ценностей.

Подтянутый черноволосый человек лет сорока пяти что-то продолжал говорить, но директор уже не слышал его. Все в голове у него смешалось в какую-то кашу. Фамилии и должности этих людей даже не зацепились в сознании. «Неужели все, хана, срок, как быть? Почти достроенный дом в России, дети, металл, ушедший с завода, наручники, охрана…».

– С утра мы уже поработали с вашим коллегой, точнее, подчиненным, кстати, вон он… – представившийся подполковником Курбановым кивнул в сторону не очень чистого окна.

Там через внутренний дворик в сопровождении двух полицейских шел его диспетчер Михалыч. Он был красный, волосы взъерошены, смотрел по сторонам как-то удивленно-потеряно. Его быстро провели из одной двери в другую. Подождав, пока они не скрылись, Курбанов продолжил:

– Он много чего порассказал. Про готовящийся отъезд в Россию, вывоз материалов, работу с контейнерами… Как минимум двенадцать лет можно провести за решеткой до отъезда вашу родину. Надеюсь, ясно говорю?

Директор уже внутренне несколько собрался и, параллельно со своими видениями, слушал и понимал говорившего. Он не был глупым, чтобы не осознать последствия произошедшего. Как легко и быстро закрывают в тюрьму в азиатских странах, он тоже хорошо знал. «Что я раньше не уехал, пока был Союз? Михалыч-то много чего знает… Звонить на работу шефу – бесполезно, там уже не старый друг-товарищ по России, а недавно назначенный человек из даже другой области. Двенадцать лет – да я столько может и не проживу даже…»

– … в этом случае у вас есть шанс более-менее благополучно завершить свою карьеру. Все будет без огласки. По окончании отпустим вас в ваш Симферополь. Конечно, общий ущерб и все затраты государства по расследованию придется полностью возместить. С семьей сами разберетесь, – продолжал то ли подполковник, то ли капитан.

Они были в гражданской одежде и говорили удивительно чисто по-русски. Это он заметил. Тот же голос продолжал:

– Сегодня после этой беседы поедете к себе на работу. Никому ни слова. Где были – сами соображайте, придумайте. Секретарше и водителю тоже рот закройте, в первую очередь. С вашим диспетчером тоже ни слова – он не в курсе, что вы были у нас. Мы за всем присматриваем. Еще раз – никому. Никуда. Никогда. Дело государственной важности. Иначе исчезнете бесследно – даю слово офицера. Надеюсь – не застрелитесь и не броситесь в бега? Предупреждаю – за вами будет постоянное наблюдение.

– Сейчас – напишете о всех прошлых делах с металлом, взятками, вывозом за границу и всем остальным. Конечно, должны быть имена, даты, цифры. Через два часа должно быть готово, – добавил уже другой.

После того, как Михаил Алексеевич написал еще что-то типа добровольного признания и заверил подписку о невыезде, его отпустили, еще раз предупредив о полном молчании.

Так началось это принудительное сотрудничество. Внешне он почти не изменился, но внутреннее состояние было ужасным. Полная неизвестность о будущем, непонятная и очень плохая ситуация в настоящем. Несколько дней его никуда не вызывали, но от этого неведения развития его дела ему становилось только хуже.

В ночь аварии на заводе он, как обычно, был дома. Когда ему позвонили и доложили, что произошло отключение электроэнергии и все цеха остановились, он отреагировал совсем иначе, ни как обычно, чем удивил старшего диспетчера, сообщившего эту не лучшую весть.

Раньше, при такой ситуации, директор велел бы немедленно собрать всех руководителей и самолично контролировал бы их действия, требуя от них чуть ли не ежеминутного доклада. Но после скрытой от окружающих встречи с силовиками он совершенно потерял интерес к работе. С той поры его единственным желанием было скорее уехать в Россию или хоть к черту на рога – лишь бы оторваться от этого кошмара и забыть все. Однако в свете последних событий Михаил Алексеевич уже не мог сам распоряжаться своими действиями. Поэтому он только вяло спросил Михалыча, всех ли оповестили и велел позвонить, когда устранят аварию.

После полуночи, когда ему сообщили уже об убийстве в цехе, он пришел в настоящий ужас. То, что убили именно того механика, принятого, как говорили на заводе, «по блату», окончательно убедило его в том, что он невольно участвует в какой-то чужой опасной игре и что он влип по самые уши. Ведь именно после недавней встречи с двумя представителями службы безопасности, он по их команде и принял на работу этого специалиста по ремонту взамен того, в нетрезвом виде неудачно упавшего с обрыва. Об этом ему было сказано тоже забыть навсегда. Кроме того, накануне ночи произошедшего убийства, у него был очередной разговор с одним из тех капитан-подполковников, и в этом приказе был опять-таки механик:

– Завтра у вас по графику прибывает состав с иранским концентратом. Позаботьтесь, чтобы его разгрузили в ночную смену и ответственным был цеховой механик. Все должно быть именно так. Никакой путаницы. Ночная смена – в ноль-тридцать разгрузка концентрата – ответственный за это механик. Больше вам ничего не нужно знать. И не пытайтесь – будет только хуже. Любая ваша попытка что-либо изменить или донести кому-нибудь – и вы и ваша семья просто исчезнете – в прямом смысле.

После этого разговора Михаил Алексеевич срочно вызвал старшего диспетчера и дал ему указания по организации встречи этого состава:

– Лично проконтролируй. Если надо – задержи другие вагоны, хоть на рельсы сам ложись, но обеспечь все как сказано. Понял?

Он почти закричал в конце, но вовремя остановился, увидав удивленное лицо Михалыча. Удивление того быстро сменилось на озабоченность и Михалыч кивнул головой:

– Сам буду рулить в диспетчерской, все будет как надо.

… Дождь также внезапно, как и начался, прекратился. Этот ливень очистил деревья от скопившейся пыли, листья из серо-зеленых стали просто зелеными, все вокруг как будто бы умылось, но на душе Михаила Алексеевича не стало ни чище, ни легче.

ГЛАВА 3

За неделю до Этой ночи

Это было вблизи афгано-туркменской границы, недалеко от города Кушка, через несколько лет переименованного властями в Серхетабад.

Чайхана как чайхана, только очень чистая и малолюдная. Малолюдная то ли из-за раннего утра, то ли от того, что ее хозяин стоял снаружи и оберегал вход от посетителей. Под потолком, чуть покачиваясь, висела накрытая тканью плетенная из ивовых прутьев клетка, в которой, по редкому шевелению, угадывалась птица, скорее всего, традиционная для подобных заведений Средней Азии перепелка. Чувствовался легкий запах испеченного хлеба и тмина, называемого здесь ажгоном. В это утро в ней было только четыре человека, двое из которых вели беседу, а остальные, похоже, охраняли одного из них, а может, и обоих одновременно. Перед говорившими на столе стояли небольшие разрисованные восточными узорами чашки с зеленым чаем, блюдце со сладостями и что-то из выпечки. Всего понемногу. Разговор шел на русском языке и в данный момент был больше похож на монолог.

– Мы готовы брать ваш товар по назначенной вами цене. Конечно, в пределах разумного, но, несомненно, дороже, чем вам дают сейчас. Мы знаем, что вы протянули новый маршрут через узбекский Бешкурган и с кем вы имеете дело. Но вы, возможно, еще не знаете, что именно эта зона сейчас находится под пристальным наблюдением объединенной следственной комиссии двух стран. Совсем по другим делам. Местное руководство завода, через который проложен ваш коридор, попало под подозрение в крупном хищении и за ними налажена слежка. Они однозначно под колпаком и уже не выберутся из-под него. Подвела их, как обычно, жадность. Захотели перед отъездом, или бегством – как угодно – в Россию, сделать себе непомерные отходные. Это уже хищение в особо крупном размере. Если в ближайшее время не принять меры, в ходе следствия, а оно уже идет, эти следаки, следователи, могут случайно выйти и на ваш маршрут. Завалится весь канал, мы уверены. А ведь конструкция маршрута очень и очень неплоха. Кроме того, у ваших нынешних бешкурганских партнеров нет правильного, как говорится, кадрового подхода. Выбранный ими для перекладки человек оказался с длинным языком. Правда, они сразу же от него избавились, но это уже риск… Если вы нас поддержите, используя эту информацию, и покажете недовольство этим провалом ваших этих партнеров, мы с ними сами все уладим. Мы хотим напрямую работать с вами. Конечно, будем оставлять им положенное за работу на их территории. Говоря прямо – мы предлагаем вам сменить партнера. С теми же, как я сказал, мы решим все на месте и договоримся, если их не арестуют до этого времени. Мы сами все подчистим, отрегулируем и отладим, как говорится. Но все дела с этого момента вы делаете без них – только с нами. У нас там уже есть свои люди. Вы же знаете, что мы командуем большим и растущим бешеным темпом рынком России, и также откроем вашему товару еще не один маршрут в Европу и Китай. Платить будем полной предоплатой, сто процентов вперед. Ваш товар будет уходить, как вы и разработали, но денег будет у вас гораздо больше, и главное, путь не закроется, а станет еще шире. Технически для вас ничего не поменяется, только будете работать с нашими людьми, будет уже наш связной.

Выдавший этот монолог, вероятно, русский, пристально смотрел на собеседника-слушателя. Тот, как и сидел с ровной спиной, опустив глаза, так и не изменил позу после того, как говоривший замолчал. Один пустой рукав его азиатского халата был заправлен за неширокий расписанный цветными нитями пояс. Примерно полминуты стояла тишина. Наконец слушавший чуть приподнял голову и полуобернулся, поймав взгляд одного из охраны, который явно этого ожидал. Однорукий махнул своей единственной рукой, и тот быстро подошел к ним. Они о чем-то тихо переговорили на непонятном для русского языке. Когда охранник-помощник отошел, однорукий почти без акцента, но со своеобразным восточным построением предложений и использованием слов, мягким голосом ответил сидевшему перед ним:

– Хорошо, мой новый друг. Мы тоже уже немного стали думать о правильности дороги, когда первая пробная пустышка не дошла до конца. Что это было, почему это происходит – пока точно известно только Аллаху. Наш Бешкурганский партнер еще не сказал почему. Но вторая пустышка прошла правильно. И мы начинаем работу.

Однорукий отвел взгляд куда-то вверх и в сторону и продолжил:

– Есть у меня мощные сомнения о том, что они просто отдадут вам свое место. Я немного знаю по старым делам их командира. Если с тех пор он не стал слабее, нет, правильно говорить – мягче, вам будет не легко с ним договориться.

Сидевший до этого слегка наклонившийся вперед в ожидании ответа русский после этих слов откинулся назад на спинку стула:

– Оставьте свои сомнения! У нас достаточно сильная организация. Даже в такой далекой стране, как Колумбия, мы смогли потеснить конкурентов и посредников. А здесь все под боком, только недавно это была единая страна. Не сомневайтесь.

Однорукий еще минуту молчал, глядя на прикрытую клетку с птицей, потом приподнял руку и слегка стукнул ладонью о стол:

– Хуб! Нам одинаково, с кем работать. Как говорят наши друзья с Запада – бизнес есть бизнес. С Бешкурганом сами разбирайтесь. Делайте нам оплату, потом мы скажем день отправки. Маршрут не меняем. Но времени у вас совсем чуть-чуть. Если вы получите себе неудачу, ваши деньги остаются нашими и не вернутся. Это ваш риск.

За трое суток до Этой ночи

Афганистан, с утра уже знойный и как будто бы пыльный. Сквозь дрожащий горячий воздух, поднимающийся с равнины, виднелись горы с снежными вершинами. Казалось, все живое замерло и попряталось куда-то от этой жары, только где-то высоко в небе слышался свист неизвестной птички.

Раздался отдаленный стук и вместе с приближающимся поездом ожила вся застывшая картина. Железнодорожный состав сбросил скорость и неспешно приближался к маленькой станции, которую и станцией-то нельзя было назвать. За тепловозом тянулись грязные черные цистерны, пустые платформы и странные вагоны с зарешеченными окнами. В самом конце состава были прицеплены открытые полувагоны с углеподобной черной массой – концентратом. Черные камешки, из которых на заводах извлекали металл, были просто насыпаны в них и так и ехали под открытым небом. За время движения этот груз под действием вибрации и гравитации равномерно растекся, покрылся серой пылью и теперь лежал в относительно ровной плоскости.

Для чего нужен этот концентрат, куда он едет – никого из немногочисленных присутствующих, появившихся при приближении этого товарняка неизвестно откуда на этой условной станции, не интересовало. Их задача была только в том, чтобы надежно скрыть среди концентрата плотные продолговатые мешки, черные от намазанного на них битума или подобного липкого материала. Мешки должны были уже лежать где-то на поверхности отмеченных вагонов: другие люди забрасывали их перед въездом на станцию, а может быть, и где-то раньше. Возможно, с какой-то вышки, столба, переходного мостика или вообще на ходу с лошади или автомобиля. Стоянка поезда должна была быть короткой, потому работу нужно было сделать по-быстрому и незаметно от посторонних глаз.

За минуту до остановки состава на пути его следования возникло несколько человек. Два мальчика и взрослый, вооруженный автоматом Калашникова, человек в железнодорожной форме, появились, казалось, ниоткуда. Мужчина, наклонившись к одному малолетних, что-то проговорил, указывая пальцем на конец состава и им же отсчитав от него нужное число, и тот, кивнув головой, двинулся навстречу этому зафиксированному взглядом полувагону, больше не отводя от него глаз.

Состав, заскрежетав и простучав смыкающимися вагонами, остановился.

– Ахмет, давай! – негромко сказал на местном диалекте вооруженный человек и подтолкнул оставшегося возле него второго пацаненка.

Мальчик быстро вскочил на раскаленную сцепку, также ловко перелез в полувагон и, не высовываясь за его борта, пополз искать посылку. Лежа делать это было неудобно, так как все сливалось в черный цвет, все было шершавое, пыльное, горячее и неприятное на ощупь. Тем не менее, он быстро нашел инородный продолговатый и тяжелый предмет, лежавший среди мелких камешков концентрата. Тем же ползком он отволок его на середину вагона, которую определил по нарисованной для него изнутри борта меткой и достал из-за спины что-то вроде небольшого кетменя. Потом при помощи его ручки точно отмерил нужное расстояние от борта и начал раскапывать это место. Сыпучие камешки легко отодвинулись в стороны, липкий мешок лег в углубление и был засыпан.

Также быстро мальчик дополз назад к торцу вагона, перелез через него и спрыгнул с сцепки. Кивнув вооруженному мужчине, он, согнувшись, а затем и присев, «гусиным шагом» прошел под стоящим вагоном и отошел к старому глиняному дувалу, за которым начинались сады и где его уже поджидал другой взрослый, молча сунувший ему в руки небольшой тряпичный сверток и сразу ушедший.

Кто он, Ахмет, да и все они, участвующие в данном деле, не интересовались. Ахмет только знал, что где-то недалеко, в другом вагоне, точно также отработал его брат, который одновременно с ним также перелезал через борт и тоже мог видеть Ахмета. Но они не общались на эту тему и не должны были этого делать под страхом страшного наказания.

––

…Выслушав очередного посетителя, сидевший в кресле однорукий человек кивком головы отпустил его. Стоявший у высокой резной двери охранник выпустил того и снова замер. Однорукий перевел взгляд с него на висевший на стене большой циферблат, затем, приподняв руку, слегка потряс ею, чтобы рукав халата открыл его ручные часы. Похоже, он что-то или кого-то ждал.

Действительно, через минуту раздался стук в дверь, и, не дожидаясь разрешения, в комнату вошел худощавый человек в военной форме. Хозяин кабинета знаком руки дал понять своему телохранителю, чтобы он пропустил военного.

После обмена приветствиями вошедший коротко доложил:

– Господин командир! Груз ушел, все прошло по вашему плану. Они проследили до конца, пока поезд совсем не отдалился от станции.

– Кто подбирал мальчиков? Кто они?

– Господин командир, это дети моего погибшего брата. Я сам их воспитывал. Они вас не подведут ни при каких обстоятельствах.

– Хорошо, лейтенант. Можешь идти. Учти, теперь частота отправки будет расти, чтобы всегда была готовность.

– Господин командир, я всегда буду с радостью исполнять любые ваши приказы.

Отдав честь, военный развернулся и вышел из комнаты.

Однорукий посмотрел в сторону двери на своего то ли охранника, то ли помощника:

– Передай нашим старым друзьям из Бешкургана и новым из России, что мы свое дело сделали, иди прямо сейчас.

Тот молча кивнул головой и скрылся за дверью.

За двое суток до Этой ночи

Аэропорт столицы, как всегда, был наполнен шумом людских голосов и отдаленным гулом взлетающих и садящихся самолетов. Нечеткий голос из динамиков, сопровождаемый эхом, на двух языках объявлял рейсы и прочую информацию. Назойливые таксисты толпились у выхода из здания и окружали каждого выходящего, предлагая за немыслимые деньги довезти до города. Автомобильная стоянка была переполнена машинами с раскаленными от уже палящего вовсю солнца салонами. Счастливчики, успевшие занять место в куцей тени нескольких громадных местных елей, периодически бегали к выходу и обратно, словно опасаясь, что их машины выгонят из этого относительно прохладного места. Иногда они возвращались с пассажирами прилетевших судов и, быстро загрузив их багаж, уезжали в сторону города. Место отъехавшего авто моментально занималось другим, уже ожидавшим этого момента.

Всю эту отлаженную систему очередности нарушил внезапно подъехавший черный тонированный джип, остановившийся перед «Ладой», только вставшей в освободившееся под деревом место. На его требовательный сигнал сразу повернулись все водительские головы, а владелец Лады поспешно двинулся к открывающемуся окну джипа. Секунд тридцать он слушал, затем пошел к своей машине, по пути что-то прокричав сидевшим на бордюре прочим водителям. Джип беззвучно проехал немного вперед, затем сдал назад и с разворотом встал на место выгнанных им из тенистого места двух машин. Через минуту возле него оказался такой же черный и сверкающий стеклами «Мерседес».

Эти два зарубежных чуда автомобилестроителей, резко выделявшиеся среди привычных глазу «Лад», «Москвичей» и недавно появившихся «Нексий», прямо кричали своим видом об особенном статусе их владельцев. В этой стране такие машины еще были большой редкостью, и их обладатели вызывали чувство опаски или благоговения у населения.

Через полчаса, как эти почитаемые иномарки заняли лучшие места на стоянке, из виповского зала почти налегке вышли двое – один, высокий и крепкий светловолосый мужчина в летнем белом стильном пиджаке с небольшой дорожной сумкой в руке, и второй, несмотря на жаркий сезон, полностью экипированный в черный деловой костюм. На выходе к ним молча пристроились еще два здоровых молодых человека с неулыбчивыми лицами, всем своим видом показывающие, что они суровые телохранители.

В человеке в черном костюме легко угадывалась встречающая и как бы слегка зависимая от прилетевшего сторона. Он легкими движениями руки указывал направление и шел чуть позади и сбоку от второго, что-то рассказывая тому на ходу. Черные волосы и смуглое красивое лицо с восточными чертами также намекали на его вероятное местное происхождение. Обладатель светлого пиджака, казалось, небрежно слушал его и больше думал о чем-то своем.

Как только вся эта группа вышла из прохлады здания, стоявшие на стоянке черные машины сорвались с «козырных» мест и быстро подъехали к ним. Несмотря на запрещающие знаки, они остановились прямо против выхода. Мрачнолицые здоровяки сели в джип, прилетевший и черный пиджак – в длинный седан с известной эмблемой. Также быстро вырулив со стоянки, машины двинулись в город.

Если бы кто-то более придирчиво рассматривал всех прилетевших этим рейсом пассажиров, то и он вряд ли заметил бы, что самолет с эмблемой российского Аэрофлота доставил двух близнецов. С него они сошли с большим интервалом: один вышел самым первым, из бизнес-класса, другой почти последним из эконом-салона – два связанных общим делом и кровным родством человека. Вообще ничего схожего при первом взгляде. Первый в фирменном летнике, второй – футболка, джинсы, кепка на голове, темные очки. Но если бы кто поставил их рядом и пристально присмотрелся, не отвлекаясь на одежду – ему было бы нелегко найти разницу в их лицах. Только первого забрали в «Мерс» с охраной сопровождения, второй же сел в неброскую Нексию.

– Как самочувствие, Николай? Давно мы не виделись… Резкая перемена климата не давит? Жара наша? Наверно, никогда не были в таком пекле? Тридцать шесть сегодня с утра! Сейчас расположим в гостинице, завтрак, кондиционеры, сауна, девчата красивые в обслуге – все что захотите. Мне показалось или сказал – у вас до встречи есть время? – то ли спросил, то ли констатировал обладатель черного пиджака. Его обращение к прилетевшему то на «ты», то на «вы», то вообще без местоимения выдавало некую его неуверенность в равенстве их положений.

Сидевший на заднем сиденье мерседеса чуть наклонился вперед и не спеша ответил:

– Да, Гариб, пожалуй, тут потеплее, чем в «Полярной Сове». Не чалился еще? Мы-то «отдыхаем» на северах. А ваших что – на юг на отсидку отсылают? Ха-ха! – Человек, которого назвали Николаем, коротко хохотнул и продолжил: – А вообще давай завтра с утра на встречу. Что тут тянуть, все ясно-понятно, надо только донести до вашего Корлеоне. Думает, что если в стране нарисовали независимость, то и в остальном тоже, деятель. Гариб, как говорится, пора уж тебе тут самому рулить, но, конечно, под нашим общим флагом… Мы поддержим революцию в отдельно взятой стране! Ха-ха.

Говорящий, похоже, читавший марксистко-ленинские книги или что-то слышавший про Че Гевару, опять развеселился от своей последней фразы и откинулся в кресле.

Человек, которого он назвал Гарибом, ушел от прямого ответа на предложения приезжего:

– М-м-да.. Спасибо за доверие. Давайте сделаем ваши дела, а потом Всевышний укажет дальнейшую дорогу. Так значит, завтра с утра? Восемь тридцать пойдет? Будут те же люди и машины. Я, скорее всего, не смогу, и так кое-какие дела отложил. Да и не стоит мне там быть при вашем разговоре. Ну посмотрим. И вообще нужно это скрыть от него, что я в курсе цели вашего приезда. Сердар опасный и свирепый человек.

На последние слова Гариба Николай лениво отмахнулся рукой:

– Да ладно тебе. И не таких быков в консервные банки закатывают…

Через час Николай, уже в гостиничном белом халате, вытянув ноги, полулежал в кресле номера. На столике перед ним стояла бутылка коньяка «Арарат», отсутствие звездочек на этикетке которого говорило о его высшем качестве. Рюмка, стакан, минеральная вода и какие-то орешки в тарелке придавали столу законченный вид. Включенный телевизор мелькал картинками, но Николай их не замечал и был погружен в свои мысли.

Он думал о том, что надо бы поскорее завершить это поручение и вернуться домой, где его ждет дело личного плана – казино в старинном доме на Тверской, которое он неделю назад начал оформлять на имя своей двоюродной сестры и о котором никто еще не знал и не должен был знать. И теперь эта срочная командировка, от которой он не смог отказаться, нарушает его планы и договоренности со скользким продавцом этого заведения. И что сделку нужно закрыть как можно быстрее, иначе информация о ней вылетит на всеобщее обозрение, что наверняка не понравится его «коллегам», да и брату.

В голове Николая был утвержденный на самом верху общий алгоритм действий в этой жаркой стране, от которого он не мог отклониться, но приблизить срок завершения работы, как он считал, было возможно. Все зависело от успеха задуманной операции и предстоящих переговоров с местным главарем наркоторговцев, контролирующим этот узбекский маршрут.

Затем он вспомнил чеченцев, с которыми была недолгая, но жестокая война в Москве, в результате которой между ними сложились определенные границы. За счет кого или чего они смогли устоять, никто толком еще не понял. Кроме этих не знающих жалости ни к себе, ни к другим горцев, никто из азиатов не оказал столь ожесточенного сопротивления. Конечно, за представителями Средней Азии остались кое-какие дела, но это были, можно сказать, остатки с барского стола.

И теперь, вспоминая, как они ломали их, он решил, что и сейчас можно не особо церемониться. Во всех предыдущих случаях это срабатывало. Промелькнувшую мысль о том, что это уже другая страна, он не стал догонять…

Николай продолжал рассеянно смотреть в телевизор, думая о своем и все так же не замечая на экране пляшущих в стройных рядах юношей и девушек в национальной одежде, когда без стука открылась дверь и в номер вошла невысокая красивая девушка восточного типа в блузке и короткой золотистой юбке. Высокие каблуки удлиняли ее и без этого красивые ноги.

Ничего не говоря, она, не оборачиваясь, а только отведя руку за спину, умело закрыла дверь на замок. Также молча девушка сделала два шага в сторону сидевшего и распахнула блузку, показав обнаженное стройное тело. Вокруг ее пупка синел татуировкой старинного вида ключ, часть которого скрывалась за поясом низко опущенной юбки.

На его выжидательно-вопрошающий взгляд она приложила палец к губам. Затем ее ярко накрашенный рот, показав безукоризненные зубки, раздвинулся в шальной улыбке:

– Гариб прислал вам ключ от города.

––

В тот же день, когда самолет высадил в столичном аэропорту близнецов, в городе металлургов и химиков с красивым названием Бешкурган, но уже после полудня, на открытом гудящем рынке, во дворе чайханы, за отдаленным столиком в тени старых деревьев, два человека о чем-то договаривались. Один, непонятно какого возраста, с прямо подрезанной почти квадратной короткой черной бородой, был в традиционном для Средней Азии серо-черном простом халате и однотонной зеленой тюбетейке; вторым был недавно прилетевший из России и вышедший последним из самолета близнец, в той же летней одежде – свободного кроя светлых брюках, просторной футболке и темных очках на носу.

Человек в халате в основном слушал, изредка медленно кивая головой. Несколько раз он что-то вставлял в речь близнеца, поднимая полусогнутую руку с вытянутым вверх длинным указательным пальцем – похоже, изображающим требовательный жест или предупреждение.

Близнец панибратски и с легким нажимом продолжал:

– Борода, ты бы не терял время и посмотрел место работы. Там все уже на мази, все расписано и все движения известны почти по секундам, процесс уже пошел. Ты меня понимаешь? Ты сам должен увидеть, когда наш груз понесут к этому механику. Два черных мешка длинных или что-нибудь подобное, я сам не видел, так сказали. Заходишь, или по дороге, или как сам сообразишь, забираешь эти мешки и уходишь. Даже не думай оставить их себе. Механика этого кончай – он нам будет обузой, они тут все вляпались по уши, а в нашем деле риск ну никак не нужен. Забранное аккуратно передашь Гарибу и все – кочуй дальше, до следующего раза. То, что тебе причитается – половину после разговора отдам, остальное после всей работы. Ну и как должно быть у солидных людей – тишина в эфире.

