Czytaj książkę: «Частицы случайности. Часть 1. Страх полета»

#1

Третьи сутки они почти не разговаривали. И он уже сам не помнил, да и не пытался понять, из-за чего на этот раз. В последнее время она была настолько занята собой и своими многочисленными, важными и безотлагательными делами, что даже не замечала, когда он возвращался с работы. Поводы для ссоры менялись, но итог был известен заранее. Выражение «Милые бранятся — только тешатся» — было совершенно не про них.

Жена стояла, привалившись спиной к стене в коридоре, скрестив руки на чёрной атласной пижаме с кружевами, и смотрела на него так, будто он уже был повинен во всех смертных грехах. Она молчала. Молчание вообще в этой квартире давно стало нормой жизни.

— Уже уезжаешь? — произнесла она наконец, едва качнувшись ему навстречу и вопросительно вскинув голову. Эта фраза прозвучала как вопрос, но интонация говорила совершенно о другом. В её тоне одновременно слышались и обвинение, и приговор.

— Удобно ты устроился, — продолжила она, и её голос стал каким-то скрипучим, как будто она только что выпила холодную ряженку и голосовые связки до сих пор не пришли в себя после переохлаждения. — Чуть что — у тебя командировка.

— Я не «устроился». Я работаю. Между прочим, для нас с тобой, ну это так, для информации. Мало ли, вдруг ты забыла? И для нашего счастья, — сказал он, допивая холодный кофе и накидывая ветровку.

— Для нашего счастья. — Она злобно усмехнулась. — Какой заботливый. А поговорить, как все нормальные люди, у заботливого мужа никогда нет времени! Третий день молчишь, уткнувшись в свой ноутбук. Порой мне кажется, что ты меня тихо ненавидишь.

«Как же мы до всего этого докатились-то! Ведь ещё несколько лет назад были вполне себе счастливой среднестатистической семьёй. А теперь?» — подумал он, опустил голову и тяжело вздохнул. Его взгляд скользнул по пальцам её ног, поднялся по голени, пробежался по складкам пижамы, споткнулся о скрещенные на груди руки и остановился на лице. Хотелось крикнуть, объяснить, что так себя не ведут, что это не нормально выговаривать мужу претензии, стоя на пороге, встряхнуть её за плечи, чтобы очнулась, чтобы она увидела и наконец-то поняла, что происходит. Но что толку? Слова кончились ещё полтора года назад, а всё, что было после — лишь эхо, которое они оба по ошибке принимали за разговор. Он уже устал, да и давно не хотел отвечать на одни и те же обвинения. Так было проще сохранять остатки душевного спокойствия.

— Мне пора. Такси ждёт, — он постарался придать голосу теплоту и мягкость.

— Конечно ждёт. Тебя везде ждут. Кроме дома.

Её глаза в этот момент не выражали ровным счётом ничего. Ни злости, ни печали, ни обиды. Слёз в них тоже не было.

«Да, слёзы были бы сейчас совсем некстати, — подумал он. — Хорошо, что она так и не освоила этот метод манипуляций, зато в попытках внушить комплекс вины она у меня чемпион!»

— Разговор закончен.

Она отвернулась к окну и качнула головой. В этом движении было больше усталости, чем злости.

Он на секунду задержался, словно чего-то ждал. Извинений? Улыбки? Объятий? На это уже просто не было ни сил, ни времени. После вчерашних выяснений отношений меньше всего хотелось слушать одну и ту же заезженную пластинку из знакомых наизусть доводов, выводов и претензий. Он был на сто процентов уверен, что ничего нового уже точно не услышит.

Она повернулась, сделала шаг вперед и оказалась перед ним. Дежурный поцелуй уставших друг от друга людей рухнул в уже привычную пропасть.

Он проверил паспорт, телефон, застегнул карманы куртки, мысленно пробежался по чемодану, вспоминая, не забыл ли чего, поднял чемодан и вышел. Дверь закрылась за ним с негромким щелчком. Подходя к лифту, он ещё слышал, как дважды со стальным шелестом проворачивается в замке ключ, будто жена отгораживалась от него.

Машина ждала у подъезда. Водитель помог уложить чемодан в багажник, и такси, проехав через двор, плавно вырулило на дорогу.

Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. Сейчас он думал о том, что эти поездки давно стали для него чем-то вроде химических реакций: очищали разум, превращали в осадок рутину, проблемы и монотонное течение жизни. Для него это был вызов — возможность действовать по своему алгоритму, а не тупо выполнять чужие команды, следуя давно устаревшему регламенту. И главное — в них не оставалось времени думать о том, что он оставил дома. Эмоции он сдавал в багаж ещё на пороге своей квартиры, ну или максимум, возле двери лифта, а дальше летел налегке. Ему так было проще. Только иногда, на таких вот пустых утренних паузах, под кожей что-то скреблось и напоминало: налегке — не значит без потерь, однажды на ленте выдачи не окажется чего-то важного, а он и не сразу заметит, на какой пересадке это потерял.

За окном давно уже было светло, но город только-только начинал просыпаться.

Он достал телефон и запустил приложение с биржевыми котировками, пролистал лист избранных инструментов. Перед его глазами, на всем спектре рынка, ровным слоем расстилался сплошной рыночный компромисс с движением строго на восток. Он ткнул на строчку со звёздочкой, внимательно посмотрел на график. Плюс пятнадцать процентов за ночь. По его лицу скользнула тревожная тень.

Он включил приложение защищённой передачи данных и открыл приватный мессенджер, где был единственный контакт.

«Рост видел?» — набрал он, наблюдая, как за окном мелькают знакомые очертания домов и виадуков.

Ответ пришёл почти сразу: «Да».

«Что думаешь?»

«Мы не одни в стакане. Кто-то активно набирает позицию».

Он чуть нахмурился, постучал большим пальцем по краю экрана.

«Кто бы это ни был, он торопит события».

