Czytaj książkę: «Банды Дзержинска. Уличные войны»
Дисклеймер
Все персонажи и события вымышлены. Совпадения с реальными людьми случайны.
Пролог
Октябрь 1997-го.
Вечер. Десять часов. Я попрощался с пацанами и шагнул через дыру в заборе. Тишина. Холод. И только свет одиноких фонарей оставлял жёлтые блики на асфальте. Вынырнув из двора, я пересёк проспект Гайдара, перешагнул рельсы и снова нырнул во тьму, уже на той стороне, на улице Бутлерова. Дорога уходила прямо, в чёрную прорубь между домами. Фонарей почти не было — только нищета, да густая, вязкая ночь, в которой тонули очертания. И ни души. Пешком — всего ничего, одна остановка, минут семь неспешным шагом. Но это расстояние я всегда преодолевал быстрее. Ускорившись, я зашагал к дому.
Пересёк Пожарского, прошёл половину — и тогда увидел впереди два силуэта.
Кто? Маркошата? С ними у нас мир. Хотя так поздно им тут делать нечего… Ладно, порешаем. Уж точно не НАТОвские — их территория далековато.
Я шёл вперёд, расстояние таяло. Но они не двигались. Я приближался и с каждым шагом различал всё яснее: двое в кожаных куртках, моего возраста, моего роста. Они стояли посреди пешеходной дорожки и даже не думали уступать.
Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.
Мы почти поравнялись.
— Стой, парнишка! Откуда? — нагло бросил один.
— Старая правда, — коротко отрезал я.
— Как погоняло?
— Злой. А вы кто такие? Откуда? — перешёл я в наступление.
— Злой — пизда тебе, — так же коротко парировал он.
И в тот же миг сзади — шорох. Быстрые шаги. Я обернулся: из-за угла дома вывернули двое и стремительно шли ко мне. Засада!
В ушах зашумело. Мысли путались. Бежать? Но куда? Они догонят, они быстрее, их четверо. Внутри всё сжалось в тугой комок, а потом стало пусто.
Парни приблизились. В одном я узнал Змея — того самого, из НАТОвских.
— Злой, — услышал я его голос. — Ничего личного.
И тогда всё началось.
Двое первых рванули одновременно. Удары посыпались со всех сторон — быстрые, резкие, без передышки. Я подставлял руки, локти, уворачивался, и отвечал редкими выпадами. А потом — жгучая боль под левой лопаткой. Будто кто-то с размаху всадил мне в спину раскалённый прут. Спазм сжал лёгкие. Волна жара прокатилась по телу, а следом — ледяной холод, такой сильный, что зубы застучали.
Я попытался дотянуться рукой до спины, но пальцы только скользнули по мокрой, липкой куртке.
— Это вам за наших, — услышал я обжигающий шёпот прямо в ухо.
Глава 1. Бык
Май 1994-го.
— Эй, парнишка! Стой.
Фраза догнала меня в спину, холодная и не сулящая ничего хорошего. Я обернулся. Из арки дома 14 по проспекту Дзержинского не торопясь выходили трое. Тот, что постарше — года на два, не больше, — шёл первым, лениво перебирая чётки. Двое других держались по бокам, ровесники или даже мельче. Май 1994-го, солнце жарило вовсю, но от вида этой троицы по спине пробежал холодок.
— Откуда будешь? — старший остановился в шаге, чётки в его пальцах щёлкали ритмично, как метроном.
Кепка-фергана, спортивные штаны с лампасами, ветровка нараспашку. Все трое стрижены под полубокс, взгляды цепкие, оценивающие — так смотрят на вещь, прикидывая, сколько за неё можно выручить.
— Ниоткуда, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Старший шагнул вплотную, его приятели без слов взяли меня в клещи. «НАТОвские», — мелькнуло в голове.
— Слышь, давай во двор отойдём, — он прищурился, и чётки застыли, зажатые в кулак. — Поговорить надо.
