Czytaj książkę: «Леший. Дух огненных озер»

Name: Леший. Дух огненных озер
Author: Артур Гедеон
ISBN: 978-5-04-252233-8

Артур Гедеон

Czcionka:

Серия «Черные лебеди. Мистические триллеры»

Пролог

Зимним вечером художник Иннокентий Гордеевич Скворцов ехал на санях через весь Санкт-Петербург на Васильевский остров. Его пригласила хорошо известная ему по Италии аристократка – путешественница княгиня Аделаида Савойская. В России она бывала крайне редко и теперь воспользовалась случаем и вызвала его к себе.

Они познакомились в Италии, где он по заказу написал ее парадный портрет, назвав тот «Красавица в русских соболях». Портрет вышел хорош и так понравился заказчице, что их творческое знакомство нашло продолжение.

У княгини Аделаиды Савойской, женщины открытой лишь на первый взгляд, был свой интерес на далеких рубежах России – на волжской стороне, среди диких лесов и степей и не менее дикого народа. Жил там некий купец-миллионщик, с которым княгиню связывало давнее знакомство. Звали его Ануфрий Данилович Губин, он сколотил огромное состояние торговлей всякой всячиной, в том числе и «живой водой», которая била из таинственного подземного источника на его земле.

Этому Губину понадобился целый дворец посреди его степи, на окраине села, где он родился, за высоким забором, почти что крепостной стеной. За строительство взялся старший брат Иннокентия – Аристарх, архитектор, младший же должен был сделать дворец чудом света в том, что касалось его внутреннего убранства.

А еще был второй заказ, куда более странный и сложный: под верхним дворцом построить подземный, еще более уникальный, и тоже превратить его в шедевр.

Деньги братьям Скворцовым пообещали огромные, и, конечно, они, два гения, молодые выпускники Академии художеств, немедленно взялись за дело. За три года двойной шедевр был создан – братья Скворцовы вернулись в северную столицу богатыми людьми и теперь сами могли на свой лад строить свою жизнь.

И вот – вызов к сиятельной княгине. Разумеется, живописец Иннокентий Скворцов поспешил к своей патронессе, тем более что она была восхитительно красивой женщиной, о которой мог мечтать любой мужчина. Впрочем, даже смотреть на нее и говорить с ней уже являлось наградой.

Это был час, когда старательные чиновники, засидевшиеся в кабинетах и присутственных местах, разъезжались по домам, а народ уже начинал гулять и кабаки широко открывали свои двери; час, когда северная столица вступала в ночную жизнь и тройки с бубенцами весело катили по Невскому, Литейному, Фонтанке…

Сани вынесли Скворцова на Васильевский. Проспекты, линии, мосты – и вот он, дом в стороне; двухэтажный, немецкий, с высокой крышей, стоящий тут еще с Петровских времен. Непривычная русскому глазу каменная горгулья, разместившись над верхним окном на фасаде, следила за всеми, кто подъезжал к дому.

«Какая гадина, – подумал про себя художник. – И какой странный дом…»

Скворцов прибыл не с пустыми руками – его сани были завалены нужными для работы предметами. Он привез разборный мольберт, пару холстов, тройку палитр, папку с картоном и бумагой для эскизов, ящик с масляными красками, набором кистей, карандашами, углем, сангиной, пастелью и много чем еще необходимым для создания большого полотна. Потому что именно картину, парадный портрет заказала ему княгиня Савойская.

Но не обычный портрет, а групповой. Что не могло не озадачить художника, ведь кроме Аделаиды на полотне должны были появиться еще два пока неизвестных ему человека.

Кто они? Это он и должен был вскоре узнать…

Немного вьюжило. Горгулья, хоть и была каменной, кажется, умела вертеть головой и отслеживать каждый шаг гостя. С какой стороны на нее ни посмотри, она все таращилась только на тебя. Своего рода – скульптурный шедевр.

Иннокентий Скворцов поднялся по ступеням парадного. На дверях крепилась голова медного льва с молоточком на кольце в зубах, им-то гость и ударил три раза в круглый медный щит.

Дверь скоро открылась – на пороге стоял дворецкий княгини.

– Добрый вечер, – поклонился художник. – Я…

– Добрый вечер, Иннокентий Гордеевич, – в ответ радушно поклонился дворецкий. – Мы вас ждали! – Он отступил. – Княгиня ждала вас…

– У меня полные сани моего художественного добра, вы не поможете?..

– Конечно, Иннокентий Гордеевич, я все занесу. А вы проходите, будьте так любезны.

Дом был построен на европейский лад, с холлом и двумя лестницами, ведущими на второй этаж. Впрочем, именно Васильевский остров еще при Петре Первом облюбовали немцы, и тут когда-то построили немало чужеземных домов.

Не успел Скворцов войти, сбросить шубу, а по лестнице уже спускалась к нему радушная хозяйка в домашнем платье с открытой грудью, полной и высокой, от которой глаз было не оторвать. Когда-то он мог смотреть на всю эту роскошь сколько угодно, ведь она была его натурщицей, его «Музой в русских соболях», а теперь стеснялся…

– Здравствуйте, Иннокентий, дорогой мой! Как же я рада вас видеть! Мой итальянский русский друг! – Ее карие блестящие глаза, как всегда, лукаво смеялись. – Мой личный Рафаэль!

Он поцеловал протянутую ему руку, она привлекла его к себе и чмокнула в обе щеки. А как блестели ее карие персидские очи! Таких обольстительных живых глаз еще поискать…

– У нас без церемоний, дорогой Иннокентий, в моем доме все по-домашнему. Сейчас будем пить чай…

И вот они пили чай, болтали, как старые добрые друзья, каковыми, впрочем, и стали еще в Риме. Наконец дошло до дела.

– Написать портрет нужно будет скоро, обойдемся без вороха эскизов, и жить вы будете у меня. Да, все так. Для вас уже приготовлена отличная комната. А за вашими вещами, если вам что-то понадобится, я пошлю слугу.

– И как скоро надо будет написать полотно? – спросил он. – Это ведь три человека, три портрета?

– За неделю.

– Это очень скоро, – смутился гость.

– Я знаю. Но так надо. И вознаграждение вас обрадует.

– И кто будут еще двое моих натурщиков?

– Это мои дальние родственники, – сказала Аделаида. – Но оба мне очень дороги. И пробудут они у меня, как вы догадываетесь, ровно неделю. Они из русской глубинки, от столиц не в восторге, всего незнакомого чураются и сторонятся, но такие уж они у меня.

– Это мужчины?

– Да, – улыбнулась она. – Они из древних поволжских родов.

– Как их зовут?

Княгиня обворожительно улыбнулась:

– Кирилл и Мефодий.

Теперь улыбнулся Скворцов:

– Как наши учителя письменности?

– Именно так.

– Как это традиционно, по-русски.

– Еще как традиционно, – с пониманием кивнула Аделаида.

– Когда же мы приступим? – спросил художник.

– Сегодня ночью.

– Ночью?

– Да, я жду их к полуночи. Они любят спать днем, а ночью бодрствуют. Такие вот у них волчьи обычаи, – пошутила княгиня. – Ну ничего, вы привыкнете, и потом, это всего-то на неделю. Я едва уговорила их, чтобы память осталась. Понимаете меня?

– Конечно, ваша светлость.

– Ну что вы, Иннокентий, как неродной? Мы же с вами по именам друг друга знаем еще с Италии. Еще раз говорю: без церемоний. Да, забыла, эти мои родственники не больно разговорчивы. – Она чуть кокетливо поморщилась: – С расспросами к ним не приставайте – еще пуще застесняются, а то разозлятся. Лучше все через меня – так будет и дипломатичнее, и безопаснее.

– Безопаснее для кого? – не понял он.

– Я пошутила, Иннокентий, всегда я что-нибудь не то скажу. А теперь вам дворецкий покажет вашу комнату. Ступайте, освойтесь пока, потом я вам покажу залу, где мы втроем будем вам позировать. Как раз поставите мольберт. И будем ждать моих дорогих родственников.

Окна его комнаты, уютной и натопленной, выходили на улицу. Он уже успел освоиться, собрать и поставить мольберт в небольшой полутемной зале, выпил две чашки чая, разглядывая в глубине залы широкий кожаный диван, на котором и должны были восседать его натурщики.

– А как же освещение? – спросил Скворцов. – Сколько свечей понадобится нам?

– Ни одной, – ошарашила художника его старая знакомая. – Мы будем позировать вам в полумраке, ну а ваш холст, конечно, будет освещен хоть тысячей свечей, дорогой Иннокентий. Тут как скажете.

– Но как же я разгляжу лица моих натурщиков? – искреннее изумился живописец. – Зачем такие сложности, Аделаида?

– Знаете, если дать привыкнуть глазам к темноте, то человек начинает видеть в десятки раз лучше. Нам не нужна точная проработка портретов, скорее нужны образы главных героев вашего полотна. А мой портрет вы напишете и с закрытыми глазами, – весело пошутила она. – Не так ли?

– Я, конечно, попробую, но это очень необычно.

– Как необычны и те люди, что будут позировать вам, – сказала она уже куда более прохладным тоном. – Я же говорю вам – придется потерпеть всего неделю. А мне ли не знать, как в легких эскизах вы умеете схватывать образ любого человека. Вы – мастер, Иннокентий Гордеевич, большой мастер! Я уверена: у вас все получится.

Он стоял у окна своей комнаты и ждал, когда же к парадному подъедут сани с поздними гостями. Но едва пробило полночь, как в его дверь постучали.

– Войдите, – обернул он.

Дверь открылась, на пороге стояла Аделаида. Она была в черном платье с высоким воротником под самый подбородок.

– Вас ждут, господин художник.

– Кто?

– Мои гости, кто же еще.

– Но когда они успели приехать? Я не отходил от окна…

В полумраке она улыбнулась, но, как показалось Скворцову, эта улыбка уже не была такой добродушной и приветливой, а скорее выдавала только вынужденное терпение.

– Так это будет ваш наряд? – зачем-то спросил он.

– Да, идемте.

Вскоре он зашел за ней в ту самую залу. Вокруг его мольберта и впрямь горело море свечей. Холст был освещен лучше не придумаешь. Но взгляд его так и тянулся к дивану у дальней стены. По разные стороны на нем сидели двое мужчин. Один высокий и худой, как жердь, в рясе и расстегнутом тулупе, с длинной черной бородой и черными волосами до плеч. Второй – огромный, широкий в кости, в черной косоворотке, похожий на быка и лицом, и мощью. Художник присмотрелся к его облику – только рогов тому и не хватало. «Ну и персонажи! – подумал он. – Может, оно и к лучшему, что она скрывает их от мира. Такую родню покажешь – с тобой здороваться перестанут».

– Ну, здравствуй, художник, – сказал высокий и тощий, с длинной бородой, похожий то ли на монаха, то ли на старообрядца. – Здравствуй, мил человек.

– Здоров, Скворцов, – развязно шутканул второй, похожий на быка.

«Говорят, уже хорошо, – подумал Скворцов. – И на том спасибо».

И поклонился своим натурщикам:

– Здравствуйте, господа.

– Ну что, начнем? – спросила Аделаида.

– Садись, голубка наша, – похлопал здоровенный детина-бык по дивану между собой и тощим бородачом в тулупе. – С тобой теплее будет.

Аделаида села между ними и гордо подняла голову.

«Вот ужас-то! – вновь подумал Скворцов. – Кому расскажешь – не поверят! Аделаида Савойская и ее родственники из русской глубинки. Из “древних волжских родов”! Конфуз!»

– Начнем, – смело и собранно кивнул живописец-академист.

Да, человеческий глаз легко привыкает к темноте. И все-таки приходилось щуриться, немного обходить ярко горевшие свечи, чтобы они не мешали, не отвлекали глаз, не заставляли сужаться зрачок, и тогда портреты двух мрачных родственников хозяйки дома проявлялись куда яснее. В первую ночь он создал композиционный рисунок карандашом, прорисовав все три фигуры и наметив их лица.

С первыми признаками рассвета сеанс закончился, и они разошлись как ни в чем не бывало. Трапезничал Скворцов у себя в комнате, как видно, родня не хотела присутствия чужака за столом.

«Ну и ладно, – подумал он. – Всего-то неделя, я справлюсь».

После завтрака он проспал почти до ужина, вместо того съел обед, и с наступлением темноты его сразу же позвали работать. На второй день он уже точно прорисовал карандашом портреты двух престранных мужчин, насколько ему позволяло освещение.

Недостаточное количество света заставило интуитивно прощупывать их психологический портрет, и это немного насторожило художника. Он как будто пытался вдеть в угольное ушко нитку, и та все время проходила мимо. Это разозлило Скворцова. Нужно было собраться и сделать дело!

На третий день, взявшись за палитру, Скворцов со всей силой души, ума и профессионального опыта это дело совершил – нить прошла сквозь игольное ушко! Но это напугало художника. Он стал видеть их образы, и вот они-то и вызвали в нем недоумение и легкий ужас.

Перед ним были и люди – и не совсем люди. Как будто за их человекоподобной внешностью пряталось что-то другое. Иная природа! Речь шла только о двух родственниках Аделаиды Савойской; образ ее самой, такой знакомый, узнанный им еще в Риме, оставался прежним. Разве что в этой компании дохнуло от нее непривычным холодом и высокомерием. Но вот ее мрачные родственники превращались из обычных угрюмых человеков в неведомых существ.

– С вами все хорошо, Иннокентий? – на исходе третьего дня, под утро, спросила хозяйка дома.

– Пожалуй, что нет, – уклончиво ответил он. – У меня от ночных бдений и недостатка света разболелась голова. Очень непривычно работать в таких условиях и в такое время.

– Потерпите, голубчик, вам осталось уложиться еще в четыре дня.

– Я помню, княгиня, я помню.

В тот день он увидел страшный сон, из которого попытался вырваться, но чем больше прикладывал к тому усилий, тем сильнее и крепче держал его морок в своих цепких лапах.

Он открыл глаза и увидел свою комнату, а в ней себя, укрытого одеялом. Но он не проснулся – он все еще спал! Что-то в этой комнате было не так. Ужас сковал его. В комнате таилась опасность! Скворцов понял, что он тут не один.

Он повернул голову и увидел сидящего на стуле рядом с его кроватью высокого и худого бородача, которого рисовал только что. Тот сидел и молчком, с хитрецой в глазах, следил за ним. Он был похож на татя, что пришел за тобой в урочный час. Иннокентий попытался закричать, но крика не было. Не было голоса! У него словно вырвали язык!

«Тихо, тихо, – бородач приложил указательный палец к губам. – Ты чего, Кеша, так разбушевался? Матушку нашу еще разбудишь. А она почивает. Нехорошо. Ты лежи, Кеша, лежи и меня слушай. Это матушка так решила: рисовать нас. В подарок самому главному. Хозяину нашему. Картину. Чуешь? Каприз такой. А матушке мы отказать никак не можем – любим ее, золотую, брильянтовую. – Тощий бородач потянулся к кровати и уже иным тоном спросил: – Так вот понять хочу, что же ты видишь своим глазом-то, а? Художника? Гения? Каким видишь меня, батьку Кучерёма, царя степей?»