Бородатый поднял на говорившего глаза и неожиданно чисто по-русски произнес:

– Я сказал Гарибу, что мне еще кое-что понадобится, сразу. Я тут уже несколько лишних дней задержался и людей держу. Не хочу светиться.

Близнец откинулся на стуле и перетянул висящую на плече сумку на бедро. Подергав замок молнии, он раскрыл ее и пошарил внутри рукой. Убедившись, что все на месте, он скинул с плеча ремешок и протянул сумку бородатому:

– А, ты про это? Доза там, на, держи. Деньги тоже там. Мог бы и сам достать тут герыча – я же не привез его с собой… Ты как тот сапожник без сапог. Или туляк без самовара. Это правда, что после дозы ты становишься просто неуловимым мстителем? Яшка-цыган? Помнишь такого? Ты пионером то хоть был или в своем таборе как родился, так и пригодился? – Близнец открыто ухмыльнулся. Потом посерьезнел: – Да, там и план этого завода и схема, как туда зайти и где что. Надеюсь, разберешься.

Человек в халате не улыбнулся и не рассердился, а только внимательно посмотрел на собеседника пронзительным взглядом черных, без зрачков, глаз. Не проверяя содержимого, он завернул ручку вокруг сумки и сунув ее подмышку, растворился в толпе.

Накануне Этой ночи

Утром на парковке возле гостиницы стояли те же две черные машины, накануне доставившие из аэропорта одного из прилетевших близнецов. В данное время это была лучшая в городе гостиница, хотя ее аскетический облик и название «Космос» напоминали то время, когда Казахстан, Средняя Азия и некоторые республики европейской части еще были в составе Советского Союза. Нельзя сказать, что здание было красивым или уродливым – это было крепкое светлое кирпичное пятиэтажное сооружение, украшенное по карнизу космической символикой, с одинаковыми прямоугольными окнами с кондиционерами и небольшими пустыми балкончиками. Впрочем, своей монументальностью оно вызывало уважение к прошедшим временам и когда-то построившим его людям.

Прохожие, идущие мимо гостиницы, конечно, догадывались, что эти здоровенные блестящие черные автомобили принадлежат очень состоятельным гражданам: или людям из власти, или представителям криминального мира. Машины такого класса в ту пору были очень редки в этой стране, потому что приобретение такой техники для обычного люда было практически невозможным по двум причинам: очень маленького заработка и высокого налога на технику, которым страна отгораживалась от наплыва импортных автомобилей, пытаясь таким образом избавить от конкуренции свою недавно зародившуюся отрасль.

В половине девятого стеклянные входные двери гостиницы открыл странного, если не смешного, вида, швейцар, стоявший снаружи, но каким-то образом успевающий увидеть через стекло также подходящих к выходу из глубины здания. Странный – потому что его синий сюртук с блестящими пуговицами и галунами, тюбетейка на голове и важный вид придавали ему достаточно комический образ. Тапочками на ногах тут уже никого нельзя было удивить.

На улицу, щурясь от палящего солнца, вышел вчерашний гость Гариба. Не ответив на почтительное приветствие швейцара, он не спеша достал из нагрудного кармана рубашки и надел солнцезащитные очки и так же спокойно оглядел стоянку машин. Почти сразу из мерседеса вышел Гариб, вслед за которым выскочил и водитель. Оба поспешили в сторону своего гостя. После короткого рукопожатия в ответ на их чуть ли не подобострастно протянутые для приветствия обе руки, троица пошла к машине. Гариб, бывший вчера в строгом черном костюме, сегодня был одет уже не так официально.

– Что, Гариб, все же надумал поехать со мной? – спросил Николай, устраиваясь на заднем сиденье.

– Не совсем, – ответил Гариб. – Провожу к его дому, но ему еще рано знать про меня. И совсем лучше не знать. Совсем.

Автомобили снова встали друг за другом и двинулись через давно проснувшийся город.

На выезде из него, пропустив несколько машин, за этой черной двойкой, в том же направлении, двинулась привычная глазу Нексия. Следом, неприметная в потоке множества подобных.

Примерно через час Гариб и его гость проезжали под высокой покрашенной в зеленый цвет вычурной металлической аркой, в верхней части которой латинскими буквами, разделяемыми между собой разноцветными цветками, было составлено слово «Oqnazar».

– Гариб, что это там написано? – недовольным голосом спросил Николай, протянув вперед руку и указывая пальцем на эту арку.

– Акназар – это название этого города, – ответил ему Гариб, полуобернувшись в переднем кресле. – Очень чистый воздух, тихо в нем. Не то что у нас, в Бешкургане. У нас иногда дышать нечем из-за газа. Металлургия, горняки, химики! И кормит, и гробит народ. Сердар не любит шума и суеты, вот и обосновался в Акназаре. Но его люди в основном из Бешкургана.

– Посмотрим, что за курбаши тут у вас завелся… Как ты сказал его зовут? Сердар? Он кто по нации? Местный или пришлый басмач? Тут у вас кого только нет, смотрю.

На несколько секунд Гариб замешкался:

– Да черт его знает, честно говоря… Он редко бывает на виду, и еще очки черные одевает. Слышал я, что он вроде как из Термеза пришел, или из Туркмении, но точно не знаю. Может, туркмен, узбек или афганец – не буду врать, не знаю. Но это настоящий волк, переодевшийся в человека.

––

Акназар оказался небольшим, уютным, ухоженным и очень чистым городком, подобным большинству человеческих поселений Средней Азии. Невысокие, в три-четыре этажа дома в центре и пригород из частных коттеджей, соединенных между собой дувалами или аккуратными высокими заборами, вдоль которых были высажены цветы.

Сделав несколько поворотов на окраине города, машины направились к видневшемуся впереди большому особняку за высоким, выше обычных, кирпичным дувалом. Ограждение его в одном месте прерывалось крепкими глухими воротами. Особняк соответствовал своему названию, так как действительно стоял особняком от других домов. Вокруг него метров на сто было пустое пространство – но не заброшенное, а похожее на парковую территорию – с выкошенной не выгоревшей травой, небольшими стройными деревцами с высоко подрезанными ветками и разноцветными цветами вдоль ровной бетонной дороги к дому. Все территория вокруг дома хорошо просматривалось сквозь оголенные снизу стволы дерев, но в то же время не было ощущения пустого пространства.

Метров за триста, не доезжая до особняка, Гариб велел остановить машину и вышел из нее, показав Николаю указательным пальцем на здание. Убедившись, что тот его понял, сказал:

– Ворота всегда закрыты, но вас там ждут. Не забудьте, что я нейтральный в этом деле. Просто ваш хороший знакомый.

Затем кивнул водителю в ту же сторону и сказал уже ему:

– Скажешь там охране, что привез человека лично к Сердару, они должны быть в курсе. И передай в джип, чтобы там не стоял. Пусть сразу уезжает и меня заберет отсюда.

Через минуту автомобили остановились на бетонной площадке возле указанного Гарибом дома. Водитель седана, не выключая мотор, вышел, сходил к джипу и затем направился к воротам, где кулаком стал стучать по ним, одновременно пытаясь заглянуть в какую-нибудь щелку или зазор, которых, как можно было догадаться по его движениям, там не было. Неожиданно открывшееся перед прильнувшим к воротам лицом водителя смотровое окошко вынудило того невольно отскочить на шаг назад и прервать свои поиски. Опешивший, но быстро взявший себя в руки водитель ненадолго склонился к этой форточке и затем вернулся к своей машине. Минуты через три ворота были открыты изнутри и мерседес плавно закатился во двор. Джип, мощно дунув турбиной, развернулся на площадке и уехал, по пути забрав скрывавшегося в тени нескончаемого забора Гариба.

Мерседес бесшумно заехал под навес на место, указанное ему стоящим на крыльце дома человеком. Охранник, уже закрывший изнутри ворота, скорым шагом подошел к машине и открыл заднюю дверь. Из дохнувшего на него прохладой проема выбрался прилетевший вчера рейсом «Аэрофлота» российский гость. Быстро, но без суеты, к нему двинулся тот молодой человек, который стоял под навесом у входа в дом. Он был примерно такого же роста и комплектации, как и приезжий. Не худой и не толстый, с аккуратной трехдневной небритостью на азиатском лице с правильными чертами. Крепкие четкие скулы и глубоко посаженные глаза выдавали в нем опасного человека.

– Здравствуйте, я Камал, помощник шефа. Как добрались? Как ваше здоровье? – Назвавший себя Камалом с дружеской улыбкой протянул вперед обе руки.

– Приветствую. Николай, – приезжий без особого энтузиазма в голосе вяло пожал протянутую руку.

– Сердар ждет вас, пойдемте, – Камал указал рукой в сторону входа в дом. – Вашего водителя сейчас ребята отведут в комнату и устроят как положено, не беспокойтесь за него.

Николай равнодушно махнул рукой:

– Не надо. Пусть сидит в машине, мы скоро уедем.

В глазах Камала промелькнуло удивление, но он продолжал движение, словно не слышал этих слов, только подал охраннику непонятный посторонним знак.

Встреча хозяина дома и приезжего произошла в коридоре первого этажа. Шефом Камала оказался одетый во все светлое крепко сбитый среднего роста человек непонятного возраста – из-за наголо бритой головы и затемненных очков. Из-под короткого рукава его рубашки синел конец татуировки, но что там было наколото – было не разобрать. Недалеко от него, в свободной позе, но с оружием в руках, находился охранник.

С ходу, нарушая традиции восточного, да и вообще любого гостеприимства, Николай установил между ними дистанцию. Когда бритый, изобразив радость на испещренном шрамами лице, сказав дежурные приветственные слова и вытянув правую руку, шагнул навстречу пришедшему, тот, как-то неравнозначно его отношению, без признаков доброжелательства и без слов протянул ему свою.

Невзирая на это почти что пренебрежение, хозяин дома сделал вид, что ничего не заметил, только на миг его взгляд стал недобрым, всего лишь на долю секунды – и то никто не заметил этого за темными стеклами очков. У него оказался немного скрипучий голос:

– Здравствуйте-здравствуйте! Рад гостю из великой страны! Как вы добрались? Надеюсь, все было как положено? Гариб сказал, что разместил вас в «Космосе». Что же так? Эти советские гостиницы с нашим местным налетом никак не доведут до мирового стандарта. Могли бы и у меня сразу остановиться.

Приезжий при последних словах бритого, наверное, вспомнил, что он не у себя дома и существуют какие-то местные правила – хотя бы в видимой части.

– День добрый! Тоже рад встрече и знакомству с вами. Я Николай, – он немного замешкался и добавил к рукопожатию и левую руку.

Бритоголовый, своеобразно растягивая слова, как разговаривают на русском языке люди, долго прожившие на бывшем советском востоке, продолжал:

– Не обижайтесь, что я в темных очках – доктора давно уже обнаружили какую-то фотофобию, и неизвестно, когда она пройдет.

– Да все нормально. Я же не на глаза ваши приехал смотреть, а чисто по делу, – привычка командовать или сознательная грубость принятой еще в гостинице тактики поведения вновь выскочила из уст гостя и долетела до слуха немногочисленных присутствующих.

Хозяин дома все также спокойно проглотил уж очень явную очередную грубость:

– Ну проходите-проходите. Если вы не завтракали – как раз за столом поговорим. Если уже завтракали – просто чай или кофе попьем. Если вчера хорошо отдыхали – есть неплохой французский коньяк, составлю компанию. Сами знаете – сейчас Европа активно заходит к нам со своим товаром.

Закончив предложение, бритый обернулся к помощнику:

– Камал, ты определил водителя? Пусть пока хорошо отдыхает.

Пока они поднимались по покрытой ковром лестнице на второй этаж и шли по коридору, приезжий успел сказать, что он уже был на завтраке в гостинице, что у него не так уж много времени, что он прислан в качестве представителя известной российской криминальной группы, контролирующей много чего в России, в том числе и среднеазиатский наркотрафик. Потом, правда, поправился, что не весь трафик, а поставки, идущие через Казахстан и Киргизию.

Когда они вошли в комнату и хозяин жестом предложил присесть в кресла, приезжий все так же, не делая паузы и не садясь, продолжал:

– Ваши бегущие отсюда бывшие россияне, да и другие некоренные жители, имеющие доступ к материальным ценностям, точнее к любым ходовым вещам, засветились у наших финполовцев. У нас, в России. Чрезмерно быстрая стройка, приход большого количества материалов, скупка земли в престижных местах, продажа металла, ускоренное оформление паспортов и тому подобное привлекло внимание местных статистов, участковых или бог знает еще кого, не знаю. Короче, с их подачи наша родимая финансовая полиция провела расследование и затем вышла с запросом на ваших ментов.

Говоривший при этих словах коснулся двумя пальцами правой руки своего левого плеча:

– Или полицаев, не знаю, как тут у вас их теперь называют. Ваши и наши создали общую группу. Результат их совместной работы – нашли солидные хищения на каком-то вашем металлургическом комбинате, где пока еще трудятся в поте лица эти будущие россияне. Никого из них не арестовали, они ничего не знают об этом и продолжают крысятничать, но дело уже в плотной скрытной разработке.

Приезжий наконец сел в кресло, слегка отодвинул от себя пальцем чашку на столе и, усмехнувшись, продолжил:

– Нас это не интересовало – просто на сходке кто-то рассказал про это как забавный эпизод жадности фраеров, ведущий их к плачевному концу, о котором они еще и не подозревают. Нам была без разницы их судьба и вообще. Мы посмеялись над этими тупоголовыми, но имя города, как потом оказалось, осталось где-то в наших мозгах.

Николай медленно поднял вверх указательный палец и ткнул им вверх:

– Но, когда оттуда нам сообщили, что очередная партия придет по новому маршруту из города с где-то слышанным нам названием Бешкурган, с металлургического комбината, мы сразу вспомнили тот забавный рассказ про удачную находку нашего финпола, город Бешкурган и разграбление в нем своими же работничками своего меткомбината. Может, это было простое совпадение? Но мы решили на всякий случай более внимательно посмотреть место отправки ожидаемого нами груза. И что вы думаете? Оказалось – все в одном городе вашей республики, в Бешкургане! На одном и том же заводе: и там же с подачи нашего финпола в ментовскую разработку попали какие-то люди, и там же проходит наш караван. Соображаете? Если в этом замешаны одни и те же люди, когда их хлопнут, они сдадут все на свете, в том числе и вас с этим новым маршрутом. Даже если эти расхитители народного хозяйства про него не знают, все равно что-нибудь от них может навести на нашу тропу. У нас свои люди в органах – я говорю про Российскую Федерацию. Источники абсолютно надежные. Они проверили наши предположения – и что? Мы точно угадали! То есть вся схема поставки оказалась в зоне очень большого риска, где сейчас вовсю копают наши и ваши следаки. Даже не риска, а почти провала со всеми вытекающими. Понятно, что потери будут и у нас. А сохранить маршрут просто необходимо – он сам по себе очень и очень хорош, но люди эти ваши… никуда не годятся. Мы знаем про судьбу вашего первого болтливого пересыльщика на заводе. Ваши, а теперь и наши друзья с Кабула тоже в курсе и очень им это не нравится.

Говоривший наконец сделал паузу и достал сигарету. Сердар молча ждал продолжения. Сделав пару затяжек, Николай продолжил:

– На самом верху было решено, что будет гораздо надежней, если этот маршрут полностью перейдет под наш контроль, вот теперь я здесь, чтобы, как говорится, полюбовно разрешить с вами эти назревающие проблемы. Кстати, с казахами мы так и сделали. Конечно, не вмешиваясь туда, где орудуют их правители. Если говорить прямо – вы отдаете нам этот маршрут под полное управление. Мы все быстро расчистим – все сами. Вы будете получать свое за транзит по вашей территории. Это, возможно, меньше, чем вы планировали, но такова жизнь.

Приезжий так и продолжал говорить с почти незнакомым для него человеком с непринятой для этой страны безаппеляционностью и напором. Его желтые глаза в упор смотрели на молча сидящего напротив бритоголового, так и не снявшего ни разу свои черные очки.

– Также очень рекомендуем вам больше не игнорировать наши приглашения. Мир стал настолько тесен, что любое движение на окраине бывшего Союза ощущается в центре, – подвел к концу Николай и уставился в черноту очков Сердара.

Хозяин особняка все так же спокойно дослушал длинную речь приезжего, бритая наголо голова с шрамами на черепе и лице, неподвижно сидевшая на крепкой шее, ни разу не качнулась в одобрении или отрицании. Оба так и не притронулись к стоявшим на столе чашкам. Разговор, скорее, монолог, прошел так быстро и без всяких вступлений, что чай не успел остыть и, казалось, даже слегка парил.

Темп, сходу заданный приезжим, похоже, уже устраивал хозяина дома, потому что он не делал попыток что-то сказать или показать особое уважение к гостю, однако, и не выказывал никакой неприязни или недовольства. Его темные очки служили надежной преградой и было невозможно угадать его настроение.

Наконец, наступила пауза. Похоже, приезжий посчитал, что самое главное он сказал и что уже можно получить ответ. На несколько секунд повисла тишина, которую первым нарушил бритоголовый:

– Достаточно об этом. Я вас услышал. Мы подумаем и примем правильное решение. Приезжайте завтра, закончим разговор. Впрочем, предлагаю остаться у меня. Камал вам организует достойное времяпровождение. Есть неплохая баня, настоящая, русская. Но веники только дубовые – березы тут не те… Есть сносный тир – любите пострелять? Что делать – моя слабость – хорошее оружие. Старая привычка…

Николай, видимо, действительно не знающий слов благодарности, приподнял руку и посмотрел на свои часы:

– Мне нужно еще кое-какие дела тут у вас уладить. Завтра увидимся. Надеюсь, вы правильно все поняли.

Бритый был все так же невозмутим:

– Ну что ж, насильно мил не будешь – так говорится у вас в России? Камал, проводи гостя.

––

Тем же утром этого дня, еще в потемках, человек в замасленной рабочей спецовке и синей каске спокойно прошел на завод через малозаметную дыру в бетонном заборе цеха, подчиненного Арсену. Осмотревшись, он двинулся в сторону стоявших невдалеке вагонов. Немного постояв там, человек перешел через рельсы и, пройдя еще метров триста, очень быстро и ловко поднялся по разболтавшейся ржавой металлической лестнице, прибитой к стене, на крышу одного из зданий. До обеда он находился там, сидя на сложенной на каску куртке, и смотрел, как работает цех.

После того, как народ толпами потянулся в столовую, он вновь экипировался и быстро спустившись со своего наблюдательного пункта, спокойным, не привлекающим внимания шагом, двинулся к заброшенной и запертой снаружи на проржавевший замок водонапорной башне.

Эта старая башня уже давно отработала свое, ее внутренняя начинка была частично перенесена в другие места или сдана на металлолом. Пробовали разобрать и кирпичную кладку, но она была настолько прочна, что эту затею бросили, оставив множественные шрамы на ее стене. Теперь она, умершая от моральной старости, служила своего рода ориентиром: «за башней», «справа от башни», «не доходя до башни».

Человек посмотрел по сторонам и, подобно опытному альпинисту, цепляясь за видимые только ему выступы, быстро поднялся почти по гладкой стене на пять-шесть метров до первого выбитого напрочь окна и влез внутрь. С этой башни у него был хороший обзор на площадку, куда тепловозы подгоняли составы и отдельные вагоны и где рабочие что-то высыпали из них, что-то разгружали вручную или при помощи почти беззвучно катающегося под крышей крана.

Весь оставшийся световой день этот наблюдатель, отложив каску в сторону, почти неподвижно сидел недалеко от окна на груде битого кирпича, глядя на вагоны и тепловозы, и лишь изредка поглядывая на часы.

С наступлением темноты по всей территории завода зажглись фонари освещения. Наблюдатель в очередной раз глянул на часы и уходящий по рельсам с разгрузочной площадки состав. Видимо, приблизилось время ожидаемого им события, потому что он поднялся, подошел к белеющему щербатому оконному откосу и стал сосредоточенно смотреть в одну точку.

Внезапно везде погас свет. Ровный и ненавязчивый гул работающего оборудования перешел в понижающийся воющий звук, за которым резко наступила непривычная тишина. Несколько секунд кругом была полная темнота, потом где-то подальше что-то загудело и кое-где появились слабые огоньки аварийного освещения.

В том месте, куда последние часы глядел наблюдатель, замелькали светлячки переносных фонарей, но понять, кто где и чем конкретно занят, уже было невозможно. Минут через пять послышались прерывистые гудки и из темноты выползло шесть полувагонов, подталкиваемых трехглазым локомотивом – очевидно, он ставил их на разгрузку. Вскоре возле них началось движение огоньков и плохо различимых силуэтов людей – видимо, шла неспешная разгрузка. По хаотично мелькающих светом фонариков можно было понять, что работает всего три-четыре человека. Они, люди-огоньки, то сходились, то расходились возле состава, то двигались по его верху. Четко были видны только скачущие световые пятна и светящиеся точки. Вскоре раздался грохот и шелест ссыпаемого из вагонов материала. Еще немного пометавшись, светлячки стали расходиться в разные стороны состава.

Как только световые пятна поползли в сторону от стоящих вагонов, человек, наблюдавший за ними, чуть ли не бегом вернулся к разбитому окну, через которое проник в башню, и, спрыгнув из него, ловко, по-кошачьи, приземлившись и перекатившись по земле, без звука вскочил на ноги. Быстро сориентировавшись, он скорым шагом двинулся к ближнему концу состава, откуда как раз выплыло два мерно качающихся огонька. Не сбавляя хода, он бесшумно догонял их, пытаясь в темноте разглядеть, есть ли что-нибудь в руках идущих. Преследователь сбавил ход и пошел медленнее и более осторожно, когда наконец разглядел, что они вдвоем несут какой-то продолговатый предмет. Похоже, что это и было объектом его интереса. Он слышал их недовольные голоса, шаги, но о чем они говорили, не мог разобрать.

Преследуемые им силуэты, подсвечивая себе фонариками, вскоре подошли к слесарке, за которой он наблюдал днем. Немного замешкавшись у двери, они открыли ее и скрылись внутри. Через пару минут они вышли и, светя фонариками, двинулись куда-то дальше в темноту.

Ранее шедший за ними наблюдатель остался на месте – по всей видимости, они его больше не интересовали. Как только они растворились в темноте, он открыл дверь мастерской и быстро исчез внутри. Минуты две-три там стояла тишина, потом что-то загремело, словно посыпались железки на пол. Еще через пару минут человек вышел из слесарки и быстро двинулся в сторону пролома в заборе.

Последствия Этой ночи

Около десяти часов утра этих суток, в том же особняке в Акназаре, состоялась вторая встреча Сердара с российским посланцем. Только на этот раз приехала одна машина. Также были открыты ворота, также охранник подошел к двери заехавшего мерседеса. Вышедший из-под крылечка Камал также вежливо поздоровался и пошел вслед за приезжим, который, не дожидаясь приглашения, уверенно двинулся на второй этаж.

Николай не ошибся в выбранном маршруте – в той же комнате, в том же кресле сидел хозяин дома. Как и вчера, темные очки устрашали его и без того достаточно свирепое лицо.

Посланец на этот раз был взвинчен и еще более бесцеремонен:

– Я надеюсь, вы уже знаете, что случилось ночью на этом вашем заводе. Я же только вчера предупреждал вас, что вы не сможете нормально организовать этот маршрут. Мы как в воду глядели. Где теперь наш товар? Кто это сделал? Хорошо, менты еще ничего не выцепили. Это же ваша территория, и вы такое допускаете! Вы не можете проконтролировать свою вотчину. Да-а, конкретно тут нужен наш смотрящий… Короче, как я уже сказал вам вчера – мы забираем контроль за местным транзитом и сами решим этот вопрос с поставщиком. Поставим своих людей. Мы уберем всех прежде причастных и поставим более надежных людей. Вам будет плата за пользование территорией, так сказать, земельный налог…

Впервые за эти две встречи Сердар поднял руку и резко прервал его:

– Хватит об этом. Я вас понял еще вчера и нет уже необходимости продолжать эту тему. Но я хочу, прежде чем отправить …

Но не тут-то было. Приезжий, не дослушав до конца, что хотят отправить и куда, вновь перебил бритоголового главаря:

– Да какие проблемы? У нас тут свои встречающие-провожающие. Через четыре часа они уже будут провожать меня в аэропорт. Где тут у вас сортир? Надеюсь, не на улице? Так торопился, что забыл посс… Сейчас вернусь и договорим.

Николай остановился, небрежно кивнул собеседнику и направился в сторону выхода. Стоявший там Камал переглянулся со своим хозяином, открыл гостю дверь и что-то сказал кому-то стоявшему за ней, вероятно, охраннику. Потом, закрыв дверь, быстро вернулся к столу, сел в кресло напротив своего босса и, наклонившись вперед, выжидающе посмотрел на него.

Секунд пять Сердар тоже молча смотрел на него, затем жестко проскрипел:

– Камал, ты все сам слышал, и думаю, понял. Прямо сейчас готовь для меня мишень, эту, последнюю, которую прислали из России. Если время от времени не стрелять, можно не только навыки потерять, но и все остальное. Хотя, как говорят наши братья россияне – мастерство не пропьешь.

Он чуть замедлился, но сразу же продолжил:

– Также, отправь срочно кого-нибудь за этим шакалом Гарибом, пусть будет здесь в шесть вечера. Уверен, что без него это не обошлось.

– Хорошо. Что сделать с водителем и машиной?

– Избавься от водителя. Машину отгони Фархату, он знает, что с ней сделать. Никаких следов. Найди всех, кто видел этого посланца и лично предупреди – пусть забудут про него. Это мой приказ. Предупреди – если это где это выйдет на слух – без разборок всем до одного вырву языки и живьем закопаю.

_________

В течение нескольких следующих часов в доме Сердара было тихо. Да если бы и что-то шумело, вряд ли было слышно из-за толстых кирпичных стен и высокого дувала.

Почти в шесть часов к дому подъехал черный «Лэнд Крузер», похожий на тот, что недавно встречал близнецов в аэропорту столицы. Водитель вышел, что-то сказал через открытое оконце ворот, и они сразу же неспешно начали открываться. Там, на своем привычном месте, уже стоял Камал.

Вышедший с задней двери машины оказался Гарибом – тем высоким, стройным человеком в черном костюме, встречавшим в виповском зале аэропорта Николая. Аккуратно подстриженный, можно сказать, элегантный и красивый представитель местного этноса.

Как принято на востоке, они слегка приобнялись, сказали дежурно-приветственные слова и вошли в дом. Очевидно, все встречи и разговоры в этом доме происходили на его втором этаже, потому что они поднялись на него.

При виде входящих Сердар встал с кресла и радушно развел руки.

– Здравствуйте, Сердар-ака! – вошедший в комнату Гариб уважительно склонил голову. – Как ваше здоровье? Надеюсь, все у вас в порядке?

Гариб держался почтительно и внешне спокойно, однако при внимательном взгляде в его чуть-чуть заметавшихся глазах можно было поймать искорки неуверенности или страха.