— Можно и здесь, — я дёрнул подбородком, оглядываясь. Взгляд упёрся в прохожего — мужик с пакетом, глаза в пол, шаг ускорил.
— Э, бык! Ты чё, глухой? — справа затараторил мелкий, брызгая слюной. — Сказали же — отойти! Давай, топай! — и он толкнул меня плечом, пропихивая к арке.
— Ладно, пошли, — согласился я.
Двор встретил тенью и запахом мусорных баков. Старший развернулся ко мне лицом, подручные встали по бокам.
— Ты из десятой школы?
— Да.
— Ваську Шныря из одиннадцатого «В» знаешь?
— Нет.
— Ясно... Короче, Шнырь на нары присел. Надо бы подсобить пацану. Деньги есть?
— Нет, денег нет, — я пожал плечами. В карманах и правда было пусто.
— Пиздишь, — осклабился тот, что слева. — Ща проверим. Попрыгай.
Старший нетерпеливо покрутил пальцем.
Я запрыгал. Тишина. В карманах брюк — пусто. Только рукава школьного пиджака задирались вверх, обнажая запястья.
— Парни, часы! — взвизгнул правый, вцепляясь в мой рукав.
Старший тут же среагировал, перехватив мою руку цепко и больно. Его пальцы уже ковыряли застёжку металлического браслета.
— «Casio», — выдохнул он с восторгом, каким находят неожиданный трофей.
— Нельзя! Это отцовские! Я их на день только взял… — я дёрнулся, но второй держал локоть мёртвой хваткой.
— Да расслабься, гляну и отдам, — старший рванул браслет, и металл щёлкнул, расстёгиваясь.
Секунда — и часы лежали на его грязной ладони.
— Всё, хватит. Отдайте, пожалуйста… Меня же убьют дома.
— Всё, пацан. Вали отсюда, пока пизды не получил, — старший спрятал часы в карман ветровки, даже не глядя на меня.
— А часы… Что я скажу-то?
— Скажешь — потерял. Пиздуй, я сказал. Быстро!
Левый, не дожидаясь команды, смачно приложился ногой мне по заднице.
— Пиздуй, пока цел!
Я развернулся и пошёл к выходу из двора. Шаг, другой. Горло сдавило. В глазах защипало, и первая слеза скатилась по щеке, пока я выбирался на освещённый солнцем тротуар.
За спиной послышался короткий смех и звук сплюнутой на асфальт слюны.
Домой идти не хотелось. Совсем.
Глава 2. Банды Дзержинска
Я шёл и смотрел под ноги. Что делать? Рассказать родителям? Только хуже будет. Если они придут в школу разбираться, я стану стукачом — и тогда изгой до конца учёбы. Даже те пацаны в классе, кто сам нигде не гуляет, и те не примут. А друзья тех, кого я сдам, могут завтра же прибить в каком-нибудь дворе по дороге домой.
Делать нечего. Скажу, что потерял. Это лучший вариант.
«Бык».
Слово свербело в голове, как заноза. Тот, кого можно унизить. Тот, кто не защищён. Тот, с кого можно снять часы, а он будет стоять и молчать, потому что если даст сдачи — завтра придут пятеро.
Я жил на территории КБРовских. Колхозник, Борцы, Ресторан — три улицы в центре. А школа находилась на землях НАТО. Западная окраина, пять группировок — Столовка, Будяга, Тринадцатый, Водозаборка, Новая Правда. Они были вечными врагами СУПа. Старая правда, Урицкого, Победа — три улицы в сердце города, сплетённые в тугой узел. Говорили, что СУПовцы не бросаются в драку первыми, но если уж вступают — бьются до конца.
Были ещё маленькие, но гордые, как Маркошата или Коробка, которые хоть и пользовались уважением, но довольствовались властью внутри созданных ими анклавов.
Улица делила всех. До пятнадцати нейтралитет прощался, потом либо ты с пацанами, либо против них.