Скворцов хотел было крикнуть: «Чертом тебя вижу! Чертом!» – но и духу не хватило, и нем он был как рыба. «И братца моего, Болгарыка, каким видишь?» – с угрозой продолжал тощий бородач в рясе. – «И братца твоего чертом вижу! – кричал всем сердцем и умом, всей душой художник. – Только еще страшнее!» Но только ртом хватал воздух, не более того. «Стало быть, черти мы? – вдруг все понял бородач. – А-я-яй! А знаешь, Кеша, ты ведь прав – чутье у тебя как у зверушки лесной, пугливой. Адские мы, ой, адские! – Он покачал головой. – Этак ты с чутьем своим беду себе накличешь. Скромнее надо быть, Кеша. А теперь закрой глаза и не смотри, что будет. Не смотри, Кеша, для твоего здоровья говорю!» – вновь погрозил пальцем тощий высоченный бородач в рясе и тулупе и встал со стула.

Но ослушался его Скворцов. Смотрел – во все глаза смотрел! Бородач подошел к стене, вскинул голову, поднял руки и сжал кулаки так, как будто проклинал сами небеса, а затем стал рассыпаться прямо в эфире, обратился в смерч, вихрь и ушел через стену.

Скворцов вырвался из сна в холодном поту и долго слушал тишину. Громко тикали часы. Близился вечер. В доме отдаленно бубнили голоса. Первым желанием было отказаться от работы и уехать немедленно. Попросту бежать! Но он понял, что этому не бывать, и его просто так не отпустят. Надо было дописать портрет – и вот уже тогда, может быть…

Четвертый день перед мольбертом оказался еще страшнее. Он уже не пытался сердцем и разумом вникать в суть своих натурщиков. Напротив, хотел избежать этого. Но суть их лезла наружу. И какая-то сила будто бы сама водила его кистью по полотну.

Лица двух натурщиков, сохраняя человеческие черты, стали превращаться в морды. А еще он перехватил взгляд тощего бородача в тулупе, и хоть тот и прятался от художника в густой тени комнаты, но хитрый и злой взгляд его как будто говорил: «Я же просил тебя, Кеша, не смотреть! Ослушался ты меня, подлец! И теперь тайну мою знаешь…»

Днем Скворцов не спал – не выходил из комнаты, превращенной в мастерскую. Сказал, что ему нужно что-то доработать. Он ничего не ел, пил только воду. Но подремать в кресле ему пришлось, иначе бы он свалился с ног. Полотно он снял с мольберта и предварительно перенес и отвернул к стене.

– Вы словно тень, Иннокентий, вам бы отдохнуть, – подозрительно ласковым тоном сказала ему Аделаида.

На пятый день все встало на свои места. Здоровяк превращался в быка с налитыми кровью глазами, в получеловека-полузверя, а тощий бородач – в покойника, у которого через мертвую плоть проступали желтые кости. Оба были страшны, и только Аделаида сияла на их фоне человеческим обликом, но ледяным, как будто лишенным сердца и души, бравшая своей ослепительной внешностью, и только.

На шестой день Иннокентий Скворцов нашел возможность сбежать из этого дома. Он поймал пролетку и помчался к брату Аристарху, жившему на Мойке в собственном особняке. Он выложил ему все начистоту: «Их Аделаида не та, за кого выдавала себя все это время. А ее родня – исчадия ада!» И рассказал все, что видел и слышал и что понял.

«Да ты не болен ли? – заботливо спросил его старший брат. – В зеркале сам себя видел, Иннокентий? На тебя же смотреть страшно. У тебя же глаза душевнобольного, и говоришь ты какую-то чепуху…»

Он вышел от Аристарха непонятым, но страшнее было то, что случилось шагов через сто. У занесенной снегом мостовой стояли широкие сани, а рядом с ними – Аделаида в белой собольей шубе до пят и высокой белой шапке.

– Мы вас искали, Иннокентий Гордеевич, – сказала она. – И беспокоились за вас. Поедемте домой, прошу вас, – и указала рукой на сани. Скворцов хотел было бежать, но когда обернулся, то наткнулся на огромного мордатого городового в шинели и при сабле.

– Барин, – молвил тот, – сделайте как барыня просит, будьте так любезны. На вас же лица нет, еще под копыта тройки какой попадете. Вон как летают! Аки черти! Сделайте, как барыня говорит…

Скворцов вдруг понял, что пойман. С ним разговаривали как с малым непослушным дитем, как с душевнобольным. Художник почувствовал, что силы оставляют его и сбежать ему не удастся. И обреченно побрел к саням. Скоро его привезли в немецкий дом на Васильевском. Кажется, в этот раз горгулья над окном смеялась над ним. Он проспал до самой ночи, а встав, твердо решил в этот день закончить портрет.

Когда он встал у мольберта, то услышал приглушенный голос человека-быка: «Беглец вернулся! Хо-хо! Смешной человечек!» Они уже не скрывали своего отношения к нему.

Морды на полотне ужаснули его – накануне он прорвался сквозь завесу тьмы и увидел все как есть. И теперь он дописывал портрет, поддавшись вдохновению гения, ничего не утаивая, ничего не страшась. Близился рассвет, и к тому времени шедевр был окончен – рога вылезли из обеих голов. Тройка встала с дивана, медленно подошла к нему и обступила его, как тати обступают того, кого сейчас решили ограбить и зарезать.

Иннокентий Скворцов трепетал, ожидая удара ножом в бок или петли на шею.

– А-я-яй, матушка, погубила ты его, – сказал за его спиной худой бородач. – Не могла кого поскромнее найти? Страшная картинка вышла…

– Хороша картинка, – молвил, горячо дыша в спину художника, человек-бык. – Хозяину понравится. Копыто даю на отсечение! – и заржал так, что все сжалось внутри художника, и покачнуло его как на сильном ветру. – Гляди, еле стоит гений!

А быку на шутку с копытом уже вторил смехом тощий мертвец с бородой, в рясе и тулупе, способный проходить вихрем через стены. И только Аделаида молчала. Но ее молчание и было самым страшным, что могло случиться в эти мгновения.

– Вы меня убьете? – не оборачиваясь, спросил Скворцов.

Но они его и не услышали.

– А братцу-то своему он все выложил, – сказал человек-бык. – Я к дому ухо приложил и услышал! Говорит: черти они!

– Я к его братцу девочек пошлю, – вдруг сказала Аделаида.

– Брата не трожьте, – пробормотал Скворцов. – Он тут ни при чем.

– Не учи ученых и стой как стоишь, – предостерег его человек-бык.

– Так убьете меня? – спросил Скворцов.

– Не убьем, – ответил бородач ему на ухо. – Покалечим.

– Как это? – затрепетал художник.

– Прости, мой Рафаэль, – сказала Аделаида. – Делайте свое дело, Кучерём.

Только и успел Скворцов, что обернуться. И тогда тот, кого назвали Кучерёмом, схватил в свои клешни голову художника и, глядя глаза в глаза, сдавил ее так, что она захрустела как скорлупа, и огненным льдом прошило мозг Скворцова, выжигая все, что там было – мысли, чувства, память…

Утром следующего дня художник-академист Аристарх Гордеевич Скворцов, обеспокоенный за брата, решил совершить визит к очень важному чиновнику Министерства внутренних дел и рассказать ему все то, что услышал накануне от Иннокентия. О странных делах, которые творятся на Васильевском в том самом немецком доме с горгульей, где иногда останавливается княгиня Савойская.

Аристарх переходил Невский проспект, когда увидел в окне экипажа двух юных красоток-близняшек – именно это его и поразило, их абсолютная схожесть, к тому же обе были так хороши, так свежи и прелестны, что, пленив взгляд художника, буквально просились на полотно. Одна послала ему воздушный поцелуй и приложила пальчик к алым губам, а вторая чмокнула ладонь в перчатке, сдунула свой поцелуй в его сторону и тоже приложила пальчик к своим губам, и потом обе задорно засмеялись. В эти мгновения время как будто остановилось для Аристарха Скворцова. Не каждый день увидишь таких ангелочков, и он послал в ответ им воздушный поцелуй, а когда оглянулся, то увидел страшное: прямо на него летела черная карета, запряженная четверкой гнедых лошадей. Отступить он не успел – попал под копыта первой пары, сбившей его, затем под копыта второй, смявшей, а потом уже и под колеса экипажа, изломавшего и убившего его. Весь Невский затаил в ужасе дыхание, а потом женские крики резанули главную петербургскую улицу. Экипажа с красотками-близняшками уже не было рядом и в помине.

На следующей день в «Петербургских новостях» вышла статья о страшной трагедии, постигшей семью знаменитых академистов художников Скворцовых. Старший брат Аристарх Гордеевич погиб под колесами неизвестной кареты, а младшего обнаружили бредущим в исподнем по заснеженному Петербургу и тотчас доставили в полицейский участок, а оттуда в желтый дом.

На следующий день в тех же «Ведомостях» вышла небольшая заметка, что известная путешественница княгиня Аделаида Савойская вновь отправилась в свое очередное многолетнее странствие по миру.

Часть первая
Зовущая песня красоты

Глава первая
В хвосте пылающей кометы

1

Моросящий питерский дождь упрямо смывал яркие краски дня. За рябым от капель стеклом мир казался зыбким и хрупким, его очертания – бесконечно родными. Из окна скромной библиотеки, затерявшейся на Васильевском острове, за крышами домов обрывками проглядывал свинцовый Финский залив. Простор и воля, надежда! Сердце томительно сжималось от вида этой перспективы. Залив как будто звал в другую жизнь, к приключениям и поступкам, особенно в такую ненастную погоду. Только выйди под крепким парусом, поймай своенравный ветер, встань у штурвала в брезентовом дождевике – и плыви куда глаза глядят, беги от опостылевшей унылой жизни…

Навалившись худым телом на подоконник, двадцатилетний гуманитарий Юрий Пастушков отхлебывал из крышки термоса остывающий чай и горестно вздыхал.

«На свете счастья нет…» Увы, классик был прав!

После трапезы молодой человек уже который день возвращался за обшарпанный стол, заваленный книгами. Перед глазами на убогой стене висел огромный календарь с фотографией заснеженного Павловска. Изысканный императорский дворец, замерзшие озера, леса, тропинки. Если не считать Финского залива за окном – единственное яркое пятно в этом душном загоне. Год на календаре значился «1978-й», «3 сентября» было последней датой, обведенной жирным красным фломастером.

Ближайшие перспективы сулили одно расстройство.

Будущий библиотекарь Юрий Вениаминович Пастушков, студент Ленинградского государственного института культуры, поприще свое не любил, учился кое-как и потому на практику попал разбирать архивы в одну старую дыру на Васильевском острове, где директрисой служила давняя знакомая его бабушки. Едва Юрий отыскал здание этой библиотеки, расположившейся в старом немецком доме с каменной горгульей над окном второго этажа, как тоскливо заскулило его сердце. А когда он переступил порог заштатной библиотеки и вдохнул полной грудью ее вековые ароматы, жить ему совсем расхотелось. Конечно, три года назад он мог бы подать документы и в другое высшее учебное заведение, но, во-первых, ему категорически не хватало в жизни инициативы и он понятия не имел, куда деваться после десятого класса, а во-вторых, его матушка и бабушка были заслуженными библиотекарями страны советов. Его просто приговорили к этой профессии. К тому же Юрий Пастушков даже внешне походил на библиотекаря: худой, бледный, застенчивый. Часто хворавший. Перечитавший сотни книг! И немного страшившийся реальной жизни, где так много штормов и бурь. Родившись таким героем, только и сиди за книгами, глотай пыль, слепни день ото дня и жди заслуженной пенсии.

Одним словом – беда, беда! «На свете счастья нет, но есть покой и воля», – так писал классик русской литературы. И вот теперь в «дальней обители трудов и чистых нег» несчастный Юрий старательно дышал вековой пылью. Но чаще подходил к окну и, упираясь локтями в широкий подоконник, смотрел в сторону Финского залива на моросящий дождь. Студент Пастушков медленно жевал скучные бутерброды, запивал их сладким чаем из термоса и проклинал свою непутевую жизнь.

Так было до того самого момента, пока среди хлама он не отыскал ту самую старинную рукопись с ятями…

Поначалу в небольшом складском помещении в тонне бумажного барахла, который Юрию Пастушкову очень хотелось сжечь, но предстояло разобрать и составить каталоги, он обнаружил старую-престарую кожаную папку. Юрий вынес ее на свет божий и положил находку на подоконник, предварительно отодвинув остатки еды. Любопытство уже загорелось в его сердце! Все-таки из него пытались смастерить библиотекаря, и живой профессиональный интерес будоражил воображение не самого трудолюбивого студента.

Это была довольно толстая папка-портфель с полуистлевшими ремешками под верхним крылом для пущей надежности и потускневшей медной застежкой. Под застежкой на самой папке с трудом читались выдавленные строки. Когда-то эта надпись, несомненно, была золотой, в уголках иных букв еще тлели крупицы почти угасшей позолоты, но теперь текст можно было разобрать только по рельефному рисунку. Пастушков повертел папку, нашел тот угол света, под которым продавленный текст читался более или менее приемлемо, и взялся за расшифровку.

Минут через пять он уже знал эти пять строк:

«В подарок милому Аполлону Аполлоновичу Светозарову, статскому советнику, от Анны Павловны Шлецер к тридцатипятилетнему юбилею.

Будьте и впредь преданным другом и ярким светочем нашей жизни!

Санкт-Петербург, 1845 год».

Прочитав текст, молодой библиотекарь предусмотрительно записал его на листе бумаги. Теперь нужно было узнать о содержимом папки.

Юрий Пастушков долго боролся с застежкой, пока та не поддалась и не открылась. В этот день старая директриса приболела, и он мог не опасаться, что ему помешают.

Итак, он открыл папку – и, к счастью, она не развалилась. В старой папке таились аккуратно сложенные листы, перехваченные широкой лентой, штук этак сто, не менее. Юрий аккуратно вытащил их, пожелтевшие, сразу отметив, что текст написан от руки широким каллиграфическим почерком. Было видно: писал уверенный в себе опытный чиновник, а возможно, и беллетрист. Чернила уже наполовину выцвели, притягательно и солидно читались дореволюционные яти. Находке было как минимум лет сто пятьдесят!

Особенно если присмотреться и прочитать строки в заглавии:

«Мое удивительное путешествие в страну дикости и варварства, магии и плотских удовольствий, в страну, веками живущую, как бы ярко там ни светило солнце, на темной стороне луны. А. А. Светозаров, дворянин, статский советник в отставке. Санкт-Петербург, 1853 год».