– Здоровья и тебе, Гариб! Оно никогда не помешает нам всем. Менс сана ин корпоре сано.

В ответ на появившееся недоумение во взгляде Гариба Сердар сказал:

– Это придумали древние римляне – «в здоровом теле здоровый дух». Ты не удивляйся – меня иногда неожиданно посещают такие выражения-воспоминания из далекого и счастливого детства. Покойный родитель знал много такого. Ну проходи. Надеюсь, у тебя тоже все хорошо? Знаю, ты человек занятой, потому задерживать долго не буду. Но чашку чая-то выпьем, и я потом хочу тебе кое-что показать.

Минут десять они провели, сидя в креслах и переговаривая об обыденных вещах. Стоял и низкий, как журнальный, столик с дежурным набором – чашками, чайником, фруктами и сладостями. Хозяин дома что-то спокойно говорил, когда зашел Камал и доложил, что все готово. Сердар поднялся:

– Гариб, пойдем, покажу тебе что хотел.

Сопровождаемые телохранителем, они не спеша спустились со второго этажа, прошли по коврам в торец дома и по лестнице за очень массивными дверями спустились в подвал, где оказался приличного размера зал для стрельбы.

Метров сорока в длину, свет в дальнем конце более яркий, чем по остальному залу. Под потолком висела металлическая рампа для подгонки мишеней к месту стрельбы – в общем, обычный набор стрелкового тира. Потертый длинный металлический стол от одной боковой стены почти до другой, отделенный от нее небольшим узким проходом в сторону прикрепленных вдали мишеней.

На тусклой поверхности стола лежали два разных автомата, винтовка с прицелом, какие-то пистолеты, наушники и другие предметы, применяемые в стрельбищах. Рядом стояла пара вооруженных человек из охраны. Единственным существенным отличием от обычного стрелкового тира было то, что за стойкой, метрах в двадцати пяти, на расстеленной большой полиэтиленовой пленке, опустив голову молча стоял раздетый догола человек с задранными вверх татуированными руками. Они были связаны вместе и пристегнуты цепью к кольцу под потолком, в натяг, что не давало человеку возможности для движения в сторону. На его груди, в районе сердца, поверх наколотой синей многолучевой звезды, зеленкой или фломастером был очерчен небольшой круг, зачеркнутый крестиком.

Гариб при виде живой мишени невольно остановился, лицо его стало из приятно-смуглого серым, с зеленоватым оттенком. Он беспомощно оглянулся, понимая, что сейчас от него ничего тут не зависит, и наткнулся на пистолет в руке Камала.

– Гариб, все в порядке? – в голосе Камала проскользнули заботливо-издевательские нотки.

Услышав шаги входящих, пристегнутый поднял голову, слегка зашелестел своей цепью и, вглядываясь в лица вновь прибывших, закричал, почти прорычал:

– Ты ох…, чурка тупорылая! Да тебя наши порвут на кусочки вместе с твоими шакалами! Ты же знаешь, кто меня прислал! Гнида черножопая! – И, видимо, в гневе потеряв контроль над собой, добавил: – Гариб, ты что смотришь? Он и тебя потом завалит!

При упоминании своего имени Гариб оцепенел и сделал вид, будто не слышал этого обращения и вообще он не Гариб.

Человек на цепи задергался. На его искривленном лице не было страха – только злоба и ненависть:

– А-а! Сучары! Всех вас тут передушат, всех, всех, урюки поганые!

Сердар подошел вплотную к стойке, оценивающе глянул на кричавшего и когда тот замолк, спокойно проскрипел:

– Николай или как там тебя… Тебе кто-нибудь говорил, что твой поганый язык командует твоими гнилыми мозгами? Если бы не он, мы могли бы разойтись с минимальными для тебя потерями. Но, как сказал бы мой покойный отец – фатум нон эст. А это означает – не судьба. Тебе. От себя скажу, что пока еще за то, что здесь происходит и будет происходить, отвечаю я. Здесь ни ты, ни тебе подобные, никто другой никогда не будет отдавать мне приказы. Никогда, пока я жив! Я отправлю твоим хозяевам что-нибудь от тебя, чтобы не забывали, где чья земля и что будет с теми, кто попытается диктовать мне свои условия.

Сердар замолчал и взял со стола потертый от времени или частого применения автомат Калашникова, привычным движением клацнул затвором и вскинул его. Все это он сделал без лишних движений и даже красиво. Пристегнутый еще сильнее задергался и зарычал.

Была только одна короткая очередь из двух-трех трассирующих пуль. Взгляд оглушенных выстрелами присутствующих был направлен на зеленый круг на груди Николая.

Тело пристегнутого дернулось назад. Показалось или это было действительно, что со стороны его спины вылетели какие-то кровавые ошметки. То, что секунду назад было живым человеком, слегка покачиваясь, повисло на цепи. Из нарисованного круга сразу потекли струйки яркой крови, которые слились на подогнутой левой ноге уже мертвого тела и начали растекаться по пленке.

Сердар щелкнул предохранителем и положил оружие на стол. Затем обернулся в сторону стоявших и все тем же ровным голосом сказал:

– Гариб, я отправил этого полудурка на выбранный им самим адрес, ты же отправишь его паспорт с перечеркнутой фотографией его хозяевам. Если еще раз попытаешься где-то обойти меня – будешь на его месте. Паспорт у Камала.

––

Примерно в тот же час, в том же городке, но на расстоянии трех километров от дома Сердара, в неприметном съемном доме шло своего рода военное совещание, даже больше походившее на разработку боевого приказа. Это сборище сугубо гражданских людей было напрямую связано с пропажей Николая и решение, принятое на нем, впоследствии повлекло к новым действиям, унесшим жизни одних и подарившим ее другим.

…Еще днем, в условленное время, к особняку Сердара подъехал джип, сопровождавший вчера весь день черный мерседес. Не доезжая до дома, он остановился метрах в пятидесяти от ворот. Машина простояла на солнце около двух часов, периодически включая двигатель для запуска кондиционера, потом из нее вылез водитель и пошел к уже знакомым ему воротам. На его стук ему что-то коротко ответили из открывшегося окошка. Водитель что-то еще спросил, затем вернулся к машине и джип резво укатил от дома.

Через полчаса внедорожник стоял у небольшого аккуратного частного дома. Его водитель с бледным лицом и ходящими по квадратной челюсти желваками, стоя у двери в большую комнату с расписным, разбитым рейками на квадраты потолком, слушал незаслуженные им упреки:

– Сказали, что он уехал?! Так и сказали? Ты понимаешь, что говоришь мне? Где его машина? Мерс с водилой где? Х… ты молчишь?

– Да я два раз переспросил… Слово в слово… Я же знаю, чей это дом, поэтому сразу уехал. Мерина не видел, может, уехал, может, внутри стоит, там ничего не увидишь через окошко…

– Ты слышишь, что говоришь? Уехали? Куда? Кататься по этой деревне? Мы уже должны были лететь домой!

Второй приезжий из России, брат-близнец, метался по комнате. Откинутый в ярости его ногой стул пролетел полкомнаты и разбил стоявшую на полу большую вазу.

– Да неужели завалили!? Сволочи, убью урода, убью, убью сам! – продолжал близнец еще минуту. Потом резко остановился и глянул на водителя:

– Привези цыгана, ну этого… бороду. Он там же, где был тогда, в своем цирковом балагане за автостанцией. Остальных тоже сюда. Найди и этого Гариба. Надо срочно вытаскивать брата. Живо!

Еще через час-полтора группа по вызволению брата-близнеца была в сборе. Их было всего пятеро – надежных, купленных или кому уже нечего было терять – больше никому нельзя было даже намекнуть на предстоящее дело. Это бы сразу ушло в тот двухэтажный дом в Акназаре. Два амбала, водитель и они – близнец и бородатый человек в халате, с кем он недавно встречался в чайхане. Конечно, Гариба посланный водитель не нашел. Даже если бы нашел, вряд ли тот принял бы участие в задуманном.

К скрытому удивлению присутствующих, бородатый оказался очень разумно мыслящим человеком. Когда близнец окончательно перестал бесноваться и призвал всех немедленно ехать на выручку брата, обладатель квадратной бороды спокойно изложил свои соображения:

– Если сейчас мы пойдем и спросим за него у Сердара – все рухнет, весь ваш план с героиновым маршрутом сразу станет понятным для него и тогда точно смерть нам. Брата твоего, скорее всего уже нет, надежда слабая, я знаю немного, но достаточно, Сердара. Он пленных не берет. Сегодня-завтра там будет усиленная охрана – на всякий случай. Придется ждать пару дней, а потом только можно попробовать туда попасть.

Бородатый направил свои черные глаза на близнеца:

– Никто тут не знает про тебя и меня, думают, твой брат один прилетел. Для меня нет труда пройти ночью в дом, даже двери открою вам. Конечно, если нас там ждут, будет непросто. Вернее, совсем плохо – у Сердара все бывшие воины. Настоящие. Но я все же думаю, что через два дня дом заживет в обычном режиме. Конечно, они видели джип, но понимают, что это местные, просто взятые Гарибом для встреч-проводов шестерки, которые не полезут под молотки серьезных разборок.

Он закончил и выжидающе смотрел на близнеца. Тот, уже успокоившийся, прошелся по комнате, поставил на ножки опрокинутый им стул, закурил сигарету и, прохрустев по осколкам вазы, вернулся к столу. Слегка наклонившись и опершись на него руками, обвел всех взглядом и начал:

– План дома мы не знаем… Два этажа, лестницы, конечно… – он со злостью посмотрел в сторону двери. – Куда девался этот Гариб? Он-то должен что-то знать. Охрана там, должно быть, небольшая. Точно один у ворот, он же может смотреть за внутренним двором со стороны улицы. Должен быть и второй, что следит за задними воротами и той же задней частью дома и двора. Сколько их там внутри – неизвестно. Собаку тоже не слышали, а?

Кажется, он окончательно взял себя в руки. Рисуя пальцем по пыльной поверхности стола неровный план здания и забора с воротами, завершил:

– Циркач, ты сгоняй туда еще раз и прикинь, как туда зайти. Привези сюда стволы свои. Только проверь там их сам, лично – не доверяю я твоим акробатам… Ты откроешь нам входы, дальше мы подключимся. Начнем в четыре-пять утра. Берем бесшумки, все налегке – только стволы и пара обойм. В доме валить всех подряд. Я тоже не беру пленных. Будем надеяться, может, брат жив и в каком-нибудь подвале.

ГЛАВА 4

Третьи сутки после Этой ночи

В огромном доме Сердара стояла тишина и прохлада. Кондиционеры, когда-то произведенные в славном азербайджанском городе Баку и распространенные по всему бывшему СССР, добросовестно урча и булькая, несмотря на одно открытое окно, понижали температуру в большой комнате с коллекционным оружием. Дым от сигареты, свисающей с края подоконника, давал легкий аромат в помещении. Там же, чуть подальше, лежали очки с темными стеклами.

Сердар или шеф, как называли бритого в зависимости от обстановки, стоял у открытого окна и целился из длинного древнего кремневого ружья в видимую только ему цель на улице. Подержав еще некоторое время оружие в руках и внимательно рассмотрев чеканку на его рукояти, он бесшумно опустил его прикладом на пол между окнами.

Камал, молча сидевший до этого на стуле, встал и также молча перенес оружие к противоположной стене, где положил его на специальные крючки.

Сердар, с хрустом покрутив головой на крепкой шее, забрал свою еще не погасшую сигарету с подоконника и повернулся к Камалу:

– Камал, это же все явно подстроено – пропажа нашего груза и смерть Жорика на этом вонючем заводе. С первым механиком все ясно – был такой досадный прокол, и вы сами его устранили. Дело прошлое, что уже об этом говорить. Второй – абсолютно мой человек, я давно его знал, может, он и не чрезвычайно грамотный, но он не предал бы меня ни за какие деньги или угрозы. Мы с ним не раз зашагивали за черту жизни и смерти, и он ни разу не дрогнул. Ни разу. Огонь и воду прошел, а вот до медных труб не дотянул… Жаль Жорика… Кто же его завалил? Я не верю, что это сотворил его же человек – он же сам привел его на дело. Если бы были какие-то разговоры с посторонними по маршруту – он сразу бы дал знать мне. Скорее всего, это был план покойного русского посланника. Этого Николая. Неужели он перехватил наше? Напрасно я его кончил без допроса, поторопился. Давно так меня никто не злил… Ну ладно, с этим будем разбираться, и немедленно. Но куда же делся наш груз?

Сердар основательно затушил в стоявшей на столе пепельнице сигарету, глянул на работающий кондиционер и закрыл окно. Потом продолжил:

– Давай-ка еще раз восстановим цепь событий и еще раз просмотрим всех причастных к этому делу. Наш состав нормально и вовремя пришел по железке на комбинатовскую станцию, далее его отправили на завод, на выгрузку. Так? Так. Чьим распоряжением он был придержан до ночи? Директора. Дальше. Ночью наши вагоны разгрузили, товар был вытащен или выгружен с этим концентратом или что там было. И где-то застрял. Если бы Жорик отправил его по маршруту дальше, казахи с той стороны уже дали бы знать. Я уверен, что к этому как-то причастен грузчик, который пустился в бега и разбился на мотоцикле. Но зачем или почему он это сделал? Проверь всех, кто был на разгрузке. Проверь ментов – может, они умолчали, что у этого бегуна был с собой наш товар. Далее – кто ставил людей на разгрузку? Механик. Кто должен был сделать перекладку? Он же, Жорик. Кто еще мог случайно или по делам оказаться там?

Камал, до этого в который раз рассматривавший висевшую на стене коллекцию, оторвал от нее взгляд и прямо посмотрел в глаза Сердара:

– Шеф, я сейчас тоже проговорю как должно было быть и что мы уже знаем. Непосредственно товар должен был снять с вагона грузчик – мы его лично не знаем, он нас тоже. Если это тот бегун – с него уже не спросить… Он забирает товар и лично передает его механику – Жоре. Жорик, как вы сказали сами, абсолютно наш человек – перекладывает груз на дальнейшую дорогу в Казахстан. Вот это те, кто прямо видят и держат в руках товар. Косвенно участвует директор – это он принял на работу через наших друзей из органов Жорика, но он не знает, для чего. Старший диспетчер – он подгонял время поставки состава к нужному нам – тоже не в курсе, для чего это делается. Они оба уже списанные люди, на крючке у Курбана. Случайные возможные участники – два мастера, энергетик, начальник цеха, возможно, еще какие-нибудь работяги. Но, как мы узнали, в тот день, вернее, ночь, у них отключился ток по всему заводу, был большой шухер и все были на своих местах – то есть на разгрузке никого лишних не было. Это проверяли и менты в связи с кончиной Жорика: допрашивали повально всех. Мы тоже сами как смогли провели такую же работу. Единственный, кто бродил ночью по заводу – начальник этого цеха. Но у него алиби. Что получается? Механика убили. Кто? Пока неясно. Один грузчик сам ушел на тот свет. Тоже непонятно – я бы тоже подумал, что он от чего-то убегал… Может, увидел убитого Жорика и дал деру. Кто завалил механика – как вы и сказали – пока большой вопрос. Не этот же грузчик-мотолюбитель? Но его уже Всевышний призвал к себе. Да и вообще это же был человек Жорика. Мусора тоже в непонятке, хотя уже слепили свою версию и вовсю продвигают ее.

Камал все также твердо смотрел на Сердара:

– Может, груз не забрали с вагонов и его высыпали вместе с этим концентратом? Там в каждой куче по шестьдесят тонн… Незаметно не получится все это перелопатить.

Камал закончил говорить и, привстав, полез в карман брюк. Немного пошарив в нем, он вынул сложенную пополам бумажку и заглянул в нее. Похоже, это была его шпаргалка, и добавить по ней уже было нечего.

На какое-то время повисла тишина. Сердар бросил на него косой взгляд и застучал пальцами по столу. Очевидно, этот клочок бумаги натолкнула его на какую-то мысль, потому что он сказал следующее:

– Камал, сделай-ка мне список. Всех, про кого ты сейчас говорил. Понял к чему? Надо поискать связи между ними и тем, кто был Николаем. Где родились, где учились, где пересекались. Ну и там отметь, кто не при чем, кого уж нет, кто-где был во время разгрузки. А этого начальника срочно проведай, перетряси его и при любом раскладе – убери. Как – сам сообрази, но чтоб это не было связано с заводом. Ты же понимаешь, что после твоего допроса он будет нашим слабым звеном. Сам не ходи, пошли кого-нибудь, – Сердар на несколько секунд задумался. – Давай Ильхама с кем-нибудь из ветеранов. Самое время этого громилу кровью помазать. Серого дай над ним – пусть проследит и подстрахует.

Потом, забрав с подоконника очки, добавил:

– Ну а насчет того, что наш груз может оказаться заваленным этим концентратом…, будем надеяться, что это не так. Поставь туда грамотного человека – пусть наблюдает, слушает, и если вдруг что вылезет – сразу отзвонится сюда. Но я уверен – такого не могло быть. Закрой вопрос с этим начальником. Срочно!

––

Вечером, после шести, к дому Сердара подъехал слегка накренившийся на одну сторону белый «Москвич». Охранник, сидевший на высоком табурете и посматривающий через открытое окошко на дорогу, при его появлении сразу начал открывать ворота. По всей видимости, эта машина была хорошо знакома в доме Сердара и ее ожидали.

Приехавших было двое, и оба они были немолоды. Вышедший с водительского места худощавый мужчина в безупречном сером костюме рукой поправил седую шевелюру и двинулся к крыльцу. Второй, сидевший до этого рядом с ним, выходил гораздо дольше и сложнее. Вначале появилась мохнатая черная рука, которая вцепилась в крышу автомобиля. Затем вылезла толстая короткая нога. Потом показался такой же волосатый локоть, и эта конструкция начала пытаться вытянуть сидевшее внутри тело. После нескольких тщетных попыток рука опустилась и вместо нее из машины начала выдвигаться мощная голова на таких же мощных плечах. Наконец «Москвич» еще сильнее просел на правую часть и, казалось, с облегчением выпустил из себя невысокого и очень толстого человека с густой копной крашенных волос. С минуту он вытирал пот с лица и короткой шеи и громко дышал, приходя в себя после нелегкого выхода.

Седой, все это время стоявший на крыльце, с внешне равнодушным видом ожидал своего пассажира. Однако, когда тот дошел до него, несколько нервозно сказал:

– Наиль, хватит жрать! И вообще, что скупишься? Возьми себе водителя. Я что тебе – твой шофер?

Толстяк ничего не ответил и первым протиснулся в дверь.

Когда наконец они добрались до большой комнаты с развешанным на стене оружием, Сердар уже ожидал их там.

Гостями Сердара были ветераны одной из групп преступного сообщества, исторически обеспечивающей тесную связь с криминальным миром соседних государств, и которых он вынужденно взял в партнеры. Сердар понимал, что ему не стоит втискиваться и вносить смуту в отлаженный бизнес перегона наркотиков через границу и этим наживать дополнительных недругов. Как он сказал Камалу – «не надо одновременно совать все пять пальцев в рот».

После непонятного исчезновения их общего товара на новом маршруте он был вынужден оповестить партнеров о случившемся. Конечно, ему пришлось рассказать и о разговоре с представителем российского криминала и его казни.

Несмотря на почтенный возраст своих подельников, Сердар, казалось, был несколько выше рангом, чем они. Однако, судя по поведению последних, это не делало их его подчиненными и они твердо отстаивали свои взгляды.

Разговор шел уже около часа, но какого-то конкретного решения все еще не было принято.

– Сердар, ты понимаешь, что ты сделал? Я понимаю, что это твоя территория, но мы же сейчас делаем общую работу. Вряд ли русские начнут с тобой открытую войну, но будут искать возможность подставить тебя или вообще зарыть и тебя и нас в землю, если узнают о твоем поступке. И теперь большой вопрос – будут ли в этом случае они дальше работать с нами? В конечном итоге это же бизнес. Ты сделал неправильный ход! Ты должен был решать это не один! Эти твои решения станут, и уже стали, и нашими проблемами! – говоривший толстяк, при ярком свете тянувший лет на шестьдесят, почти злобно смотрел на хозяина дома и, переваливаясь, нервно ходил вдоль стола, стуча огромной ладонью по спинкам свободных стульев.

Сердар, видимо, привыкший к манере разговора собеседника, спокойно ответил ему:

– Ты прав, Наиль, но тебя не было при разговоре с этим псом. Есть вещи, которые нельзя принимать или спускать ни при каких обстоятельствах. Я уверен, что ты поступил бы также. Они хотят поставить нас под свою опеку. Тебе это нужно? Мне – никогда. Я под своими-то не ходил, а под пришлыми тем более не буду. Я уверен, кто-то подставляет и сдает нас. И очень подозреваю Гариба. Не просто так этот Николай приехал сюда, не просто так совпали эти события. Мои люди сейчас пробивают всех, кто мог даже по незнанию навести посторонних на наше дело.

Седой, до этого не участвовавший в разговоре и сидя на стуле крутивший в руках снятый со стены старинный кинжал, не поднимая глаз, проговорил серым голосом:

– Дело уже сделано, и я считаю, что теперь надо идти до какого-то конца. Вместе, Наиль. Но, – он сделал паузу, – но надо срочно очиститься от всех, кто может хоть на миллиметр приблизить следаков на наш маршрут. Находим товар, разбираемся с причиной, если нет угрозы, ставим новых людей и работаем дальше. Сердар, а был еще кто с этим твоим покойником?

Бритая голова Сердара повернулась в сторону спрашивающего:

– Ко мне он пришел незваным и, можно сказать, неожиданно. Гариб – вы же знакомы с этим выскочкой? – приехал сюда и передал просьбу о срочной встрече с русским. Сказал, что знает его с девяносто первого года – они познакомились в Сибири при каких-то бартерных делах, связанных с пиломатериалом. «Томсклес» или что-то подобное. Сказал, что тот сейчас в Москве при серьезных делах; приедет один и хочет говорить именно со мной. Отказать не было повода, да и мне стало интересно, что он хочет. Чем это закончилось, я вам уже рассказал. Он прямо напрашивался сам.

Седой в течение нескольких секунд смотрел то на Сердара, то на Наиля, смешно, по-птичьи поворачивая голову. Потом тем же блеклым голосом продолжил:

– Если он был один, нам будет легче продать россиянам историю его исчезновения… Я беру на себя восстановление дружбы с ними, а вы… – серый голос опять сделал паузу, – а вы… Сердар, так как это твоя территория и твои люди – ты полностью зачистишь маршрут от свидетелей. Всех. Ну а ты, Наиль, займись пока всеми точками, узнай, не появился ли где в избытке наш продукт, не скидывает ли кто по дешевке опт? Может, так быстрее найдем его.

Сероголосый, все так же вертевший в руках вычурной формы кинжал, наконец-то положил его на стол, встал и выпрямился:

– Ну что – решили? И пожалуйста – не отступайте от нашего плана.

Слово «пожалуйста» он произнес с такой интонацией, которая перевела это слово, означающее просьбу, в совершенно противоположный разряд.

Они уже собирались уходить, когда в проеме двери появился Камал и, глядя на хозяина дома, сделал ему знак рукой.

– Камал, что ты там маячишь? – недовольно спросил Сердар. – Что там срочного?

– Ильхама привезли… По делу. Нашли они того, главного из цеха, да что-то сорвалось с ним…

Камал вопросительно смотрел на Сердара, глазами спрашивая, продолжать при этих людях или не говорить дальше. Сердар почти сразу отреагировал на его молчаливый запрос:

– Пусть поднимается сюда, дело общее, все должны знать.

Через минуту после ухода Камала в коридоре раздался приглушенный ковром топот ног и недовольное ворчание. В комнату, опираясь на плечо охранника, хромая, вошел чернявый здоровенного роста парень в изодранной окровавленной одежде. Одна его нога, выше колена поверх штанины и правая рука были замотаны бинтами.

Пока все с удивлением смотрели на Ильхама, тот, не дожидаясь команды, начал без предисловий излагать произошедшее с ним этим утром:

– Нашли мы его, хотел хату свою продавать и бежать. Сознался он, товар точняк у него. Говорит, в отвалах где-то. А потом кинул нас, как пацанов! Сбежал, сука! А нас псы покоцали, Серому пришлось стрелять. Пистолет где-то там остался, среди этих зверей, забрать уже не получилось. Короче, наследили, но, может, обойдется – вроде никого там, кроме этих бешеных собак, не было, – говоривший, размахивая забинтованной рукой, завершил свой рассказ, в конце добавив некоторые подробности посещения дома Арсена и их неудачной поездки на мотоцикле.

Присутствующие мрачно молчали. Не дождавшись какой-либо их реакции, Ильхам добавил:

– Надо бы чем уколоться от собачьего бешенства, говорят – это опасно. К докторам мне надо. Серый совсем плохой, его конкретно порвали. Ходить сам не смог, плохо было ему, лицо и горло порваны, руки… – им там сейчас врачи занимаются, я оставил его у них. Если бы не речка, загрызли бы нас насмерть. Я его туда столкнул, а потом еще оттащил от воды и бегал за машиной. Ну а потом в больницу, потом сразу сюда… Найду эту суку – изувечу, а потом завалю, – закончил он и замолчал в ожидании распоряжения, стоя с виноватым и мрачным лицом перед хозяином.

Находившиеся в комнате, все также не перебивая его, дослушали до конца и это. На лице Сердара не было видно никаких эмоций, однако голос выдал его внутреннюю злость, когда он наконец произнес:

– Ладно, позже займешься собой, упустили какого-то работягу! – Он повернулся к Камалу и продолжил: – Камал! Всех поднять на поиск. Эту суку с завода привести сюда, ко мне, живым. Камал – понял? Теперь он мне лично нужен живым. Быстро к Курбану и Гарибу, пусть их люди тоже перекроют все выезды и организуют поиск. Он сейчас будет пытаться выскочить за границу. Товар-то где-то здесь лежит, а без него хоть экскаваторами эти горы копай – не найти. Так что в темпе. А Гарибу скажи от меня лично, что это только маленькая часть искупления вины – он поймет. Россия далеко, я рядом. С ним потом будем разбираться, – он перевел взгляд на гостей и сказал уже для них:

– Что ж, друзья, задача немного упростилась. Вор уже известен, товар где-то недалеко лежит. Пока непонятно, на кого он работает и вообще, что за человек – с этим разберемся, когда его сюда притащат. План мы, полагаю, согласовали – продолжаем дело. Я буду держать вас в курсе.

Встреча

Дни стояли все такие же жаркие, но в том особняке, в Акназаре, конечно, было прохладно и тихо. Сердар и Камал сидели за низким столом и быстро гоняли по доске шашки, кидая перед ходом одновременно два кубика, называемые в этом регионе «зариками». Доска была похожа на раскрытую и перевернутую шахматную коробку, но только без клеток, и в торцах, обращенных к играющим, были устроены выемки. Вся игра происходила перемещением шашек в этих полукруглых углублениях. Они играли в нарды.