Путь в группировку начинался со дна. «Микроогурцы» — мальчишки, что готовили оружие. «Огурцы» — зелёные новобранцы: сборы, взносы в общак, базары. «Микроны», «Малолетки» — те, кто доказал преданность кровью. «Старшие» — парни за двадцать, часто с зоной за плечами. И над всеми — «Старики», почти мифические фигуры, что держали общак и решали судьбы. Каждая ступень — кровь и преданность. Предательство каралось быстро и жестоко.
Я знал всё это. Знал — и не хотел. Но альтернатива была одна: остаться «быком». Живым, но униженным. Или стать «своим» — крутым, но с риском оказаться в реанимации или в гробу.
Дома было тихо. Родители ещё не вернулись с работы. Я прошёл в комнату, лёг на кровать, уставился в потолок. На тумбочке лежала книжка про индейцев — «Великий воин». Я взял её, полистал. Книга об отваге, о чести, о том, как ценой жизни отстаивают своё право на свободу.
Я отложил. Читать не хотелось. Мысли возвращались к тому двору, к трём пацанам, к их равнодушным глазам. Они смотрели на меня как на вещь. Как на пустое место.
В пять часов я пошёл на кухню, поел и сел делать уроки. За окном уже смеркалось, но свет зажигать не хотелось. Цифры в тетради расплывались, строчки прыгали перед глазами — я писал на автомате, а в голове всё прокручивалось и прокручивалось: щелчок застёжки, их пальцы на моём запястье, часы на чужой ладони.
Ближе к шести вечера я услышал звук ключа в замке и скрип двери. Пришёл отец.
— Как дела? — спросил он, заглянув в мою комнату.
— Не очень.
— Что случилось?
— Часы потерял, — сказал я, глядя в сторону. Уши горели, и я ненавидел себя за эту глупую краску.
Отец помолчал. В коридоре горел свет, и его фигура в дверном проёме казалась чёрным силуэтом.
— А я тебе говорил: не бери в школу. Я так и знал! — голос был злым, с тем особым раздражением, когда он уже успел выпить.
Дверь захлопнулась. Через секунду на кухне звякнул стакан.
Я остался в темноте своей комнаты. За окном кто-то кричал, лаяла собака, где-то хлопнула дверь подъезда. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и чувствовал, как слово «бык» въедается в голову, оставляя там ржавый, горький след.
Глава 3. Андрей
Зимой 1995 года родители окончательно разошлись.
Я не запомнил громких скандалов — они отшумели раньше. К тому времени отец уже спивался и деградировал на глазах. Когда-то умный, говоривший на нескольких языках, он теперь занимался эзотерикой, разгонял тучи руками. С работы его постоянно выгоняли за пьянство и заносчивость.
Наша трёхкомнатная квартира с высокими потолками рассыпалась в цепочке обменов. Ему досталась «двушка» на окраине и новенькие «Жигули-семёрка», которые он по пьяни разбил. Матери — дом в деревне и крохотная «однушка». Я изредка навещал отца — не из жалости, из долга. Квартира была завалена пустыми бутылками, пепельницы — переполнены, он смотрел на меня мутными глазами и говорил о своей избранности.
Мать крутилась между работой, огородом и бытовыми заботами. В её глазах читалась та особенная усталость, когда каждый рубль приходится считать. Но она не жаловалась. Просто делала, что должна.
А потом в нашей жизни появился Андрей.
Он вошёл неожиданно — как будто из тех боевиков, что крутили по вечерам в видеосалонах. Высокий, широкоплечий, со спокойными глазами, привыкшими всматриваться в дорожную даль. Тридцать шесть лет. За спиной — армия, мотокроссы по грязным просёлкам, кулачные разборки. Он возил грузы в Испанию, и его «Опель» был первой иномаркой в нашем дворе. На фоне старых «Жигулей» и потрёпанных «Волг» он казался пришельцем из будущего.
— Не бойся никого, — говорил он мне. — Все они фраера, пока толпой ходят. А когда прижмёшь одного в тёмном углу — сразу заскулит, как маленькая собачка.