«И что будем делать?»

«Надо притормозить пассажиров».

«Загоняем в коридор?»

«Вариантов немного», — он отправил сообщение и убрал телефон.

Миновав кольцевую развязку, такси вывернуло на шоссе и направилось к аэропорту.

***

Лучи утреннего июньского солнца проникали сквозь зелёные кроны деревьев и отражались в больших панорамных окнах двухэтажного здания аэропорта, создавая причудливую игру света и тени.

Это было длинное типовое здание, которое начали строить по всей стране сразу после золотых «двухтысячных». Оно уже пережило масштабную реконструкцию и выглядело как один из тысяч подобных объектов огромной инфраструктуры, объединённой гордым названием «Аэропорты Большой страны». Единственное, что выделяло его из общей массы — странные массивные козырьки над входом и выходом, похожие на водосбросы плотины. Вся архитектура здания намекала на бесконечный поток человеческих судеб, втекающий в одни двери и вытекающий из других.

Несмотря на раннее воскресное утро, парковка перед зданием была забита машинами. Огромные двухэтажные пассажирские автобусы и яркие маршрутки соседствовали с военным транспортом. Люди с чемоданами торопились по артериям тротуаров, каждый по своему пути и в своём направлении. Всё это напоминало живой организм с движением людей-молекул.

Прилетевшие последним рейсом смуглые гастарбайтеры: индусы, пакистанцы, турки, таджики загружались в автобусы, отправляясь на очередную стройку века, а те, кто выгружался – спешили в здание, думая, что смогут скорее попасть в самолёт.

У входа группа коротко стриженных людей в одежде с нашивками на липучках курила, пряча лица в сизом облаке табачного дыма. Их тактические рюкзаки, набитые до предела, валялись тут же, на обшарпанных деревянных брусьях скамейки, как молчаливое свидетельство вызова, с которым столкнулась страна в последние несколько лет. Они летели до ближайшего стыковочного хаба. Без обратного билета. Всё чаще без багажа и только в один конец, как песчинки, подхваченные невидимым ветром перемен.

Мимо военных прошла стайка молодых девушек в коротких летних шортах, волоча за собой огромные чемоданы с потёртыми наклейками и бирками багажа. Их беззаботная болтовня о предстоящем отпуске резко контрастировала с серьёзными и короткими фразами военных. Кто-то из парней отпустил пару шуток, но девушки, как и положено, гордо проигнорировали комментарии, затащили свои чемоданы на лестницу у входа и остановились перед стеклянными дверьми.

На парковку въехала машина с наклейками такси. Не найдя свободного места, она остановилась прямо посреди проезда. Водитель вышел и открыл багажник.

— Удачного путешествия, — произнёс таксист, аккуратно ставя небольшой чемодан на асфальт.

— Благодарю вас, — ответил молодой человек. Он не улыбнулся. Уголок губ едва дёрнулся, но тут же замер. Это было больше похоже на рефлекторное сокращение мышц, чем на проявление эмоций.

Взяв чемодан и закинув сумку на плечо, он двинулся ко входу в аэропорт с той лёгкостью и привычностью движений, с какой двигается новый экипаж, прибывший утром на маленьких тёмно-синих автобусах, чтобы сменить пилотов, прилетевших ночным рейсом.

На мгновение он остановился и поднял глаза в небо. Сквозь какофонию звуков аэровокзала: шум автомобилей, сигналы клаксонов, недовольные крики водителей, которые не могут разъехаться на тесной парковке, разговоры людей, он пытался расслышать звенящую тишину этого июньского утра. «О, новый день, что ты ещё мне приготовишь?» — эта поэтическая формулировка казалась какой-то чужой и одновременно странной в его чётко структурированном мире, лишённом проявления каких-либо внешних эмоций.

Вдалеке послышался рёв реактивных двигателей, и над горизонтом на мгновение мелькнул зелёный силуэт заходящего на посадку Airbus 320. Лайнер прошёл по обычной глиссаде и скрылся за зданием. Рёв двигателей снова растворился в многоголосье толпы.

Проходя мимо группы девчонок, молодой человек окинул их быстрым оценивающим взглядом. «Чемоданы размером с холодильник, свежий маникюр, платья, не оставляющие простора фантазии. Женщины в отпуск так не собираются. Так собираются на дело», — думал он.

— Девчонки, судя по размеру чемоданов и их количеству, вы либо переезжаете на новую планету, либо открыли сезон охоты и едете на сафари, — на ходу бросил он.

Девчонки весело захихикали и захлопали ресницами.

— А что, так заметно? — повела плечом та, что стояла ближе и улыбалась ему.

— Заметно только, что охотницы в отличной форме и хорошо подготовились. А вот кто кого к вечеру унесёт в виде трофея, охотницы или их добыча — большой вопрос. В любом случае, удачной охоты, дамы.

«Судьба не лишена иронии. Кто-то едет отдыхать, кто-то — умирать», — подумал он, скрываясь за стеклянными дверьми.

Войдя в здание, он достал телефон, мельком взглянул на экран и быстро положил обратно. По привычке проверил внутренние карманы и застегнул боковые. Он уже не замечал, когда это делает, просто рука сама одним движением проскальзывала по одному ему известной траектории и проверяла места, требующие особого контроля. Он не любил сюрпризы, особенно в местах повышенной опасности. Особенно в местах повышенной опасности. Даже телефон он проверял дважды — в кармане ли он, хотя только что держал его в руках. «Пусть я буду выглядеть как параноик, но зато буду уверен, — думал он про себя каждый раз, как только заканчивал проверку, — да и кому какое дело? Всем на всех наплевать».

Он аккуратно положил чемодан на ленту сканера-интроскопа и взял со столика первый попавшийся серый пластиковый ящик, так же аккуратно положил в него куртку, поставил на ленту и сделал шаг вперёд.

Металлодетектор промолчал.