Когда охранник принес какой-то листочек, Сердар прекратил игру и стал его просматривать. Это было нечто вроде короткого досье, отпечатанного на машинке. Еще раз, но уже более внимательно прочитав какое-то место, он прошел к окну и бросил его на подоконник. Глядя куда-то через стекло, он ненадолго задумался, потом спросил:

– Камал, ты долго еще будешь ловить этого мужика из цеха? Сдается мне, что это он работал на нашего покойного гостя. Да ты и сам, наверно, заметил, что есть у них один общий город – Томск. Слышал хоть про такой, в Сибири? Вроде бы я что-то про него знаю, но откуда и что, не пойму. Может, там, на заводе, еще кто остался из завербованных… надо его с Индейцем познакомить, да и за Серого пусть расплату получит. Как он там сейчас?

Камал, до этого смотревший на своего шефа, отвел взгляд:

– Крови много потерял, гортань порвана. Эти собаки… Про руки-ноги я уже и не говорю. Врачи сказали – если выживет, будет через трубочку еду принимать…

––

… Было за полдень, когда в незнакомом дворе Арсена выволокли из салона восьмерки и ударами и толчками загнали в багажник другой легковушки. Какой-то тип, склонившись над ним, проверил надежность стянутых ремнем рук и завязанного рта. Потом показал ему пистолет с навинченным на ствол глушителем и предупредил, что при малейшем шуме с его стороны будет стрелять через заднее сиденье по нему. Еще немного помахав пистолетом и убедившись, что пленник все понял, бандит захлопнул крышку багажника.

Вскоре завелся двигатель и машина тронулась с места. Ему повезло, подумал Арсен через некоторое время, что машина исправна и выхлоп не тянет в его тесную камеру. Потом ему пришла мысль, что брат мог забыть сообщить его жене о задержке, но он сразу отогнал такую возможность. Брат был не такой. В тот страшный и сумбурный день, когда Арсен был у него, они решили, что брат передаст Дане через своих друзей, что вышла заминка с контейнером и Арсен переоформляет заказ. А теперь и брат не был в курсе его дальнейших злоключений. Сколько же дней должно пройти, пока он поймет, что Арсен пропал по дороге на родину…

Несколько раз он мысленно возвращался к семье. Жена, дети. Конечно, Дана не знала правды о случившемся с ним. У него не было ни времени, ни возможности позвонить ей, да и вообще он не стал бы ей это рассказывать. На миг он представил, что стоит в кабинке междугородного переговорного пункта и говорит в трубку телефона, что убегает от бандитов, а она не слышит или не поймет, и он кричит «бандиты, говорю, бандиты!». Ему даже стало почти смешно. Потом пришел страх, что он не увидит больше ее и своих девчонок. Ему очень захотелось сказать старшей дочери, что он любит ее очень – очень. Как ему сейчас казалось, с рождением младшей она как будто бы отошла на второй план. Он понимал, что это не так, но тем не менее… В течение долгого времени большая часть родительского внимания была направлена на меньшую, долгожданную, можно сказать, выпрошенную. Когда родилась первая дочь – это было как само-собой разумеющееся. Раз женились, значит будет и ребенок. Да и ему-то было тогда около двадцати трех или четырех, жене еще меньше. Сейчас он понимал, что они тогда еще сами были детьми. Они, безусловно, очень любили дочку, но что–то, как ему сейчас казалось, недодали ей в жертву своим желаниям. Чуть меньше времени на игры, потому что ушли на гулянку к друзьям. Чуть меньше игрушек, потому что сами хотели одеваться по моде. Чуть меньше ласки, потому что она вдруг стала большой на фоне появившейся малышки.

А может – это реалии жизни? Он пытался найти какие-нибудь аргументы, чтобы успокоить свою совесть. И наиболее подходящим, правдоподобным и удобным был вариант, что, наверное, большинство людей прошли такой же путь в том возрасте.

Чтобы окончательно не поддаться ненужной в этом положении жалости к себе, он без усилия вернулся к действительности. Итак, как он понял из разговоров этих бандюков, его везут к их главарю. Зачем? За какие-то мешки? Что там на заводе такого ценного есть в этих сволочных мешках? Золотой концентрат? Редкие металлы? Да откуда они возьмутся, не делают их у них. Он в который раз вспоминал события последних дней на работе, но никаких мешков там не было. Но те двое, пришедшие к нему домой, были твердо намерены его убить из-за них. Почему же его сейчас куда-то везут, ничего не спрашивают? Хотели же вначале на месте выколотить и выжечь из него все, что он знает и не знает, и избавиться. Даже не разбираясь – виноват или нет.

Мысли и картины перемежались в его голове. Вспоминая недавние свои «подвиги», он вскоре пришел к убеждению, что только его личная активность выручала его в эти дни. Он сам своим внутренним наитием вывел в первый раз бандитов на собачью стаю – и ему удалось уйти от смерти. Вторым разом был его побег с границы от полиции, который вновь дал ему свободу. Не прими он эти решения – неизвестно, где бы он был сейчас, да и вообще, был бы ли он вообще.

Уже смеркалось, когда его вытащили из багажника во дворе какого-то большого двухэтажного дома, и, велев не вякать, вынули изо рта затычку и развязали руки. Его моральное состояние после внутренней беседы самого с собой было относительно устойчивым. Все еще теплилась надежда, что это какая-то ошибка, и сейчас разберутся, и его выпустят. Подталкиваемый с двух сторон бандитами, он дошел до второго этажа. У тяжелых дверей с затейливыми узорами один из сопровождения остался, второй слегка постучал согнутым пальцем по дереву и протолкнул его в открывшийся проем.

Внутри было светло и красиво – такого интерьера Арсен не видел нигде, кроме как в кино и музеях. Вместе с тем, все было в этой комнате гармонично и удобно. Мебель не была перегружена завитушками и орнаментами. Цвет стен и лежащий на полу ковер не пестрели и были светлых тонов.

Возле высокого сумеречного окна спиной к нему стоял крепкий человек с начисто выбритой головой, то ли украшенной, то ли обезображенной шрамами. Несмотря на вечернее время, он был в темных очках, придававших дополнительное ощущение исходящей от него угрозы.

Не доходя до него метра три, вошедшие остановились. Не поворачивая головы, бритый как бы нехотя заговорил недобрым скрипучим голосом, неспешно выдавая слова:

– Ну что, начальник цеха? А ты, – с ударением на букву «о», – борзая сука… Но как ни бегай, рано или поздно приходится остановиться. Или остановят. Как тебя. Но ты, дурак, еще начал тягаться с моими людьми и даже умудрился покалечить их.

Арсен смотрел на широкую спину бритого, слушал его голос, и с каждым сказанным ему словом в нем росла уверенность, что отсюда его уже не выпустят. Отчаяние и страх опять взяли верх:

– Я не брал ничего… Это какая-то путаница… Мне надо уехать к семье… пожалуйста…

Не поворачиваясь к нему, фигура резко подняла руку и оборвала его:

– Сука! Закрой рот и слушай. Ты забрал мое имущество – раз, ты изувечил моих людей – два. И ты думаешь, что теперь просто так отделаешься? Ишак! Так где мои вещи? В отвалах говоришь?

Поняв, что надеяться на просьбы и милосердие бесполезно, Арсен с усилием подавил панику и ответил более твердым, даже с оттенком сердитости, голосом:

– Нету ничего в отвалах… и вообще ничего нету, я это придумал, чтобы ваши люди не пытали меня…

– Слушай сюда. – Голос бритого не оставлял никаких надежд. – Твой номер с собаками прошел, но второго раза уж точно не будет. Ты же не хочешь, чтобы с тебя содрали кожу, и все быстро сейчас расскажешь? Тебе это так не понравится, что сам запросишь смерти.

От услышанного Арсена начала бить дрожь, но он все еще пытался держать себя в руках:

– Я не хотел так с ними. Но они же точно убили бы меня. Утюгом хотели жечь… Я слышал их разговор… с вашим приказом. Что мне было делать? За что?

Стоя также неподвижно, человек у окна проговорил, обращаясь уже к своим людям:

– Камал, по-моему, он тупой. Вызови сюда Индейца. Пусть поработает с ним в камере, а я посмотрю. Это тебе будет погорячее утюга.

Закончив свой кошмарный приказ, от которого у Арсена застучали зубы, бритый слегка наклонился и взял в руку листок бумаги, лежащий на подоконнике между раздвинутых штор. Не оборачиваясь, он снял темные очки, потер глаза и продолжил:

– Хотя, пока не пришел Индеец, тебе лучше самому рассказать мне, кто все это организовал, и кто еще участвовал. Все лучше умереть сразу, без индейских штучек. Полагаю, с Николаем ты тоже знаком еще с России? Или он тебя здесь купил? В этой бумажке, – бритый, все так же стоя спиной к нему, приподнял руку с листком, – написано, что ты учился в Томске, где и он в люди выбивался.

Что-то екнуло внутри Арсена при упоминании о Томске – за эти прошедшие три-четыре дня он несколько раз вспоминал почти забытый город своей юности. Но почему и что этот лысый говорит ему про Томск и какого-то Николая, он не мог понять. Знал он там в те годы двух Николаев – школьного товарища, который и завлек когда-то его в этот город и одногруппника – отличного гитариста и футболиста. Может, это они что-то натворили?

Внезапно бритый сорвался:

– Ты, гнида! Ты! Знаешь, почему ты здесь? Ты сделал инвалидом моего человека! Тебя могли сразу удавить и не засорять мой дом, но теперь я хочу послушать, как ты будешь визжать, как свинья и просить смерти!

Крича это, человек одновременно поворачивался к нему от окна. Яркий свет ламп осветил его лицо. Их взгляды пересеклись и они в упор смотрели друг на друга. Лицо бритого было искажено злобой, но что-то очень хорошо знакомое Арсену было в нем. На этом лице были где-то виденные им необычно синие глаза и своеобразный шрам в виде небольшого креста на щеке.

Он уже плохо понимал, что кричал ему бритый, потому что сочетание этих четко сохранившихся в памяти необычно ярко-синих глаз с крестообразным шрамом на лице с названием сибирского города внезапно кинуло его лет на двадцать назад. Жар прокатился волной по его спине, сердце бешено застучало и спазм в горле почти лишил его голоса:

– Вовка, это ты-ы?

От удивления он непроизвольно шагнул вперед, пытаясь более лучше рассмотреть лицо стоящего перед ним человека. Но тут же согнулся от удара в живот, нанесенного телохранителем, стоявшим слева от него. Из-за боли он не услышал слов бритого, но следующего удара не было, скорее всего, тот остановил охранника.

Постепенно вместе с способностью дышать окружающий мир через слезы вернулся к нему. Арсен, преодолевая боль, медленно распрямился. Лицо бандита, несколько секунд назад искривленное бешенством, было удивленным. Бритый повернул голову в сторону охранника:

– Эльдар, оставь-ка нас одних. Не беспокойся, со мной ничего не случится.

Телохранитель молча двинулся к двери и вышел, оставив ее приоткрытой. Бритый неспешно прошел к ней и плотно ее закрыл. Голос его, минуту назад полный злобы, был теперь с оттенком интереса:

– Вовка, говоришь… – и, словно сам вслушиваясь в это имя, повторил: – Вовка… Может, ты и угадал… А ты-то чей? Крыса, укравшая мои вещи… Откуда ты это знаешь? Ну?

Вместе со способностью дышать у Арсена усиленно заработал мозг, лихорадочно предоставляя нужную информацию. Все еще задыхаясь и захлебываясь от торопливости, Арсен продолжил:

– Если ты Шевцов Владимир, то должен помнить Арсена, с которым в восьмидесятом жил в одной комнате в общаге, в общежитии, в Томске, во время поступления в институт. Если ты Шевцов, то ты родился 16 сентября 1962 года. Если ты тот Шевцов, то должен помнить, что тогда мы были братьями.

После этих слов в синих глазах бритого интерес опять сменился гневом, но все еще смешанным с удивлением. Он почти вплотную приблизил свое лицо к лицу Арсена и, взяв его двумя пальцами за кадык, прошептал:

– Ты что, крыса, ментовская подстава? Ташкентская тюрьма? Они тебя этому научили? Они?

Арсен, все еще не веря в происходившее, замотал от боли головой и просипел:

– Нет! Нет! Это же я – Арсен! Ну, Во… Владимир? Лето 79-го, Томск…

Он не решился еще раз назвать страшного главаря азиатской мафии «Вовкой», тем более что, как он слышал из разговоров бандитов, его называли шефом или Сердаром.

Бритый внезапно успокоился, разжал пальцы и опустил руку:

– Продолжай… Мало кто знает, но надо признать, что ты прав – я был когда-то Шевцовым и день моего рождения ты назвал верно. Относительно братства нашего – не смеши меня. Я знаю цену словам и отвечаю за них, но и спрашиваю с болтунов… Что у тебя, оборзевшего казачка, может быть родственного со мной?

Мозг Арсена продолжал сортировать и выдавать информацию, которая – он начал верить в это – вытащит его из этой скверной ситуации. Сердце продолжало колотиться в груди, отдаваясь каждым ударом в висках. Язык синхронно с картинами прошлого, рисуемыми мозгом в голове, продолжал выдавать:

– Яшка-кореец – вы вместе с ним в один день пришли в общагу, ну, в общежитие института. Красная кирпичная девятиэтажка химического факультета. Огромный плакат «Абитуриент – 79», мы еще втроем его помогали снимать. У тебя были черные усы и родители дипломаты.

При слове «дипломаты» бритый уже как-то по-другому, странным взглядом, посмотрел на него. Глядя в эти пристально и вопросительно смотрящие на него синие глаза, Арсен продолжал:

– Девчонка у меня была Регина, мы часто вчетвером ходили. Рыжая, или золотая. Вы с ней еще на руках боролись – ты левой, она двумя. Драка в городском парке, где ты получил этот шрам, – он пальцем осторожно указал на четкий правильный крестик под левым глазом бритого.

Арсен замолк, с отчаянной надеждой вглядываясь в лицо бритого и ища на нем признаки хотя бы понимания.

Тот еще немного помолчал, словно пытался что-то вспомнить и наконец вымолвил:

– Ну что же… Нужен ты мне был для другого дела, но раз так пошло, можно и повременить… Как когда-то говорили в Советской армии – совместим неприятное с неполезным. Значит – судьба твоя такая… Любит пока тебя Фортуна…

Бритый неторопливо прошел к низкому столику, взял с него пачку сигарет и закурил. Голос его вновь стал равнодушным:

– Когда-то давно я был рядовым Шевцовым на войне в Афганистане. И благодаря этой же войне я стал тем, кого ты видишь перед собой. Но ты уже должен сам знать, что ничто в этой жизни не дается просто так – взамен она забрала мою любовь к человечеству и воспоминания о моей довоенной жизни, от школы до армии. Все банально для войны – контузия с частичной потерей памяти. Врачи сказали, что при определенных условиях и усилиях память будет возвращаться. Поначалу я пытался восстановить забытое. Со школьным периодом это было не очень сложно – встречи с одноклассниками и их рассказы вернули мне многие события тех лет, проведенных с ними. А лето перед армией осталось полным пробелом. Но жизнь быстро показала мне ненужность траты времени на поиски этих воспоминаний. Я просто вычеркнул то время – свое прошлое, которое не помнил – мне оно стало ни к чему и даже помехой. Прошлые какие-то обязательства, знакомства и связи только препятствовали моему настоящему. Вот как ты, например.

Надежда, вспыхнувшая в Арсене, с каждым словом бритого уменьшалась. Чтобы вернуть ее, он собрался с духом и резко перебил его вопросом:

– А данные когда-то слова – можно сказать, пацановские клятвы? На них тоже есть срок давности? А что делать с нашим братанием – мы же были братьями?

Арсен медленно протянул к лицу бритого левую руку с бледным шрамом на ладони в районе большого пальца. – Посмотри на свою.

Вынужденно прервавший свой монолог бритый какое-то время внимательно рассматривал подобный давно зарубцевавшийся шрамик в том же месте своей руки и опять перевел взгляд на него:

– А ты неплохой психолог… Арсен… – он впервые назвал его по имени. – Один из немногих, кто может заполнить последний пробел в моей биографии. Надеешься на торг… Хочу ли я теперь это знать… Ну… Ну раз зашел разговор о моих обязательствах перед тобой, то уж давай расставим все точки. Обязательства, тем более клятвы – это единственное, что нельзя нарушать…

Бритый замолчал и несколько секунд смотрел в темноту за окном. Потом внезапно спросил:

– Яшка – он был высокого роста?

– Да-да! Выше нас обоих. Вы приехали в одно время, но он был из Киргизии, а ты из Питера. Тогда он был еще Ленинградом. Яшка был высокий и худой, точно, и не курил, и не пил. У него…

Его прервал негромкий щелчок открывшейся двери. Вошел тот человек, которого бритый называл Камалом:

– Шеф, звонил Белый, спрашивал, как дела…

Бритый резко помрачнел и недобро глянул на Арсена:

– Томск, общага, студенты… Начни-ка с того: где мой героин? Быстро и не вздумай мне тут лапшу вешать.

– Мамой клянусь! – Арсен непроизвольно, еще находясь под влиянием воспоминаний, заклялся самым ходовым выражением того времени. – Я ничего не брал! У меня на работе убили механика, может, из-за этого? Наверно, он взял! Тогда была авария и я был постоянно в кабинете и только раз выходил на очистные. Было темно и я…

Внезапно Арсен вспомнил ночную встречу с чуть не сбившим его электропогрузчиком и впоследствии разбившимся на мотоцикле Махарадзе. И его бросило в жар от запоздавшей на несколько дней догадки, которая родилась только сейчас благодаря пониманию того, что в произошедших смертях были замешаны наркотики, самые настоящие бандиты и страх. «Героин на заводе, в моем цехе, и я там как-то зацепился с ним! Махарадзе в темноте гнал на погрузчике – значит, что-то ему нужно было быстро и незаметно перевезти. Может, эту наркоту? Только Жорик мог дать ему ключ, а потом его убили, значит, он был в теме и они делали общее дело. Ключ то был только у меня и у него. А на хрена он был бы еще ему нужен, этот погрузчик? Это героин! Потому и фары выключил. А я забрал у Махарадзе его. Он пошел к механику – а там труп. Или вообще убийца! Не просто же он ночью бежал из города… Может, дело в нем, в погрузчике?! Зачем в нарушение приказа его выкатили из гаража? Точно в нем что-то перевозили тайком! А они думают на меня».

В неприятной круговерти событий этих дней Арсен вообще забыл про этот погрузчик, чуть не задавивший его в ту страшную ночь, и сейчас при жестком обвинении и требовании конкретно к нему вернуть героин все эти промелькнувшие мысли «схлопнулось» в его голове.

От надежды и волнения у него снова перехватило дыхание, и он сдавленным голосом, почти шепотом, выдохнул:

– Они в погрузчике! Эти проклятые мешки! Ваш проклятый героин! Должны быть в погрузчике. Проверьте! Вот почему Махарадзе ехал на нем и без фар!

Камал и бритый, в котором Арсен узнал Владимира, с недоумением посмотрели друг на друга и одновременно спросили:

– Что за погрузчик?

Ему сейчас было безразлично, что после его слов героин разойдется по многим странам, тысячи человек станут наркоманами, сломают свою жизнь, жизнь родных, и, в конечном счете, умрут. Сотни из них станут ворами, грабителями, убийцами. На кону стояла его личная жизнь и его семья. Ради нее он был готов на все, на все! И если быть честным до самого конца – даже на самые дурные поступки…

Арсен, торопясь и сбиваясь, рассказал про ночной инцидент на заводе и место нахождения этого чуть не убившего его, а теперь, как он надеялся, спасительного для него погрузчика. Он понимал, что сейчас это его единственный шанс избежать встречи с каким-то жутким Индейцем, поэтому добавил:

– Надо обязательно осмотреть этот погрузчик, особенно за аккумуляторным отсеком – оттянуть стопор и снять крышку. Обязательно посмотрите – там есть свободное место для запасных батарей и инструмента!

Бритый, не отрывая взгляда от глаз Арсена, медленно проговорил:

– Камал, отправь-ка туда сейчас же людей. – Затем, продолжая смотреть на Арсена, добавил: – Если ты сочинил или это не так…

Замолчав, он отвернулся от Арсена и жестом задержал двинувшегося было к выходу Камала:

– Если он не врет и наш груз там, как его заберешь, сразу сообщи Наилю и Белому – скажи, товар у меня дома, пусть лично убедятся. Также передай Курбан-полицаю, чтобы без промедления, прямо сейчас, арестовал этих двух заводских барыг и изолировал их. Директора этого, который «воткнул» туда на работу Жору – навеки. Попытка к бегству, самоубийство, сокамерники задушили – что угодно, но чтобы это никого не наводило на мысли о нашем маршруте. Пусть все это закрутится вокруг него после его ареста и уйдет в нужную сторону. Второго можно просто пустить как подельника. Сделать быстро и чисто.

После ухода Камала Арсен по приказу бритого сел в кресло и продолжил историю того давно прошедшего лета семьдесят девятого года. Минут двадцать он заминался при упоминании прежнего имени сидевшего напротив него Сердара и называя его то на «вы», то на «ты», но потом, убедившись, что это точно Владимир и что он начинает ловить сказанное им, твердо перешел на «ты». Его рассказ, специально излагавшийся со всеми подробностями, длился около двух часов, пока его не прервал вошедший Камал, внезапно весело подмигнувший Арсену:

– Шеф, нашли посылку в той шайтан-арбе, как он и говорил, все на месте. Знали бы работяги, что у них под носом лежала годовая зарплата всего завода!

Затем, посерьезнев, добавил:

– Приехали Наиль и Белый. И Индеец. Как сговорились. Идут уже сюда.

По лицу бритого пробежала тень от каких-то мыслей. Он поднялся, забрал с подоконника очки и кивнул Камалу:

– Камал, отведи его в зеленую комнату, пусть побудет там на запоре. Индейца отошли обратно. Дай ему компенсацию за беспокойство.

У Камала приподнялись брови. Только что чуть ли не дружелюбная улыбка Арсену на его лице сменилась недоверчивым и недовольным тоном:

– Этого ворюгу в обычную комнату?-

– Камал, ты же не глухой. Делай что я сказал. Попозже с ним разберемся, он уже никуда не денется. Спешки теперь нет. Утро вечера мудренее – слышал такое? Да и поздно для решений, устал я что-то… – сказал бритый и резко оборвал: – Хватит на сегодня.

Не задавая больше вопросов, Камал вызвал одного из телохранителей и велел ему отвести Арсена.

В коридоре навстречу им уже шли четыре человека – два пожилых партнера Сердара и охранники. Один из охранников нес одной рукой черный, с налипшими на него такими же темными камешками и песчинками, узкий продолговатый мешок; в другой руке на ремнях болтались два автомата. Второй держал свой груз двумя руками, так как его мешок был надрезан почти посередине.

Группа прошла в комнату, где охранники по знаку Сердара положили грязные мешки прямо на стол. Наиль и Белый, не скрывая удовлетворения и запачкав пальцы с перстнями, потыкали и помяли ими мешки. По приказу Сердара охранник вынул из надреза, по видимости, сделанного для проверки еще на заводе, один полиэтиленовый пакет и положил его на стол. Когда процедура изучения содержимого пакета закончилась и руки были оттерты от белой пыли, Сердар отправил Камала и охрану за дверь и обратился к пришедшим:

– Как видите сами, посылку я нашел. Все на месте. История с ее пропажей мне теперь почти ясна, я вам расскажу ее попозже. Смерть моего человека… Как это все было, мы, надеюсь, скоро узнаем. Я уверен, что это была попытка подставить нас и отстранить от нового трафика. Бездарные ослы! На что они надеялись? Я уверен, после такого прокола наши партнеры из России не будут особо обижаться за своего пропавшего человека. Есть вопрос о его здешних помощниках и с этим я уже разбираюсь. С афганцами я сам переговорю – они должны быть уверены, что только мы с вами контролируем и всегда будем контролировать пути по нашей территории. Мне нужно еще время, чтобы найти замену нашему погибшему на заводе человеку. Я уже попросил их взять паузу до моего приезда. Казахов я тоже поставил на временный стоп. Как мы и решили, мои люди уже принялись за работу по зачистке маршрута от всех посторонних.

Сердар на пару секунд замолк и продолжил:

– Я прошу вас об одном одолжении. Тот, кто забрал наш товар… Это совершенно случайный человек… Это очень давняя история, и вам она ни о чем не говорит… Но в моей жизни, как оказалось, она имеет свое место, завязанное на обязательствах. Я прошу оставить его, я ручаюсь за его молчание…

Наступила недолгая тишина, потом резко начал Наиль:

– Сердар, нас тоже когда-то кто-то и где-то выручал. Но все это в прошлом. Если бы мы цеплялись за прошлое – вряд ли мы сидели бы тут сейчас. Ты уже единоличным решением очень усложнил наши дела, и дал слово дальше идти по общему плану. Так что оставь свои личные слезы при себе и делай что положено.

Белый почти сразу же поддержал его:

– Сердар, о чем разговор? Не путай свое с нашим. Никаких свидетелей – о чем ты говоришь?! Ты что – от своих слов отойдешь?

Сердар не стал ни пояснять, ни повторять, только мрачно взглянул на них:

– Нет. Ладно. Забыли.

Сердар

На войне, где огромное число врагов ежедневно пытаются убить тебя любым доступным способом, у него быстро исчезло чувство ценности жизни, особенно чужой. В восемнадцать лет, отравленный идеологией и цинизмом военного бытия, еще не видевший всей красоты и чудес мира, не познавший полноты человеческих возможностей, не знающий цену ответственности за судьбы собственных детей и счастья общения с ними, солдат легче зрелого человека соглашается идти на риск потери собственной жизни взамен неизвестно точно чего. Может, ради проверки себя на прочность, или из любопытства, или возможности пострелять по живым мишеням и отобрать чужую жизнь, или под воздействием страшных рассказов политруков. В общем, много разных «или».

Обладая смелым и авантюристическим характером, он быстро стал одним из тех, для кого война была азартной игрой с высокими ставками, приносящей моральное и материальное удовлетворение. После демобилизации, когда его лишили этой возможности, он, как и многие участники любой войны, не мог найти в мирном обществе подходящее для себя место.

В поисках утраченных ощущений он уже готов был вернуться на сверхсрочную службу в Афганистан, но предложение приятеля-дальнобойщика прокатиться в качестве второго водителя из Питера в ряд городов Средней Азии резко изменило его планы. При виде спрятанного в кабине машины ружья его охватило радостное возбуждение от предвкушения битвы. Дальнейшее показало его истинное предназначение. Легко застреленные им в степи Казахстана два рэкетира и уход от погони вернули ему остроту жизни и пьянящее чувство силы и власти вооруженного человека.