– Что ж, – сняв ленту, с энтузиазмом пробормотал Юрий Пастушков. – Интересненько. Вот и развлечение на весь день. Главное, чтобы ведьма не прилетела.

Он поставил у окна стул, налил из термоса сладкий чай и взялся читать…

«Род наш Светозаровых был древен, но беден. К счастью, мой прапрадед Аполлон Светозаров, в честь которого назвали меня, был приближен лично императором Петром Алексеевичем за военные заслуги. Мой предок отличился во время Северной войны, захватив шведский штандарт вместе со знаменосцем. Прадед служил у барона Александра Корфа, дед у Александра Суворова, отец у Михаила Кутузова, и только я в этом роду бесстрашных офицеров оказался белой вороной, выбрав мирное поприще. На том настояла моя таинственная влиятельная тетушка, добившись моего поступления в Царскосельский лицей, за что я ей бесконечно благодарен. Потому что мой прапрадед погиб под Полтавой, прадед сложил голову в Семилетнюю войну, деду оторвало руку при взятии Измаила, а отцу перебило ноги под Аустерлицем. Увы, такова судьба тех, кто решил посвятить свою жизнь богу Марсу и вечно воюющему отечеству.

Окончив с отличием Царскосельский лицей, я усердно выбирал то поприще, которое больше всего бы соответствовало движению моей души. Но более всего меня тянуло к путешествиям, а жизнь чиновника никак не давала мне обещаний, что я смогу воплотить свои мечты, ведь именно ежедневная работа за канцелярским столом и была моей грядущей перспективой. Но к этим здравым рассуждениям я только еще должен был прийти. И все же один сумасшедший поступок в свои восемнадцать я совершить успел: купил рыбацкую шаланду, запасся оружием и продовольствием и вышел в открытое море, вернее, в воды Финского залива. Поймал ветер и направил корабль, который назвал «Друг Борея», в сторону Балтики. Только налетевший на вторые сутки шторм, недостаточное умение управлять лодкой и угроза расстаться с жизнью заставили меня вернуться назад. Но первый шаг я сделал…»

Юрий Пастушков прервал чтение: как будто про него писал этот самый Аполлон Светозаров, как будто зацепил движения его души, уловил биение его сердца! И бывает ведь такое!

Он с энтузиазмом отхлебнул еще чаю и продолжил читать:

«Как известно, выпускники Лицея получали превосходство на одну табель о рангах перед другими высшими учебными заведениями Российской империи, и я поступил на службу в качестве сенатского регистратора, но уже скоро по ходатайству начальства и под влиянием моей великолепной тетушки был переведен в губернские, а затем и в коллежские секретари. Меня заметили, да и тетушка, душа моя, помогла. В 1835 году меня как умелого во всем служащего взяли на должность секретаря в Гофинтендантскую контору к графу Павлу Ивановичу Кутайсову. Контора занималась учетом всех имуществ, принадлежащих первому семейству Российской империи, то есть их императорским величествам, и всеми работами и службами, связанными с этими имуществами. Так я оказался в эпицентре государственных событий.

Но в глубине души мне хотелось иного – путешествий, действия и, конечно, безумной любви! Как оказалось, горизонт моих сокровенных желаний сам уже неумолимо приближался ко мне.

Я хорошо помню ту зловещую ночь 29 декабря 1837 года…»

2

Гофинтендантская контора, где служил двадцатипятилетний Аполлон Светозаров, располагалась в бывшей городской усадьбе царевны Натальи Алексеевны на Захарьевской улице и принадлежала Главному дворцовому управлению.

В девять вечера, отерев перья и сложив бумаги, закрыв ключом ящик стола и всем откланявшись, Аполлон Светозаров покинул место службы. В эти дни навалилась отчетность: глаза слепли, и рука уставала царапать пером! На улице молодой чиновник с упоением вдохнул морозный воздух и покрепче запахнул лисий воротник зимней шинели. С упоением думая о сытном ужине, что сейчас подаст ему слуга, о хрустальном графине с рябиновой, Аполлон жадно облизнулся, поймал извозчика и поехал в санях домой.

Жил он в большой съемной квартире на Фонтанке. Выпив за ужином сладкой рябиновой настойки, умиротворенно лег на диван, решив, что почитает новый французский роман, но усталость, с которой он приезжал в эти дни домой, быстро сморила его. Слуга Прохор едва ли не на себе перенес барина, уложил в кровать и заботливо укрыл одеялом. И тут уже, на перинах, Светозаров быстро провалился в глубокий сон.

Тем сложнее было выходить из него – ему казалось, что его силой тащат из уютного гнезда, да еще рвут на нем одежду и безжалостно царапают и бранят.

– Барин, барин! Да проснитесь же! – ревели у него над ухом. – Аполлон Аполлонович! – его трясли за плечо. – Христа ради проснитесь!

Светозаров наконец открыл глаза. Над ним с канделябром на три свечи в дрожащей руке стоял Прохор. Три огня метались по его всполошенному и даже испуганному лицу. И дышал он так, будто вот-вот запоет, как закипающий самовар, а то и взорвется.

Молодой чиновник насилу разлепил губы:

– Если не пожар – убью.

– То-то и оно, что пожар! Еще какой пожар!

– Горим? – Аполлон быстро сел. – Мы горим?!

– Да не мы горим! Все говорят: царский дворец горит! Зимний! Туда сейчас весь Петербург летит сломя голову!

– Что за бред? Как может царский дворец гореть? Говорю же – убью!

– А вот так и горит! В окно посмотрите – сани да тройки, и все туда! А ведь ночь на дворе!

Светозаров сбросил ноги с кровати и в ночной рубашке да босиком подскочил к окну. Для середины ночи движение на улице и впрямь было дикое. Будто французы или какие иные враги уже на подходе и надо как можно скорее бежать из города. Да только времена были другие, и война не шла, и не в Москве они жили, и французы числились в союзниках, а вот смятение на улице происходило сродни светопреставлению.

– Одеваться мне! – бросил он слуге.

– Может, мне с вами, Аполлон Аполлонович?

– Дом стереги, олух! Не ровен час, в такую ночь тати по домам полезут!

– Пистолеты вашего батюшки заряжу, – неся хозяину кафтан, пообещал Прохор.

– И то дело, – одобрил барин. – Будь начеку!

На улице Светозаров поймал извозчика и крикнул ему:

– Куда все, туда и мы!

– Да кто бы сомневался, барин! – отозвался мужик в крепком тулупе и шапке. Хлыст его взвился над головой пассажира и с твердым секущим щелчком разрезал морозный воздух: – Но, залетная! – весело рявкнул он. – Полетели, голубка!

«Неужели Зимний, неужели царский дворец? – лихорадочно думал по дороге Аполлон Светозаров. – Но как такое может быть? Там же сотни слуг! Множество солдат охраны! Лакеи, рабочие, гвардейцы! Подберись еще, чтобы поджечь! Не понимаю, не понимаю!»

А Петербург штормило! Сани, конники, дворяне и купцы, гвардейцы и обыватели, мужики и бабы – все спешили в сторону Дворцовой площади. Но с любой точки столицы уже было видно черный дым с седыми прядями, гигантским неровным столбом устремленный в ночное северное небо. И сразу становилось ясно – не простая усадебка это горит! Словно целый жилой квартал пылает в центре Петербурга!

И чем ближе подъезжали они, тем страшнее становилась картина, потому что пылающее зарево разрасталось под клубами черного дыма, – точно адская печь горела там.

Петербуржцы выбирались из саней и толпой устремлялись к краю площади – дальше стояло оцепление из солдат. И сотни других солдат и прислуги, рискуя жизнью, что-то выносили из полыхающего дворца. Ценное барахло уже горами поднималось на снегу на безопасном расстоянии от огня.

– Чтоб мои глаза ослепли! – встав на облучке, громко крякнул извозчик. – Тут без нечистой не обошлось, барин!

– Это верно, – согласился Светозаров, едва ли веря тому, что открывалось перед ним. – Господи, помилуй, и впрямь Зимний горит…

Но ведь было, было – буквально ад разверзся впереди! Гигантская Дворцовая площадь превратилась в один погребальный костер. И сгорал на нем оплот и символ Российской империи. Аполлон поспешно выбрался из саней и двинулся к краю толпы.

– Вас подождать, барин?

– Жди, конечно!

– Сколько ждать, барин?

– Сколько надо будет – оплачу!

– Тогда все чин чинарем, жду!

Светозаров пробирался сквозь толпу, иногда протискивался, извинялся, пока не вынырнул в первом ряду. Огромный дворец пылал на глазах у всего Петербурга, и было ясно, что он сгорит целиком. Снег от зловещего пожарища окрасился в ярко-кровавый цвет и сам искрился и полыхал огненными отблесками. Был виден высоченный человек в шинели, метавшийся и отдававший приказы. «Император, император!» – неслось по толпе. Да, сам Николай Первый, как его ни рвались увести от огня, пытался руководить спасением родного дома в сердце столицы. Не верил царь-император, что такое могло случиться, но что тут скажешь – как будто сам Господь послал в сердце империи молнию. Брандмейстеры, закрываясь от огня, в этом жару и чаду поливали стены Эрмитажа, который был построен стена к стене с Зимним. Гибель царского дворца – великая беда. Но если погибнет Эрмитаж с десятками тысяч художественных шедевров – эту катастрофу небеса не простят ни государю российскому, ни его подданным. Оттого и старались пожарные – поливая и тем отбивая огонь от бесценного музея.

«Но кто и как мог допустить такое? – думал Светозаров. – На виду у сотен императорских слуг!» А еще Аполлон думал о том, что Зимний дворец – главное здание, за которое отвечает его Гофинтендантская контора, и теперь полетят головы, а возможно, и зазвенят кандалы, смотря, как и чем окончится следствие, а в том, что оно будет, Аполлон Светозаров не сомневался. Как и в том, что уже завтра он узнает, что все они, чиновники конторы, под следствием и ждут своей незавидной судьбы. И тут уже придется побороться за свою правоту. Но кто прав и кто виноват?

Он простоял так часа два, глядя на огонь, на который можно смотреть вечность, потому что он и есть суть космоса и рожденной, как говорили иные древние, в этом пламени земли. А когда в таком огне сгорает самое богатое здание Европы и уносит жизни людей, то страх и торжественность момента становятся еще поразительнее. И представляешь всю свою ничтожность на этой планете.

Так думал образованный и удрученный страшным зрелищем чиновник Аполлон Светозаров.

И отвлекло его только одно, когда он повернул голову влево. И как отвлекло – дух захватило! Молодой чиновник увидел ее – эту даму в роскошной белой собольей шубе до пят, с широкими, как крылья, рукавами, и высокой белой шапке… Она стояла в тесном окружении свиты и смотрела на полыхавший дворец… Брови вразлет, продолговатые темно-карие персидские глаза, резко очерченный пухлый рот. Но что внушало особый трепет – это ее осанка. Воистину королевская, царская, императорская! Перед такими женщинами мужчины цепенеют, слова порой сказать не могут! И сразу ясно – такие дамы просто так не встречаются на жизненных стезях. Их не увидишь запросто на каком-то балу, на светском рауте, не заговоришь с ними о пустяках, да просто не заговоришь, тебя к ним не подпустят, они живут где-то сами по себе, в каких-то горных заоблачных дворцах, и круг их знакомых – избранный; и все мужчины вокруг них – это лишь их слуги; и если такие богини оказываются здесь, рядом с тобой, то именно так они просто спускаются с небес посмотреть, как тут себе живут-поживают простые смертные. Такие, как он, Аполлон Светозаров. О чем думают, чего желают, к чему стремятся? Они просто приходят посмотреть, как сгорают царские дворцы! Конечно, вот она – причина!

Но что было с ее лицом: незнакомка как будто торжествовала! Победоносным восторгом и восхищением горели ее темные глаза.

Увидев то, что не должен был увидеть, Светозаров быстро отвернулся. Он словно приоткрыл тайную дверь, он не должен был заметить этого взгляда!

Он стоял и смотрел на полыхающий дворец и скоро почувствовал, что за ним наблюдают; он так ясно ощутил это присутствие рядом, что колкий мороз пробежал по его спине. Светозаров вновь повернул голову влево. Да, теперь она тоже смотрела на него! О, эти брови и эти глаза, и этот манящий рот! Он мог бы поклясться, что она смотрела на него с таким же интересом, как недавно он – на нее. Но почему? Чем он оказался так ей интересен?

Поддавшись импульсу, порыву, просто чувству почитания красоты и совершенства, Аполлон самым учтивым образом поклонился даме в белом. И она неожиданно ответила ему улыбкой. Но какой! Такие улыбки дарят царицы своим поданным, и ничего нет прекраснее, радостнее и дороже такого подарка. И как блестели в эти мгновения ее глаза! Никакие бриллианты не сравнятся с ними! Храня в сердце такие улыбки и взгляды возлюбленных дам, крестоносцы отправлялись за Гробом Господним на верную смерть!

Дав таким образом понять Аполлону Светозарову, что он тоже замечен, дама еще раз кинула торжествующий взгляд на горящий дворец, повернулась и в окружении слуг в длинных черных полушубках двинулась через толпу назад.

Кто она была? Откуда? Из какой царственной жизни залетела сюда? Вот бы узнать…

Еще через час-полтора его тронули за плечо – он оглянулся: это был его извозчик.

– Ну что, барин, околел я там уже. Пошел тебя искать. Может, назад поедем, а? Или тут хочешь остаться?

Да, пора и ему было возвращаться назад. Тем более что уходила ночь и Зимний дворец и впрямь догорал, оставляя черный остов в середине столицы и темное от дыма небо над спящим Санкт-Петербургом. Эрмитаж, к счастью, удалось спасти. Еще дорога домой, пара часов сна, а потом, о ужас, пора на службу, где его, как и других, ждет еще один небольшой и судьбоносный ад.

– А дворец – что дворец? – риторически рассуждал извозчик. – Он и без нас догорит. Ну как полыхал, а? Нет, без нечистой тут точно не обошлось. Так что, едем? Ты мне еще денежку должен, и за простой в том числе.

– Ты прав, голубчик, – кивнул Аполлон. – Едем.

Все так и случилось. Светозаров вернулся на Фонтанку, бросил Прохору: «Беда, мой друг, беда!» – «Что ж теперь будет, Аполлон Аполлонович?» – вопросил Прохор. «А что теперь будет? – легко ответил вопросом на вопрос барин. – Теперь нас всех повесят, и тебя тоже». – «А меня-то за что?» – едва не заплакал Прохор. «За то что слугой был моим верным, – ответил Светозаров, – теперь всех наших слуг вместе с нами перевешают». Так и плюхнулся Прохор на стул. Запугавший его Аполлон допил рябиновую, закусил холодной телятиной с хреном и в спальне повалился в кровать. Едва сил хватило сбросить одежду. Спал он недолго и мучительно, потому что видел во сне все то же пожарище.

Проснулся Аполлон в угнетенном состоянии, обреченно выпил свой утренний кофей, без завтрака, нынче кусок в горло не лез, и поехал на службу как на казнь.