Пройдя через рамку, он почти с заученной точностью повторил все действия в обратном порядке.

На полпути к стойкам регистрации его внимание привлёк растерянный молодой человек, стоявший у панорамного окна и разговаривавший по телефону. «А вот и Боря Сергеев в непривычной среде обитания», — подумал он и улыбнулся, подходя ближе. Почему-то эта мысль прозвучала в голове голосом знаменитого телеведущего Николая Дроздова. Молодой человек держал трубку очень аккуратно, словно она могла сломаться от любого неосторожного движения. Со стороны видна была только спина, но для определения его внутреннего состояния этого было больше, чем достаточно: плечи поднялись почти к ушам, левая рука сжимала и разжимала что-то в кармане.

— Сергеев? Борь?

Молодой человек обернулся, быстро что-то сказал в трубку и убрал телефон. На лице мелькнула улыбка — заискивающая, как у ребёнка, которого поймали на воровстве конфет из вазочки на кухне. Глаза быстро забегали из стороны в сторону.

— А! Это ты… Кир… Привет. Как добрался?

— На такси. Штатно. — Он подошёл ближе. — Спишь ещё?

— Не, я в норме. Малой всю ночь джазу давал. Зубы режутся. — Сергеев потёр переносицу. — Жена говорит, это нормально, но блин… Слушать, как ребёнок плачет, и быть не в силах помочь… Кажется, он ещё и простыл… Сопли и кашель…

Он кивнул, хотя понятия не имел, каково это. Самый долгий плач в его жизни был его собственный, лет двадцать назад, в съёмной однушке, где из мебели — матрас на полу, кухонный стол да тумбочка под телевизор. Он тогда только начал отношения с девушкой, с которой собирался прожить всю жизнь. Жизнь вышла короткой — две недели. Однажды она просто собрала чемодан и улетела. Никогда больше он не чувствовал себя таким одиноким, как в тот день. Он стоял в душе и кричал в голос, надеясь, что шум ледяной воды хоть как-то заглушит его крик, полный боли и отчаяния, и его не услышат соседи. Потом он привык к потерям. Потом перестал их замечать. Потом из него ушла любовь.

Кир оглянулся по сторонам. Аэропорт — подходящее место, чтобы вспоминать, как от тебя улетают. Отсюда она и улетела. Только тогда здание было ещё старым, не таким, как сейчас.

— Зарегистрировался уже?

— Нет ещё. — Борис посмотрел на очередь к стойкам. — Думал, может, багаж сдать...

— Думаешь, надо? – он быстро посмотрел на экран.

— Ну... — Борис пожал плечами. — Сумка так-то тяжёлая.

Он взглянул на сумку Бориса — обычный дорожный рюкзак, по виду не больше десяти килограммов.

— Боря, в этом мире есть два типа людей: те, кто летает с ручной кладью и путешествует быстро, и те, кто потом часами ждёт свой багаж. Я предпочитаю скорость и минимум неприятных сюрпризов.

— Да? — Борис замолчал, потом вдруг улыбнулся. — А ты всегда такой... прямолинейный?

— Только по выходным. В будни я тактичный и деликатный, но сегодня воскресенье, сорок минут до посадки и очередь к стойке регистрации, как за новым айфоном.

Телефон в кармане вздрогнул. «Никто не догадается? Он нас не вычислит?»

«Нет. Ему сейчас не до того. Он мир захватывает», — набрал он, держа телефон одной рукой.

Через секунду пришёл ответ: «Тем лучше. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Держи в курсе».

Он убрал телефон и достал посадочный. Место 12А — у окна, как и всегда. Он любил смотреть вниз во время полёта, на этот мир, который становился понятным только с высоты тридцати тысяч футов, внизу люди превращались в точки, а их проблемы почти переставали существовать.

— Тебе нужно зарегистрироваться, — сказал он Борису, показывая посадочный талон. — Я уже.

Кир посмотрел на людей, стоящих в очереди к стойкам регистрации, аккуратно разделённых металлическими столбиками и лентами.

Они встали в хвосте. Борис стоял чуть позади, тихо бормоча что-то себе под нос, словно репетировал разговор с регистратором.

— Боря, ты первый раз летишь в командировку?

— Нет, конечно. Просто малому всего два месяца, а я ещё ни разу так надолго не уезжал.

И тут он понял, откуда в Сергееве столько неуверенности. Вот оно! Это был не страх, не тревога из-за работы. Обычная родительская паника, страх, что пока тебя нет, может случиться что-то важное: первое слово, первый шаг, первая улыбка, всё то, что нельзя пересмотреть и переслушать.

— Понятно, — сказал он. — А жена как?

— Говорит, справится. — Борис достал телефон, посмотрел на экран. — Но я вижу, что волнуется. Только вида не показывает.

— Умная женщина.

— Да. — Борис убрал телефон. — Умнее меня точно.

Он хотел сказать что-то ободряющее, но в голову лезли только банальности про то, что всё будет хорошо, а он не любил говорить то, в чём не был уверен.

— Давно вместе?

— Три года, — Борис запнулся, — мы поженились, когда узнали про ребёнка.

Он кивнул, вспоминая то время, когда тоже строил планы на будущее. Когда-то он тоже хотел детей. Когда-то верил в «потом» и «когда-нибудь». Тогда казалось, что жизнь — это последовательность простых логичных шагов: встретились, съехались, поженились, завели детей, только потом выяснилось, что жизнь не читала учебники по правильному планированию.

— А что ты постоянно в телефоне смотришь? — спросил Борис, кивая на его руки.

Он поднял взгляд от экрана, и ладонь автоматически повернула телефон экраном вниз.

— Да так… Инвестиционный портфель. На одну зарплату в нашей компании не проживёшь.

Борис кивнул и вдавил голову в плечи.

— У тебя же ипотека, да? — Кир наклонился ближе, и его голос стал немного мягче. — Маленький ребёнок, жена не работает.