В приграничных городах Узбекистана и Туркмении, наполненных бородатыми людьми в халатах, чалмах и тюбетейках, с окутанными черным покрывалом женщинами, с повсеместным запахом адраспана и восточными мелодиями, он будто бы вновь вернулся в бодрящую опасностью атмосферу. В Термезе, в группе подошедших к их автофургону ночных вымогателей, по условным сигналам и словам он вычислил таких же, как и он сам, бывших воинов-афганцев. Всего лишь несколько сказанных им слов предотвратило назревавшую бойню. Последующее застолье среди родных по духу людей окончательно определило его дальнейшую судьбу. В Питер он не вернулся.

Так и не почувствовавший ценность жизни, он легко ломал людей с обычной психикой. Приобретенная на войне привычка все решать быстро, без сомнений и с позиции силы, не свойственная большинству людей, вскоре вывела его местную преступную элиту. А два года, проведенные в Ташкентской тюрьме, только добавили ему свирепости и шрамов. Оттуда он вышел уже Сердаром.

Когда они с Камалом, своим молодым и таким же жестоким помощникам, отстрелили и передушили всех конкурентов в Бешкургане, где они обосновались, ему вновь чуть не стало скучно, но началась охота властей уже на него. Очень быстро поняв безнадежность войны с полицией, он, по совету проницательного не по годам Камала, стал покупать ее представителей. Нужны были большие деньги – соответственно, нужны были крупные дела… Круг если не замкнулся, то пошел по спирали.

Абитуриенты

Комната, куда по приказу Камала его привел охранник, была на удивление хороша для арестанта – просторная, чистая, с настоящей заправленной кроватью и большим окном без решетки. Сопровождавший его человек, без слов показав на широкое лежбище для сна, выключил свет и вышел. Послышался звук поворота ключа, ясно давший понять Арсену, что он не свободен.

За окном стояла ночь, но о сне не могло быть и речи. Стремительные события последних дней, приведшие к совершенно неожиданной встрече, были просто еще не переварены его сознанием. Страх и радость попеременно меняли его настроение. Действие пресловутого адреналина или еще чего, полученного от встречи с Сердаром-Владимиром, закончилось и теперь его тело опять ныло при каждом движении, голова после добавленного в драке удара по затылку, была вообще как чужая. Тем не менее, вскоре он начал постепенно приходить в более-менее терпимое состояние. Осознание происходящего медленно укреплялось в его пульсирующей голове; ища выход из этого положения, он начал присматриваться к окружающей обстановке. Первая внятная мысль была об этом: или в этом особняке не было специальной камеры для арестантов или посчитали лишним принять повышенные меры к охране его измятого тела – потому что лежал он на очень даже нормальной кровати в уютной светло-зеленой комнате с обычным окном.

Затем вновь пришла усталость, вялость, периодически накатывал шум в ушах и тошнота, но сон, приход которого ему бы очень пригодился, так и не шел. Конечно, события последних дней начисто вышибли его нервную систему из нормального состояния. Да и прошлую ночь он, можно сказать, не спал – был в бегах или дремал настороже – что тоже отнюдь не придавало силы.

«Может, попытаться убежать? – подумал он, и тут же сам отрезал: – Обратной дороги нет». Ему припомнился старый советский военный фильм с таким названием. Но события того фильма разыгрывались очень давно, и герой был военным человеком, жертвовавшим своей жизнью ради большой цели. А что сейчас он сам? Случайно попал в дурацкую ситуацию с очень плохим, вполне возможно, финалом. Хотя, все же у него есть надежда и, конечно, есть цель. Самая большая в жизни. Дети, жена. Он знал, что девочки по-настоящему любят его и как представил их заплаканные лица, даже застонал. А что жена? Он не знал и до сих пор не знает глубины ее привязанности к нему, она всегда шутит – «может, люблю тебя, пока ты меня любишь. Ты же сдался мне в плен?» Но она – она была для него всем! И он радостно и искренне подтверждал – да, сдался, сдался в плен, на всю жизнь! Очень он не любил ее огорчать, даже если она была неправа. Иногда, редко, в пылу ссоры у него вылетали какие-то обидные слова, за которые он позже корил себя и чувствовал последним скотом. Она была рождена только для ласковых слов.

Мысли, как всегда, жили своей жизнью и легко перелетали с одного на другое. «Неужели это он, Владимир? Вовка, Вало. Какой он теперь? Что будет теперь со мной? Могут ли события почти двадцатилетней давности сыграть на моей стороне. Неужели моя жизнь зависит не от того, какой я, что я не делал гнусных поступков, что я, вроде, неплохой человек, а зависит от какого-то прошлого, которое я и сам уже похоронил? Может, в том прошлом я делал что-то не так? Но я же был тогда совсем молодой, пацан. Ну матерился на улице, курил, деньги семейные иногда тырил… А где же мне еще их было взять? Да и то там копейки… За Женьку не впрягся, когда его хоккеист рубанул в садике, струсил… Но это же было так давно. В институте и на абитуре вроде тоже все было нормально, как у всех. С Вовкой тогда вообще скентовались, даже братанулись. Захочет ли сейчас этот бритоголовый вернуться назад, стать Владимиром?»

Он почти забыл, вернее, почти не вспоминал то короткое время поступления в институт. Их встречу и расставание. А ведь после этого два месяца ежедневно ждал от него ответа, перебирая все письма, телеграммы и квитанции в ячейке с буквой «Б» открытого стенда, стоявшего на столе первого этажа общежития, куда раскладывалась вся пришедшая почта. Сам написал ему три или четыре письма, но потом резко бросил это. «Раз не отвечает, значит – не хочет. Ну тогда и мне не нужно», – как помнил, примерно так он тогда объяснял себе причину молчания друга. Сейчас-то он знал, что в семнадцатилетнем возрасте восприятие многих событий оценивается по черно-белой шкале: в учет принимался факт свершившегося, а причина уже не имела особого значения.

Затем, как бывает в минуты отчаяния, когда трудно на что-либо опереться, он начал искать какие-то знаки судьбы, указывающие на возможный положительный исход. «Не может быть, чтобы через столько лет, совершенно случайно встретившись на чужбине, о которой когда-то даже не имели представления, два человека, рожденные в один день и бывшие когда-то друзьями, даже братьями, стали врагами. Ну не врагами, но что один из них был готов убить другого…»

Ночь вот-вот должна была смениться почти таким же темным утром нового дня, когда он опять встал с кровати и подошел к окну. На нем точно не было никакой решетки, и он хорошо видел освещенный яркой луной двор, темные кроны деревьев за дувалом, стоящую во дворе машину. «Где-то должна быть охрана или тут сигнализация? А может, нет сигнализации. Только дурак полезет добровольно во двор мафиози…».

Поняв бесполезность попыток уснуть, Арсен все же вновь прилег на кровать, и воспоминания, разбуженные неожиданной встречей с Владимиром, вновь пошли чередой, но уже более спокойно и упорядоченно. Младшие классы он почти не помнил – видимо потому, что они шли ровно и без больших эмоциональных всплесков. Конечно, помнил день, когда мама повела его в школу, в первый класс только открытой новой школы. Красивое трехэтажное здание из светлого кирпича с отдельным блоком для спортзала, столовой, мастерской и еще чего-то. Мама, как и прочие родители, осталась снаружи, когда, после речи директора и еще каких-то людей, двери были распахнуты и он оказался в потоке таких же мальчишек и девчонок, с шумом двигавшихся куда-то вглубь здания. Никогда не ходивший ни в ясли, ни в детский сад, можно сказать, росший вне социума, он внезапно оказался в бурлящей, кричащей и несущейся вдоль длинного ряда раздевалок толпе. Он не знал, куда ему идти, и на лестничной площадке, разделяющей детей на два потока, окончательно потерялся, растерялся и заплакал. Его «спасла» красивая черноволосая и чернобровая женщина, оказавшаяся его классным руководителем. Она успокоила его, спросила его фамилию, потом взяла за руку и отвела в его первый в жизни класс.

Арсену на несколько секунд стало печально при возникновении в памяти ее лица, потому что он знал, что через двадцать лет после этого ее убил сволочь-наркоман, ночью проникший в ее квартиру на первом этаже старинного дома.

Второй класс помнился какими-то зимними портфельными баталиями с одноклассниками, уроками английского и коротким, незначительным общением с девочкой, которую он вспоминал еще долгое время. У них оказались одинаковые чернильные авторучки и она, как поступают маленькие капризные девчонки, достаточно требовательно предложила поменяться ими. Она настояла и он беспрекословно исполнил ее желание. Может, в ее ручке был какой-нибудь скрытый дефект, но он ничего неисправного не обнаружил в ней позже, после домашнего осмотра, и вообще вскоре забыл про это. В третьем классе семья Арсена переехала в другой район и больше он никогда не был в той школе. Но та девчонка изредка внезапно приходила ему на память. Даже иногда он специально доставал родительский фотоальбом, где хранилась единственная черно-белая групповая фотография второклассников и с каким-то легким внутренним волнением рассматривал ее лицо. Он и сейчас помнил ее фамилию и имя, слегка повернувшееся на фото в сторону лицо с четким контуром чуть широковатых скул. В шестом или седьмом, когда он впервые по-настоящему, влюбился, и даже в начале дружбы с Региной, он заглядывал в тот старый альбом, как бы сравнивая их с ней.

С шестого-седьмого класса в плавно растущей его жизненной диаграмме начались уже остающиеся в памяти резкие скачки: первые сигареты, подаренный родителями магнитофон, интерес к девчонкам, знакомство с вином, грабежи в школьном гардеробе, стычки на улице, первые успехи в спорте, серьезный скандал с родителями и прочее, выходящее за рамки поведения примерного мальчика.

…До семнадцати лет их семья жила в среднего размера промышленном городе, расположенном недалеко от границы с Россией. Братья, сестра, родители – обычная советская семья. Лет до двенадцати жизнь его в основном проходила во дворе недавно построенного пятиэтажного дома или на берегу реки, где летом мальчишки ловили небольших рыбешек или просто купались. Под окнами первых этажей всегда цвели цветы, за которыми ухаживали как жильцы, так и дворники. Зимой чьи-нибудь отцы заливали из шланга дворовый каток. Было интересно смотреть, как парящая вода растекалась по снегу и поглощала его. Вода была горячая – в те времена никто не учитывал расход воды – ее просто брал чей-нибудь отец из ближайшего крана, видневшегося в дыре подвала дома.

По мере взросления местом обитания стал уже весь район, называемый в городе Роща. Возможно, когда-то там и была роща. Но сколько он помнил, там стояли панельные пятиэтажки, выкрашенные снаружи в розовый, желтый или зеленый цвет с коричневыми наружными рамами окон. Видимо, других красок у строителей не было, а может, это был какой-то советский стандарт.

Квартира его родителей была на пятом этаже, выше была только плоская крыша. Уже давно люди стали разбираться в выгодах и проигрышах жизни на верхних этажах. В основном, как оказалось, были только проигрыши. Но в те годы ему нравилось их жилище на самом верху. В его подъезде находился один из люков, через который можно было выбраться наверх. Выход на крышу никогда не запирался и мальчишки нередко по вечерам, лежа на краю крыши и свесив вниз головы, подсматривали за женщинами и девушками в окнах пятых этажей. Был большой плюс и с практической стороны – братья трясли там свои пыльные коврики и дорожки. А с другом-соседом умудрялись выколачивать даже его огромные и тяжелые ковры. Судя по размерам этих напольных покрытий, можно было понять, что соседи были достаточно состоятельными людьми. Действительно, отец Марата руководил заводом по производству утеплителей, мама была директором известного в городе гастронома. Зажиточными в те времена были семьи руководителей предприятий, работники торговли и общепита, таксисты, и конечно, партийные деятели не рядового звена. Но на улице, в своих подростковых компаниях, мальчишки не разделялись по материальному состоянию. В общем, выколачивали пыль все наравне.

Облако пыли окутывало ковер и, бывало, дотягивалось до самих выбивальщиков. Но они как-то не заморачивались, что эта пыль остается и на их головах и телах. Такие тогда были пацаны. Ничуть не грязнули, но, конечно, не каждый день принимали душ и гораздо меньше пеклись о личной гигиене – не задумываясь, курили «в солдатку» – то есть одну сигарету пускали по кругу на несколько человек, через горлышко пили из одной бутылки, откусывали от одного бутерброда. Даже дефицитную жевательную резинку могли пожевать по очереди. Проще были и заботы – как быстрее выкрутиться с домашним заданием и поручениями родителей, куда пойти, с кем и где погонять мяч или поиграть в догонялки в теплой мутной воде вырытого строителями котлована. В старших классах мысли были уже «посолиднее» – где найти денег, что сделать – с девчонкой погулять или, скинувшись на бутылку, послушать с друзьями магнитофонные записи битлов или «The Doors». Или совместить оба дела. Или сделать рейд в соседний район, нахлопать по голове попавшихся врасплох местных, отобрать у них мелочь и быстро вернуться назад. Бывало и такое. В те годы в одиночку, да и вообще, ходить по чужим районам было в прямом смысле опасно – местные сходу вычисляли чужака, и, если не спасали ноги, терялись деньги и приобретались синяки. Это было время, когда знали не то что бы соседей по лестничной площадке, но и половину жителей своего района, а сверстников – точно всех.

А вообще они, молодежь этих дворов, были довольны жизнью и здоровы душой и телом – был и спорт в дозированных количествах, и отдых «дикарями» на природе, и радость от пошива новых брюк и наличия трех рублей в кармане. Жили настоящим, не ломая голову о будущем. Кто не тянул в школе на «хорошо», шел в училище, без презренья называемое в их среде «шарагой», где получал рабочую профессию и зарабатывал неплохие деньги, пока друзья-ровесники сидели за партами девятого или десятого класса. Это было нормой, и эти ребята, реально оценивая свои способности, совершенно не стремились получить диплом о высшем образовании. Все для них было честно и понятно: училище – армия – работа – женитьба – автомобиль «Запорожец», «Москвич», «Жигули» или недосягаемая «Волга», других не было. Дальше они не загадывали – это было уже очень далеко и неинтересно. Более способные к учебе ставили другую планку – поступить в институт. Но способных во все времена было гораздо меньше, и не все попадали в ВУЗ, и не все доходили в нем до финиша. Диплом в те годы имел свое место и настоящий вес.

Новая жизнь для Арсена началась после окончания школы, когда он оторвался от родительского дома и уехал в другой город, и вообще в другую страну.

…Последний день в школе. Во всем большом Союзе, в единый для всех день, в том числе в их уже порядком надоевшем учебном заведении, проводился выпускной вечер. Все было чин чином – прически, одежда, цветы, улыбки. В пожарных ящиках с песком, кладовках уборщиц, сливных бачках унитазов и укромных уголках школьного двора лежали спрятанные бутылки вина. В эти дни во всех школах жестко соблюдалось негласное табу на воровство изделий этого рода. Кара для пойманного нарушителя была несоизмерима со стоимостью украденного.

Как и бывало всегда на любых мероприятиях, парни вышли на перекур на улицу, к школьной ограде. Сшитые на заказ новые немнущиеся костюмы из материала с синтетическими нитями подчеркивали стройность их уже почти сформировавшихся фигур. Сидя на невысоком решетчатом бетоне этого заборчика, они гоняли между собой бутылку вина. С этой точки хорошо просматривалась входная дверь школы. Хоть учителя, завучи и даже директор уже были как бы в прошедшем времени, некоторое уважение к ним еще оставалось в их душах. Пить внаглую из горла при них не хотелось, хотя в этот вечер спиртное в принципе не запрещалось.

Разговор парней шел в основном по актуальной для данного времени теме – кто куда пойдет после получения школьного аттестата, хотя и перемежался всякими непристойностями и громким ржанием.

Когда двери школы в очередной раз распахнулись, на его крыльце появилась девушка с золотыми волосами. В короткой черной юбке и светлой полупрозрачной блузке, высокая и яркая, она выделялась среди своих таких же сегодня наряженных не в школьную форму ровесниц. Красавица посмотрела в сторону сидящих на оградке парней и замахала им рукой.

– Арс, вон твоя рыжая тебя уже ищет. Бли-и-ин, Арс, неужели это она! Она в восьмом, помнишь, такая замухрышка была… – Марат, как обычно, был бесцеремонен. Он толкнул коленом Арсена, свистнул и тут же крикнул:

– Рыжая, тут мы, сейчас придем! – А потом спел: – «Он никуда не денется – влюбится и женится! Все равно он будет твой!»

… Шумный вечер перешел в ночь, а затем и в раннее утро. Школьный ансамбль давно окосел и разбрелся по своим друзьям и подругам, впервые за всю историю своего существования неосмотрительно оставив свои инструменты на растерзание желающим попеть и поиграть в меру имеющихся способностей. Народ стал как-то уже лениво или устало собираться на традиционную встречу рассвета. Регина не могла похвалиться фанатичной преданностью классу, поэтому предложила Арсену пройтись одним, без компании, что тоже устраивало его. Уже давно ему было ясно, что общественные коллективные мероприятия с перебором всеобщего восторга, неискренних пожеланий, восхваления и изображения спаянности компании не для его натуры. Грубо говоря – он не был подвержен стадному чувству.

Они шли в сторону протекавшей недалеко реки, и ему было приятно обнимать ее тонкие плечи и слышать любимый голос. Навстречу или по пути им попадались другие парочки и целые отряды таких же выпускников, даже из других школ и районов. Пожалуй, это было единственное в году утро с самыми доброжелательными молодыми людьми из разных частей города, машущими друг другу руками и кричавшими слова приветствий и поздравлений.

Они шли по асфальтированной дороге набережной, когда его золотоволосая подруга внезапно остановилась и заглянула ему в глаза:

– Арсен, что дальше? Пойдем по домам отсыпаться? Так не хочу домой… Перестала любить выходные из-за ссор с родителями. Когда я дома, у нас с ними все разговоры про наши с тобой отношения. Позавчера вообще был скандал с криками и слезами. Ну почему мы с тобой разных национальностей? Неужели это так важно?

Напоминание о родителях на минуту сбило с него хорошее настроение:

– Да ну их всех! Мои тоже бубнили про это, но я им сказал, что все будет так, как хочу – я люблю тебя и буду с тобой. Они что, надеются, если мы разъедемся, то конец нашей дружбе? Не переживай – все у нас будет хорошо и даже очень!

– Да, я уверена, родители тоже это понимают, но все равно пытаются нас разлучить. Что только они про тебя не говорят! – Заметив его изменившийся взгляд, она прикоснулась губами к его щеке и продолжила: – Арсенчик, скоро мы уедем из этого города. Все будет другое. Ты представляешь? Новые люди. Ты тоже наконец-то оторвешься от своих пацанов. Верность друзьям, ваши попойки и драки, Марат со своими подружками-проститутками… Тебе пора измениться.

– Да ладно, Регин! Нормальные все пацаны. А кто нас, можно сказать, познакомил? Мара. Подруг его ты всех знаешь, и неплохо, мне кажется, общаешься с ними. С чего это они вдруг стали проститутками? Юрку ты вообще братиком называешь. Давай, сменим тему.

Он быстро заводился, и она знала это:

– Давай! Ну так куда мы движемся, родной?

Он знал, что сегодня не будет ночевать дома – выпускной вечер просто не может закончиться банальным сном в домашней постели. В конце концов, всегда есть кто-то из друзей, готовых поддержать и действовать, тем более при том сокровище, которое лежало у него в кармане брюк.

Он сделал руками нечто вроде пасса фокусника и вынул из кармана ключи на синей веревочке.

– Чуфара-муфара, анда-баранда! К брату на хату! Он на три дня на соревнование уехал, ключи у меня. Он хоть и беспробудный… – Арсен специально протянул паузу и быстро закончил: – спортсмен, но чистоту и порядок очень даже любит. Сказал, что это от него подарок мне в связи с окончанием школы.

Она ловко выхватила у него из рук ключи, крутанула веревочку вокруг пальца и долгим взглядом посмотрела на него:

– Ну что же – подарок так подарок. Пусть сегодня будет твой день подарков.

Он до сих пор четко помнил все события того утра. Это уже не волновало его, но вызывало немного грустное чувство невозвратимости прошлого и благодарности ей. Это было глубоко личное и хранилось в дальнем закутке памяти, куда он старался не заглядывать с тех пор, как женился на Дане.

У брата была небольшая чистая и даже уютная квартирка, каким-то чудом доставшаяся ему как молодому специалисту и перспективному спортсмену. На стенках кухни были наклеены плакаты с известными борцами – Иван Ярыгин, Александр Медведь, Тейлор в момент необычайно эффектного броска его немцем Дитрихом, Хаджимукан с лихо закрученными усами. Единственная комната со столом, диваном, этажеркой с книгами, медалями и спортивными кубками. Кубки и медали – это личные достижения брата, за каждый из которых было пролито немало его спортивного пота. Гантели и гиря на полу органично дополняли аскетичный интерьер.

…Его переполняло чувство необычного счастья и радости, когда он, свежий и отдохнувший после бессонной ночи, стоя курил на балконе. Легкий ветерок приятно холодил голую грудь и разгонял в разные стороны сигаретный дым. Внизу привычно шумел город. Несколько раз он оборачивался и смотрел внутрь дома, на расправленный диван и спящую на нем Регину, на единственный в комнате стул, сегодня украшенный аккуратно висящей на нем женской одеждой. Она лежала на боку, подтянув одно колено и вытянув вторую ногу вдоль дивана, почти до головы завернувшись в простыню. Тонкая ткань только подчеркивала стройность ее фигуры, четко выделяя крутой, но плавный переход от талии к бедрам. Ему пришла мысль, что она чем-то напоминает тонкий изящный кувшин, стоявший у них дома на серванте. И что в девчонках очень мало физической силы, и что он всегда будет оберегать и защищать ее.

…Судя по тому, как чуть позже, уже на кухне, сидя на табуретке, он бессознательно щелчками гонял по столу пустую чашку, он думал о чем-то важном для него. Настолько он был поглощен своими мыслями, что не услышал, как она подошла сзади и обняла его. Через наброшенную простыню он спиной почувствовал тепло ее тела и упругую грудь. Не давая ему повернуть голову и встать, она прошептала ему в ухо:

– Ты доволен моим подарком, мальчик-немальчик? Чиста ли моя совесть перед тобой?! Пошли скрывать следы преступления…

При воспоминании о сделанном его сердце ускоренно застучало в груди, но язык уже успел выкинуть наружу последние его мысли:

– Регина, я поеду с тобой…

– Ты о чем, Арсик? Пора уже уходить?

– Да нет! Я про Томск. Бог с ней, Алма-Атой, никуда она не денется. Поеду с тобой и всей вашей гоп-компанией.

– Арсик, не дури. С ума сошел? Ты что, из-за этого? – Голос ее стал резким, она отпустила его, выпрямилась и кивнула головой в сторону комнаты. – Это было только сегодня, но не думай, что это будет постоянно! Не ломай свои планы – ты же хотел поступать в Алма-Ате. Мы же не расстаемся навсегда. Будем учиться в разных городах, на каникулах встречаться… Проверим чувства разлукой. Я же к осени приеду, и ты тоже. Потом на каникулах…

– Регина, я же люблю тебя! И без этого, что ты мне… Ну то, что было… там… – Он уже встал и также кивнул в сторону комнаты.

Наконец-то принятое решение сняло с него маску задумчивости и вернуло его в радостное и шутливое настроение:

– Я же без тебя могу прожить только два дня, а потом помру, как чудище в «Аленьком цветочке».

В подтверждение сказанного он рухнул на стул и, сложив на столе по-ученически руки, воткнулся в них головой:

– К черту Алма-Ату, все. Тема закрыта. Пошли. Ты же куда-то звала сейчас меня?

– Арс, Арс… Тебе бы все шутить… Ты точно сумасшедший…

Это действительно была сумасшедшая любовь, отбитая ими у неприязни родителей с обеих сторон. Неприязни, рожденной от принадлежности к разным национальностям и вере, в которую никто из них особо и не верил. К сожалению, с давних пор и до настоящего времени это явление имеет место во всем мире. Согласно Книге Бытия, оно родилось после того, когда Бог, разозленный гордыней и непослушанием людей, заставил их говорить на разных языках, и они перестали понимать друг друга, рассорились и разбрелись по земле, создали разные расы и веры и в конечном итоге перестали не только понимать, но и доверять и вообще любить друг друга. И теперь это недоверие, очнувшееся от дремы в их родителях, которые никогда даже не виделись, было серьезной помехой и испытанием для влюбленных. Поэтому уехать из города было бы даже очень полезно для их любви – уйти от надзора мам и пап, нудящих с двух сторон о невозможности их союза.

На этом месте Арсен будто бы споткнулся в своих воспоминаниях, потому что впереди маячила неприятная сцена разговора с родителями. Конечно, он уехал вместе с Региной в Томск, но с отцом они расстались очень нехорошо. Он вновь почувствовал угрызения совести за те слова, которые он наговорил в ответ на попытку отца обрисовать предстоящие жизненные проблемы и перспективы, которые ждут Арсена, если он женится на Регине. Тем не менее, они дали ему денег, и он уехал – какие нормальные родители будут воевать со своим дитем нечестными методами? Да и вообще?

Он «обошел» подробности этой сцены и устремился далее.

Их, уезжающих туда, в неизвестный ему Томск, было четверо – двое ребят и две девчонки, все из одного класса. Его родители совершенно не были рады, особенно тому, что он едет туда из-за своей подруги. Будь она не русской, а эстонкой или китаянкой, они были бы все равно против. Для его отца имело значение только принадлежность к его народу и мусульманской вере, хотя сам он был далек от религии – был скорее атеистом, но в то же время и скрытым антикоммунистом. Однако отец к этому времени уже утерял контроль над Арсеном и потому преград особых не было. Маму они с братьями очень любили, но никогда по-настоящему не слушались. Он был уверен – родители Регины тоже были абсолютно не готовы к тому, что в последний момент он увяжется за ней в эту чужую для него сторону. Надеялись, что он туда не поедет… Короче, его последнее решение застало всех врасплох и планы изменить они уже не могли, да и вряд ли это помогло бы.

В этом сибирском городке Арсен был удивлен почти белой ночью и очень красивыми деревянными домами. На улице скоро полночь – а видимость хорошая, даже дети еще бегают с мячом и гоняют на велосипедах.

Ночевали ребята у Колькиных родственников, очень добрых и внимательных людей; девчата тоже у кого-то из близких или знакомых их родителей.

На следующий день все они должны были встретиться в знаменитом старинном политехническом институте – приглядеться и определиться для предстоящего выбора факультета. Он до последнего не знал, куда сдать документы. Как оказалось, тут был гораздо шире выбор, чем он ожидал. Друг Коля конкретно был нацелен на автоматику и электромеханику – по совету своего двоюродного брата, уже зарабатывающего неплохие деньги на предприятии. Девчата тоже отнеслись к выбору ответственно – еще дома они решили сдавать документы на химический факультет. Особо никто из них не волновался – школьные баллы у них всех были достаточно высокие.