Да, было кое-что еще! Там, во сне. Он увидел ее – эту красоту в собольей шубе и белоснежной шапке! Красоту, смотревшую на него. И когда он ехал в санях и закрывал глаза, то вновь и вновь видел ее – незнакомку с персидскими глазами и бровями вразлет, с резко по-восточному очерченным пухлым ртом. Видел ее пронзительный, чуть насмешливый, повелительно-царский взгляд и снисходительную улыбку хозяйки всего, что ее окружает.

В Гофинтендантской конторе их встретил бледный как смерть граф Кутайсов. Собрал в присутственной зале и сказал:

– Господа! Тот Зимний дворец, что мы знали, дом государев, отстроенный при Екатерине архитектором Растрелли, – он в отчаянии потрясал пальцем перед собой, – где звучали шаги Ломоносова и Державина, Суворова и Кутузова, Карамзина и Жуковского, канул навсегда в Лету. Не уберегли мы его! Позор, позор! Готовьтесь к Голгофе, господа. Следствие уже началось, возглавил его сам Бенкендорф, и он, можете не сомневаться, с нас три шкуры спустит.

– Что же нам делать, Иван Павлович? – спросил Аполлон Светозаров. – Мы ведь должны как-то оправдаться? Перед его императорским величеством?

– Доставайте все планы Зимнего и ищите, где и что мы могли проглядеть, что оплот империи и дом государев огню отдали! Вот что нам делать, милостивые соратники. – Он взялся за сердце: – А можно просто взять и помереть от стыда и горя. Но лучше – искать и найти истинную причину пожара и доказать нашу невиновность! Иначе «Третье отделение» нас в порошок сотрет!

Не зря Аполлон Светозаров числился одним из лучших в своем деле чиновником, обладавшим интеллектом и смекалкой, не упускавшим ни одной мелочи. Он провел свое дотошное следствие, и вот что оказалось. У его императорского величества служил законный любимчик – талантливый архитектор и художник Огюст Монферран, выписанный еще Александром Первым из Парижа в Россию. Оказывается, это он установил по велению императора великолепную резную стену, а внести ее в списки для Гофинтендантской конторы как-то все позабыли. На нее из печной трубы и падали искры. А Зимний дворец был на три четверти построен из дерева. Только стены каменные. Даже все лестницы, не говоря о перекрытиях и пролетах, были сделаны из дерева. Вот так в мгновение ока и обрушился огонь на императорский дворец, родившись буквально из одной искры. Отчет отправили государю в Михайловское, и он был принят. Никого не повесили и не расстреляли, не сослали в Сибирь или на Соловки. Никто не был наказан – благородный император понял, что он сам на пару со своим любимчиком Монферраном и был виновен в фатальном пожаре на Дворцовой площади.

Но козел отпущения был нужен – и на эту неблаговидную роль выбрали Гофинтендантскую контору. Ее просто расформировали. Графа Кутайсова перевели на заслуженный отдых, вернее, в Государственный Совет, увы, с напрочь разбитым сердцем. Графу оставалось жить всего три года. Но, отпуская своих чиновников, он вызвал к себе Аполлона Светозарова и сказал ему:

– Благодарен буду вам по гроб жизни, голубчик. Если бы не вы, всем бы нам не поздоровилось. Ум у вас хваткий, взгляд зоркий и годков вам еще не так много, а точнее – совсем мало. У вас большое будущее, чувствую это. Но сейчас вам надо отсидеться подале от столиц. Я выхлопотал вам должность инспектора государственных имуществ в Митаве, столице Курляндской губернии. А когда все уляжется – вернетесь в Петербург…

– Я бы хотел, Павел Иванович, поначалу в Европу съездить – в Берлин и Париж, в Рим, а потом уже и за новой должностью.

– Воля ваша, Аполлон Аполлонович, поезжайте – заслужили, ей-богу! А когда решите, что проветрились – возвращайтесь в матушку-Россию продолжать путь верного царского чиновника, отечества слуги покорного, – слезы затеплились в его глазах, – стража самой могущественной империи под небесами.

3

Аполлону Светозарову хватило бы и своих денег на путешествие, но добрая тетушка, с которой он никак не мог встретиться, вновь вызвалась помочь. «И даже не спорь со мной, милый мой Аполлоша, – написала она ему. – Поезжай и ни в чем себе не отказывай. Молодость только одна – успей побольше. За границей, может быть, мы и встретимся. Хотя я в данный момент уезжаю в Испанию, а оттуда в Африку». Ох уж эта его тетушка! И вот молодой путешественник пролетел Варшаву и Чехию, сделал остановку в землях Германии и только потом оказался во Франции.

Он решил поселиться недалеко от Лувра, чтобы иметь возможность ежедневно в течение двух недель посещать один из самых великих музеев мира, о котором столько слышал от знакомых путешественников. Именно две недели Светозаров намеревался пожить в Париже, прежде чем отправиться на юг Франции, а потом уже и в Италию, от которой он тоже хотел откусить кусочек.

Аполлон снял номер в дорогом отеле «Королевская Лилия». Обойти весь Лувр у русского путешественника все равно не получилось бы, но увидеть самое интересное очень хотелось. Больше всего его интриговала и тянула к себе так называемая «Египетская коллекция». Ведь именно после Наполеоновских войн и завоевания Египта во Францию буквально хлынули тысячи образцов уникального искусства великой загадочной африканской цивилизации, «мертвый язык» которой не так давно разгадал тридцатиоднолетний ученый лингвист месье Шампольон. Вот кому завидовал Аполлон Светозаров! Шампольон умер в расцвете сил всего шесть лет назад, но вписал свое имя в историю человечества золотыми буквами. Какие же боги вели его этой славной и трагической стезей? Попроситься бы к ним на прием, чтобы заметили! Да где записаться? А может быть, ушедшие в небытие боги Египта нашептывали ему ночами подсказки? Как же разыгралось воображение Аполлона Светозарова в присутствии каменных исполинов, смотревших на него со всех сторон.

Думая так, фантазируя и мечтая, он бродил по Египетским залам Лувра, между колонн и статуй. Он восхищенно разглядывал эти грозные и умиротворенные каменные лица, пришедшие из прошлых тысячелетий. Эти боги и цари как будто знали все про земную и небесную жизнь и не существовало для них никаких загадок. Этими загадками были они сами! А еще вырезанные на колоннах их письмена – иероглифы, вдруг приоткрывшие современным людям главную тайну Египта: способ общения между миром живых и миром теней. В том числе и ставшую уже одной из самых загадочных книг человечества – египетскую «Книгу мертвых».

Одна из фигур, стоявшая в тени, приковала к себе взгляд Аполлона Светозарова, а потом отчего-то и взволновала молодого человека. Аполлон осторожно и даже с легким трепетом подошел ближе. В сумраке дня, в нише, стояла и смотрела на него неизвестная богиня, лицо которой показалось ему знакомым. Будто совсем недавно он видел его, но где? Поражали величавая внешность и осанка богини и ее почти живое лицо, отчего она куда больше подошла бы к пантеону очеловеченных греческих богов, нежели египетских. И тут его как молния пронзила – кровь бросилась ему в лицо – да, это была она! Незнакомка в белой собольей шубе, что с упоением смотрела на пожар – там, в его родном Санкт-Петербурге, на Дворцовой площади.

«Какие странные бывают совпадения!» – не сводя с нее глаз, думал Аполлон. Или просто его воображение разыгралось до такой степени? И она, эта живая красота, так поразила его? А ведь это было совсем недавно, почти вчера. Но разве и прежде она не мерещилась ему, не приходила во сне? И разве там он вновь и вновь не ловил ее властный и чуть насмешливый взгляд, ее улыбку? Не пытался заговорить с ней? А ведь пытался – пытался! Но она только загадочно улыбалась ему. Величаво и тепло одновременно. Как старому знакомому, не близкому, но коснувшемуся краешка ее жизни и запомнившемуся.

Аполлон Светозаров тяжело и с чувством вздохнул. Видимо, никакая прежде женщина не поражала настолько его воображение и так сильно не волновала его, что теперь и статуя безымянной египетской богини стала на нее похожа. Простояв у хозяйки ниши добрые четверть часа, он не удержался – решился; осмотревшись по сторонам, не подглядывают ли за ним, Аполлон подошел совсем близко и коснулся ее обнаженной ступни – и долго не мог оторвать руку от прохладного древнего камня. Где-то рядом послышались голоса, но он успел загадать желание.

И только потом, лишь один раз обернувшись, двинулся прочь.

В эти дни от постояльцев отеля «Королевская Лилия» Светозаров узнал, что в ресторане «Гранд Вефур», заведении дорогом, но безупречном, появился новый повар, который готовит уникальные блюда, например утиную печень с трюфелями и провансальскими травами, и хотя бы один раз, но туда следует сходить. Вспомнив смелые и вдохновляющие наставления тетушки: «Ни в чем себе не отказывай: молодость только одна – успей побольше», он решил, что разок может навестить этот ресторан.

И вот уж вечером он был под одной из аркад Пале-Рояля и вошел в ресторан «Гранд Вефур», где призывно звучала музыка – две скрипки и фортепиано…

Его спросили, будет ли у месье компания, месье ответил, что он один, и его вежливо усадили у окна за небольшой круглый столик. Светозаров, ознакомившись с меню, сделал заказ, в том числе к белому вину выбрал и долгожданную утиную печень с трюфелями и провансальскими травами. После чего на него посмотрели с особым уважением, понимая, что этот человек здесь не случайный и не скупердяй.

Пока Аполлон Светозаров выжидал, ему предложили бокал вина за счет заведения, и он с благодарностью согласился. Администратор лично откупорил перед ним бутылку и сказал:

– «Грав Блан» с левого берега Гаронны, месье, вы будете довольны.

В этот момент Аполлон заметил, что в отдельном кабинете справа за изумрудными бархатными портьерами происходит шумное движение. Туда время от времени проникали официанты с новыми блюдами, и можно было рассмотреть кряжистого широколицего мужчину с лопатообразной бородой – ну копия русского вологодского или волжского купца, – но в бархатном фраке бордового цвета с золотой искрой. Его буквально облепили три красотки в цветастых платьях с бесстыдными декольте. Мужчина ржал шуткам, девицы развязно вторили ему. Два скрипача и пианист, играя знакомый слуху русского путешественника ноктюрн, морщились от этих нескромных звуков. Но куда было деваться – богач гуляет!

Аполлон Светозаров окликнул проходящего мимо администратора:

– Любезный!

– Да, месье? – остановился тот.

– Будьте так добры, скажите, кто там веселится с таким размахом?

– А! – вскинул голову администратор. – Наш завсегдатай, месье Губин, русский купец.

– Мог бы и сам догадаться, – кивнул Аполлон Светозаров. – И чем он торгует?

– Волшебной микстурой, – улыбнулся ему администратор.

Вскоре русский путешественник наслаждался уникальным блюдом – утиной печенью в трюфелях, запивая деликатес легким «Шабли Гран Крю». И вот Аполлон уже доедал свой изысканный обед, когда дверь в ресторацию открылась и вошла дама в легкой белой меховой накидке и изящной шапочке пирожком, заломленной чуть набок. Она вошла так, как это делают путешественники после долгой дороги. Перешагнув порог, они, как правило, останавливаются и обозревают тот приют, куда их занесло. Оценивают обстановку и людей, если они есть. Дама посмотрела перед собой, затем направо, потом налево…

Аполлон Светозаров оцепенел – это была она! Незнакомка с Дворцовой площади. Прекрасная незнакомка с царской осанкой, персидскими глазами, бровями вразлет и резко очерченным пухлым ртом. Ее подбородок был чуть вздернут вверх – она на всех смотрела снисходительно и свысока одновременно, одним словом – по-царски.

Но он затрепетал еще сильнее, когда понял, что узнан. И вновь, живо блеснув карими глазами, она подарила ему улыбку, как тогда, во время пожара, и вновь, только теперь чувствуя невыразимое волнение, он поклонился. Не встал – не хватило сил. Только на поклон и решился! В тот самый момент из-за портьер разнесся новый взрыв бешеного хохота – под звон хрусталя гремел луженой глоткой русский купчина.

И тотчас незнакомка, по губам которой пролетела еще одна усмешка, направилась именно туда – на дикий варварский смех. Она откинула полог портьеры и вошла, открыв картину легкой прелюдии разврата. Купчина грубо мял одну из девиц, беспощадно комкая ее платье. Изумрудный бархатный полог упал, и в кабинете наступило гробовое молчание, но длилось оно недолго. «Матушка!» – охнул купчина, признав гостью. «Вон пошли, девки», – велела дама. В следующую секунду все три девицы выскочили из кабинета.

Светозаров ждал, что же будет дальше. Неужели сцена ревности? Да быть такого не могло! Никак не сочеталась эта царственная дама с матерым разбитным купчиной. Но почему он назвал ее так по-домашнему, «матушкой»? Во рту от волнения пересохло, а потому Светозаров жадно осушил бокал до дна. Он ведь хотел увидеть ее снова, так хотел!

– Гарсон! – грубо рявкнули из кабинета. – Шампанского!

Нырнувший в кабинет официант задержался чересчур надолго, а когда вышел, то стал рыскать глазами по столикам, и поскольку ресторан был почти что пустой, то сразу наткнулся взглядом на застывшего у окна Светозарова. Тот сидел так, как будто ждал своего приговора. Так они и смотрели друг на друга несколько секунд. А потом официант просиял и поспешил к нему.

– Простите, месье, – сказал он, – но я для вас с поручением. Месье Губин приглашает вас к себе в кабинет.

– Меня? – пролепетал сухим голосом Аполлон.

– Да, месье, и его дама тоже. Вот записка, – он протянул ему розовый листок гербовой бумаги, на котором было что-то изящно выведено карандашом.

Светозаров осторожно взял листок и прочел про себя:

«Будьте так любезны, мой загадочный незнакомец, составить нам компанию. Я не забыла вас. Буду очень признательна и рада. Аделаида».

«Вот оно, вот», – стучало в голове у Аполлона Светозарова. Случилось! То, за чем он отправился в Европу! То, что предчувствовал всей душой и сердцем! О чем мечтал, о чем просил! Вот оно, вот…

– Вы окажете господам эту любезность? – спросил официант.

– Разумеется, – кивнул Светозаров.

Он встал, щедро расплатился за утиную печень с трюфелями и, поглубже вдохнув, направился через зал к бархатной изумрудной портьере…

Проходя мимо дверей, он взглянул направо и увидел через стекло трех телохранителей этой самой загадочной Аделаиды. Они же были с ней и на Дворцовой площади. Что ж, как видно, три эти цербера следовали за ней повсюду. Но у такой женщины и должна быть достойная охрана. «А теперь наберись мужества, Аполлон, наберись! – сказал он самому себе. – Или беги отсюда без оглядки!» Но было уже поздно – он стоял точно перед волшебной пещерой, перед другим миром, переступишь его порог – и уже не станет дороги назад, не будет исхода. «Ну и пусть! – решил путешественник. – Положусь на судьбу!»