Борис переступил с ноги на ногу. Хлястик сумки снова оказался в его руках.

— А тут ещё директор премии обрубил. Кстати, ты, случаем, не в курсе, всем обрубил или оставил для избранных? И как ты один выкручиваешься? — продолжил он, не отводя взгляда. — Все ищут дополнительный доход. Кто подработки берет, кто инвестирует... У тебя есть что-то, кроме основной работы?

Боря вздрогнул. Лицо побледнело, словно он почувствовал запредельные перегрузки, готовый вот-вот потерять сознание.

— Да какой там! Я менеджер обычный. — Его голос дрогнул. — Был бы начальником отдела, может, и…

Он осёкся и виновато посмотрел на него.

— Что — и?.. — спросил он тихо.

— Да ничего. — Борис отвёл взгляд к окну и закашлялся. — А про инвестиции… И как, получается? Во что вкладываешь?

— В крипту, Боря! Всё в неё родимую! — он расправил плечи, в голосе появилась уверенность. — Пока наш рынок в изоляции, вариантов немного. А здесь рост. Схема рабочая! Главное — не жадничать. Куй железо, не отходя от смартфона. Тут даже компьютер не нужен, всё на ладони, прикинь!

— Я в этом ничего не понимаю, – Борис неуверенно покрутил головой.

— Ну и зря... — он потер подбородок. — Твой начальник, между прочим, буквально неделю назад интересовался. Видимо, устал санкционным спортпитом спекулировать.

– Да? Он не говорил...

— А с какой стати ему говорить? — он усмехнулся, но глаза остались холодными. — Подчиненные должны нуждаться в деньгах. Тогда проще управлять и все контролировать. Вот и молчит.

Борис кивнул, но нижняя челюсть неестественно напряглась.

— А во что сейчас лучше вкладываться? — Борис наклонился ближе, и его глаза заблестели.

Кирилл посмотрел по сторонам и наклонился ближе.

— Да есть одна монетка, только Константинову про неё не говори.

Борис вздрогнул при упоминании имени.

— А почему именно ему?

— Да так… — он отвёл глаза. — Виктор любит поговорить... Иногда лишнего и совсем не по делу… Понимаешь, как бы это сказать, он выполняет в конторе…

— Подходите, пожалуйста! — позвала девушка за стойкой.

Борис шагнул вперёд, достал из кармана паспорт и распечатку брони. Девушка была совсем юной. Её улыбка включалась сама собой при виде следующего пассажира.

— Добрый день. Паспорт, пожалуйста.

Пока Борис возился с документами, Кир изучал людей в очереди. Его внимание блуждало по лицам. Он смотрел на мужчину в костюме, который нервно стучал пальцами по экрану планшета, на пожилую женщину, которая судорожно перекладывала какие-то бумаги из одной папки в другую, на девушку с огромным рюкзаком, которая фотографировала всё подряд: табло, стойки, даже очередь.

Кир наблюдал за происходящим и размышлял о том, что все эти люди куда-то летели, у каждого из них были свои причины, свои страхи, свои надежды на то, что в другом городе жизнь изменится или будет лучше, а если не лучше, то хотя бы проще и понятнее. Он уже не помнил, когда перестал верить, что география решает проблемы. Наверное, после пятой или шестой командировки, когда понял, что везде одни и те же лица, те же разговоры, та же пустота.

— Ваш посадочный талон, — сказала девушка, протягивая Борису документы. — Счастливого полёта.

— Ну что, теперь ты официально пассажир, — сказал он. — Чувствуешь разницу?

— Честно? Нет. — Борис посмотрел на посадочный талон. — А должен?

— Ладно, проехали. Начинается самое интересное. Досмотр.

— А ты не боишься? — Борис вдруг остановился.

— Чего? Досмотра?

— Нет. Ну... всего этого. Командировки, работа, того, что может не получиться.

Он задумался и посмотрел на Бориса — действительно посмотрел, не мимо, как обычно, а пристально, как будто видел его в первый раз. В его глазах была человеческая беззащитность, которую он давно научился не замечать и которая требовала честного ответа.

— Знаешь, — сказал он медленно, разглядывая очередь впереди, — бояться, ну это типа роскошь, как икра или бизнес-класс. Когда есть время и деньги на переживания, можно себе позволить, а когда каждый день заточен под выживание, страх становится абсолютно неэффективным.

Борис помолчал, переваривая сказанное.

— Ты же знаешь, — начал Борис, — я же не хотел лететь… У меня выбора не оставалось… Босс сказал, что поздно что-то менять.

— Знаю, — его голос прозвучал как-то отстраненно.

Они подошли к зоне досмотра. Очередь тянулась медленно, как похоронная процессия. Мужчины покорно снимали ремни, доставали телефоны, выкладывали из карманов мелочь. Это было похоже на какой-то странный ритуал очищения перед полётом, как будто люди готовились не к полёту, а к отходу в мир иной и не могли пронести с собой на борт ничего кроме своего тела, облаченного в одежду. «Аэропорт — единственное место, где все равны перед лицом подозрения, где взрослые люди добровольно соглашаются на унижение и называют это безопасностью», — думал Кир, наблюдая за происходящим.

— Я всегда нервничаю в таких местах, — признался Борис, глядя на сотрудников службы безопасности. — Начинаю думать, что везу что-то запрещённое в карманах.

— Знаешь, в чём парадокс? — он одним движением снял ремень и аккуратно свернул его. — Честные люди боятся досмотра больше преступников. Преступник хотя бы знает, что несёт, а мы боимся того, что можем нести, сами того не зная.

— Ты так спокойно об этом говоришь, как будто тебе все равно.

— Боря, я привык, — он усмехнулся. — Свои страхи я отправляю багажом и, как ты уже в курсе, не жду их на ленте.

Подошла их очередь.

— Пожалуйста, ваш паспорт и посадочный талон, — обратилась к нему девушка за стойкой.