Прохладным сибирским утром они встретились у высоченных тяжелых деревянных дверей главного корпуса института, где находилась приемная комиссия, чтобы еще раз посмотреть проходные баллы и окончательно определиться с выбором будущей профессии.

Старинное здание с высокими потолками с массивными люстрами, гранитными истертыми ногами поколений лестницами и лепными перилами было впечатляющим и прекрасным в самом прямом смысле. Крепкие солидные двери аудиторий, уходящие ступенями вверх длинные ряды намертво закрепленных деревянных прочных столов с такими же надежными сидениями в лекционных залах, монументальность и ощущение почти столетнего возраста зданий создавали незабываемую и торжественную атмосферу.

Как выяснилось, Колькин проходной балл был значительно больше четырех с половиной, почти пять, но что абсолютно не смутило его друга. На других факультетах тоже были серьезные цифры, выше четырех. А вот химфак, как оказалось, имел самый низкий балл – наверное, самый низкий из всех! Очевидно, это было намеренно сделано для того, чтобы на него шло побольше парней, считавших этот факультет сугубо женским.

Со временем-то Арсен понял, что это был недочет школьной программы – потому что уроки химии оставляли впечатление, что химия – это формулы, молекулы, пробирки и колбы, не более. Совершенно не мужская профессия. Никто из учителей внятно не сказал или вообще сам не знал, что химическая отрасль – одна из самых тяжелых и опасных, что в основе очень и очень многих производств лежат эти самые химические процессы со своими взрывами, пожарами и отравлениями.

В общем, Арсен этого не знал. Он только ясно осознавал, что ему осенью будет восемнадцать лет, и, если он не поступит в этот институт, его непременно призовут в армию, в которую он не хотел попасть. Не хотел по двум причинам, первой из которых было нежелание расставаться с Региной. Мало кто из девушек дожидались своих парней оттуда – это он знал совершенно точно: при таком раскладе девчата или находили замену, или вообще выходили замуж, или поступали в какое-нибудь учебное заведение и становились на четыре года умнее парней, возвращавшихся из армии на два года тупее, чем были до нее. И эта возникшая разница конкретно препятствовала дальнейшему сближению двух сердец. Вторая причина: Арсен был уверен, что для него армией будет строительный батальон, что считалось у молодежи совершенно не почетным и почти позорным. Почему стройбат? – у него была неправильно сросшаяся кость руки, точнее, провал фаланги указательного пальца правой руки, полученный в результате неудачного удара в металлическую стойку автобусной остановки. Ему это не особо мешало, но на всех допризывных комиссиях медики на это обращали внимание. И даже сказали, что не то что в элитные войска – с таким дефектом его не возьмут в обычную пехоту. Армии, как скопления огромной группы ровесников, он не боялся – улицы научили, как держаться в обществе себе подобных, что говорить, что делать, – но служить в самом низу самого простого рода войск… В общем, ему очень не хотелось быть стройбатовцем, с лопатой вместо автомата, усмешками товарищей с боевых частей и подобному. В пацановском понимании стройбат был сборищем каких-то «чуханов» в грязных ватниках, сидящих возле носилок с бетоном.

Исходя из этих личных соображений, он подал документы туда, где был самый нижний проходной балл и куда была нацелена его подруга. Химия так химия. Как-то так ему было спокойней и надежней. Кольке он сказал, что хочет стать профессором Мендельбаевым, над чем они долго острили и хохотали.

После сдачи требуемых приемной комиссией документов все они получили направления в общежития. Теперь только вперед, на «абитуру». Они уже узнали, что это производное от слова «абитуриент». Общежитие тоже впечатлило его своим размером. Рядом стояла еще одна такая же девятиэтажка, напротив и вдоль улицы тянулись пятиэтажные здания – общежития других факультетов. Студгородок был настоящей частью города, с широкими дорогами, спортплощадками, прачечной, магазинами – не то, что в его Каменном. Целый район – и одни абитуриенты! Он до приезда в этот город представлял, что Томск – большая деревня с мужиками в валенках, а оказалось, что тут настоящий фестиваль жизни: день и ночь из распахнутых окон гремит музыка, допоздна слышны удары мяча о сетку спортивной площадки, стоит постоянный шум и говор молодого и бодрого народа. Можно сказать, что поначалу он был поражен веселостью и доброжелательностью обитателей студгородка. Чуть позже, пообвыкнув и приглядевшись, отсутствие агрессии Арсен объяснил себе тем, что все были приезжими и никто не рисковал лезть в чужой монастырь со своими уставами. Может, он и был отчасти прав, но надо признать, что и сам контингент студенческих районов Томска имел в большинстве своем уровень развития несколько выше среднего по стране среди ровесников и преследовал совершенно другие интересы.

Внутри общежитие оказалась гораздо хуже, чем снаружи. Сразу в глаза бросались разбитые двери с латками и дырами от часто переставляемых замков. Длинный замусоренный темный коридор, по обоим сторонам утыканный этими многострадальными дверями, заканчивался в торцах туалетом и умывальником. Пара общих кухонь с забитым мусоропроводами органично вписывались в картину общей неуютности. Встречались и распахнутые настежь в пустые комнаты двери. Все было как-то расколочено и не обжито. Уже позже, когда начался учебный год, он понял, что это было временное сезонное состояние, являющееся следствием того, что студенты разъехались на каникулы, в строительные отряды или еще куда и их комнаты остались без надзора, и на время их отсутствия в них заселяли абитуриентов, которые, конечно, не особо ценили и бережно относились к этим временным жилищам. В поисках дополнительной табуретки или вообще чего-нибудь эти недавние ученики, пользуясь отсутствием контроля, шарили по пустым комнатам, выбивая закрытые двери, выкручивая лампочки и утаскивая к себе нехитрую мебель.

По ордеру на временное заселение Арсену назначили комнату на четвертом этаже. Он со своим картонным прямоугольным чемоданом-чудовищем, с которым еще его папа или мама в свое время тоже ездили на учебу, поднялся на четвертый этаж, нашел комнату 405 и постучался. Никто не ответил, зато дверь сама приоткрылась от его несильных ударов. Он даже не заметил, что замка нет – настолько она в месте его нахождения была залатана и зияла дырами. Выбитый замок, оказывается, болтался на одном шурупе с обратной стороны. Никого в комнате не было. Четыре кровати с голыми сетками, стол, облезлая табуретка – все древнее, на стенах коричневыми полосками засохли раздавленные и вмазанные в известку насекомые.

Вспомнив эти заляпанные стены и запах забитого кухонного мусоропровода, Арсен слегка передернулся от брезгливости, но подумал, что тогда это его как-то не очень смущало.

Плохо, что дверь не запирается. Инструмента, чтобы привести замок в рабочее состояние, тоже не было. Чемодан он запрятал в шкаф – как оказалось, его называли иностранным словом «октант». Происхождение этого слова он до сих пор не узнал. Они, октанты, были у двери – четыре деревянных не сдвигаемых шкафчика, по два с двух сторон. Все того же коричневого цвета – в те времена это был самый распространенный цвет полов и дверей.

Арсен еще раз сбегал на первый этаж, где ему выдали матрас и комплект сероватого постельного белья. Освоив это почти пустое пространство, он пошел на третий этаж к Регине, посмотреть ее жилище. Там была уже полная комната девчат, которые успели обжиться и привести все в почти уютный вид. Регина быстро познакомила его с незнакомками – как оказалось, его землячками: одна, похожая на певицу Мирей Матье, Женя, с соседнего городка, вторая – Вера, из Талды-Кургана. Ну и Ира, его одноклассница.

Как-то так прошел первый день в общежитии, вечерело, он сидел на тумбочке в своей комнатушке, курил и смотрел в окно. Мысли его были разные и противоречивые. Может, зря он приехал в эту Сибирь? Хоть родина была одна для всех – СССР, все же это была совсем незнакомая ему Россия. Может, бросить все и уехать, пока не поздно? Теплая Алма-Ата с родственным народом…. А Регина? Ради нее он был готов на все. Поэтому он быстро отогнал версию с возвращением в родные края – он же не слабак, убежавший от первого испытания…

В коридоре постепенно нарастал шум, периодически слышались какие-то дикие крики, топот ног. Конечно, это немного напрягало его – все же не в своем районе, где он больше сам нервировал других. После десяти часов он примотал к гвоздю в косяке открученной с мусоропровода проволокой ручку входной двери, придвинул к ней тумбочку и, не раздеваясь, прилег на кровать. На фоне мерного шума находившегося рядом какого-то предприятия он задремал, но ближе к полночи подпрыгнул на койке от страшного грохота. Это поставленная им в качестве баррикады тумбочка отлетала от двери. С двух-трех чьих-то пинков проволочка окончательно оторвалась и в проеме нарисовался мужской силуэт. От неожиданности Арсен вскочил с кровати, вошедший тоже в недоумении смотрел на него – в комнате-то темно и после освещенного коридора не очень видно, с кем имеешь дело. Наверняка, пришелец знал, что комната ранее пустовала и был удивлен встречей. Нетвердая походка выдавала, что он сильно нетрезв.

– Ты к-кто?

– Меня поселили сюда, буду сдавать экзамены…

– А-а, абитура… Есть выпить? От-т-куда сам?

– Нет ничего, только сегодня приехал. Из Каменного… Ты что-то хотел с меня? – Арсен уже взял себя в руки и был готов к неприятностям, так как знал, что данная с первого раза слабина потом сложно исправляется.

Тот немного прошел вперед, пошатался, что-то невнятно промычал, развернулся и вышел. Арсен выдохнул с облегчением, снова замотал дверь и вернул на место ненадежную баррикаду. «Так хоть врасплох не захватят», – подумал он.

Уже потом, погрузившись в студенческую жизнь, он узнал, что в общежитиях почти круглогодично проживают посторонние люди – не студенты и не абитуриенты. Конечно, летом, когда наступает время абитуриентов, встречаются и студенты, сдающие «хвосты», и работники ремонтной бригады из студентов, или просто еще не уехавшие на каникулы или в строительный студенческий отряд. Но была и еще одна из категорий так называемых «вечных студентов» – не тех, которые по нескольку лет застревают на одном курсе, а тех, которых выгнали из института, но они продолжают годами обитать в общежитии на нелегальном положении. Часть из них работает в городе, часть вахтами на таежных буровых, часть откровенно болтается без дела, но при этом с общагой не расстаются и чувствуют себя в ней как у себя дома. В те времена это особо не преследовалось ни деканатом, ни милицией. Хотя изредка по ночам проводились в прямом смысле облавы, возглавляемые студентами-дружинниками: блокировались этажи, заходили с обыском во все комнаты, где не открывали – выбивали замок. Целью этих ночных облав было в основном выселение нелегалов – этих уже не студентов. Ну и , конечно, поймать парня в женской комнате. Дружинников, конечно, студенты крепко недолюбливали, но приходилось принимать их существование как данное и неизбежное зло.

В общем, этим отчисленным со студентами жить было весело, да и другого жилья у них обычно и не было. Неудавшиеся студенты, не желающие возвращаться к обычной жизни у себя дома. В некотором роде этот народ даже был интересным – в прошлом многие неплохо учились, потом поднабрались жизненного опыта на северных вахтах, часто имели неплохие деньги, которые безжалостно пропивали и просаживали за картами. Но жизнь вдали от родителей, эта полная свобода – не все ее выдерживали. Многие спивались…

Его воспоминания были поначалу как черно-белое кино, без ярких цветов. Он уже подзабыл многие события школьного периода. Но приблизившись ко времени, когда он стал абитуриентом, он прокручивал в голове уже цветной широкоформатный документальный фильм своего прошлого. Он сосредоточился на этом и это начало выстраиваться в определенную последовательность, приобретая четкие цвета и обрастая забытыми подробностями. Плохих моментов было немного, да и он старался вообще их проскакивать, вытаскивая из памяти только хорошие эпизоды.

Они с Региной в очередной раз просматривали экзаменационные вопросы. Он лежал на кровати, она сидела рядом. Он в пол-уха слушал Регину, в одной руке держа местную газету и небрежно ее просматривая. Вторая рука лежала на ее бедре под столом. Она что-то записывала на листочке и проговаривала это вслух, периодически сбрасывая с себя его руку. Он уже хотел было окончательно забросить газету, встать и запереть дверь, когда она сама отворилась и в комнату вошли два парня. Один – темноволосый красавец, синеглазый, с небольшим вертикальным шрамом под левым глазом и черными усами, в темно-синих джинсах и приталенной рубашке, взгляд самоуверенный; второй – в обычном неброском дорожно-спортивном костюме, похож на корейца, худой и высокий. По сумкам и чемоданам в их руках было понятно, что это такие же как он, прибывшие сдавать вступительные экзамены.

Синеглазый с приглушенным стуком бросил на пол мягкий, с виду кожаный или из хорошего заменителя, чемодан, приветственно поднял руку, в которой держал небольшой серый листок, и весело проговорил:

– Привет компании! Да тут точно не монастырь! Я – Владимир. Поселили в эту комнату к… – он сделал паузу, оглядел их по очереди и закончил, – вам.

Рука Арсена уже была не под столом. Регина спокойно сидела и смотрела на вошедших. Синеглазый продолжал:

– Где-то тут должно быть мое койко-место, как написано в этой бумажке. Ну и слова тут военные. Койко-место… Столо-стуло… Институто…

Второй удивленно смотрел на Регину и представился почему-то ей:

– Я Яков, Яша. Тоже тут должен жить. Тоже сюда дали направление поселиться.

Арсен, утомленный занятиями и уже было заскучавший по мужскому обществу, радостно спрыгнул с кровати и двинулся к ним навстречу.

– Здорово, мужики! Я Арсен. Откуда приехали? Я с Казахстана, с Каменного, слышали про такой? Это моя подруга Регина. Мы тут немного готовимся к экзаменам. Ну теперь будет еще веселее! Сами откуда?

Синеглазый, представившийся Владимиром, вытянулся, красивым движением приставил к виску правую руку и серьезно, по-военному доложил:

– Город Питер, точнее, Ленинград, РСФСР, холост, судимости пока не имею, год рождения 1962, 16 сентября. Пьющий, гулящий и … тому подобное!

Закончив, он весело подмигнул Регине и захохотал. Она улыбнулась.

– А я из Киргизии… – с первого впечатления Яков тянул на очень скромного мальчика.

Арсен сильно удивился словам синеглазого и даже не дал договорить Яше, так и не узнав в тот день, из какого города или села он приехал:

– Ничего себе! В натуре!? Я тоже родился 16 сентября 1962!

Синеглазый ухмыльнулся:

– Ну значит, мы тезки! А, нет, пардон – не тезки, а ровесники, причем самые настоящие! Братья-близнецы, двойняшки! Надо же, первый раз такое. Надо нам эту встречу родственников отметить! Где тут сибирские трактиры-рестораны с медведями на цепи?

Говоря это, он оглядел убогую комнату с изрешеченной дверью и закончил уже другим тоном:

– А че тут такая сифотень? Оп! Извините, Регина – три дня общался с проводниками и подхватил их жаргон.

С этими словами синеглазый придвинул ногой свой чемодан к свободной койке и сел на ее голую сетку. Немного порывшись в модной дорожной сумке, перекинутой через плечо и никем из присутствующих вообще ранее не видавших такой модели, извлек какой-то предмет в чехле и со словами «всем сидеть на местах и не двигаться», вышел. Никто ничего не понял. Но Арсен понял, что обучение на сегодня для него точно закончилось. Он переглянулся с Региной и она собрала со стола разложенные листочки и тетради. Парень, назвавшийся Яшей, смущенно стоял, видимо, ожидая, что кто-нибудь укажет ему, что делать дальше. Потом тоже присел на кровать.

Так прошло минут пять-десять. Конечно, был обычный в такой обстановке разговор о предстоящих экзаменах, выбранной специальности и подобное. Наконец дверь открылась и на пороге появился их новый черноусо-синеглазый знакомый, в руках его уже не было того зачехленного предмета, но был какой-то бланк, которым он помахал им:

– Дамы и господа, переезжаем. Личное имущество в руки и за мной, в любую комнату с целыми дверями и с такими же красивыми, как Регина, соседками.

– Да ты что? Как это? А можно так? Нас же сюда поселили, – удивленно спросил Арсен, приученный советской властью чуть не дословно выполнять все, что пишут на бланках или говорят официальные лица, к которым он относил и кастеляншу.

Владимир твердо посмотрел на него:

– Все нормательно, брат. Не зря же мои родители дипломаты. Я же яблоко от их яблони…

При этих словах, Регина, читавшая до этого что-то в брошенной на столе газете, оторвалась от нее и бросила взгляд на этого шустрого сына дипломатов, который, уже веселясь, продолжал:

– Я был у кастелянши, объяснил ей при помощи сувенирно-подарочного языка – знаете такой простой и древний язык? – тяжесть нашего положения. Нас перепишут в другую комнату, номер и фамилии впишем сами в эту бумажку. Короче – берем шмотки и за мной. Яша, тащи свои корейские сладости! Я знаю про них. В поезде один, похожий на тебя, угостил. До сих пор слезами обливаюсь, но песню его выучил. И Владимир затянул непонятную для Арсена и Регины песню:

– Моя милая в лесу, я ей чартоги несу, паби, тоги….

Как бывает в этом возрасте и подобной обстановке, парни быстро нашли общий язык, можно сказать, сходу сдружились. Уже в первый день была определена иерархия в их отношениях: Арсен и Владимир были с переменным успехом на равных, Яша был безнадежно ведомым.

На следующий день, когда они стояли в коридоре и курили у открытого окна, Арсен спросил Владимира, правда ли то, что его родители дипломаты. На что тот просто ответил, что это правда. Продолжение разговора было примерно таким:

– А че ты сюда ломанулся? С Ленинграда – в Сибирь. Типа ссылки? Я ладно – из-за Регинки. Ты то мог, поди, по следам родителей – в международный. Или в Прибалтику куда.

На лице Владимира, и так искривленного от дыма зажатой во рту сигареты, мелькнула недовольная гримаса:

– Арсен, да ну их всех! Достали своей опекой! Куда ни сунься – а, это сын Шевцовых! Тошнит на хрен. Даже пацаны во дворе поначалу косились… Хотел меня папаня в этот МГМИО или МГМИМО устроить – я им назло сюда и уехал. Они даже не знают, где я и в какой институт сдал документы. Оставил им записку, что уехал и напишу или позвоню, когда сдам все экзамены. Вообще никто не знает! Да ты не бери в голову – у них своя, у меня своя жизнь!

Удивительно – они действительно оказались абсолютными ровесниками, год в год, месяц в месяц, день в день. И кроме этого – у них было одинаковое отношение ко многим вещам, имеющим большое значение в семнадцать лет. Поэтому сразу и легко, как это делают родственные души, стали звать друг друга «брат». Кроме всех здоровых качеств, присущих в этом возрасте юношам, у нового друга были какие-то особые чрезвычайно синие глаза и поразительно острое зрение. То, что он с Яшей могли прочесть только с расстояния в один метр, Володя на зависть им читал им с трех метров. Его средний балл школьного аттестата был тоже на высоте – около пяти.

Через пару дней к ним в комнату заселили четвертого человека. Он им сразу не понравился. В том возрасте они были жестоки в суждениях и поступках. Пришедший парнишка был высокий, тощий, и очень белый – именно белый, а не бледный. Черные штаны коротковаты, черные полуботинки надеты почему-то на голую ногу. Наверное, он чем-то болел, но их это тогда не интересовало. Внешний вид, как тогда говорили, чмошный. Но это была не беда – тогда проще относились к тому, во что ты одет. Его ошибка его была в другом.

– Как зовут тебя?

– Андрей Иванович.

И это честным голосом, с пожатием рук. Они вначале захохотали, но потом поняли, что этот чудик говорит всерьез. Для них это был какой-то инопланетянин. Андрей Иванович… До окончания вуза, можно сказать, парни не слышали и не знали отчеств своих ровесников и не интересовались, где их папы-мамы работают. А тут…

Андрей Иванович оказался его земляком, с близлежащего села. Арсен сильно удивился, что в их краю есть пацаны с отчествами. Конечно, Андрей сразу же стал объектом насмешек и порой даже издевательств. После очередной шутки с их стороны он ушел от них в другую комнату. Произошло это следующим образом.

Они сидели втроем, играли в карты, в так называемую «тысячу». Арсен и Володя дымили сигаретами, когда зашел Андрей, обхвативший двумя руками свернутый полосатый матрас.

– Андрей Иванович, что это вы хотите свой обосс… матрас на новый заменить? Не поможет, – начал Володя, держа сигарету в губах и отклоняя лицо от ее дыма.

– Решил на двух матрасах спать, принцесса на горошине? Все ждешь жениха? – добавил Арсен и изобразил непристойный жест.

– Да нет, мой матрас почему-то рваный, попросил у кастелянши его заменить, вот дали… Я старый сейчас отнесу, сдам.

С этими словами Андрей Иванович прислонил свой рулон к встроенному шкафчику, свернул лежащий на своей койке матрас и вышел с ним из комнаты.

Они с Владимиром как сговорились – лишь бы напакостить ему – вскочили, заметались – что бы сделать с этим матрасом? Арсен предложил его облить водой или остатками чая. Но Володя схватил его и молча выскочил в коридор. Примчался он через пару минут, и, быстро взяв в руки свои карты, сказал:

– Все, сидим тихо, играем, Андрея вообще не видели. Вообще!

Яша по своему правильному воспитанию никогда не пакостил Андрею и вообще не подбивал на авантюры, но всегда был на стороне Владимира и Арсена. А куда ему было деваться, живя с ними в одной комнате?

Вскоре вернулся Андрей. Они продолжали кидать карты, курить, лишь коротко взглянули на него.

– Да ладно, куда вы его спрятали? – прерывая молчание, спросил Андрей, обводя глазами комнату.

Они не отрывались от игры, как будто не поняли или не слышали.

– Да ладно, шутники, где он? – Андрей начал заглядывать под матрасы и койки.

– Э-э, че там потерял в моей кровати? Не трогать грязными руками! – сказал Владимир, когда Андрей приступил к осмотру его постели.

– Да хватит вам, отдайте мой матрас.

Отогнув углы всех заправленных кроватей и убедившись, что там его нет, Андрей полез смотреть по шкафам. Они приостановили игру.

– Андрюха, че ты там ищешь? Хорош шарить по чужим октантам.

– Да отдайте мой матрас!

– Какой матрас? Ты же сам его, наверно, утром унес, пока мы спали. Я еще подумал, что ты наконец-то свалил от нас. – Вовка покрутил пальцем и указал на дверь.

– Да другой матрас, я же только что занес его, а свой сдал.

– Ты что? Ты сюда не заходил ни с каким матрасом. Может, комнаты перепутал? – Арсен словил тему и четко включился в Володин спектакль.

– Да хватит вам притворяться, я же его тут положил, вы еще в карты играли… Пацаны, отдайте!

Они уже в три голоса закричали:

– Да ты сдурел что ли? Тебя вообще тут не было, нафиг нам твой матрас не нужен! Что-то ты путаешь, может, переучился? Или вообще шизанулся? Слышал, на фэтэфэ пацан с ума сошел?

Действительно, недавно среди абитуриентов распространился слух, что в соседнем общежитии физико-технического факультета от чрезмерной подготовки к экзаменам сошел с ума какой-то паренек и его забрали домой приехавшие родители.

В общем, жестковатый розыгрыш продолжался:

– Да пошел ты… Иди, ищи у соседей, может, ты точно комнаты перепутал! Или иди сразу в психушку…

Андрей вышел из комнаты, видимо по соседям пошел. Вернулся он какой-то потерянный, сел на свою оголенную койку и тихо заговорил сам с собой:

– Вроде я брал матрас, новый… Хотел заменить. Занес сюда, вы тут сидели…

– Да кончай, Андрюха. Ты точно не в себе, уже мерещится что-то. Пора лечиться.

Андрей смотрит в пол и дальше что-то бормочет. Они уже не выдерживают, начинается дикий хохот. Наконец Володя говорит:

– Иди на шестой этаж, в комнате 615 спроси у девчат, они отдадут.

После этого Андрей Иванович ушел от них, скорее всего, нашел равных себе товарищей.

С появлением этих ребят произошли и некоторые изменения в распорядке жизни Регины. Она стала много времени проводить в их мужской компании. Конечно, как и было раньше, Арсен и Регина продолжали уединенные прогулки, походы в кино и все то, чем занимаются влюбленные молодые люди. Но, тем не менее, она стала предпочитать их общество девчонкам из своей комнаты. Парни тоже легко приняли ее. Арсен совершенно не задумывался о причине этой перемены в ней и был даже рад, потому что при таком раскладе рядом была и любимая и новые товарищи – наконец-то получилось то, что он не смог сделать в школьные годы – соединить эти две очень важные для него части.

…Стоял жаркий июльский день. В этом городе погода легко менялась с прохладной на душно-жаркую и наоборот. В такие дни, надеясь спастись от духоты, парни заливали ведром воду на пол, не заботясь о последствиях, грозящих расположенной под ними комнате. Вряд ли это добавляло прохлады, но психологическое воздействие имело. Протекающая недалеко от студенческого городка достаточно большая река Томь, казалось, тоже могла бы подарить спасительную свежесть на своих берегах, но и там были свои занозы: в самом начале абитуриентства Арсен и Регина несколько раз ходили на нее в надежде охладиться в воде и позагорать, но комары быстро отбили желание проводить таким образом время.

Сдав очередной экзамен, их четверка после обеда неторопливо и бесцельно шла в сторону Лагерного сада – огромного парка на берегу этой реки. Внезапно Арсен почувствовал, что напряжение последних дней, связанное то ли со сдачей экзаменов, то ли еще с чем-то лично внутренним, требует выхода. Они как раз проходили мимо большого продуктового магазина с названием «Универсам» и новомодной системой самообслуживания. Недолго думая, он нашел простое для него решение, сразу обращаясь ко всем:

– Что за дела, мы сдали уже третий экзамен или нет!? Давайте-ка заглянем в маг, возьмем чего-нибудь стоящего, отметим это событие! Да и пожрать надо купить.

Владимир сразу же сказал, что его мысли были точно такие, но он не хотел лезть поперек батьки в пекло – все-таки Арсен родился утром, а он – в обед. Яша, как всегда, молча поддерживал предложения своих товарищей. Против была Регина:

– Мальчики! Арсен! Да ну тебя с этими дворовыми привычками. Пить, отмечать… Это и не женское дело. Пейте сами. Я лучше в кино схожу. Кто со мной? Вова, пойдешь со мной? Да пошли, пошли, пошли!

Она шутливо обняла рукой Владимира за плечи и стала оттягивать его в сторону. Под этим неожиданным захватом он вынужденно сделал два шага в сторону, но потом уперся, и глядя ей в глаза, аккуратно освободился от объятия и отрицательно замотал головой.