4

…Аполлон Светозаров отвел край портьеры и вошел в отдельный кабинет. Окно было занавешено легким розовым тюлем. На широком диване напротив него развалился купец Губин, чей бордовый фрак посверкивал золотыми искрами, и с легкой усмешкой смотрел на своего гостя. Его ждали! Слева от него в изысканном кресле, положив руки на подлокотники, сидела она – загадочная Аделаида.

– Аполлон Аполлонович Светозаров, – поклонился молодой человек.

– Всем хорош, – изучая его, сказала дама, – и лицом, и фигурой, и звучным именем, и даже фамилией. Княгиня Аделаида Савойская, – представилась она и протянула ему руку.

Он подошел и с величайшим волнением поцеловал ее кисть, пальцы которой были унизаны перстнями.

– Чему вы улыбаетесь, Аполлон Аполлонович?

– Когда я увидел вас на площади, то сказал про себя: «царица».

– Как вы откровенны. Но благодарю.

Тяжело поднялся с дивана уже изрядно выпивший красномордый мужичина в сверкающем фраке и тоже протянул руку в самоцветах:

– Ануфрий Данилович Губин, русский купец.

Они пожали друг другу руки. Ну и лапа была у этого купчины: и горячая, и каменная, наверняка орехи пальцами мог колоть.

– Будьте так любезны, Аполлон Аполлонович, садитесь, – указал он на другое кресло, справа от себя, и обратно плюхнулся на диван. – Сейчас шампанское принесут.

– Благодарю, – кивнул Светозаров и сел на предложенное место.

А только сев и подняв голову, оказался глаза в глаза с прекрасной дамой.

– Итак, – сказала она. – Я увидела вас в Санкт-Петербурге во время пожара – мы оба стали свидетелями трагического действа. Но уже тогда я поняла, что обязательно увижу вас снова. Рано или поздно, и скорее всего – рано. Так и случилось.

Им принесли три бутылки шампанского, одну открыли и разлили по бокалам.

– Выпьем же за знакомство? – предложила она.

Они соприкоснулись краешками бокалов, и тонкий хрустальный звон нежно потек по отдельному кабинету ресторации.

– Я могу задать вопрос? – глядя в глаза даме, молвил Светозаров.

– Разумеется, – ответила она.

– Кто вы, княгиня?

– Я – путешественница, – сказала Аделаида. – Странствую по миру.

– Это была моя мечта с юности, – честно признался Аполлон. – Странствовать, знакомиться с людьми. И вот, перед новой должностью я решил осуществить хотя бы часть ее.

– Ну и как, не прогадали? – глядя ему в глаза, улыбнулась она.

– Ничуть, – покачал он головой.

– Хорошо. А кем вы служите?

– Вам это будет неинтересно, – смущенно покачал головой Аполлон.

– Позвольте мне судить об этом, – мягко возразила она. – Будет мне интересно или нет.

– Простите, – еще больше засмущался он.

– Так расскажете?

– Разумеется, княгиня.

И Аполлон Светозаров вкратце рассказал свою пока еще не самую занятную жизнь. Детство в имении, домашние учителя, Лицей, служба. Но мало ли что с тобой пока было в этой жизни, важно то, к чему ты стремишься, чего пытаешься достичь. А достичь и получить от жизни он хотел многого. И вот этот азарт, кажется, пришелся по нраву его новой знакомой.

Они распили первую бутылку, и Аполлон Светозаров почувствовал прилив смелости.

– Ануфрий Данилович, а правда, что про вас говорят, – начал он, – что вы торгуете какой-то волшебной микстурой?

Аделаида и Губин переглянулись, купец рассмеялся:

– Правду говорят, чего же таиться, коли я сам заинтересован в ее сбыте.

– И что же это за микстура такая?

– А вот нашел я в своей волжской губернии целебный источник, отменная водица, еще бабушкин рецепт взял, по оздоровлению и омоложению нутра нашего, а заодно и души, все это смешал, сделал коктейль, дал испить одному старому слуге, поглядел, как тот заплясал под гармонику так, как будто лет тридцать сбросил, а то и сорок, еще одному болезному плеснул, гляжу: встал тот и побег. Разве что деньги не заплатил, ну и ладно – пусть бегает. А потом уж и сам глоточек сделал. Да мне что пить ее, свою микстуру? Я здоров как бык и не болел никогда ничем. Но настроение мое еще лучше стало. Хотя куда лучше? Душа оздоровилась. С тех пор вот и торгую своей микстуркой – людишки в восторге. И в России-матушке, и тут, за границей.

– Какой вы предприимчивый, – улыбнулся Светозаров. – Только позавидовать можно.

– Предприимчивый и любвеобильный, – разливая вторую бутылку, рассмеялся купец. – Вот тут я через край!

Рассмеялась и княгиня Савойская – и смех ее подтвердил его слова. Но сразу же перевела внимание на гостя:

– А что вы знаете о своих предках, Аполлон Аполлонович?

– О моих предках?

– Давайте-ка выпьем вначале, а потом уж и о предках поговорим, – предложил Губин.

Они подняли бокалы и выпили, каждый сколько пожелал. Аделаида и Светозаров по трети бокала, Губин – весь его целиком и махом. Его мучила жажда.

– Так кто были ваши предки, Аполлон Аполлонович? – повторила она вопрос. – Как я понимаю, вы из столбовых дворян, и ваши предки еще первым Романовым служили?

– Именно так. А какие из моих предков вас интересуют, по матушке или по батюшке?

– А по обоим, – легко ответила она. – Не сомневаюсь, что вы знаете свою родословную книгу.

– Имею о ней представление.

– Тогда я вас слушаю, мой дорогой Аполлон Аполлонович.

Ах, как же упоительно сладко прозвучало сочетание этих слов – «мой дорогой»! Но зачем этой женщине понадобилась его родословная, да к тому же здесь, где они в компании с безродным купцом? Пусть и воротилой, но мужиком? Да еще в революционной Франции? Но слово царицы – закон. И пусть она княгиня, но для него эта женщина уже была истинной царицей.

И он стал пересказывать, как слились две фамилии – Светозаровых и Кропивницких. Именно первая, по отцу, вела его к средневековому князю Светозару, почти легендарному, из южных славян, что воевал еще с крымскими татарами.

– Существует легенда, – сказал Аполлон, когда пошла уже третья бутылка шампанского, общение едва знакомых людей стало открытым и близким, а молодому путешественнику хотелось говорить и говорить дальше, открывать сердце и душу и даже поверять сокровенные семейные тайны. – Татары уже готовы были взять город князя Светозара, когда к нему тайно прибыл из степи половецкий хан Кудеяр-Кобяк с юной девушкой, которая была укрыта воздушным черным шелком, со жрецом и парой слуг. «Ты знаешь, князь Светозар, – сказал хан, – татары давно истребили род половецкий, а кто выжил, тех взяли к себе в услужение, и они сгинули на полях войны. Мой род единственный, что выжил. Но мне нужна свежая кровь. Это моя дочь Алтуна, что на твоем языке означает «Золотая». Если ты возьмешь ее в жены, князь, удача будет на твоей стороне и татары уйдут из твоих пределов. Так мне сказали степные боги моих предков». – «Это как же они уйдут, с чего бы это?» – вопросил Светозар. – «Не знаю! – развел руками хан. – Но так будет! И даю тебе слово: они не обманут меня». – «Открой мне лицо своей дочери, – попросил князь Светозар. – А вдруг она так уродлива, что даже разорение и смерть покажутся мне не такой страшной участью, как женитьба на твоей наследнице». – «Смотри же на нее, – сказал хан Кудеяр-Кобяк, – смотри и наслаждайся! – и сдернул покрывало с лица дочери, а затем и накидку. – Вот она, моя Алтуна!» И сам князь Светозар и все его окружение ахнули: черноволосая девица была так хороша, что глаза слепли от ее чужеземной красоты. Только одна особенность оказалась у нее: правый глаз был золотисто-карим, а левый – изумрудно-золотым. И чем дольше князь Светозар смотрел в эти ее удлиненные глаза, в эти магические зерцала, тем сильнее тонул в них и тем больше она завладевала его сердцем. «Я беру ее в жены! – сказал князь. – Венчаться немедленно!» – «Дело в том, что ты должен взять ее в жены по степному обычаю, а не по-вашему, по церковному, – вкрадчиво заговорил хан. – Сам должен понять: моим богам нет дела до вашей веры». – «Но как я могу? – вопросил князь. – Я же христианин?» – «Это решать тебе, князь Светозар, – ответил ему хан Кудеяр-Кобяк. – Да так ли важны все эти обряды? – хитро спросил он. – Главное, чтобы слюбились вы и деток она тебе нарожала. Вот тогда наши боги и спокойны будут, что продолжится мой древний род, и твой Бог тоже возрадуется». Но князь думал. Смотрел то на стройную красавицу с раскосыми глазами, изумрудным и золотисто-карим, внимательно следившую за ним, то на ее хитреца-отца, то на своих приближенных. «Я должен посовещаться», – сказал Светозар. Он отозвал своих бояр и спросил: как ему быть? И говорить нечего, что боярам его хотелось жить, а не быть истребленными злыми татарами. И они ответили хором: «Женись, князь! Подумаешь, степной жрец покурлычет над тобой и твоей невестой? Тебе-то что до того? А потом уже и повенчаетесь, когда татары отступят. Разве же твоя жена хоть слово поперек скажет тебе? Сам подумай! Женись, князь!»

Купчина Губин уже смеялся вовсю:

– Вот же канальи эти бояре, а? Вот же прохвосты! Спасли свои жизни за счет князя-то! За счет души его!

– Все верно, – кивнул Аполлон. – Спасли за счет князя. За счет его души.

Княгиня Савойская слушала рассказчика затаив дыхание. Но тема хитрого хана и лукавых бояр меньше всего интересовала ее. Что-то иное интересовало ее в этой истории. Но Аполлону Светозарову было сейчас не до подобных загадок-отгадок. Он вошел во вкус и раж. И что уж тут говорить, ему было отрадно, что и купец Губин, и красавица Аделаида так внимательно слушают его. Особенно она – княгиня Савойская…

– Но это еще далеко не все, – заметил разохотившийся рассказчик Аполлон. – Князь Светозар вернулся, но все еще медлил. Хан Кудеяр-Кобяк увидел его замешательство. «А теперь моя Алтуна станцует для тебя, князь. Ты же не против?» – «Пусть танцует твоя красавица, князь, – загалдели бояре, – и посмотрим, подивимся, а то вон татары под стенами уже шумят, носятся, к штурму готовятся!» «Пусть танцует», – сказал князь Светозар. Те двое, что сопровождали князя, вооружились: один – бубном, другой – дудкой. И она станцевала для своего князя и всего его двора. И пока танцевала, глаз от нее отвести не могли. Алтуна была похожа движениями на девушку-змею, которая взывает к любви. Главное, что к концу танца князь уже вожделел ее. «Ну что, князь? Что? – вопросили бояре. – Как хороша, как желанна! Нам бы такую женушку!» – «Возьми мою дочь за руки, князь, и ты сразу почувствуешь, что говорит тебе сердце», – сказал хан. И Светозар сказал: «Подойди ко мне, Алтуна», – и она подошла. И он взял ее за руки. И тут словно молния пронзила его – от головы до пят. И сердце его уже было не его. «Ну, князь? – почти что заплакали бояре. – Чего тянуть-то? Татары вона – не стены лезут!» Но князь Светозар уже и так все решил. «Я женюсь на твоей дочери, хан, – сказал он. – Женюсь по вашему обычаю и немедленно». Один из трех провожатых был половецким жрецом, как видно, заранее взятым для церемонии. Их проводили в оружейную залу, где не было икон, а только мечи и копья, топоры, луки да щиты были развешаны по стенам, и там степной жрец провел свой таинственный обряд. Едва он окончился, как князь взял на руки свою юную степную жену и понес в опочивальню.

– Попался князь! – рассмеялся купец Губин. – Влип Светозар! А татары что, татары?

– В тот же вечер, – Аполлон переводил взгляд с Губина на Аделаиду и обратно, – в лагере у татар начался падеж скота – лошади и быки, тащившие телеги, вдруг занедужили и стали падать и умирать. Впрочем, для штурма крепости кони и не нужны. Но к утру у всех татар начался, пардон, – поклонился Аполлон Светозаров, – повальный понос. Может, съели чего не того, а может, и другое что случилось.

– Похлопотали половецкие жрецы, – живо кивнул Губин.

– Может, и так, – подхватил Аполлон. – Одним словом, выворачивало их наизнанку и через горло, и низами. А следом и подыхать стали нечестивые. Бояре Светозаровы думали выйти да перебить их, но побоялись, что к ним зараза прилипнет, и решили: пусть сами сдохнут. Через три дня ополовиненное войско татар едва сумело уползти из-под стен города князя Светозара. Но все эти дни самого князя никто не видел – он не выходил из своей спальни, где властвовала над ним его половецкая царица…

– У-ух! – прорычал Губин.

– Хороша легенда, Ануфрий Данилович? – спросил Аполлон.

– Говорю же: у-ух! Очень хороша! Да, матушка? – обратился он к княгине.

– Еще как хороша, – подтвердила та. – А детки у них были, Аполлон Аполлонович? – спросила она, глядя в глаза их гостю.

– А как же! – беспечно ответил тот. – Родила она ему, по легенде, трех мальчиков и трех девочек. От младшего из мальчишек, названного в честь отца Алтуны – Кудеяром, а в крещении Константином, и пошел мой род. Так гласит наша семейная легенда. Правда, судьба самого Светозара оказалась печальна – наделав детей, он погиб в битве с одним из князей, своих же двоюродных братьев, но для тех времен это было делом обычным. Потому Алтуна правила одна – и жесткой рукой, и никогда больше замуж не выходила, а позже ее княжество и совсем откололось от русской земли. И вновь прилепилось только тогда, когда Русь уже сама стала подчинять себе великие земли.

– А обвенчаны они были? – спросил Губин. – Светозар и Алтуна?

– Об этом история умалчивает, – ответил рассказчик. – А коньяку и впрямь можно выпить!

– Дело говорите, Аполлон Аполлонович! – воскликнул купчина.

Скатерть-самобранку им заменили, все, что было откушано и отпито при трех потаскухах, унесли и накрыли заново. За портьерами уже входил в свой вечерний ритм дорогой ресторан «Гранд Вефур», гремела посуда, оживленно перекликались голоса. Пели скрипки, мурлыкало фортепиано. Время было ужинать. Заказали черепаший суп, паштеты, устриц и много прочей всякой всячины. А еще коньяки, вина и шампанское. Иногда Аполлон Светозаров поглядывал на княгиню и убеждался, что его рассказ пришелся ей по душе. Очень пришелся! Когда она ловила его взгляд, то нежно и многозначительно улыбалась в ответ. И он скромно улыбался ей. Проснувшись сегодня утром в гостинице «Королевская Лилия», Аполлон не смел и мечтать о таком окончании дня. Да если говорить честно, он то и дело ловил себя на мысли: а не спит ли он? Не грезится ли ему это знакомство?