Он стал моей крепостью.
Мы часто играли во дворе в борьбу. Его огромные ладони мягко поправляли мою стойку, а низкий голос командовал: «Ноги шире, локти прижал, смотри в глаза, а не в пол». Я извивался в его захватах, пытался вырваться, пока не находил слабое место. Он смеялся, хлопал меня по плечу, и в этом смехе не было издевки — только уверенность, что я справлюсь.
— Тебе бы боксом заняться, — бросил он однажды.
Через пару дней я записался в секцию при школе №4, в которой пахло потом, потёртой старой кожей и надеждой. Тренер на первом же занятии поставил меня в спарринг с рыжим верзилой, старше на пару лет. Меня использовали как мешок — мои удары не достигали цели, а его кулаки оставляли синяки. Через несколько тренировок я понял, что здесь меня не научат драться, и ушёл.
Андрей не стал ругаться. Он просто привёз из гаража ржавые гантели и самодельную штангу.
— Будем делать из тебя человека, — сказал он, и в его глазах я увидел ту самую непоколебимую уверенность.
Я весил тогда чуть больше сорока килограммов. Мышцы не росли — рацион состоял из того, что выросло в деревне на огороде. Я много двигался, играл в футбол, гонял мяч во дворе — тратил больше, чем потреблял. Но Андрей смотрел на мои попытки с ироничной улыбкой и говорил:
— Ты как тот индеец из твоей книжки. Дух сильный, да тело пока слабое.
В его глазах я видел одобрение. Он ценил упорство, эту мальчишескую готовность биться против всех и вся. И пусть мышцы не хотели расти, зато росло нечто более важное — характер.
А потом я увидел, как он дерётся.
Однажды, когда мы выходили из подъезда, из соседнего дома вывалился здоровый мужик лет двадцати пяти. Красная рожа, грязная майка, глаза залиты так, что зрачков не видно. Он шагнул наперерез, дыша перегаром, и встал прямо перед Андреем, нависая.
— Эй, есть деньги на пиво? — угрожающе рявкнул он.
— Ты ничего не попутал? — спокойно спросил Андрей.
— А ты чё, крутой? Давно по морде не получал?
Я замер. Мужик был почти такого же размера, как Андрей, — казалось, силы равны.
Андрей сделал один шаг вперёд. Короткий, резкий удар, без замаха. Его правый кулак врезался в челюсть наглеца с глухим звуком. Мужик не успел охнуть — только согнулся, и тут же левый хук пришёлся в печень. Он сложился пополам, захрипел, изо рта полетели брызги слюны. А Андрей уже разворачивался, вбивая апперкот снизу вверх. Кровь брызнула из разбитой губы, асфальт под ногами закапал тёмными пятнами.
— Прости, браток! — заверещал мужик, закрывая голову руками. — Я тебя с другим перепутал! С Васькой! Я ошибся!
Андрей отступил на полшага.
— Ну, теперь будешь знать.
Мужик сорвался с места и пошёл, шатаясь, не оглядываясь.
В ушах звенело, во рту пересохло, но сквозь испуг пробивалась гордость.
Андрей не был героем из книжек, не произносил пафосных речей. Он просто жил по своим правилам — железным, как армейский устав: защищать своих, не лезть первым, но бить так, чтобы запомнили.
Глава 4. Прощай, школа
После основной работы мама занималась обменами квартир. Те годы вытравили саму возможность простых сделок. Сбережения бабушки, которые когда-то могли стать квартирой, теперь не стоили и коробка спичек. Деноминация смела остатки советского благополучия, оставив людям лишь их квадратные метры как последний оплот стабильности. Мама изучала объявления в газете «Из рук в руки», испещряя их пометками. Её блокнот превратился в лабиринт стрелочек.