Регина сказала, что не будет дожидаться их возвращения из магазина и ушла вперед. Арсен не стал ни уговаривать ее, ни пытаться задержать. Вообще в последние дни в их отношениях появился новый оттенок. «Что-то не очень хочется, давай в другой раз сходим, мне надо еще кое-что доделать, сходи без меня» – подобные по смыслу слова стали чаще появляться в ее ответах на его обычные предложения. Он, не думая даже напрягаться в поисках истины, объяснял себе это ее серьезным отношением к учебе, иногда даже радуясь ее отказам, дающим возможность провести время в чисто мужской компании.

В тот вечер Арсен уже больше не видел ее, так как началось их мужское мероприятие. Пили купленную водку. Во избежание случайного захода каких-нибудь уже студентов и вообще лишних ртов закрылись на замок и вообще соблюдали некую конспирацию. «Лишний рот страшнее пистолета» – никто еще не опроверг эту студенческую поговорку. Дурачась, Володя придумал пароль для входа в комнату после посещения туалета или похода на кухню: стучащий кричал «нас обманули!», находящийся в комнате отвечал «нас обокрали!». Иногда «нас обо…али». Полная бессмыслица, но тогда это казалось очень смешным. Яков особого энтузиазма к питью спиртного не проявил, но товарищей не мог оставить. Как выяснилось в процессе, он вообще до этого не пил ничего алкогольного – абсолютно ничего! Для них с Володей это было очень удивительно, но со временем Арсен убедился, что ребята с южных республик гораздо позже начинают знакомиться со спиртным, нежели живущие севернее.

Скоро Яшу замутило, он успел добежать до туалета, потом вообще выпал из строя, переместившись из-за стола на свою кровать и мгновенно заснув на ней. Володя решил, что нужно идти в горсад – так назывался парк в центре города, где вечерами, как и почти во всех городах того времени, были танцы. Слово «дискотека» еще только зарождалось.

– Арсен, па-а-а-шли на танцы в парк. Танцы-шманцы-обжиманцы! Посмотрим местных интеллигентов. Девчонок зацепим! Хоть у тебя есть Регинка, все равно пошли со мной. Ты же не оставишь брата в таком тяжелом положении!

Хоть Арсен был достаточно нетрезв, в нем возникло небольшое напряжение, но показать его, а тем более отступать, было нельзя – товарищ не понял бы его отказа. Дело было в том, что в родном городе Арсена с давних времен присутствовала плохо скрываемая конфронтация на национальной основе. Город был промышленный – заводы во время войны перекочевали в него из России, строили их тоже специалисты оттуда, которые потом на них и остались работать. Как часто бывает при таком искусственном смешении народов, начались трения между местным и приезжим людом. Иногда стычки вспыхивали даже по незначительным поводам. Невзирая на заявленное еще Лениным братство народов, национализм в СССР так до конца и не искоренился. И это гнусное явление, конечно, присутствовало в парке, на танцплощадке. Там часто были достаточно жестокие драки на этой почве. Да и в повседневной жизни эта отвратительная вещь нет-нет и проявлялась в разных формах. Во дворах пацаны, конечно, дружили, не заостряясь на своей принадлежности к той или иной национальности или расе. Но глобально, в душе, каждый все же был за своих…

В горсаде было многолюдно и шумно. Горели фонари, слабо освещая еще не совсем темные аллеи, по которым двигалась молодежь, в глубине слышалась музыка. Попадались какие-то скульптуры и высокие клумбы с цветами, тут и там стояли кучки молодых людей. Конечно, были слышны в разговорах и маты – но, казалось, это никого не корежило. Практически все как в парке его родного города. В целом обстановка была нормальная, не как он ожидал – не было нафантазированных дремучих сибирских забулдыг в кирзовых сапогах. Город-то был студенческий, научный, да и вообще развитый во всех отношениях. Уже позже они пытались посчитать, сколько вузов в нем. Насчитали штук восемь.

Конечно, где-то должна была быть и местная шантрапа-блатата. Как же без них – хозяев этого района? Но пока все было нормально. Они купили в фанерном киоске, облепленном бумажными афишами, билеты для входа на огороженную сеткой площадку для танцев, откуда и гремела на весь парк музыка. Вначале держались вместе, потому что не было никаких знакомых, ни тем более друзей. Но не могло же так продолжаться весь вечер – вдвоем как дураки…

Володя повертел головой по сторонам и загасил очередную сигарету:

– Ну все, брат! Я пошел. С тобой хорошо, но с девчонками сегодня лучше. Мы же для этого пришли сюда? Если кого сниму, то тебя пер-ду-преж-ду, чтоб не ждал. Давай тоже, вперед! Самолет – хорошо, пароход – хорошо, Регинка – хорошо, а оленя лучше! Ха-ха!

Владимир был заметен среди парней вообще – в дефицитных в те времена синих фирменных джинсах и батнике, с яркими глазами, черноволосый, с усами как у Боярского. Действительно, он был похож на этого популярнейшего в то время актера и певца, чем сразу привлекал внимание. И разговаривал он свободно и вел себя так же. Минуты через три Вова уже танцевал с невысокой стройной девчонкой в короткой красной юбке. Они что-то говорили друг другу – он наклоняясь к ней, она поднимая к его уху свою головку – и хохотали. Медленная музыка сменилась быстрым танцем. Дальше его друг растворился среди этого пляшущего народа.

Хоть душа Арсена и была неспокойна из-за оставшейся в общежитии Регины, ему поначалу не хотелось уходить, коль уж оказался здесь – все же это была новая обстановка, да и без предупреждения Владимира тихо исчезнуть он не мог. В общем, он стоял в дурацком ожидании, что кто-то обратит на него внимание. Но никого из этих парней и девушек совершенно не интересовал этот явно приехавший из каких-то степей или тундры парень. Пару раз он пытался пристроиться и потанцевать в каком-нибудь круге, но это – было заметно по лицам и поведению парней – им не нравилось.

Через полчаса одинокого стояния Арсен начал подумывать о возвращении в общежитие и о том, что нужно сказать об этом Владимиру, которого он изредка разглядывал в общей массе танцующих.

Наконец, окончательно решив уходить, когда большинство молодежи опять пошло под очередную песню составлять свои танцевальные круги, он вдоль сетки двинулся к выходу, одновременно выглядывая Владимира. Его он не увидел, но через грохочущую музыку услышал впереди себя, там, где должен был быть выход, крики. Среди ритмично двигающихся голов появилось какое-то инородное колыхание. Арсен и так был весь вечер в парке в ожидании какой-либо неприятности и не сильно удивился начавшейся, судя по шуму, драке. Музыку внезапно отключили и в наступившей тишине стали слышны вскрики и глухие звуки ударов. Так как выход был в той же стороне, он продолжил свое движение, стараясь обойти место потасовки и заодно найти товарища. Он удивился и поначалу ощутил неприятную пустоту рук, когда увидел, что у сетки отбивается Володя. С одной его ноздри в фирменные усы стекала струйка крови, волосы были всклокочены, светлый батник то ли расстегнут, то ли порван до середины. Синие глаза его бешено сверкали, и он молча бился с тремя что-то кричащими парнями. У Владимира не было возможности для маневра из-за сетки за спиной, поэтому он периодически пропускал удары от стоящих справа и слева. Но в какой-то момент он, увернувшись от руки находившегося слева, на обратном развороте нанес правой рукой очень жесткий удар по челюсти стоявшего перед ним длинного парня в синей джинсовой куртке. У того дернулась голова и он, не сгибаясь, как столб, начал падать назад, открывая дорогу к бегству.

– Вовка, сюда! – Арсен как раз продирался через толпу к нему, лихорадочно соображая, как помочь товарищу и самому не сильно схлопотать. Не тут-то было….

–Ну-ка стоять, черный! – угрожающе сказал кто-то сзади и схватил его за ворот рубашки.

Наконец Арсен «включился» – как учил его старший брат, он, поворачиваясь всем корпусом направо, выбросил туда же напрягшуюся правую руку. Удар пришелся сбоку в чей-то нос. Он только почувствовал кулаком слабый хруст и увидел закрывшего ладонями лицо парня с залысинами, из-под пальцев которого сразу обильно потекла кровь. Страх окончательно пропал, сменившись каким-то то ли отчаянием, то ли злобой. Не ожидавшие столь быстрого и жесткого отпора его недоброжелатели оторопели. Арсену казалось, что тут все против него, но это уже не имело значения. Он сделал быстрый шаг вперед и нанес удар головой – уже намеченный и точный – в переносицу какому-то пузатому танцору в цветной рубашке. Сам собой вырвался крик – «ну кто еще, с-суки!»

Тут же с таким же ревом, расталкивая стоящих, сбоку от него вылетел Володя. Глаза друга дико и весело пробежались по Арсену и двум пострадавшим от его атаки.

– Атас, Арсен, сматываем удочки! – быстро проговорил он и рванул его за руку.

Опешившие от происшедшего, от их свирепого вида и диких криков, парни и девушки отскакивали в стороны, открывая путь к выходу.

– Открывай, бл…, убью! – от страшной угрозы Владимира стоявший на калитке проверяльщик входных билетов с красной повязкой на руке резво отпрыгнул куда-то в толпу.

Дверка оказалась не закрытой и от пинка широко распахнулась. С минуту они бежали рядом, пока возле какого-то фонтанчика Владимир не остановился. Возбуждение от драки или алкоголь все еще подавляли его чувство самосохранения:

– Да все уже, Арсен. Хорош бегать. Дай я рожу отмою и батник постираю. Вон кран торчит.

Арсену не хотелось геройствовать, и он попытался увести товарища:

– Пошли, Вало, дома отстираешь. Сейчас местные соберутся – по-моему, ты их пацана жестко рубанул, и я кому-то нос сломал – будут нас искать. Давай, уходим! Нас тут двоих затопчут колхозом.

– Да все, закончилось. Нам дали, мы ответили, все нормально, – Володя упрямо не хотел уходить. Может, в их Ленинграде еще действовали какие-то честные правила из прошлого, типа «один на один и нет других претензий», но в городе Арсена «один на один» или, как еще говорили – «раз на раз», осталось преимущественно среди своих внутренних разборок, для выяснения, кто реально круче другого. В остальных случаях без угрызений совести легко нападали толпой, особенно на чужих.

Владимир неспешно отмылся, застегнул оставшиеся пуговицы, продемонстрировал Арсену свои ссадины и шишки и только после этого согласился идти на центральный выход.

Как Арсен и предчувствовал, так и случилось. Он стоял метрах в пяти-шести сбоку от товарища и торопил его, когда из кустов стали вылезать парни. Двое почти вплотную подошли к Владимиру и перекрыли дорогу, из темноты продолжали появляться другие фигуры. Уже виденный Арсеном в падении от Вовкиной руки длинный в синем джинсовом пиджаке вышел откуда-то сзади его друга и быстро двинулся к стоящим. Правая его рука была согнута в локте и прижата к груди, словно он прятал что-то под мышкой. Было что-то страшное в его семенящей походке и этой неподвижной голове.

Времени уже не было на объяснения и размышления, снова включился внутренний автомат. В два прыжка Арсен долетел к стоящим. Третий прыжок с пинком ноги должен был сбить приближающегося долговязого любителя джинсовых курток.

Внезапно для Арсена начался замедленный и страшный фильм. Он четко видел лицо с щербатым что-то говорящим раскрытым ртом, но никакого звука не слышал. Рука длинного начала выходить из подмышки и по дуге разгибаться, медленно разрезая снизу вверх тусклым колеблющимся ножом воздух.

–Вовка, сзади-и!

Наверное, его крик был очень необычным, потому что Владимир, опять было вернувшийся в нетрезво-вальяжное состояние, резко обернулся. Арсен уже не успевал сбить вооруженного ножом длинного, потому врезался в Вовку и столкнул его с траектории лезвия, которое все же слегка задело его лицо.

Опять крики, суматоха и уже настоящий бег из этого недружелюбного горсада.

Уже в общежитии они сами остававшейся водкой обработали относительно неглубокий порез на левой стороне Володиного лица и залепили его пластырем. Хохотали как дураки, хотя понимали, что финал мог быть совсем другим, если бы почти тройной прыжок Арсена не вытолкнул Владимира в сторону. Кричали, что он Бубка – был такой знаменитый украинский прыгун, мировой рекордсмен, правда, в высоту, – но им было тогда все равно.

Немного угомонившись, они наконец-то обратили внимание на Якова, так и лежащего одетым на кровати. Общими усилиями они стянули с него одежду и затолкали его под покрывало. Напоследок, засунув под его голову комковатую подушку в застиранной серой наволочке, Владимир сказал:

– Вот Яшка-то, как прочухается, удивится моему виду! А давай мы ему не скажем, пусть алкаш позорный мучается, что не пошел с нами.

Еще через пару секунд он добавил как-то не совсем по-русски правильно, но понятно:

– Арсен, братуха, давай вообще никому про это молчок. Как, брат, держим слово? Никому-никому. Кто развяжется – тот второй номер!

– Ну давай, какой базар! Как говорит наш старший брат – будем посмотреть.

Однако дело этим не закончилось. Володя взял со стола нож, протер его лезвие лежащим на столе запятнанным вафельным полотенцем и накапал из бутылки туда же немного водки:

– Ну теперь мы по-настоящему побратаемся! Хотели нас порезать – а мы не согласны на такое. А вот сами можем. Да, Арсен? Смотри, как это у горцев делается. Есть у меня в Питере друг оттуда, он показал.

Отступать уже было невозможно, и они по очереди сделали надрезы на левых руках и прижали кровоточащие ранки друг к другу. Владимир поднял взгляд на Арсена и сказал «навсегда и никогда», Арсен автоматически повторил за ним то же самое, глядя в его удивительной синевы глаза. Несколько секунд они были абсолютно серьезны. Потом засмеялись, перемотали свои окровавленные ладони и допили то, что еще оставалось в бутылке.

Через несколько дней порез на лице друга затянулся и с имевшимся старым шрамом под левым глазом образовал крест. Когда опухоль немного сошла, под глазом остался аккуратный правильный знак «плюс». Это выглядело очень необычно и снова дало повод для дикого смеха.

Об этой истории они, как и договорились, никому не говорили правды, даже Яшке и Регине, отшучиваясь, что Владимира поцарапали горсадовские девушки. Почему? В те времена и том возрасте у них было свое понимание жизни. Может, этим Владимир хотел определить сильнейшего в их скрываемом, но дружественном соревновании во всем. Может, этим они решили проверить, насколько бывают прочны данные слова. Может, было и еще что-то.

…Его товарищи по абитуре не набрали нужных баллов для зачисления в институт. Андрей Иванович, похоже, тоже, потому что Арсен никогда больше не встречал его странную фигуру. Яков купил билеты в сторону Фрунзе, Вова – в свой Питер. С Яшкой было понятно – он, как оказалось, с натягом тянул по школьным знаниям на «хорошо», что было недостаточно для поступления в этот ВУЗ. А вот Вовка, сдавший три экзамена очень даже достойно, последний, самый легкий, непонятно как завалил.

Ранним утром они стояли втроем на перроне томского вокзала. Регина не поехала с ними, накануне сказав Арсену, что уже попрощалась с его друзьями.

Первым уходил поезд Владимира. Яшка был в расстройстве, а Вовка, стоя перед своим вагоном, как обычно, шутил:

– Ну что – не судьба нам стать учеными. Да и фамилия Шевцов совсем какая-то не химическая. Да, Яша? Пойду в армию. А ты, Яшка? А корейцев берут в армию? Жаль, не в одном поезде, а то бы ты рассказал секреты вашей жизни.

Когда проводник начал призывать отъезжающих зайти в свои вагоны, Владимир снял с рук часы и молча отдал их Яше. Чистая душа Яши была так растрогана, что он из-за сдерживаемых слез ничего не мог сказать. Друзья в этот раз не стали острить и подшучивать над ним и сделали вид, что ничего не заметили.

Потом Володя скинул с плеч сумку, вынул из нее какой-то сверток, затолкал его в чемодан, а освободившуюся сумку протянул Арсену:

– Держи. Она тебе больше пригодится, а то ходишь с какими-то пакетами. Ладно, брат Арсений, пиши, не загордись, меня не забывай, Регинку не обижай! Иначе вернусь с армии сюда – большой и свирепый – тогда пощады тебе не будет!

…Вернул Арсена к реальности далекий, слабый отсвет фар автомобиля, косо прошедший по стенам комнаты и будто бы качнувший ее. Вернулась и тупая боль в голове и вместе с ней события последних дней. Его мозг пытался отторгнуть эту действительность – что он лежит в чужой комнате, вспоминает прошлое и гадает о будущем – но не очень получалось. Что завтра будет? Чтобы отвлечься, он снова заставил себя вспоминать и другие эпизоды, даже несколько раз улыбнулся, но в душе уже постоянно что-то ныло и отравляло существование, мысли о случившемся то маячили на втором плане, то выскакивали вперед, прерывая и отодвигая воспоминания о хорошем. В очередной раз он бессознательно встал с кровати и подошел к открытому окну.

Его боковое зрение отметило какое-то движение слева, словно рядом, на раме, что-то промелькнуло и заскочило внутрь, хотя он уже знал, что окно защищено москитной сеткой. Он всю жизнь жутко боялся пауков, потому в страхе отпрянул от него. Однако быстро взял себя в руки, успокоился, закрыл открытую створку окна, и, замерев, стал внимательно осматривать его.

Внезапно Арсен отчетливо увидел внизу, на асфальте, быстро идущего к дому человека, и опять инстинкт откинул его от стекла.

Человек во дворе на мгновение поднял голову, как бы осматривая здание, и скрылся из виду, попав в мертвую зону у стены. Арсен в прямом смысле остолбенел, холод прошел по спине и вздыбил волосы на затылке. При свете луны он успел разглядеть знакомое лицо. Все внезапно сложилось в страшное единое целое. Ночная встреча с человеком с подрезанной бородой у дыры в заборе завода, разбитая каска мертвого механика, канатоходец на базаре, идущий по веревке под звуки карная…

Он в ужасе чуть не крикнул, чтобы предупредить находящихся в доме, но что-то его остановило. Вместо этого его тело само быстро отодвинулось в сторону от окна и прижалось спиной к прохладной стене. Через мгновенье в светлом проеме появилась верхняя часть человека, рука которого, вдавив сетку, наткнулась на стекло минуту назад закрытого Арсеном окна. Очевидно, тому снаружи было сложно разглядеть через эту защиту от насекомых – открыто окно или закрыто – и теперь он проверял это.

Замерший внутри Арсен уже чуть было снова не дернулся к двери, но тут половина темной фигуры за окном пропала – человек, по всей видимости, ушел по карнизу в сторону соседнего окна. Арсен быстро подбежал к двери и плавно, но сильно надавил на нее, потом потянул на себя. Мощная рифленая какими-то узорами дверь даже не шевельнулась. Это была не обычная хлипкая межкомнатная дверь, подобная дверям его оставленного в Бешкургане жилища, а стопроцентная защита от взлома. Конечно, и замок, должно быть, был соответствующий. Поняв, что бесполезно пытаться ее тихо выдавить или отпереть каким-либо способом, Арсен поднял руку и сжал кулак, собираясь стучать, но внезапно остановился: – «может, это опять Фортуна пришла, а может, что-то произойдет сейчас, выручит меня, может, я выкручусь… может, как в кино, будет счастливый конец».

Ночной штурм

Около пяти утра недалеко от дома Сердара остановился автомобиль. Фары его были сразу же потушены, а двигатель заглушен. Ночь была бы темной, если бы не луна, в свете которой машина слегка отсвечивала серебром. Было тепло и тихо, где-то вдали полаивала собака, ей незлобиво отвечала другая.

Явно, план действий был заранее оговорен, потому что вышедшие из машины темные силуэты беззвучно прикрыли двери и сразу молча двинулись к особняку, но не к воротам, а к левому углу дувала и дальше растворились в темноте.

Отделившийся от этой группы человек бесшумно подошел к кирпичной стене и скинул с плеча веревку с привязанным к ней небольшим трехлапым якорьком. Он несколько раз плавно крутанул утяжеленным концом и, придав оборотам нужную энергию, кинул свой снаряд вверх. С первого же раза его снаряжение оказалась удачно заброшенным. Человек замер, несколько секунд вслушиваясь в темноту. Потом, потянув веревку руками и туго натянув заброшенную снасть, очень быстро вскарабкался, почти забежал по стене вверх.

Еще несколько минут он лежал на верхней кромке толстого забора, слушая тишину и вглядываясь в слегка освещенный двор и более светлое здание, озаряемое луной и неярким светом фонаря со стороны ворот. Его глаза блестели, чуть ли не светились под лунным освещением, как у диких животных, попавших в луч света. При свете дня взгляд мог бы показаться отрешенным и даже неприятным.

С высоты дувала ему хорошо была видна часть входной двери под навесом, фасад здания и двор перед ним. Человек отметил про себя, что все окна первого этажа были зарешечены, а на втором стояли защитные сетки от насекомых, через которые было невозможно разглядеть, открыто окно или нет. Два небольших камешка, вынутые из его кармана, по очереди упали возле ворот и подальше, в стороне. На этот легкий, но четкий звук не выскочила собака, не появился и человек, который, возможно, находился в будке охранника у ворот. Выждав еще минуту, лежащий на стене тихо спрыгнул вниз и, прижимаясь к стене, дающей тень, быстро прошел к сторожке и затаился сзади нее.

Секунд через пятнадцать оттуда, где он притаился, раздался свист ночной птицы, после которого где-то недалеко чуть слышно загудел мотор автомобиля.

…Услышав шум подъезжающей машины, сидевший в своем тесном помещении охранник поднялся с табуретки, взял в одну руку автомат, в другую фонарик и шагнул наружу. Он прислонил к воротам свое оружие и уже намеревался глянуть в оконце, что там за машина, но успел только ощутить страшное давление удавки на шее. Через несколько секунд беззвучной агонии, сопровождавшейся судорожным топотом ног, сознание и жизнь покинули его недавно сильное тело.

Без особого усилия затащив труп охранника обратно в будку, проникнувший за забор человек произвел скорый обыск по его карманам, в результате которого в его руке оказалось связка всего из двух ключей.

Пока разыгрывалась эта трагическая сцена, из затихшей темной машины вышел водитель, к которому тут же примкнули внезапно появившиеся из темноты три фигуры. Все так же молча и быстро они сгрудились у самых ворот. При свете фонаря, освещавшего наружную сторону, можно было разглядеть, что все они вооружены. Через несколько секунд послышался слабый щелчок и в воротах появился освещенный проем, в который они один за другим просочились к дому и затаились под крышей крыльца.

Прикрыв за последним незваным ночным посетителем калитку, открывший ее человек двинулся к ближнему окну особняка. Он осторожно заглянул в него через решетку и после этого полез по ней вверх до окна второго этажа. Слегка вмяв рукой москитную сетку, он ощутил за ней стекло закрытого окна и потому быстро передвинулся по карнизу к следующему. Там он также замер, проверяя рукой, открыто ли оно, затем резанул чем-то по сетке и бесшумно, оттолкнувшись от подоконника только руками, влетел головой вперед в темноту комнаты. Это было сделано столь ловко и стремительно, что не ожидающий нападения человек вряд ли имел бы время предотвратить это проникновение.

Мягко кувыркнувшись и быстро вскочив на ноги, он осмотрелся. Он был в большой комнате с тремя окнами и некоторой мебелью, на одной из стен которой угадывались закрепленные сабли, узнаваемые по форме древние ружья и прочее диковинное оружие. Пройдя мимо сабель и мечей, ночной пришелец снял с креплений небольшое копье или дротик – нечто с острым наконечником на тонкой короткой деревянной ручке. Он взвесил его в руке, потрогал острие и, по всей видимости удовлетворенный выбором, беззвучно двинулся к выходу.

В доме все так же стояла тишина. Беззвучно, приставным спортивным шагом, он почти боком заскользил по плотным настеленным ковровым дорожкам мимо закрытых дверей и холлов, высматривая лестницу, ведущую вниз. Пройдя через ряд комнат и очередной холл, он наконец–то увидел ее, тоже покрытую мягкой дорожкой. Вообще в этом доме все казалось мягким из-за ковров на полу.

Держа копье в руке, человек начал медленно спускаться вниз. На середине лестницы, на площадке, откуда она делала разворот в противоположную сторону, он остановился и осторожно выглянул, чтобы посмотреть вниз. Между лестницей и первым этажом висели опять-таки с виду мягкие и тяжелые занавеси. Наверняка, там не было никакой опасности, потому что он сразу же скользнул вниз к зеленым занавескам с вышитыми золотом надписями. Оттуда уже он увидел в пяти метрах от себя широкую спину охранника, который, стоя у небольшого столика, наливал что-то из маленького чайника в чашку на столе. Там же лежал черный большой пистолет.

Человек с копьем представил, как чайник выпадает из рук охранника, летит на землю и раздается удар и звон разбитого фаянса, на который со всех сторон выбегают люди. Казалось, время замерло. Он еле сдерживал себя, дожидаясь момента, когда охранник наконец закончит процесс и поставит чайник на стол. Как только тот оказался на столе, он с силой метнул взятый со стены дротик. С неприятным тихим хрустом острие вошло под левую лопатку собиравшегося пить чай.

Как он и ожидал, охранник не упал вперед на стол – его тело содрогнулось, колени подогнулись, и он начал беззвучно проседать. В два прыжка метнувший копье человек достиг валящееся обмякшее тело, обхватил дрожащее туловище уже мертвого охранника, и тихо, но быстро положил его лицом вниз на пол.

Открыть входную дверь в дом ему не стоило никаких усилий – ключ торчал из скважины, язычок замка легко и почти беззвучно вернулся в нужное положение. Он слегка толкнул ее и четверо в нетерпении ожидавших снаружи вооруженных людей быстро проскользнули внутрь. Один из вошедших по знаку близнеца сразу же развернулся и притаился снаружи у двери на случай, если кто-нибудь из охраны прибежит со двора. У всех бандитов в руках были короткие автоматы с навинченными глушителями. Открывший дверь бородатый метатель копья указал им на лестницу, а сам остался в холле. Близнец махнул рукой и все трое двинулись в указанном направлении.

Они еще не достигли лестницы, когда внезапно с другого конца коридора раздались оглушительные выстрелы и крик «подъем!». Сигнал тревоги исходил от неожиданно вышедшего в другом конце коридора второго охранника, возвращавшегося с обхода здания и мгновенно принявшего решительные действия. Прервавший тишину грохот казался неимоверной силы. Стоявший снаружи дома бандит, бросив свой пост, быстро заскочил внутрь, но резко остановился в холле перед аркой в свистящий от пуль коридор. Он даже не заметил, как затаившийся за дверью бородач выскользнул во двор.

От выстрелов наткнувшегося на них охранника один из нападавших сразу упал. Бандит, застрявший в холле, шагнув из-за угла и выпустив удачную очередь по охраннику, также получил свою пулю и со стоном завалился назад. Судорожно отброшенный им вперед автомат остался в коридоре. Пули, продолжающие уже беспорядочно лететь с другого конца коридора, с воем царапали стены, оставляя на ней и потолке длинные борозды и кроша в пыль штукатурку. Двое из трех, пошедших первыми, не отвлекаясь на свалившегося сообщника и подстреленного, но все еще палившего уже куда попало охранника, успели проскочить на лестницу и рванули вверх. Через три-четыре секунды там тоже раздались выстрелы и крики.