Беседа увлекала их, шли часы, просто летели. Уже был поздний вечер. Но спросить о волнующей его теме рано или поздно он был должен – он давно уже ерзал от нетерпения – и в какой-то момент время для того настало.

– Княгиня, милая княгиня, – проговорил Аполлон. – В Париже я не так давно, но успел обойти весь Египетский зал Лувра. Обойти, изучить, влюбиться… Меня заинтересовала одна безымянная богиня. Она удивительным образом похожа на вас. Как такое может быть?

– Как ее зовут? – спросила Аделаида.

– Понятия не имею. Говорю же – она безымянна. Но ваше с ней сходство поразительно. Уникально! Волшебно…

Княгиня Савойская взглянула на своего приятеля – матерого русского купчину.

– Как разыгралось воображение у нашего молодого друга, Ануфрий Данилович? Это все шампанское, не так ли?

Тот поскреб бородатую щеку.

– Да вперемешку с коньяком, – весело подхватил он.

– Я правду говорю, Ануфрий Данилович, – запротестовал Светозаров. – И коньяк тут ни при чем.

– Коньяк всегда при чем, – Губин крякнул и потянулся вперед, к столу, наполнил рюмку коньяком и выпил его разом. – Я в Лувре не был, да и вряд ли попаду, не понимаю я ничего в ваших искусствах, я ж простой мужик, но то, что вы богиня, матушка, кто ж поспорит? Тут мне и по музеям ходить без надобности. Я и так это знаю, – рассмеялся он.

– Нет, Ануфрий Данилович, сходство поразительное, – заметил хорошенько выпивший и готовый настаивать на своем Аполлон Светозаров. – Вот давайте завтра же вместе сходим, и я вам покажу эту египетскую богиню. Идет?

Губин сморщился:

– Завтра я отсыпаться буду, мил человек, хватит мне уже гулять, да тем более таскаться по вашему Лувру – ну его. Вот как освежевать хряка, это я знаю, да с завязанными глазами. Говорю же: мне и доказывать не надо, что ее светлость – истинная богиня.

– Ну хорошо, Аполлон Аполлонович, я составлю вам завтра компанию, схожу с вами и посмотрю. А наш Ануфрий Данилович пусть отсыпается в своих номерах. Сгодится вам моя компания? – лукаво спросил она.

– Еще как сгодится! – слишком горячо выпалил он. – Буду счастлив, княгиня…

– Вот и отлично, мой милый друг. В два часа дня вас устроит?

– Да, княгиня, еще как устроит. С нетерпением буду ждать вас.

Вскоре они разъезжались в своих экипажах кто куда. Аполлон Светозаров, мечтательно закрыв глаза, шептал под крепким дождевиком: милый друг! Она сказала: «Мой милый друг!» Как же круто изменилась его жизнь за какие-то сутки. Да что там – за полдня! Но так и бывает в жизни, когда ее величество судьба сама берется за дело.

На следующий день в два часа дня Аполлон Светозаров ждал свою даму у дверей Лувра. Ранняя весна и прекрасная дама, о которой он грезил, буквально сводили его с ума. Но она опаздывала, шли минуты, и волнение овладевало сердцем молодого путешественника.

Неожиданно его окликнули:

– Месье Светозаров?

Это был работник музея в красной лакейской ливрее.

– Да, это я.

– Мне поручено было сказать: ваша дама ждет вас.

– Ждет – где? – встрепенулся он.

– Она сказала: вы и сами знаете где.

– Ясно, спасибо. – Он совсем смутился: – А может, подскажете?

– Она попросила не говорить вам и была щедра. Она сказала: вы должны знать. Всего наилучшего, месье, – поклонился он.

Аполлон Светозаров понял все мгновенно – влетел в музей, пробежал по залам и галереям, вот и Египетский зал! Он шел осторожно – мимо колонн и статуй – и не ошибся. Она стояла спиной к нему, глядя на безымянную богиню.

– Подходите, Аполлон, смелее, – не оборачиваясь, сказала дама. – Она и впрямь прекрасна – ваша богиня…

В этот день она была в синем костюме в талию, украшенную сзади бантом, в красном тюрбане с пышными голубыми перьями.

Он подошел и встал рядом:

– Добрый день, княгиня.

– Добрый, Аполлон, – проговорила Аделаида, взяла его за руку и только потом повернулась к нему: – У вас отличный вкус, мой милый друг. Она и впрямь хороша.

Нет, хороша была она – живая, волнующая, восхитительная! С карими блестящими глазами, темными бровями вразлет и таким притягательным пухлым ртом. Подумать только, пару дней назад он положил руку на ступню каменной богини и загадал желание – увидеть ее наяву. Знал, что это дерзкая фантазия, не более того. И вот оно – сбылось! Она смотрела на него, полная жизни и красоты.

– Так вы замечаете ваше сходство, княгиня?

– Возможно, возможно…

– Не просто возможно – оно поражает.

– Ну что ж, пусть будет так. Я не против.

– Интересно, кто был этот ваятель? – вырвалось у него.

Она легко рассмеялась.

– Чему вы смеетесь?

– Какой же вы любопытный и романтичный, Аполлон, – она так быстро перешла на короткую ногу в обращении с ним, и ему хотелось назвать ее Аделаидой, но он смущался, не мог этого сделать без разрешения. Словно читая его мысли, спутница сказала:

– Зовите меня просто Аделаидой – мне будет приятно.

– Хорошо, – сипловато согласился он.

– Представьте, что его звали Антропус, ему было сорок лет, могучий в плечах, он носил фартук скульптора на голое тело, сверкая широкой спиной и крепкими ягодицами.

– Вы о ком? – не сразу понял Светозаров.

– О скульпторе.

– Вы так шутите?

Аделаида ответила не сразу:

– Конечно, шучу.

Она смотрела и смотрела ему в глаза, чуть улыбаясь, и зовущая песня красоты уже уводила русского путешественника в свои далекие дали, в большой огромный сад, именуемый раем…

– Вы вчера говорили о своих планах, но я немного подзабыла. Все это шампанское Губина, который пьет без меры. Русский битюг. Кажется, вы собираетесь путешествовать дальше?

– Юг Франции, потом Италия – Флоренция, Рим, Венеция…

– И когда вы уезжаете?

– Думал через неделю, но пока вы здесь, и я бы остался.

– Я дороже вашего путешествия?

– Намного, неизмеримо…

– Как вы откровенны.

– Говорю то, что мне подсказывает сердце, княгиня.

– Аделаида.

– Да, простите, Аделаида.

– Увы, – вздохнула она. – Я сегодня уезжаю.

– Боже, какая жалость.

Она взглянула на него – он и впрямь был огорошен, разочарован этим известием.

– Так надо, но мы скоро увидимся.

– Когда?

– Скоро. Или почти что скоро.

– А можно, я поеду с вами, пока нам будет по пути? – наудачу спросил Светозаров.

И скорее в шутку, чем серьезно. Но вот она ответила серьезно:

– О нет, пока что нам с вами не по пути. Пока что, милый мой Аполлон. Обнимите меня, – вдруг попросила она.

Еще одна его мечта сбывалась у ног каменной богини! Он осторожно обнял ее за талию. Аделаида с легкой грозой нахмурила брови:

– И поцелуйте, мой милый друг. Уж если женщина просит обнять ее, то можно пойти и немного дальше.

– Я робею.

– Вы боитесь меня?

– Немного.

– С такими именем, как у вас, надо быть смелее. Имя во многом определяет жизнь.

Он привлек ее и поцеловал в губы.

– Ну вот, уже лучше. Это аванс, мой милый друг. Задаток. Чтобы вам было о чем вспомнить, когда вы будете ходить на службу в холодном Санкт-Петербурге. Метель будет бить вам в лицо, а вы станете вспоминать Лувр, Египетский зал, эту каменную богиню и меня, вашу новую знакомую.

– Можно, я поцелую вас еще раз?

– Можно, милый Аполлон, конечно, можно. Пока я здесь перед вами – пользуйтесь.

Второй поцелуй был куда более долгим и волнующими. От него и пошла у Аполлона Светозарова голова кругом, и еще теснее он сжал ее в объятиях, и кровь закипела в жилах…

– Ну все, а теперь идемте, – переведя дух, сказала она. – Вы посадите меня в экипаж, помашете мне рукой и будете ждать новой встречи. Все так?

– Все так, – кивнул он. – Буду ждать столько, сколько понадобится.

– Хорошо.

Они сделали несколько шагов от статуи, когда Аделаида обернулась.

– Эту богиню зовут Великой странницей, – вдруг сказала она. – Египтологи не знают об этом, но знаю я.

– Но откуда?

– Знаю, и все. Вечно кочующая по разным землям в поисках… – она не договорила.

– В поисках чего?

– А вот и задумайтесь сами – вы тоже путешественник. Зачем вы бросили родину и отправились куда глаза глядят?

– За новыми впечатлениями. За чем же еще?

– О да, – рассмеялась она, – это девиз любой уважающей себя женщины. Новые впечатления!

– И романтичные мужчины, кстати, – парировал он.

– Несомненно!

Когда они вышли из Лувра, то экипаж уже стоял и ждали свою госпожу три телохранителя.

– Не смущайтесь их, – сказала Аделаида. – Это мои верные тени. Давно они у меня в услужении.

«Давно – это сколько?» – хотел спросить он, ведь двое из трех мужчин были немногим старше его. И только третий усач выглядел почтенно. Но передумал.

– Прощайте, милый Аполлон, – она сжала его пальцы.

Ей подали руку, она забралась в экипаж, и тот поехал вдоль улицы Риволи.

Теперь он точно знал, что всегда будет лететь в хвосте этой пылающей кометы, что бы ни случилось. От этого притяжения не избавиться было никакими силами, да он и не хотел от него избавляться.

В этот же вечер Аполлон Светозаров был в гостях у купчины Губина. Тот похмелялся и закусывал.

– Нет у этих басурман капустного рассола! Понимаете – нету! Потому что солить капусту они не умеют. Я бы сто рублей отдал за жбан капустного рассола, который дома стоит пять копеек. Да хоть огуречного. Ан нет, устрицами заедать приходится! Вот такая вот петрушка. Ну а вы что, Аполлон Аполлонович? Сходили в свой Лувр? Посмотрели на свою богиню вместе с нашей матушкой Аделаидой?

– И сходил, и посмотрел, Ануфрий Данилович. А почему вы ее матушкой называете?

– А потому что она матушка и есть, – рассмеялся Губин. – И что сказала княгиня? Про вашу богиню?

В подробности Аполлон решил не вдаваться.

– Ей понравилось.

– Ну и слава богу. Куда теперь сами?

– Решил поторопиться – завтра же уезжаю на юг Франции, оттуда в Италию. Постранствую немного – и домой. – Светозаров вздохнул: – У меня новое назначение – в Митаву.

– К чухне? Ясно. А я завтра уезжаю в Россию, – признался Губин. – Может быть, там и встретимся. Как знать?

Через две недели Аполлон плыл на большой парусной лодке из Местре, материковой Венеции, через весеннюю Венецианскую лагуну в сторону ее островов. Медленно приближались острова Санта-Кроче и Канареджио, разделенные Большим каналом.

Тоска сжимала сердце Аполлона Светозарова, потому что грезилось и слышалось ему только одно – зовущая песня красоты, его Аделаида…

Глава вторая
Царства призраков

1

– Вы помните, Андрей Петрович, что я вам сказал, когда мы выходили из той психушки? – спросил хозяин дома.

Они сидели в пору золотой осени в тишайшем саду Долгополова и дегустировали первую бутыль свежей яблочной наливки. Был солнечный полдень, уплывали последние деньки бабьего лета.

– Мы лежали в одной палате? – беспечно улыбнулся его младший компаньон по приключениям и полез в карман за пачкой сигарет. – Почему я забыл? Может, недолечили?

– Ах, как смешно, сейчас лопну от смеха, – осадил его Антон Антонович. – Мы проведали нового пациента, которого сами туда и упрятали, а на выходе я сказал: плевать я хотел на то, что ваш краевед собирается поставить сериал про наши похождения. Те черепушки с рожками все равно никто не покажет миру. Меня беспокоит другое, я так и сказал, кстати: другое. Цитирую вновь по памяти последние строки той зашифрованной легенды: «И третий демон – Хаар – коварнейший и лукавейший изо всех. Он не так силен своими стихиями, но ему дана особая сила – искушать, обманывать, обольщать. И питается он не кровью и плотью, а разбитыми сердцами и страданиями душ человеческих…» А потом я добавил: вот о чем нам стоит подумать, коллеги.

– Да помню, помню, почти дословно, – Крымов закурил свое неизменное «Мальборо». – Как чудесно выкурить сигаретку в такой вот солнечный осенний день в вашем саду.

– К черту вашу романтику! – рыкнул Антон Антонович. – Я послал своего человечка на границу Ледяной пустоши, к тем трем курганам, могильникам, со специальным аппаратом, и что вы думаете?

– Послали, а мне ничего не сказали? – через дым прищурился на него детектив.

– Говорить пока что было нечего. А теперь есть чего.

– Так говорите – заинтриговали.

– Мой человечек сказал, что его аппарат засек недавнее присутствие силы в одном из могильников.

– И в каком именно?

– А вы догадайтесь с одного раза.

– В третьем?

– Именно так. Аппарат, говорит, защелкал, стрелка задергалась, едва не слетела. А стало быть, кто-то там побывал, и совсем недавно. Он позвонил мне оттуда – я приказал ему немедленно уносить ноги.

– Разумно. И что мы будем делать?

– Под усыпальницей купчины Губина коридор расходится на три рукава, – напомнил Антон Антонович расположение подземелья. – Центральный идет по прямой, от него отходит левый – к могиле самого Губина, как рассказал нам генерал Кривонос, мы эту могилу видели на фото, и есть еще загадочный правый рукав. Что за тупиком центрального коридора и за тупиком правого рукава – мы не знаем. Вы все поняли, Андрей Петрович?

– Предельно.

– Тогда завтра и скатаем в Синий бор.

– Серьезно?

Крымов сделал затяжку поглубже.

– А я думал, у нас творческий отпуск?

– Фигушки.

– Значит, попробуем забуриться под землю?

– А почему нет? Кучерёма больше не существует, в смысле, его силы, он в психушке без яиц, слюни пускает на месте Коломойкина, так что никакой ураган из каменной стены не вырвется и в пыль нас не обратит. Синий бор – это ведь была его вотчина. Хозяина больше нет, и мы вольны поступать так, как нам заблагорассудится.

Слушая его, Крымов задумчиво кивал.