И однажды схема сошлась. Наша тесная однушка превратилась в двушку в старой панельной пятиэтажке на окраине города. Без ремонта, в ужасном состоянии. Вид из окна открывался на помойку и гаражи. Зато у меня появилась своя комната. В шестнадцать об этом можно было только мечтать.
Настал день прощания со школой. Наша классная руководительница Тамара Евгеньевна решила устроить для нас, выпускников, торжественный вечер. В воздухе витало предвкушение свободы.
Я принёс старый жёлтый магнитофон «Романтик», тщательно подбирая кассеты с мелодиями, под которые мечтал впервые обнять в танце ту, что пленила мои мысли. Я был тайно влюблён в Машу из нашего класса. Высокая, стройная, с вьющимися каштановыми волосами и большими тёмными глазами. Её называли «кожа да кости», но это была та хрупкость, которая завораживает. Она носила простые джинсы и свитера, но выглядела королевой. Королевой нашей десятой школы. Я часто украдкой смотрел в её сторону, но подойти не решался.
Причина была проста и жестока: Маша встречалась со старшеклассниками — нагловатыми парнями из десятых и одиннадцатых классов, уже успевшими зарекомендовать себя в местных группировках. Они курили в подворотнях, носили кожаные куртки, разбирались в мотоциклах и знали, как поставить на место любого, кто посмеет перейти им дорогу. Я мог лишь наблюдать за ней со стороны.
Тамара Евгеньевна, в синем платье с брошкой, хлопала в ладоши и кричала, что все должны танцевать. Но никто не танцевал. Пацаны жались к стенам, девчонки хихикали в кучках, поглядывая на нас и делая вид, что им всё равно. Я стоял у магнитофона и смотрел на дверь. Там, в коридоре, мелькали силуэты — параллельный класс гулял в другом конце этажа.
— Чего встал, как памятник? — Димка Козлов толкнул меня плечом. — Давай, жми на кнопки. Пусть что-нибудь весёлое сыграет.
— Сейчас, — сказал я.
На самом деле я ждал белый танец. Там, по правилам, девчонки сами приглашают пацанов. Глупое правило, но оно давало надежду. Вдруг Маша пригласит меня? Вдруг подойдёт?
Я представил, как она идёт через зал, как все смотрят на неё, а она подходит ко мне и говорит: «Потанцуем?» Я беру её за руку, мы выходим в круг, и мои пальцы чувствуют тепло её ладони...
— Богданов! — Тамара Евгеньевна стояла рядом. — Объявляй белый танец. Давай, не спи.
Я нажал кнопку. Магнитофон зашуршал плёнкой, и из динамиков полилось: «Ничего не говори, не боясь сгореть, гори...»
Вместо Маши ко мне подошла Танька Карманова.
Она шла прямо на меня, и я сразу понял, что сейчас будет. Таня была отличница, с косичками, которые она носила с пятого класса, и с лицом, которое никогда не выражало ничего, кроме старательности. Она подошла, остановилась, поправила бант.
— Белый танец. Потанцуем?
Я оглянулся: Маша осталась стоять у стены.
— Потанцуем, — ответил я.
Мы вышли в круг. Я положил руки ей на талию, она положила руки мне на плечи. Мы начали двигаться под музыку.
— Ты куда поступаешь? — спросила Танька.
— В автодорожное.
— А я в педучилище. На учителя начальных классов.
— Отлично. Молодец…
Она говорила ещё что-то про экзамены, про то, как сложно поступить. Я кивал и смотрел поверх её плеча. В дверях зала снова мелькнули тени. Я повернул голову.
В проёме стояли четверо. Они нависали друг над другом и смеялись. Стриженые коротко, с сигаретами за ухом. Один, высокий, со стрижкой «под ноль», стоял чуть впереди. Он махнул рукой, и Маша направилась в их сторону.
Подойдя, он шепнул ей что-то на ухо, и она засмеялась. Запрокинув голову, открыв шею — светлую и гладкую. Он положил руку ей на плечо — собственническим жестом, уверенным, без вопроса. Она не отстранилась. Наоборот, придвинулась ближе.