Кир абсолютно молча подал документы. Улыбка мелькнула буквально на секунду и пропала, лицо снова застыло. Он смотрел сквозь девушку, сверявшую номера паспорта и билета, сквозь двух моложавых особистов с ноутбуком, проверявших по базе всех, кто подлежал мобилизации. Стойки, ленты, рамки, манекены в форме: все это были декорации, мимо которых он проходил каждый раз, не задерживая на них ни взгляда, ни мысли.

Спокойным и даже несколько ленивым движением он взял документы и положил их в карман. Привычно скинул куртку, положил в корзину ремень, поставил всё на ленту и прошёл рамку. Он усмехнулся. Металлодетектор молчал.

На выходе из рамки глазами встретился с цепким взглядом сотрудника в форме службы досмотра, Кир посмотрел не на него, а куда-то вдаль, взглядом, в котором не было ни вопроса, ни страха, ни заинтересованности в происходящем, как будто этого человека вообще не существовало, как будто это был безликий манекен с погонами. Их взгляды пересеклись. Манекен с ручным металлодетектором послушно отошёл в сторону. Кир взял с ленты свои вещи и как во сне спокойно двинулся в сторону синих лавок, стоящих вдоль стены, чтобы привести себя в порядок.

За спиной послышался знакомый писк рамки.

— Вернитесь, пожалуйста, — прозвучал уверенный голос.

Борис стоял в рамке с виноватым лицом.

— Пожалуйста, вытащите все металлические вещи, ключи, мелочь. Проверьте карманы ещё раз.

Борис заметался, ощупывая себя со всех сторон, задрал футболку.

— Извините, — пробормотал он, нервно дергая пряжку ремня, которая предательски заела и не хотела расстегиваться. Боря чувствовал, как его буквально насквозь прожигает подозрительный взгляд сотрудника. Тот явно нервничал. От ощущения на себе пристального взгляда его руки ещё сильнее потели и проскальзывали по металлу. Наконец он справился со злополучной пряжкой, бросил её на ленту, сделал шаг в сторону рамки и зажмурился, ожидая сигнала тревоги. Сигнала не было. Он открыл глаза и снова испуганно посмотрел на сотрудника службы досмотра.

— Проходим, проходим, не задерживаемся, — сказал тот, поторапливая Бориса, который создал за собой огромную очередь.

Борис взял ремень, сумку и блокнот и молча поплёлся в сторону синих кресел.

— Я думал, тебя на металл сдадут, — он дружески похлопал Бориса по плечу. — Знаешь, для человека, который нечасто летает, ты отлично справился. В следующий раз будет проще. Пойдём.

— А ты всегда так спокойно проходишь досмотр? — Борис улыбнулся, но улыбка была натянутой.

Он не ответил. Они прошли в чистую зону аэропорта. В зале работали кондиционеры, но воздух был спёртым, со смесью чужого пота, выпечки, кофе и синтетики. Кир думал о том, что ему предстоит сделать по прилету, от нехватки кислорода и мыслей о работе тупая боль начинала давить на виски. Впереди было ещё двадцать минут ожидания, потом полет, потом две недели в чужом городе.

Когда они дошли до гейта, до посадки оставалось минут двадцать. Он сел в кресло, Борис устроился рядом.

Телефон в кармане вздрогнул. В защищённом мессенджере появилось сообщение: «Запустил робота, зажал пассажиров. Самых активных будет выносить по стопам».

«Хорошо, — набрал он. — Главное — не суетись. Все будут заняты тем, что считают убытки. Надеюсь, ты дал плюс минус диапазон коридору, а не влепил планку? А то знаю я тебя с твоей привычкой устраивать постоянную планку. Помню по прошлому разу».

Он усмехнулся уголком рта и убрал телефон.

— Катя прислала фотку, — сказал Борис, показывая экран. На фотографии младенец лежал в кроватке, широко раскрыв глаза. Выражение лица серьёзное, почти философское, как у человека, который только что понял что-то важное о мире. — Мишка проснулся.

Он посмотрел на фотографию и почувствовал что-то странное. Не умиление — он никогда не умилялся чужими детьми, скорее удивление от того, как мало места нужно счастью. Всего несколько пикселей на экране телефона, а у Бориса лицо светится так, словно он выиграл пентхаус в Сити.

— Прикольный, — сказал он равнодушно.

— А можно ещё вопрос? — Борис помялся. — Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? Или наоборот — о том, чего не сделал?

Он выключил экран и посмотрел на Бориса. Вопрос был простой, но ответ требовал честности, к которой он не был готов.

— Например, что не стал космонавтом. Хотя… на орбите от начальства тоже не спрячешься.

Борис молчал.

Раздался телефонный звонок. На экране высветилась фотография Юли из бухгалтерии, этой мелкой, но очень эффектной занозы. Он тяжело вздохнул и отключил звук.

Через секунду телефон вздрогнул снова.

«Ну чего ей в выходной не спится?» — подумал он, читая сообщение.

«Я тебе звонила… А ты молчишь». Дальше шёл грустный смайлик. «Уже скучаю по твоему голосу… Прилетишь — позвони первым делом мне, а не этим вашим айтишникам. Буду считать часы».

Он приподнял бровь. Через секунду пришло еще одно сообщение: фотография — Юля у зеркала, в домашней блузке с расстёгнутой верхней пуговицей и белых трусиках, губы трубочкой и подпись: «Это чтобы ты не забыл, кто тебя ждёт».

«Юля, я польщён, — набрал он, выдержав паузу. — Но я человек женатый, взрослый, скучный и для коллекции совершенно непригодный. Считайте часы лучше до новой рабочей недели».

«Скучный? Мне-то не надо врать. Я же знаю, какой ты!»

Он приложил руку к губам, словно отправлял воздушный поцелуй, и сделал селфи. На фото отчётливо было видно обручальное кольцо на пальце. Он улыбнулся и нажал «отправить».