– Так что скажете, Андрей Петрович?

– Кассандру возьмем? А то до конца жизни обидится.

– Позвоните нашей капризуле. Захочет – возьмем. Дискутировать с ней доставляет мне истинное удовольствие. Бодрит.

2

Рано утром они ехали по трассе в знакомый до боли отдаленный район Царевской губернии. Еще недавно, месяца не прошло, они открыли для себя целый мир в этом Синем бору. Мир зловещий, в своих явлениях выходящий за рамки обычного. Крымов с горечью и тревогой вспоминал те недавние события. Трагические ведь были повороты! Смелая Агафья, чтобы не родить ребеночка от демона Кучерёма, пошла на гору и встала в грозу, открыв себя небесному огню. Сколько нужно было иметь душевных сил, чтобы решиться на подобный шаг – пойти на такую жертву. Крымов до сих пор помнил ее, беременную, с огромным животом, облепленную мокрой от ливня рубашкой, а потом ее крик: «Проклята! Проклята!» И как молния превратила ее и неродившегося отпрыска в уголь.

Потом они скатали с Долгополовым в Москву и встретились с генералом Кривоносом, который пятьдесят лет назад с учеными и военными возглавил ту экспедицию на Волгу, в Синий бор, где были обнаружены останки мертворожденных детей. Но только на одну половину были они человечками, а на вторую – чертенятами. Детки с рожками – хуже ничего не придумаешь. Андрей Крымов смотрел в окно на дорогу. А вот, кажется, и то место, где Алиса, самый настоящий Ангел, посланница небес, передала им саквояж с тремя бомбами – опять же с настоящими шаровыми молниями. А потом в Ледяной пустоши Антон Антонович начал эту битву с демоном Кучерёмом – выманил его из-под земли и тяжело ранил. Ангел Алиса завершила это дело – избавила мир от еще одной напасти. И вот теперь, если верить мистику Долгополову, ожила могила третьего монстра по имени Хаар. Который и был третьей сутью зловещего и древнего демона Марагадона, в чью власть с незапамятных времен, когда и людей-то на планете не было, входили владения от Волги до азиатских степей.

И ужаснулся бы Крымов этим мыслям, да уже не первый год они с Антоном Антоновичем, магом и волшебником, избавляли мир от нечисти. И к такой работе можно привыкнуть, если выполнять ее с завидной последовательностью и честным энтузиазмом.

– Кладбище снесли, колодец, который вел в могилу купца Губина, залили цементом, как вы думаете попасть туда? – накручивая баранку, спросил Крымов.

Антон Антонович, как всегда, сидел рядом с водителем, едва доставая коротенькими ножками до пола. Они выехали рано утром – Кассандра Лопухина спала на заднем сиденье. Их рыжеволосая подруга журналистка, как всегда, до полуночи работала над статьями.

– Проще простого, Андрей Петрович, мы войдем через детский сад. Единственное здание, оставшееся от обширного поместья Губина. Я составил карту и обнаружил, что правый рукав подземелья ведет именно в том направлении – к усадьбе этого мрачного купчины.

– А на каких правах мы будем мешать детям?

– Ну, прикинемся сейсмологами, запугаем воспитательниц, это как вариант, или, например, эпидемиологами. Кстати – вот беспроигрышный вариант. Заразы все боятся. Помните, как мы искали «Звездную карту царя Саула»? И тайники с волшебными камнями?

– Еще как помню.

– Сказали, что в той церкви вода заражена, и проникли в подземелье. Вариантов – сотни. Надо только применить смекалку.

– Смекалистый вы наш, – добродушно усмехнулся детектив.

– Да вот какой есть, Андрей Петрович, какой есть, – широко зевнул маг и волшебник Долгополов. – Сколько нам еще ехать?

– С полчаса, я так думаю.

Осенняя округа с желтыми полями и охристо-багряными лесами очаровывала взгляд. Хотелось остановиться у кромки леса и пойти собрать грибы. Это к примеру. Или просто сесть на опушке и любоваться окрестностями и пронзительно синим небом.

Где-то через полчаса они въехали в Синий бор. Тут жила их помощница Варвара, сделавшая немало для успеха прошлого дела. Но сейчас молодая чудачка-самогонщица им только бы помешала. Уже зевала и продирала глаза на заднем сиденье Кассандра Лопухина.

Они пролетели через село и скоро остановились у детского сада. Арочные окна и высокие двери – отпечаток совсем другой эпохи. Рядом площадка с качелями, каруселью, нехитрый лабиринт из крашеных в цвета радуги дощатых стенок, пара пластмассовых лошадок с глубокими седлами.

– А вот и детская площадка, – заметил Крымов. – Помните, что под ней?

– Как не помнить? – спросил в свою очередь Антон Антонович. – Закатанный под асфальт подземный дворец Губина и колодец с волшебной водицей, на которой он сделал свое состояние.

– Именно так, – подтвердил Крымов. – С водицей, которая однажды стала, как я понимаю, отравой. Ну что, выходим?

– Подождите, Андрей Петрович, не торопитесь. Вы так и не решили, кем хотите быть?

– В смысле?

– Сейсмологом или эпидемиологом? В обличье кого вы сейчас будете пугать воспитательниц?

– А у нас есть выбор?

– Конечно, – Долгополов залез в сумку и достал четыре удостоверения. – Можем так, можем этак.

– Значит, вы не шутили?

– Ни в коем случае. Нет, пошутить я не против, сами знаете, но сейчас нам работать.

– Давайте будем эпидемиологами.

– Идет.

Антон Антонович отдал Крымову «корочки» эпидемиолога, вторые взял себе. Пару ненужных удостоверений отправил обратно в сумку.

– А Кассандра? – спросил Андрей.

Рыжеволосая красотка с залитым конопушками лицом зевнула на заднем сиденье, слушая, как распоряжаются ее судьбой. Она все еще толком не проснулась, и потом девушка знала: если за дело взялся Антон Антонович, лучше не спорить и положиться на судьбу.

– А что Кассандра? – спросил Антон Антонович. – Она будет выполнять свою классическую роль журналистки, которая готова в любой момент поднять шум и привлечь внимание властей.

– Вы каждый раз из меня монстра делаете, – заметила Кассандра.

– Ну не монстра, милая. – Долгополов открыл дверцу автомобиля и полез наружу. – Так, монстренка.

Через пару минут они входили в двери скромного детского сада. Долго убеждать администрацию садика не пришлось – важные «корки» ответственных служащих всегда действуют на провинциальных работников мелких бюджетных заведений как шипящая кобра на плохо подготовленного к таким встречам путешественника.

– Нам очень важно знать, Антонина Михайловна, что находится под вашим детским садом, – шагая по коридорчику, объяснял Долгополов, – какие там трубы и какие там подземные ходы, которые так часто оказываются разносчиками эпидемий. Я имею в виду различные сточные воды. Поверьте, нам хорошо известно, что похоронено под этой поверхностью.

– Хорошо известно? – нервничая, спросила директор.

– Именно так. И очень волнует, не станет ли это бомбой замедленного действия. Вы про отравленный колодец купца Губина слышали?

– Так, краем уха, – робко ответила она.

Но по тону было ясно: она знает. И боится, что рано или поздно все эти тайны выплывут наружу, и тогда, возможно, им придется переезжать. Но куда? Одна была надежда на равнодушие и раздолбайство местных властей и слепое упование, что никто ничего не узнает, а кривая сама выведет. И вот вдруг как снег на голову – два инспектора и журналистка, что совсем уже было плохо. Да и старший инспектор, похожий на злого тролля, выглядел очень пугающе. Поселись он в их Синем бору, его бы за колдуна приняли.

– Вы же не для того здесь, чтобы нас закрыли? – спросила она с надеждой в голосе. – Я о детках беспокоюсь.

– Мы здесь именно для того, чтобы убедиться в безопасности ваших детишек, – очень строго ответил грозный старичок. – И в вашей безопасности тоже, уважаемая Антонина Михайловна.

По пути к ним присоединился пожилой завхоз из бывших прапорщиков, по совместительству сантехник. Он сурово и встревоженно молчал. Тоже не хотел лишиться работы. Его беспокоил молодой специалист – тот нес тяжелую спортивную сумку, кажется, с инструментом.

– Да всегда все было спокойно, – сказала директриса, когда они остановились у заветных дверей. – Да, Игнатий Панфилович?

– Так точно, Антонина Михайловна, всегда было все путем. Никаких замечаний.

Бодрый старичок, этот прибывший из районного центра тролль, снисходительно усмехнулся:

– Знаете, у древних римлян, живших в Помпеях, тоже до поры до времени не было никаких претензий к Везувию. Ну стоит себе, дымит иногда, как печная труба. А потом: бац! Картину Карла Брюллова посмотрите: очень ярко показано, что бывает, если вовремя не проверить отопительный котел, канализацию и подвалы. Особенно – подвалы.

Игнатий Панфилович отпер дверь, включил свет и кивнул вниз, в сгущавшуюся темноту.

– Если идти, то отсюда. Там еще пара дверей, у меня и от них ключи. Так идем?

– Да нет, остановимся здесь и чай будем пить, – скептически ответил старичок с пенной шевелюрой и такими же баками. – Ведите нас, Прометей!

Завхоз насупился еще сильнее – не нравились ему шутки и оскорбительные эпитеты.

– Неужели и девушку с собой возьмете? – вопросила Антонина Михайловна. – Может, она наверху останется, я ее чаем напою с баранками, детсад покажу.

– Нет-нет, я с ними, – ответила журналистка. – Профессиональный долг. А чай мы потом попьем, когда выберемся.

Отставник вооружился собственным фонарем, непрошеные гости – своими, выуженными из большой спортивной сумки. Завхоз успел заглянуть в нее – чего там только не было! Любой медвежатник позавидовал бы такому набору. А еще там лежали глазастые маски. Противогазы! – понял Игнатий Панфилович. Но зачем они – стерпел, не спросил.

– Если выберемся, конечно, – уже спускаясь, мрачно заметил старичок. – Сигналы о ваших подвалах неважные!

Игнатий Панфилович осторожно топал вниз первым. За ним – спортивный молчун, за тем – старикан, и только потом молодая рыжая девица.

– Сигналы? – наверху всплеснула руками директриса.

– Увы, увы! – как можно громче пропел бодрый старик-коротышка.

– Черт-те что, – с нижней площадки пробурчал Игнатий Панфилович. – И сыростью пахнет.

– Наш любимый аромат, – заметил старичок. – Да, коллеги?

Его вопрос остался без ответа. Отставной прапорщик уже ковырялся в новой замочной скважине…

Антон Антонович и Крымов успели обговорить это схождение в бездну. Оба понимали, что усадьба купца Губина и все его хозяйственные помещения были соединены общими подвалами и коридорами. А стало быть, зайдя с этой стороны, пройдя метров сто влево, они почти сразу окажутся под сметенной временем усадьбой. Другое дело, будут ли замурованы эти коридоры стенами или их встретят просто старые проржавевшие двери. Хуже будет, если коридор окажется затопленным. Плавать в масках с ластами они точно не собирались. К счастью, и вторая дверь оказалась открытой, и завхоз с облегчением выдохнул:

– Пошла, родимая!

Он толкал ее вперед – дверь шла рывками со скрежетом.

– Минотавра нет? – из-за плеча Крымова поинтересовался Антон Антонович.

– Кого? – переспросил Игнатий Панфилович.

– Рычания не слышите?

– Слышу, как вода где-то капает.

– Это не страшно, это мы переживем, – успокоил всех Долгополов.

Зажглась очередная тусклая лапочка над головой. Этот небольшой коридор был завален хламом, который сбрасывают на всякий пожарный случай. Больше всего тут валялось сломанных стульев, побитых стендов, транспарантов, гипсовых голов вождей и прочей белиберды, сохранившейся с советских времен. Нашелся даже один вполне сносный унитаз со сколом на бачке.

– Вон дверь впереди, – сказал отставник. – Там еще одна лестница будет. Но дальше ни света, ни просвета. Там только с фонарями. Как вы там управляться будете, не понимаю.

– А вы знаете, Игнатий Панфилович, как строят космические корабли? – спросил с чувством полного интеллектуального и морального превосходства Антон Антонович. – Которые потом отправляют к Марсу?

– Понятия не имею.

– Вот и я о том же. У нас с коллегами большой опыт пробираться по таким вот подвалам.

– Ясно.

Завхоз открыл и эту дверь. Тьма непроглядная открылась им. Вот откуда пахнуло настоящей колодезной сыростью!

– Брр! – непроизвольно поежилась Кассандра.

– Зря девочку с собой взяли, – посетовал отставной прапорщик, явно осуждая двух мужчин.

– Я сама так захотела, – сразу отозвалась рыжая журналистка.

Освещая фонарями путь, они осторожно спустились по старинной каменной лестнице.

– Кажись, это последняя лестница, – шепнул Крымову его старший коллега, – и мы уже в царстве Губина.

– Я тоже так думаю, – прошептал в ответ детектив.

Они стояли на большой пустой площадке. Сразу становилось ясно: сюда никто не спускался, может быть, лет сто, и делать тут кому-то было нечего. Лучи всех четырех фонарей забегали, а потом стал медленно скользить по двустворчатым кованым деревянным дверям. Железо успело местами проржаветь, кое-где разрушительные рыжие подпалины крепко легли на металл.

– Закончились ключики, – мрачно усмехнулся Игнатий Панфилович. – А я был бы не против заглянуть и за эти двери. Старинные, купеческие. Логово этого борова – как там его, Губина? В прошлый раз тут воды было по пояс, я не рискнул.

– В прошлый – это когда?

– Лет десять назад.

Возможно, мыслишки о кладе, о легкой добыче растревожили воображение отставного прапорщика. Надо было предпринимать что-то конкретное, и поскорее.

Бодрый старик-эпидемиолог повел носом влево, вправо, потом сморщился:

– Чувствуете, коллега? – он обращался к своему молодому спутнику. – Принюхайтесь получше. Чувствуете этот запах тухлых яиц и горчицы?

Крепыш стал оживленно принюхиваться. За ним и девушка. Завхоза как будто этот вопрос и не касался – не попадал он в их компанию истинных профи. Но тоже стал принюхиваться и заволновался еще сильнее.

– Да-а, – выдохнул крепыш. – Попали мы с вами прямо как кур в ощип.

– Хе! Я вам говорил: надо запастись противогазами. А вы мне: да ладно! И так изучим. Вот вам и да ладно. Но ничего – теперь выживем. Быстро надеваем.

Свет фонарей ударил вниз. Крепыш достал из спортивной сумки три облегченных противогаза, два отдал старику и девушке. Они быстро надели их, и как три рыбы уставились стеклянными глазищами на отставника-завхоза. В этой темнотище при латающих лучах выглядели они угрожающе.

– Чего? – спросил тот.

Старик что-то оживленно замычал через маску.

– Чего? – нахмурился завхоз.