Я танцевал и смотрел на них. Руки Таньки лежали у меня на плечах, она что-то говорила, а я видел только эту руку на Машином плече. Он что-то сказал Маше, наклонившись к её уху. Она снова засмеялась.
Я споткнулся. Наступил Таньке на ногу.
— Ой, извини.
— Ничего, — сказала она. — Всё нормально?
— Да. Жарко просто.
Музыка кончилась. Я убрал руки. Танька сказала «спасибо» и убежала к подружкам.
Под звуки прощального вальса школа осталась позади. Впереди были три месяца в деревне — и автодорожный техникум, о котором мама говорила: «Только через мой труп». Но я стоял на своём.
Первая любовь так и осталась несбыточной. Я не сказал ей ни слова. Не потому что был трусом, а потому что в том мире, где мы жили, у любви не было шанса, если за тобой не стояла улица.
Глава 5. Автодорожный техникум
Сентябрь 1995 года. Мне уже исполнилось шестнадцать, и жизнь, словно поезд, внезапно свернула на новые рельсы. Экзамены сдал легко. Три с половиной года учёбы — и желанная свобода: работа, зарплата, взрослая жизнь. Мечты о самостоятельности заглушали тяготы пути: каждый день с рассвета до заката я мотался из Дзержинска в Нижний Новгород, словно маятник между юностью и зрелостью.
Подъём в полшестого утра. Я вскакивал, умывался, одевался и бежал на трамвай. Вокзал встречал гулким эхом — свистки электричек, вой динамиков. Втиснувшись в вагон, я прилипал лбом к холодному стеклу, пытаясь вздремнуть. За окном проплывали столбы, крыши гаражей, ржавые цистерны — пейзажи, знакомые до тошноты. Через час — автобусная давка, толчея на улицах, и вот он, храм знаний: бетонные стены училища.
Училище было обычным: коридоры с длинными голыми стенами, аудитории с исписанными партами, мастерские, где пахло маслом. Три с половиной года казались недолгим сроком, но каждый день тянулся медленно. Я думал: скоро получу права, найду работу, смогу сам распоряжаться деньгами. А пока — ранние подъёмы, дорога, уроки. Я верил — всё не зря.
Попасть в нашу группу было как шагнуть в волчью стаю. Тридцать два человека. Ни одной девушки — только взгляды острые и настороженные. Буквально с первых дней коллектив разделился на четыре категории.
Первые — «Блатные». Шестеро. Их речи пестрели тюремными терминами, взгляды буравили. Они знали цену слову и умели превратить его в петлю для глупца. С ними говорили осторожно, как с голодными псами.
Противоположностью им были вторые — «Прихвостни». Тени «Блатных», лишённые их силы. Их кредо — «унизь слабого, чтобы не унизили тебя». Они вились вокруг сильных, как мухи вокруг падали. Третьими были мы — «Одиночки». Я — среди них. Не лезли в чужие драки, не искали славы за счёт униженных. Цель — диплом, билет в нормальную жизнь. Учёба давалась легко, но выстоять против стаи было труднее, чем сдать экзамен. Нас уважали за упрямство: даже превосходя числом, обидчики знали — «Одиночка» не согнётся, а если придётся, ответит кулаками.
Самой же горькой долей оказалась участь четвёртых — «Изгоев».
Однажды после урока правил дорожного движения все вывалили в коридор. Последним вышел Рома Фаридонов — я замечал за ним странности, учился он плохо, медленно соображал, иногда даже преподаватели над ним подсмеивались. Мне кажется, у него было отставание в развитии. Он сгорблен, будто хочет стать незаметнее. На нём старый свитер с вытянутыми рукавами и брюки, которые сзади в грязных пятнах.
Сегодня он снова получил двойку.
Малой (перегораживает дорогу, заглядывает за спину, на грязные штаны):
— О! Фаридонов! Рома! Ты чё, по лужам полз?