Через секунду пришёл ответ: «Что-то в этом мире остаётся неизменным, но не всё… Это же твои слова?»

Он посмотрел на экран, нахмурился, но ничего не ответил.

Объявили посадку. Люди потянулись к выходу.

Он остался сидеть.

— Не идёшь? — спросил Борис.

— Без нас точно не улетят.

Они дождались, пока схлынет очередь, и пошли почти последними. На выходе девушка в форме авиакомпании проверила их посадочные талоны и пожелала приятного полёта.

Оказавшись в кресле, он огляделся по сторонам. Всё было знакомо. Из небольшого, покрытого следами детских пальчиков иллюминатора виднелось крыло с зелёными винглетами — такими же зелёными, как точки на серых подголовниках стандартных кресел экономического класса. Пассажиры продолжали толпиться в проходе, укладывая чемоданы на полки.

На соседнем ряду нежно целовалась молодая парочка. Они были похожи на два контакта батарейки, которые на короткую замкнули вместе, и теперь от соприкосновения пальцев они нагревались и слегка искрили. «О! Чувства, эмоции, ну прикольно», — подумал он и добавил про себя: «Выглядят влюблёнными, но вот в чём вопрос: надолго ли им хватит этой химии? Или всё закончится по стандартному для большинства сценарию?». Он отвёл взгляд и внезапно ощутил, как где-то глубоко внутри него шевельнулось давно забытое чувство, словно старая выцветшая фотография, которую кто-то случайно нашёл в забытой коробке на чердаке, всколыхнула давно спавшие где-то в глубине подсознания участки воспоминаний. Такие моменты всегда напоминали ему, что он тоже когда-то мог чувствовать нечто подобное… похожее на любовь. Или казалось, что мог… Это было настолько давно, что, как бы он ни старался, всё равно не мог вспомнить, кто последний раз так близко проникал в его сердце. Разве что… был один человек, девушка с длинными светлыми волосами и маленькой татуировкой призрака на руке. Он вспомнил, что именно с ней он впервые за долгие годы поймал себя на странном ощущении: ему хотелось не просто обладать, а заботиться, звонить просто так, знать, что она поела, что добралась до дома и как прошёл её день. Потом между ними легло то, что он сначала принял за разницу в возрасте, а после понял — это пропасть, но даже она доказывала: лёд заполнил сердце не до самого дна. Вместе с тем, это не помешало ему усвоить главное: довериться кому-то — значит дать им смертельное оружие против себя.

Он стянул с себя ветровку, аккуратно сложил на колени, вытащил из кармана смартфон, включил фронталку и попытался изобразить счастливое, довольное лицо. Селфи не получилось. Ему удалось увидеть хоть что-то, напоминающее счастливого человека, только с третьей попытки.

Застегнул ремень безопасности. Он всегда пристёгивался, как только оказывался в кресле, даже не дожидаясь, пока загорится табло.

Самолёт выкатился на полосу, слегка качнулся амортизатором передней стойки шасси и замер. Шум двигателей стих, освещение в салоне погасло. Как спортсмен перед стартом, лайнер застыл в ожидании команды диспетчера.

Он открыл мессенджер и нашёл диалог, где было сообщение самому себе с рабочего номера. Загрузил таблицу «Эксель» и пробежался по цифрам. Пока глаза изучали столбцы и строки, улыбка постепенно сползала с его лица. Что-то было не так. Он вернулся к началу, прокрутил снова, уже внимательнее, складывая суммы в уме. Цифры не сходились. У фирмы физически не было столько свободных денег, чтобы заморозить их в железе. Тогда откуда эти позиции? Кто их провёл? Ему было непонятно, почему он, который привык всегда иметь достоверные данные, видит это только сейчас, на взлётной полосе, за минуту до того, как связь оборвётся на несколько часов?

В динамике над головой послышалось знакомое: «Дамы и господа, мы готовимся к взлёту и просим вас убедиться, что ремень безопасности застёгнут и затянут по размеру…».

Через минуту машина задрожала, заревела и после короткого разбега зелёной стрелой взмыла в небо.

Самолёт набирал высоту и натужно гудел, издавая равномерное металлическое урчание. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и попытался погрузиться в привычный поток мыслей, где обычно всё раскладывалось по полкам, но мысли не раскладывались, а наоборот, сплетались в тугую паутину, и в центре её краснели тридцать строк из таблицы. Тридцать позиций, выделенных красным. Оборудование, которого он никогда не видел вживую, но которое по бумагам исправно числилось, стоило денег и кому-то предназначалось.

Он открыл глаза. В голове крутилась одна и та же навязчивая мысль: «Всё это было слишком похоже на подставу, как-то прям слишком аккуратно, слишком гладко, слишком чисто спрятано». Он был рад, что наткнулся на это сам, но вопрос был не в том, есть ли оборудование, вопрос был в том, кого обвинят, когда выяснится, что его нет. И виноватым, разумеется, будет он. Речь была не про деньги, они — приходят и уходят. Речь про работу, имя и людей, которые задают вопросы не в переписке по почте или в мессенджерах, а в кабинетах отделов дознания и записывают ответы под протокол. У него не осталось почти ничего, кроме умения просчитывать дорогу на несколько поворотов вперёд, а сейчас он видел, как кто-то играючи обходит его, как на закиси азота.

И как он мог не заметить этого раньше?

#2

За полтора месяца до...

Майское солнце беспощадно жарило. Его лучи отражались от ломаных линий зеркального фасада здания, бросая резкие тени на тротуар и машины, стоящие на парковке.

С балкона атриума на восьмом этаже Кир наблюдал за главным холлом. Между серверных стоек ходила группа арабов. Они жестикулировали, что-то фотографировали на телефоны, вокруг суетились инженеры в серых фирменных комбинезонах с логотипами компании и передвигали по холлу оборудование. Возглавлял эту группу директор фирмы. Он увидел, как директор, извиняясь, кивнул головой, сделал несколько шагов в сторону и достал смартфон.