Главный эпидемиолог нервно сорвал противогаз:

– Да того, голубчик! Сернистый газ «Гюрза-восемьдесят пять», вот чего! Вы с собой противогаз взяли?

– Не-а, – замотал головой отставник.

– А вы точно в армии служили?

– Еще как точно. – Он даже кулак сжал перед лицом Долгополова: – Вот как служил.

– А про газовую атаку слышали?

– Слышал, только я больше по обеспечению. Солдатиков кто будет кормить? Фуражир я. – Отставник еще требовательнее повел носом: – А я вроде ничего не чую.

– Не чует он, а? – рассмеялся злобный лепрекон. – Конечно, вы не чуете. Кто из нас эпидемиолог?

– А у вас запасного нет?

– Увы! Бегите за противогазом, голубчик.

Завхоз развел руками:

– Да нет у нас противогазов. На кой они нам? Стерильные бинтовые маски есть.

– Ну тогда просто прикрывайтесь рукой, а как начнете терять сознание, громко кричите sos. Мы вас на обратном пути заберем, отнесем наверх. Мой коллега – спортсмен. Сдюжит.

– Может, я лучше наверх пойду? – вдруг спросил завхоз. – Коли так?

– Уверены?

– Ага.

– Ну хорошо, идите, и не беспокойте Антонину Михайловну лишними подробностями. Скажите, что у вас случился приступ клаустрофобии. Ну, к примеру. Или вам тут кислорода не хватило. Придумайте что-нибудь!

– Придумаю. Так я пошел?

– Идите, товарищ старший прапорщик. Но на всякий случай подготовьте детей к эвакуации. Скажите: сейчас играть будем. На мой сигнал – все гурьбой на улицу. А потом обратно. И опять на улицу. Дети поверят. Они любят такие бестолковые занятия. Ну все, все, ступайте. А нас подвиг эпидемиолога ждет.

– Золотишко найдете – про меня не забудьте, – в шутку, но с хитрецой в голосе напомнил завхоз.

– Мы щедрые – поделимся, – обнадежил его Антон Антонович.

Бывший прапорщик осторожно покинул место поиска. Но на лестницах его шаги оживились – перспектива отравления не понравилась старому служаке.

Кассандра сорвала противогаз, тряхнула головой.

– Фу! Я чуть не задохнулась от смеха в этом дурацком наморднике, Антон Антонович. Как можно так издеваться над людьми?

За ней стянул с себя противогаз и Крымов:

– Вот отплатит нам судьба за эти розыгрыши. Детей еще приплели. Не стыдно, Антон Антонович?

– Ничего, – отмахнулся бодрый старик. – Детям полезно бегать: туда – сюда. С гиподинамией бороться. Ну что, как открывать будем эту антикварную дверь?

– У меня для этого волшебная сумка есть, – Крымов легонько ткнул носком кроссовки в свою ношу. – Вы светите – я работаю.

Пришла очередь Крымова ковыряться в старых замках, но этот проржавел окончательно и поддаваться никак не хотел. За ключами и отмычками в ход пошли другие инструменты – ломик, гвоздодер, молоток. Через полчаса взломщик взмок и разозлился. Спортсмену Крымову пришлось приложить все усилия, чтобы отжать одну створку дверей от другой, оставалось навалиться, продавить, сломать, но стало ясно, что появилось новое препятствие.

– Двери закрыты еще и на засов с той стороны. Ну как на крепостных воротах, – пояснил он Кассандре. – А этот засов может быть во всю ширину обеих створок.

– И как же мы попадем? – спросила Кассандра.

– Что ж, суровые препятствия толкают на радикальные меры, – заметил детектив.

– Мы их взорвем? – спросил Долгополов. – А то времечко идет.

– Именно – взорвем, – Крымов порылся и достал из сумки упакованный в целлофан маленький серый кирпич. – Система «Тайфун», почти бесшумная взрывчатка, которую используют спецназовцы для мгновенного штурма. Взял три штуки на случай, если перед нами будет стена. Конечно, бабахнет она в этом закрытом пространстве неслабо, но все равно не граната же.

– Если эти двери закрыты с той стороны, это значит, что не открывали их очень давно, – предположила Кассандра. – С тех самых пор, как там были страшные персонажи. Купчина Губин со своей сворой и его хозяин Кучерём.

– Да-с, – довольный, кивнул Антон Антонович. – И какой же нас ждет сюрприз? Взрывайте ее к чертовой матери, Андрей Петрович. Хватит тянуть! Взрывайте.

Они втроем вновь отжали двери, заложили бруском дерева, затем Крымов приладил в щель взрывчатку.

– Итак, вы идете наверх, я поджигаю фитиль – и сразу за вами.

– Это опасно, Андрей? – спросила Кассандра.

– Немного. Вдруг потолок рухнет нам на головы? Стены посыплются. Лестница провалится. Понятия не имею, что будет.

– Действуйте! – почти что приказал Долгополов. – Не сводите нас с ума этими разговорами! Взрывайте же, и немедленно!

– Хорошо, тогда вы наверх, и быстро. Я подожду.

Его компаньоны мгновенно испарились с площадки. Наверху замелькали лучи фонарей.

– Ну как, спрятались? – спросил он.

– Ради бога, осторожнее, Андрей! – крикнула сверху Кассандра. – И сразу к нам!

Андрей поджег фитиль и рванул за своими наверх. И едва он увидел их горящие фонари, закрылся от них рукой и успел прижаться к стене, как внизу бабахнуло. Звук был глухой, но сильный, так что стены вздрогнули и сверху посыпалась штукатурка.

– Ну что? – тихонько спросила Кассандра. – Можно идти смотреть? Или пока нельзя?

– Хватит мямлить! – рыкнул на нее хищным зверьком Антон Антонович. – Пошли! – и, выстрелив лучом фонаря в темноту, поспешил по лестнице вниз.

– Даже не дождался, пока пыль осядет, – покачал головой Крымов. – Торопыга старый. – И скоро добавил: – Пошли, Касси, но осторожно.

А внизу уже кашлял и ругался Антон Антонович, наглотавшийся пыли.

– Ну как вы, старый конкистадор? – спросил Крымов.

– Какая мерзкая столетняя пыль! Теперь месяц чихать и кашлять буду. Но двери-то вынесло, Андрей Петрович. И проход свободен. Браво, «Тайфун», браво!

Три фонаря жадно выхватывали у темноты ее сокровища. Перед ними открылось новое подземное пространство, совсем не походившее на предыдущее. Три старателя осторожно переступили порог.

– Сейчас попадем в заколдованное царство, – прошептала Кассандра.

– Не исключено, – откликнулся Крымов.

Фонари жадно прожигали пространство.

– Берите телефоны и снимайте, – распорядился Антон Антонович.

– Не учите ученых, – весело заметил Крымов. – Разберемся как-нибудь. В отличие от вас, мы пыли не наглотались.

В ответ он услышал только тихое рычание старого компаньона. Просторная комната походила то ли на зал ожидания, то ли на курительную для солидной компании. Помпезные кожаные кресла в стиле модерн с круглыми подлокотниками стояли вдоль стен, под стать им – кожаный диван с потрескавшейся обивкой. Длинный низкий резной стол с бронзовой пепельницей и фигурой вольготно лежащего льва. В пепельнице имелись окурки двух сигар и нескольких сигарет. У дальней стены возвышался чрезмерно громоздкий высокий буфет с десятком створок, розетками, маскаронами и прочими резными накладками. Но интереснее всего было навершие буфета в форме герба в дубовых листьях.

Все это Крымов и Кассандра тщательно снимали на телефоны. Слева была одна дверь, справа – другая: обе так и звали к себе. Крымов выбрал правую и двинулся в ту сторону.

– Осторожно, Андрей, – попросила Кассандра.

– Ага, – отозвался он. Открыл дверь простым нажатием руки на медную ручку, посветил фонарем. – Это умывальня и клозет. Что ж, в такой комнате и без клозета? Никак.

Антон Антонович к этому времени уже подкрался к буфету в дальнем левом углу и стал дергать ручки. Центральные створки поддались быстро.

– Ого, – открыв и посветив внутрь, сказал он.

– Что? – подходя, спросила Кассандра.

– Графинчики и бутылочки, – констатировал Долгополов. – Стаканчики и бокальчики, рюмочки и стопочки. Все для приятного времяпрепровождения в такой вот комнате в кругу единомышленников за беседой и сигарой.

– Хотите приложиться? – тоже подходя, спросил Крымов.

– С ума сошли? Вампирское подземелье. Может, это кровь младенцев?

– Или девственниц? – спросил Андрей.

– Или девственниц, кстати, – очень серьезно подтвердил Антон Антонович.

– И как она сто лет простояла? – скептически поинтересовалась Кассандра. – Эта кровь?

– Вы правы, девушка, – Долгополов положил фонарь на буфет и сказал: – Светите, – встал на цыпочки и полез за квадратным ребристым графином, полным на две трети. – Ну-ка, ну-ка, чего у нас тут? – В лучах двух фонарей он подергал, а потом с силой крутанул массивную крышку, вывинтил и вытащил ее. И немного подумав, осторожно приложился носом к горлышку. – А! Так и думал: коньяк! И ведь не выдохся!

– Армянский, пять звездочек? – пошутил Крымов.

– Нет, французский, – как ни в чем не бывало ответил бодрый старик, он же опытный винодел. – «Курвуазье». Любимый коньяк Наполеона Бонапарта. Думаю, это букет 1900 года.

– Откуда вы это знаете?

– Я слышу в вашем голосе скепсис. Поживите с мое, товарищ Крымов, и тоже будете разбираться во многом.

Бодрый старик нежно покачал в руках графин, чуть взбалтывая напиток.

– Может, не надо? – спросил Андрей.

– Надо, Крымов, надо. На мизинчик.

Он наклонил графин и обмакнул палец в темный напиток. Затем лизнул его и стал глубокомысленно причмокивать.

– Да, я угадал, «Курвуазье», 1900 год.

– Издеваетесь?

– Дитя! Сбор, если не ошибаюсь, 1870 года.

– И ведь никак не проверишь, Касси, – заметил детектив. – А зная, как наш глубокоуважаемый Антон Антонович умеет обводить вокруг пальца доверчивых людей, скажу…

– Вам нечего сказать, дорогой мой, – прервал его тираду Долгополов. – Все равно попадете пальцем в небо.

– А вдруг там цианид?

– Не думаю, – бодрый старик поставил графин, – миндалем не пахнет.

Он взял одну из рюмок, вытянул из кармана носовой платок и тщательно протер ее. И только потом налил полрюмки.

– Антон Антонович, – заботливо пробормотала Кассандра. – Может, правда не надо, а?

– Надо, девушка, надо, – ответил Долгополов, высокопарно сказал: – За минувшие века! – сделал глоток, а следом и опрокинул рюмку. – А-а! – счастливо выдохнул он. – Хорош, крепок, душист! У этих вампиров был отличный вкус, милостивые дамы и государи. Превосходный напиток! Молодцы французики. Хотите? – предложил он Крымову.

– Это вы живете вечность, – ответил Крымов. – Я могу и не сдюжить.

– А вы, Касси?

– Ага, щас.

– Ну как хотите. – Главный эпидемиолог закупорил графин, вернул его на место и закрыл створки буфета. – На обратном пути возьмем с собой. И возможно, не только этот. А теперь к заветным дверям, – кивнул он влево. – Я уверен, за ними скрывается все то, ради чего мы здесь. Сколько у вас осталось взрывчатки, вы сказали? Ну так, напомните на всякий случай?

– Осталось еще две.

– Пойдет.

Но взрывать ничего не пришлось – сыщик Крымов обошелся отмычками. Они открыли высокую дверь с застекленным витражным верхом и направили лучи фонарей вперед. Перед ними был длинный коридор, увешанный картинами, в конце коридора виднелась еще одна роскошная дверь с витражом.

– Когда подумаю, что Кучерём проникал через эти стены, жутко становится, – прошептала Кассандра.

– Как нож сквозь масло проходил, ветерком пролетал, – подхватил Крымов. – И двери ему были не нужны. Ну что, пошли?

– Разумеется, – уверенно кивнул Антон Антонович. – А то вы до ночи будете языками чесать.

– Что, коньячок действует? – усмехнулся Андрей.

– Греет, – сказал бодрый старик.

Они двинулись по коридору

– Какое счастье, что он лежит в психушке и себя не помнит, – сказала Кассандра, разглядывая картины, на которые падал свет ее фонаря.

– Да, лежит, прикованный к койке и без яиц, – зло и весело усмехнулся Долгополов. – Простите за грубость, Касси.

– Да нет, Антон Антонович, сейчас она как раз кстати. Как бальзам на душу.

По пути они обозревали живописные полотна. Тут были и пасторали на итальянский и французский манер, и батальные сцены, и сцены из жизни богов Олимпа. Одним словом, ничего особенного. Жанровая эклектика купеческого особняка.

Двери в конце коридора были открыты теми же отмычками за две минуты, и они вошли в холл еще с тремя запертыми дверями. Свет фонарей быстро доказал это.

– Где мы сейчас территориально? – спросил Крымов. И сам же ответил: – Думаю, практически под бывшим дворцом Губина. И вот эти правые двери – они ведут в те самые апартаменты, где развлекался Кучерём, средние, возможно, наверх, туда, где сейчас ничего нет, асфальт и детская площадка, а левые…

– Открывайте левые, – распорядился Долгополов. – Начнем с них.

– Ладно, – согласился Крымов.

В ход были вновь пущены отмычки, двери быстро открылись, и Антон Антонович выпалил:

– Так я и знал! Так и знал!

Прохода не было – он оказался плотно заложен кирпичом.

– Фальшьдвери? – спросил детектив.

– Нет.

– А что?

– Взрывайте, – приказал Долгополов. – Сейчас сами увидите.

– Уверены?

– На все сто. Да взрывайте уже! Вы на войне, Крымов! С монстрами. Дрались бы в чистом поле с ворогом, вас бы давно пристрелили. Или сожрали.

– Ладно, пусть будет по-вашему. И откуда у вас столько злости?

– Это справедливое негодование!

Крымов приладил взрывчатку к стене.

– Мы ничего страшного сейчас не делаем? – спросила Кассандра. – Не переходим какие-то границы? А, мужчины?

– Мы давно уже перешли все границы, – ответил Долгополов. – А теперь, девушка, быстро в тот коридор, откуда мы явились.

Они ускользнули, вскоре к ним вбежал и Крымов, закрыл за собой двери. Громыхнул взрыв – витражное стекло вылетело и, став картечью, только чудом не порезало никого из них. Крымов открыл дверь и на этот раз первым вышел в круглый холл. Ему не терпелось ударить светом фонаря в зияющую дыру. Да, кладка была разрушена, осталось разбросать кирпичи и освободить проход. Что они и сделали очень быстро.

– Еще один коридор, – прошептала Кассандра.

– И я догадываюсь, что это за коридор, – сказал Долгополов.

Darmowy fragment się skończył.