Рыжий (подскакивает сбоку):
— Глянь на него, пацаны! Он сзади весь в говне! Рома, ты чё, в сортире упал?
Фаридонов молчит. Опускает глаза. Пытается обойти, но Малой снова блокирует.
— Ну что, Рома? Опять двойку схлопотал?
Рома молчит. Перебирает пальцами край куртки.
Рыжий (кивает в сторону аудитории):
— Слышал, препод сказал: «Фаридонов, ты вообще тормоз?» Он прав, Рома? Ты тормоз?
Рома (тихо, не поднимая глаз):
— Я не… я стараюсь…
Малой (тычет пальцем ему в грудь):
— Слышь, вопрос по теме. Ты же учишься на водителя. Скажи, обгон — это когда одна машина обгоняет другую по полю? По полю, Рома?
Фаридонов поднимает глаза. Ему кажется, что спросили по-честному.
— Да. Можно и по полю. Если трасса загружена.
Секунда молчания. Потом Рыжий давится смехом. Малой прикрывает рот рукой, но плечи трясутся.
Малой (отсмеявшись, вытирает глаза):
— Рома, ты из какой деревни свалился? Из какой? Тебя там чему учили? По полю обгонять, бля!
Рыжий (оборачивается к остальным, громко):
— Пацаны, запомните имя! Фаридонов Рома! Он будет у нас Мутант! Мутант Рома! Потому что нормальный человек такую херню не несёт!
Из толпы смешки. Фаридонов сжимается, будто его ударили.
Малой (наклоняется к самому его уху, почти ласково):
— Мутант, а ты хоть знаешь, кто такой бык?
Фаридонов (тихо, не поднимая глаз):
— Бык — это... это… пацан.
Рыжий (перебивает, с издёвкой):
— О, заговорил! Он умеет говорить!
Фаридонов (теряется):
— Я... я...
Рыжий (подсказывает, елейно):
— Ну, вот ты сейчас — ты кто? Пацан? Или так, бык?
Фаридонов (мучительно соображает):
— Пацан...
Малой (резко бьёт ладонью по стене рядом с его головой — тот вздрагивает):
— А докажи! Ну? А кто ты по жизни? Кто такой бык?
Фаридонов молчит. Рыжий (разводит руками, обращаясь к зрителям):
— Ну что, пацаны? Не знает кто он. Не знает, кто такой «бык». Зато знает, что обгонять можно по полю! Поздравляю, Мутант! Ты — бык! Сам подписался!
Малой (отступает на шаг, смотрит на Фаридонова как на пустое место):
— Всё, Рома. Ты теперь бык. Если кто-то скажет тебе «чмо» — не обижайся. Если скажут «мутант» — тем более. Бык — это человек без понятий.
Фаридонов стоит, не двигается. Глаза красные, он чуть не плачет.
Рыжий (толкает его в спину):
— Вали, сказали! Бык — в стойло! Завтра принесёшь чирик пацанам на пиво.
Фаридонов идёт, шаркает грязными ботинками по линолеуму. За спиной — хохот.
Через месяц Рома перестал посещать уроки, он забрал документы и исчез.
Мне было мерзко наблюдать за этим. Неужели они не видят, что завтра сами могут оказаться на месте изгоя?
Так и текли дни: учёба, дорога, вечное ожидание удара в спину. Наблюдая за травлей, я копил силы для своих будущих битв. Жалость к слабым тонула в необходимости выживать. Училище стало пробой характеров: здесь либо гнулся, либо ломался, либо закалялся, как сталь.
А за окнами электричек мелькали пейзажи, будто страницы календаря, вырываемые и уносимые ветром. Красное солнце догорало над городом, отбрасывая длинные тени на путь, где уже не оставалось места детским тропинкам. Впереди маячила взрослая жизнь — незнакомая, жестокая, но своя. И я, стиснув зубы, шагал навстречу, как солдат, ещё не нюхавший пороха, но уже знающий цену чести.