Зазвучал «Имперский марш», и эта мелодия прозвучала, как сигнал к капитуляции. Кир взял трубку.

— Кирилл Александрович, — голос директора был какой-то необычно мягкий и в то же время дёрганый и перевозбуждённый, местами срывающийся на фальцет, — надеюсь, к переговорам всё готово?

Как же Кир любил эти моменты, когда директор находится в таком блаженном состоянии.

— Конечно, Игорь Викторович. Всё, в точности, как вы и просили. Переговорная готова, материалы тоже, — ответил он с той интонацией, которая одновременно успокаивала и настораживала.

«Те, что подготовили отдел продаж и инженеры», — добавил он про себя, представляя лицо директора в тот момент, когда выяснится, что половина обещанных расчётов существует только в его воображении.

Игорь Викторович улыбался, кланялся, как «китайский болванчик» и что-то объяснял гостям. Во всём его виде читалась какая-то несвойственная ему подчеркнутая услужливость и суетливость. Так кланяются разве что грозному и неведомому божеству, только божество в этот раз было человеком, носило костюм Brioni и приехало на переговоры.

То, что это руководитель, с первого раза можно было и не догадаться. Он был достаточно худой, но не спортивный, с небольшим животиком, нависающим над ремнём. Маленький острый носик и небольшие акульи глазки делали его похожим на нахохлившегося воробушка. Постоянный стресс и образ жизни оставляли живописную карту морщин на его лице. Вокруг глаз была заметна сеточка уже глубоких кратеров, глаза впали, словно устав от бесконечной борьбы и покоились на огромных тёмных мешках. Привычки и график работы активно покрыли его когда-то тёмные волосы густым и равномерным инеем седины. Он носил джинсы и футболки, последнее время уже не масс-маркет, а больше бренды мидл-сегмента и предпочитал такую же простую, но брендовую спортивную обувь. Принимая гостей, он приклеивал на лицо неизменную жизнерадостную улыбку и держался ровно так, как завещал царь Пётр I своим подчинённым находиться перед лицом начальства, а именно: иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим оного не смущать.

— А вы не планируете почтить гостей присутствием? — так же неестественно мягко спросил директор.

— Разумеется. — Кир растянул паузу, наслаждаясь моментом, как будто делал огромное одолжение. — Не могу же я оставить коллег наедине с такими важными… решениями. Через пять минут буду.

Лифт плыл вниз настолько неспешно, насколько возможно двигаться только в критические моменты жизни. Кир смотрел сквозь стекло кабины на происходящее в холле – очередной сервер, группа инженеров, снующих, как муравьи в разрушенном муравейнике, и директор, расплывшийся в улыбке, которая стоила ему, вероятно, больше, чем весь этот сервер.

«Удивительно, — размышлял Кир, — как быстро люди забывают про человеческое достоинство, когда речь заходит о больших деньгах. Как же меня раздражает вся эта корпоративная услужливость, прогнившая насквозь. И этому нет конца и края. В любом офисе люди улыбаются так же часто, как хостес в стрип-клубе. Только костюмы дороже. А искренности нет».

Кир чувствовал, как внутри нарастает гнетущее ощущение усталости.

Он представил, как через час, может быть, два, эта улыбка сползет с лица Игоря Викторовича, когда станет ясно, во сколько процентов доли обойдётся спасение компании.

«Некоторые мосты горят красивее, чем строятся, но это будет потом, — Кир поправил галстук перед выходом из лифта. — Сейчас нужно умудриться не устроить пожар раньше времени».

Он подошёл к делегации, стараясь контролировать выражение лица и сохранять стандартную офисную приветливость. Он знал, что его присутствие было необходимо — слишком много было поставлено на кон, но также понимал, что директор скорее предпочёл бы держать его подальше и не посвящать в тонкости и детали, и уж тем более заранее не знакомить с будущими партнёрами.

— Господин Аль-Малик, знакомьтесь, это Кирилл, наш руководитель проектной группы, — представил его директор по-английски. Киру послышались нотки фальши в его голосе. Они оба знали, что представление вынужденное.

Фарис Аль-Малик оказался из тех людей, которые не нуждаются в особом представлении. Высокий, худощавый, с волосами цвета полуночи на крайнем севере, он излучал особую энергию, которая бывает только у тех, кто привык покупать не вещи, а возможности. На вид ему было около шестидесяти, но двигался с грацией человека, который никогда не сомневался в своих решениях. Его взгляд методично изучал присутствующих не с любопытством туриста, а с профессиональным интересом коллекционера, оценивающего новые экспонаты.

На нем был костюм из натуральной шерсти светло-серого цвета, черная рубашка без галстука, лоферы, которые, вероятно, шились вручную где-то в Италии. За стильными очками в тонкой золотой оправе скрывались выразительные и живые глаза полные искреннего любопытства. На запястье поблескивали неброские и элегантные часы. Такие часы стоили примерно, как новый Lexus. А может, и два.

— Рад знакомству, господин Аль-Малик, — сказал Кирилл, протягивая руку и внимательно разглядывая оправу очков, — как долетели?

Рукопожатие длилось долю секунды, но в глазах араба Кир поймал живой интерес, в них был именно тот огонь, который директор последние годы методично в нём гасил.

— Спасибо, спасибо! Всё отлично! Правда долго, но хорошая дорога не бывает короткой, — улыбнулся Аль-Малик и уголки его глаз подёрнулись мелкой сеточкой морщин.

— Кирилл Александрович, — голос директора зазвенел, как струна перед разрывом. Он подчеркнуто произнес имя и отчество таким тоном, каким обычно профессора отчитывают нерадивых студентов. — Мы сейчас здесь все закончим, а вы, будьте так любезны, подготовьте переговорную. Через полчаса у нас общее совещание. У нас с мистером Аль-Маликом очень насыщенный график.