Фортуна

«Может, это Фортуна… может это Фортуна, есть же где-то эта Фортуна… все обойдется… может, все обойдется… может, все положат друг друга… может, все умрут и я уйду…» – это крутилось в голове Арсена, пока он лихорадочно открывал только недавно закрытые им защелки и вылезал из окна, выбив наружу москитную сетку. А внутри здания шел настоящий бой. С металлическим звуком отстреливали автоматы с глушителями, страшно грохотали обычные. Частые вспышки высвечивали изнутри окна.

Лежа животом на подоконнике, он ногами нащупал карниз и встал на него. Продолжая держаться руками, он вытянул ногу и ощутил пустоту решетки, а затем и уперся во что-то в ней. Осторожно переставив одну руку на карниз и прижавшись щекой к стене, он сполз на решетку, откуда быстро спустился на землю и замер на секунду, представляя, как проскакивает короткое расстояние до калитки, открывает ее и бежит в темноте по этому неизвестному ему городу или кишлаку… Опять заборы, дувалы, лай собак… «Это уже было. А что дальше?.. А что дальше? Опять бега от всех? Опять все с начала? Даже вдруг чудом получившийся побег домой уже мало что изменит – достанут, семью подставлю… Дочки, жена… Нет, надо это кончать… Прости, Фортуна…». Внезапно на Арсена накатила отчаянная дикая злоба, развернувшая и отправившая его обратно в этот проклятый дом, входная дверь которого, как специально, была широко распахнута в недобром приглашении войти.

Специфический запах сгоревшего пороха, ударивший в нос, был знаком ему лет с двенадцати-тринадцати, когда они, уже вовлекаемые в жизнь района подростки, стреляли на пустыре из самодельных пистолетов – «поджигов», начиненных дробью или свинцовыми самодельными пульками. То ли дым, то ли пыль стояли по всему этажу, треск выстрелов был где-то выше. На полу холла, прислонившись к стене, сидел окровавленный большой и очень бледный человек, глаза его были закрыты, но он как будто изредка дышал. В стороне на животе возле стола с посудой лежал еще один в голубой рубашке и темных брюках, из его спины между ремней пустой кобуры торчало тонкое древко копья. Возле двери на лестницу вытянулось еще чье-то неподвижное тело, истекающее кровью.

Равнодушно оглядев их, он двинулся к лестнице. Внезапно грохот выстрелов стих. Гонимый все той же злобой и ненавистью ко всему человечеству, он поднял чье-то оружие, лежащее посреди коридора и, держа его двумя руками, уже медленно и осторожно стал подниматься вверх. Всего два раза в жизни Арсен стрелял из автомата, но сейчас был уверен, что тоже получится. Это был укороченный и без приклада, какой-то уродливый, но узнаваемый автомат Калашникова с навинченным на него цилиндриком глушителя. У Арсена не было сомнения, что оружие снято с предохранителя и из него только что стреляли, потому что ствол автомата отдавал теплом. «Если они все попадали, добью и исчезну. Просто перестреляю всех и исчезну. Перестреляю и исчезну». Больше ничего не шло в его голову. Чувство страха и самосохранения покинуло его рассудок.

На втором этаже было уже три лежащих, один из них – только в трусах, видимо, сорванный с постели выстрелами обитатель этого дома. Арсен, двигаясь дальше по коридору, уже машинально перешагнул еще через кого-то, когда сзади раздался негромкий свист и приказ:

– Стоять, Бавария! Положил оружие на пол! Ну!

На нем была та же нелепая ширпотребовская футболка брата с броской надписью немецкой футбольной команды, в которой его и захватили, и теперь по ней же кто-то опознал вчерашнего пленника. Возможно, говоривший знал, что он под защитой Сердара или же был большим любителем этой немецкой команды и не захотел дырявить ее имя – но это спасло Арсена от немедленного расстрела. Пока до него дошло, что Бавария – это он, голос сзади уже гораздо жестче и с матом еще раз приказал остановиться и бросить автомат.

Он остановился, не оборачиваясь и не наклоняясь, держа за ремень, осторожно положил оружие на пол. «Все, сейчас выстрелит… и конец… и конец…».

Все вокруг него вдруг стало каким-то нереальным, беззвучным и тягучим. Также медленно из другой комнаты, находящейся впереди него, появился полуголый человек с оранжево-черным автоматом в руках и, как в замедленном кино, пошел ему навстречу сквозь муть еще не осевшей пыли. Он плавно двигался, слегка раскачиваясь и глядя в сторону Арсена. Губы его шевелились, но его слов Арсен не слышал. Наконец полуголый подошел и уперся чуть дымящимся стволом в его грудь, однако Арсен даже не почувствовал горячую сталь. Ему стоило неимоверных усилий взглянуть в глаза подошедшего. Арсен был уже абсолютно уверен – точно знакомых необычно синих глаз, под одним из которых был давно зарубцевавшийся шрам. Как специально вырезанный равносторонний крест, виденный им только у одного человека… «Неужели выстрелит…»

Он не увидел, как Сердар отвел взгляд, и не услышал удара затвора по бойку, не нашедшего в стволе патрона, потому что его внимание притянула к себе уже новая картина этого страшного немого кино. Также замедленно и беззвучно то ли из-за угла, то ли из комнаты позади Сердара из мути выплыл знакомый бородач. «Люля» – это имя, когда-то услышанное им от жены, внезапно пришло ему на память. Бородач плавно и бесшумно приближался, ноги его медленно перемещались, в какие-то моменты даже не касаясь земли, неподвижный взгляд его черных глаз был нацелен в спину стоящего перед Арсеном Сердара. Приподнятая и согнутая в локте рука цыгана заканчивалась зажатым в кулаке лезвием с тяжелой наборной ручкой. На какой-то миг Арсену показалось, что на нем синяя джинсовая куртку. «Это же уже было…было…было…»

– Вовка, сзади-и!

После его крика замедленный и немой фильм внезапно, также как и начался, оборвался. Сердар с поворотом резко присел, одновременно отстегивая от автомата пустой магазин. Тут же сбоку от Арсена, выбрасывая длинные языки пламени, оглушительно загрохотал автомат подошедшего сзади охранника.

Бегущий на Сердара бородач дернулся, споткнулся и полетел вперед прямо на продолжающиеся выстрелы. Его голова разлеталась кровавыми ошметками.

Брошенный им нож пролетел над головой Сердара.

Точки над «i»

Остаток ночи и часть начавшегося дня Арсен провел в полубреду под наблюдением врача. Тот что-то ему говорил, бинтовал, колол, но ничего кроме шума в голове и боли в плече он не чувствовал. Однако вскоре пришло облегчение и он провалился в мутный сон.

…В ожидании, когда можно будет зайти к раненному, Сердар стоял у окна и, согнув в локте руку, медленными движениями массировал шею. Мысли его были где-то очень далеко. Третий раз за последние сутки он вернулся к давно прошедшим и забытым событиям. Что-то умершее ожило в нем и настойчиво возвращало в прошлое. Он смотрел в окно, но не видел ни голубого безоблачного неба, ни деревьев, ни сверкавшей почти на горизонте речки. Вернувшиеся из двадцатилетнего заточения воспоминания опять увели его в тот далекий сибирский город. На какое-то мгновенье он даже ощутил сырой запах леса после дождя и замер от давно забытого юношеского предчувствия чего-то радостного. Потом возник образ Арсена – длинноволосого, молодого, доверчивого, но надежного и жесткого в прямоте поступков. «Всего один месяц были вместе, но это был месяц честных отношений и настоящей дружбы. Человек, рожденный со мной в один день… Когда-то готовый идти с мной до конца. Тогда я был еще чистый, не предал бы его… А сейчас? Кто я ему теперь и кто он мне? Что же делать… что же делать… Отпустить? Не могу, да это ничего для него и не изменит. Завалить после всего этого – стану гнидой последней, жить будет противно… Второй раз даже конченные палачи не вешают…».

Когда человек в белом халате вышел из комнаты, сообщив ему, что теперь уже можно поговорить с раненым, он зашел туда. Посмотрел на забинтованное плечо и грудь лежащего и осунувшееся лицо с темными полукругами под глазами, отметив про себя, что тот легко отделался и что судьба, видимо, его хранит. «Еще мои должны были его убить… Тогда бы все было просто…, и я был бы чист перед ними…». Поймав настороженный взгляд Арсена, он медленно заговорил, подбирая слова:

– Арсен, как ты? Слышишь меня? Вот это встреча так встреча… Вчера, после твоих рассказов, не мог уснуть. Тот потерянный на войне кусок памяти вернулся. Смотрел старое, забытое кино… Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло… Если бы спал – вряд ли мы отбились бы ночью от этих упырей. Камала убили… Охранники полегли…

Он отошел к окну, вынул из кармана брюк пачку сигарет и зажигалку и повернулся к кровати:

– Ты мне напомнил вчера, что и я когда-то был подобным тебе человеком. Сколько мы с тобой были вместе? Месяц-два? Такая нелепая встреча после стольких лет… – Владимир впервые со времени их встречи туго улыбнулся. – Я вспомнил и тот наш поход на танцы в парк. Как на нас насела местная шантрапа, но мы выстояли. Меня бы тогда тот урод гнилозубый зарезал, если бы не ты. А ведь мы тогда и не думали, что в семнадцать лет легко можно потерять свою жизнь, считали себя бессмертными…

Замолчав, он достал из пачки две сигареты и показал одну Арсену. Тот положительно кивнул головой и спросил хриплым голосом:

– А что с моими письмами – ты их не получил? Я их штуки три написал, как и обещал тогда на вокзале тебе. Думал, может вернешься в Томск. В тот год был недобор на первый курс и тем, кто завалил последний экзамен, разрешили его пересдать. Ты бы запросто смог. Это было главным в тех моих посланиях.

Владимир неторопливо прикурил по очереди обе сигареты, подошел к кровати и протянул одну Арсену:

– После нашего расставания, по возвращении домой, я сходу попал под следствие по глупому делу – даже не моему, а товарища, а когда выпустили – сразу ушел в армию. Наверное, мать говорила о твоих письмах, но в сутолоке тех событий, в следственном изоляторе, вероятно, было не до ответа. Точно уже не вспомню. Ну а потом, в армии, пошла совсем другая жизнь, в которой уже не было места для таких правильных, как ты. А дальше Афган и конец прежней жизни. Вычеркнул из памяти прошлое. Сменил имя. А оказалось – оно никуда не делось, а было где-то с тобой… Похоже, что наше прошлое разделено на части и хранится у тех, с кем мы когда-либо встречались…

Владимир замолчал и вновь отошел к окну, встав спиной к раненному. Арсен неловко и осторожно подтянулся в кровати и сел, опершись о ее спинку:

– Я тоже почти забыл то время, тебя, Яшку, да и всю нашу абитуру. Наверное, правильно говорят – с глаз долой, из сердца вон. Да и новые друзья появились, разные студенческие дела, потом женился, семья, работа.

Что-то удивленное проскользнуло в вопросе стоявшего у окна:

– Так ты женился на ней? На той твоей девчонке, которую я знал? Регина… Дерзкая и красивая… Я помню ее золотые волосы.

– Нет. На втором курсе разошлись. Уже на первом у нас началось… Там своя история.

Он уже давно не вспоминал тот дождливый серый день.

…Они возвращались из кинотеатра, с дневного сеанса. Дождь, вначале просто моросивший, вскоре перешел в холодный неприятный ливень. Идти им было недалеко и искать какой-либо транспорт до общежития не было смысла. Без смеха и шуток, как обычно убегают от дождя молодые пары, они забежали в знакомое кафе, где не раз проводили время, стоя за стойкой или сидя за накрытым скатертью столом. Там, в этом заведении, всегда было чудесное мороженое, кофе, пирожные, которые она любила и ела с большим удовольствием. «Не жмись и не бойся – у нас в роду не было толстых баб!» – она смеялась и отправляла его за дополнительной порцией. Но в тот день все было по-другому. У входа они молча стряхнули воду с плащей, она пошла к свободному столику, а он в сторону прилавка, откуда продавщица выжидающим взглядом уже смотрела на них.

Ставя на столик горячее какао и пирожные, он выдал какую-то шутку, и, заглянув в ее лицо, наткнулся на изучающий взгляд, по которому понял, что она уже давно наблюдает за ним. Казалось, она была той же, только чуть-чуть похудело ее красивое лицо. Казалось – потому что он увидел в ее глазах холодные и колючие льдинки, сделавший ее чужой и далекой. Он был готов к тому, что когда-нибудь это произойдет, но, тем не менее, ощутил щемящее чувство тоски безвозвратной потери чего-то очень дорого.

– Похоже, это было наше последнее кино… Регин, я не знаю, почему все так получилось… Не знаю, что тебе сказать и что сделать, чтобы ты, мы были счастливы, как раньше…

Он сел и подвинул ей чашку, одновременно пытаясь удержать ее взгляд, но она опустила глаза:

– Ничего и не надо говорить и делать. Арсен, наша история закончилась. Не будем искать виноватых – мы сами к этому шли. Я уже ничего не могу и не хочу менять, да и честно, нам это и не нужно… Ты же сам уже этого хочешь…

В этот миг он готов был пойти на попятную, но в глубине души зная, что это будет неверный шаг, пересилил себя:

– Хочешь, я все брошу и уеду отсюда? Домой или еще куда. Мне все равно будет тяжко тут.

Наконец она подняла глаза и глядя на него тем самым долгим взглядом, который он видел у нее только один раз в жизни, протянула через стол к нему руку:

– Нет. Тебе не надо бросать учебу и уезжать. Тебя заберут в армию, я это знаю и не хочу этого. И ни к чему это. Я перевожусь в другой институт, в другом городе. И все разрешится, и мы не успеем возненавидеть друг друга. От любви до ненависти один шаг. Это не я придумала.

Он взял ее теплую руку и почувствовал, что к горлу подходит ком. Стремясь перебороть это сладкое, но предательское ощущение, он глубоко вдохнул и выдохнул:

– Куда? Почему ты? Томск – это твоя мечта, а не моя! Ты остаешься, а мне уже все равно, хоть в армию.

– Нет, Арсен. Все уже решено. У меня билет на самолет и все документы от ректора на перевод. Не спрашивай куда, ладно? Это моя к тебе последняя просьба.

Она встала, слегка поправила плащ и пошла к выходу.

Это был их последний разговор перед окончательным расставанием. Они не обвиняли друг друга. Все накопленное за последний год сделало свое дело и что-либо исправлять уже не было смысла. Да и желания. Не было и ожидаемого облегчения.

Сейчас, вспоминая тот день, он подумал, что это был в какой-то мере закономерный финал, сложившийся из нескольких вещей, не замечаемых ими в начале их родившейся, еще чистой от всего, любви. До тех пор, пока они смотрели только друг на друга, у них был свой маленький прекрасный мир, в который они никого не пускали и сами из него не выходили. Их вполне устраивала небольшая сумма денег, не беспокоил скрывающийся где-то вдали жилищный вопрос, они не видели многообразия лиц существующих полов, и наконец – их национальностью была любовь, а не запись в паспорте. Но после приезда в студенческий город они оказались в другой обстановке, где в созданный ими мир проникли реалии новой жизни. Жизненное пространство оказалось несоизмеримо больше и было полно неожиданностей. В нем немало значило и материальное благосостояние. Ее нельзя было винить в том, что она стала заметно стремиться к этому – возможно, это нормальный инстинкт женской особи, делающей все, чтобы ее потомство было защищено от неприятностей; он же был беспечен и всерьез не думал о таких вещах, которые стали иметь для нее большое значение. А разнообразие шустрых парней и свободных девушек со всего Союза волей-неволей давало им обоим повод для сравнения и провокационных мыслей. Наконец, свое взял все тот же злосчастный, не существующий на бумаге, национальный вопрос, как медленный яд, постепенно разрушающий чистоту их отношений…

От промелькнувшей в памяти картины и грустных мыслей его оторвал голос человека, которого он когда-то звал Владимиром:

– Да. У всех свои истории и своя правда. Арсен, я уже давно не тот человек, которого ты когда-то знал. Моя правда родилась на войне. Обычные человеческие отношения там и были похоронены. Дальше шел под флагом смерти. Ты же там не был… Там я и мне подобные шли по чьим-то телам, забирая другие жизни, скользя на чужой, иногда своей крови… После войны, дома, в Питере, не смог уже жить. Там был уже не мой мир. Уехал сюда – здесь многое было похоже на Афганистан. Люди, земля, обычаи. Я продолжил то, в чем преуспел там, Арсен…

Владимир криво улыбнулся, поискал глазами пепельницу, и не найдя ее, выбросил сигарету в окно. Арсен машинально отметил про себя, что это он вчера выбил москитную сетку и был готов застрелить хоть кого, не исключая и своего старого друга. Повернувшись к нему, Владимир продолжил:

– Война вычеркнула из памяти ненужное мне прошлое. Я даже сменил имя и лицо. А оказалось – оно, мое прошлое, не умерло и ты держал его при себе… Мне сейчас нет сорока, да ты же сам знаешь, сколько точно именно. Поздно и невозможно что-либо изменить. Да и нет желания… Я как тот старик, который кроме своего старого ружья ничего не любит. Выгорел наглухо. Да и по-другому уже не получится, не дадут.

Владимир то ли подмигнул ему, то ли нервно усмехнулся:

– Хотя, если честно, вот сейчас, на какой-то миг, захотелось очиститься от прошлого и настоящего, забыть все. Проснуться как в детстве – через веки оранжевое солнце, с окна слышен звон трамвая и стук мяча об асфальт, где-то далеко-далеко на Неве суда гудят… Рядом братишка младший толкает коленом в бок – уже проснулся и приглашает резвиться. Мы с ним спали в одной кровати… – голос говорившего стал жестче: – Но уже невозможно что-либо изменить. Вчера ты, как и тогда, в прошлом, отодвинул день моей смерти. Спасая чью-то жизнь, похоже, продлеваешь и свою… Наверно, было бы справедливо, если бы тебя не было здесь, и тот цыган закрыл мою книгу. Он был всего в трех метрах от меня, и между нами не было никого и ничего… Я знал эту бороду по давним делам… Волк-одиночка, закоренелый наркоман. Не знаю, для чего судьба свела нас в этом доме, но все уже состоялось…

При упоминании бородатого человека у Арсена что-то прошло по спине:

– Начнешь тут верить в судьбу, Фортуну, бога, черта… Я с ним, оказывается, уже дважды встречался раньше. Года два назад видел его бродячим циркачом на базаре и второй раз недавно, на заводе, ночью, когда моего механика убили…

Брови Владимира на секунду слегка приподнялись и опустились. Он, опять повернув голову к окну, несколько раз еле заметно кивнул ею, словно вел про себя беседу. Потом продолжил:

– Наверное, это было последнее предупреждение мне, да и тебе сигнал о чем-то. Что-то надо менять, пока не поздно…

Затем в упор посмотрел на Арсена. Взгляд и голос снова стали жесткими:

– Ну а сейчас, брат, нужно закрыть историю, к которой ты не должен быть причастным, но активно участвуешь… Сегодня ты должен встать на ноги и навсегда забыть всех нас и выкинуть вообще эти последние дни из своей головы – что видел, что знаешь, о чем догадываешься…. Эти знания – твоя дорога к смерти, от которой ты чудом дважды увернулся, но которая пока только шагнула в сторону с твоего пути. Она следует за тобой. Ты приговоренный, я назначенный тебе палач. Ночные гости спасли тебя.

Владимир опять криво усмехнулся и сказал несколько фраз, которые Арсен не понял:

– Вряд ли ты сможешь простить мне неудавшийся выстрел… Хотя это уже не важно, да мне и все равно. Я сегодня закрываю все долги перед тобой, и мы будем в расчете. Я не нарушил и не нарушу свои слова, но выбор будет за тобой…

Владимир опять на несколько секунд замолк и продолжил уже чуть мягче:

– Ты должен исчезнуть, и чем быстрее, тем лучше для нас обоих. Я дал тяжелое слово, и впервые в жизни намерен его нарушить. Только лишь из-за тебя. Арсен, я лишал жизни и не за такое, поэтому ты должен понять серьезность положения. Я не боюсь смерти, но не хочу умереть от выстрела в спину или удавки на шее. И не хочу терять лицо. В других обстоятельствах мы могли бы посидеть и вспомнить наши давние забавы, но теперь этого нельзя делать и не нужно копаться в прошлом. Заруби у себя по всему телу – здесь ты умер, тебя тут убили и три часа назад вместе с другими мертвецами закидали известью в яме.

Его голос вновь приобрел жесткость:

– То, что я тебе сейчас скажу, не обсуждается… Выбор у нас невелик – или нас обоих убьют в течение очень короткого времени или ты проведешь год в горах, в полной изоляции от всех, включая твою семью.

Владимир жестом остановил Арсена, намеревавшегося что-то сказать:

– Молчи и слушай! Мои друзья-партнеры обязательно проверят, не остался ли ты, последний свидетель, на этом свете, не отпустил ли я тебя домой к женке под теплый бок. Через несколько дней их люди заглянут к ней, чтобы убедиться, что ты не воскрес. Через месяц снова проверят – горюет ли она по тебе? Через полгода могут появится снова с проверкой. И если поймут, что ты жив – ты уже никуда не денешься. Первым завалят меня, вытянув из меня вместе с моими кишками всю правду. Я не Лазо и не Че Гевара, да и не верю я в железную стойкость под пытками.

Арсен, уже поверивший в свое спасение, был ошеломлен и полностью раздавлен этой неожиданной новостью и только растерянно смотрел говорившему в глаза. Владимир продолжал уже как-то равнодушно:

– Тебя сейчас отвезут на горное пастбище, дадут другое имя, и ты проведешь там год, а если потребуется – и более. Если попытаешься убежать – тебя поймают и убьют, и это будет для меня самый лучший вариант. Это будет уже твой выбор. Хотя я уверен – ты не дурак и не станешь ставить под топор свою семью, пытаясь каким-нибудь способом вырваться или передать, что ты жив и вернешься. Я тебе уже сказал, что твою семью будут проверять – не рискуй их здоровьем и жизнью… Если вся эта затея закончится благополучно, и я буду жив, тебя отправят домой, обеспечив нужной историей. Но ты должен забыть эту правду и найти другую и верить только в нее. Твой приговор в силе, пока живы мои друзья. Мы с тобой больше не встретимся. Все.

Владимир направился к двери, но не дойдя до нее пары шагов, внезапно остановился и обернулся:

– Ну и чтоб совсем закрыть нашу с тобой историю… Наглухо, без белых пятен… Она мне тогда очень нравилась… И даже больше, много-много больше. Твоя девчонка. Тогда я не мог тебе сказать, что это так. Регина… Красивое имя, безумно красивая девушка… По-моему, она тоже начала сомневаться в себе. Если ты не догадался или она не сказала тебе… Тот последний экзамен я специально завалил, чтобы не делить ее с тобой. Не делить… Не то слово… Ты же понимаешь, о чем я… Если бы я сдал его и остался в Томске, та наша дружба разлетелась бы на куски. «Друга на девчонку не меняю» – такая же тогда у нас была жизнь, да?

Не дожидаясь ответа Арсена, Владимир вышел. Кивнув головой в сторону оставленной им комнаты стоявшему за дверью человеку, он, минуя лестницу, двинулся по коридору. Он шел, но как и недавно, опять не замечал окружающего – ни следов ночного боя, ни вытянувшегося у окна нового охранника, ни яркого солнечного дня за пробитого пулей стеклом.

…Давно забытый им сибирский город. Легкий прохладный ветерок шевелит листья берез и слегка треплет ее волосы. Низкие, обещающие дождь серые тучи быстро летят над ними. Он и она сидят на скамейке перед общежитием. Мимо них проходят люди, слышны обрывки разговоров, смеха, но они этого не замечают. Он молодой, черноволосый, с мушкетерскими усами и длинными волосами. Она в легком коротком платье, со схваченными ободком золотыми волосами и челкой, слегка подкрашенная и немного нервная. Она берет его за руку:

– Не делай этого! Ты же сюда приехал учиться, так что не дури, пожалуйста. Ничего же нет и не было… Подумаешь, один раз были с тобой в кино. Он же тоже ходил без меня на какие-то танцы, то с этим заочником якобы в деревне какой-то дурацкой заночевал… Будем все вместе, как сейчас, а там… видно будет.

Он осторожно высвободил свою руку и машинально потрогал свежий шрам под глазом:

– Брось, Регина. Арсен очень нормальный пацан, я знаю. На танцы я его затащил, а все эти заочники и земляки – он же им просто помогал! Он же правильный и честный до невозможности – я таких еще не встречал. И тебя он любит, он же только из-за тебя сюда в эту глухомань приехал. Я не могу и не хочу так с ним поступать, но и быть тут возле тебя – это плохо кончится! Ты что, не понимаешь?! Мы больше не можем быть рядом! Не-мо-жем!

После последних слов он уперся локтями в колени и низко склонил голову, глядя на асфальт тротуара.

Она резко поднялась и встала перед ним, так близко к его опущенной голове, что он почувствовал волнующее тепло, исходящее от ее ног.

– Вовка, ты дурак! Я не собираюсь ни завтра, ни потом выходить за него замуж! То, что было дома – это детство, это школьный роман, это, в конце концов, вызов родителям и всему окружающему. Конечно, было и, может, все еще есть увлечение. Но это все пройдет и где-то тут, в этом городе, закончится! Ты что, не чувствуешь, что все мы тут меняемся? Сейчас я согласна с мамой, что первую любовь надо переболеть. Посмотри на меня – ты что, ничего не видишь?! Не обманывай себя!

Ему очень хотелось сказать ей, что да, да, да, я вижу, и знаю, и очень этого хочу! Но вместо этого вышли совсем другие слова:

– Ладно, Регина, хватит об этом. Он мой брат, мы даже родились в один день. Никогда, ни за что я не сделаю ему подляну! Даже если ты сейчас уйдешь от него, я не буду с тобой.

Он почувствовал, как капля дождя упала на его затылок и поднял вверх лицо. Вторая капля попала ему прямо на губу и он ощутил ее соленый вкус.

––

Владимир не вышел провожать его до машины, да это никому из них и не нужно было. Через глубокую пропасть между ними тянулась лишь тоненькая нитка прошлого, которая вот-вот должна была оборваться.

Только тогда, когда ему завязали глаза и усадили на жесткое сиденье пропахшего бензином автомобиля, до Арсена начало доходить, что впереди его ждет очень непростое время, и то, что для его семьи оно будет гораздо страшней и тяжелей; и что он ничего не сможет сделать – не то, чтобы помочь ей избежать этого, но даже хоть чуть-чуть смягчить его или дать хоть какую-нибудь надежду.