«Да, особенно насыщенный, — подумал Кир, наблюдая, как директор пытается сохранить спокойствие перед гостем. — График на грани банкротства всегда насыщенный…»

— Да, конечно, охотно верю, — ответил Кирилл, едва заметно выделив слово «конечно» и намеренно копируя интонацию директора. В этом было что-то почти комичное. — Увидимся позже, — с весельем в голосе сказал он всем уже по-английски, как будто речь шла о встрече в частном загородном клубе на выходных.

Кир понимал: сегодняшняя встреча – это не просто знакомство с потенциальным партнером. Это аукцион, где на кон поставлена судьба компании. И он, бывший человек американского фонда, был одним из лотов.

«Только вот Аль-Малик, — размышлял он, направляясь к лифту, — похоже, покупает не из отчаяния, а из интереса. А это делает сделку гораздо более захватывающей. Жалкое зрелище, если честно. Особенно когда товар – это люди».

Необходимости в какой-то специальной подготовке не было. Кир знал о приезде Аль-Малика ещё неделю назад и даже раздобыл арабский кофе. Его не так часто можно было встретить в местных супермаркетах. Он не думал, что этот ход кто-то заметит или оценит, но по опыту знал, что именно такие детали иногда могут иметь решающее значение в большой игре. «Восток – дело тонкое. А Ближний Восток в нынешние времена – ещё и взрывоопасное», — думал Кир, мысленно готовясь к встрече.

Пройдя через холл и миновав длинный коридор, он открыл матовую дверь переговорной. Окинул комнату беглым взглядом и, убедившись, что все в порядке, направился в свой кабинет.

Он не стал возвращаться прежним путем, а решил сократить расстояние и подняться по лестнице. Когда проходил мимо склада, который раньше был заставлен ящиками, авиа-кейсами и коробками с оборудованием, его взгляд остановился на уличных воротах и скользнул влево. Рядом с ними, накрытый пыльным брезентом, стоял старенький Роллс-Ройс. Когда он пришел в компанию, машина уже стояла на этом месте.

Кир слышал эту историю от коллег из торгового отдела. Когда-то давно директор притащил её из Штатов вместе с очередной партией оборудования. Машина была сильно потрепана и нуждалась в восстановлении. В ней все ещё чувствовался аристократический дух, но от духа роскоши осталась только накренившаяся фигурка, сиротливо выглядывающая из-под капота, и две буквы «RR» на крышке обшарпанного литья.

Он вздрогнул и быстро отвёл глаза. Казалось, что машина прожигает его сквозь брезент, как рентгеновские лучи, выхватывая внутренний страх. Каждый раз ему становилось не по себе от этого чувства.

Оказавшись в кабинете, он подошёл к окну, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, с которым было сложно справиться.

Он прекрасно знал, о чем будет речь на совещании. Он также знал, что ему придется сделать после, какие распоряжения он получит. Какие документы нужно будет подготовить. Ничего нового, но на этот раз это будет задача со звёздочкой.

Он знал, что это будет вызов. Только не системе. Себе. Своей выдержке. И тому, чего он так долго избегал – играть в игру по чужим правилам.

***

Сейчас перед Киром стояла новая задача, и эта миссия была не просто сложна. Она была невыполнимой, по крайней мере в рамках здравого смысла.

Все осложнялось тем, что на этот раз продажники заключили два крупных контракта. Точнее технически, контракт был один, но все интересное, как обычно пряталось в деталях. Контракт подразумевал создание центров обработки данных для государственной корпорации. Один в Сибири, другой в центральной России. Промежуток между запусками всего десять дней. Документы подписаны, оплаты проведены согласно всем условиям и договорённостям. На подготовку инфраструктуры отводился всего месяц.

Понятно, что эта новость не упала как снег на голову благодаря заботливому руководству. Кир позаботился о многом заранее — у него уже был опыт танцев с тендерами и госзаказчиками. Но все же опасения завалить проект и снова наступить на те же грабли, только теперь с более массивной ручкой, никуда не делись.

Кир посмотрел на часы. До начала планерки с Аль-Маликом оставалось около пятнадцати минут. Он вышел из кабинета и направился к лифту, мысленно готовясь к очередному мастер-классу по корпоративной дипломатии. Но перед планеркой он решил зайти к Василию.

***

Кир вышел из лифта, дошел до кабинета и постучал в приоткрытую дверь.

— Вась, готов к встрече с важным гостем? — он едва заметно улыбнулся. — Речь подготовил? Стих выучил?

— Всё шутишь? — Василий сидел за столом, перебирал бумаги и складывал в папку. — Только закончил. Там с цифрами какой-то бардак. Ничего не понимаю. Не в курсе, главбух вообще на работе бывает?

— Слышал, изредка навещает свой серпентарий. Больше на удалёнке. А что? — Кир театрально зевнул.

— Да так... Вопросы есть, — рассеянно сказал Василий.

Кир заметил на столе «7 навыков высокоэффективных людей» с закладкой в самом начале.

— Думаешь, поможет? — Кир кивнул на книгу. — Или тренинг проходишь и тебе домашку задали?

— Впервые открыл. Жена подарила на день рождения. — Василий убрал книгу в ящик.

— Это который в июле будет? — Кир засмеялся.

— Ну да. Только в прошлом году. Руки просто как-то не доходили.

Кир сел напротив.

— Понимаю. Знаешь, что меня всегда удивляло? Мы покупаем книги о развитии, записываемся в зал, собираемся учить язык. А потом понедельник, вторник, пятница — и вот уже декабрьский корпоратив.

— Не мы такие, жизнь такая. — Василий пожал плечами. — Работа, дом, работа.

— Ага. То рыбалка, то охота, то аквабайк, но я не про это, помнишь, ты говорил про MBA? Как у тебя успехи?

— Это было давно, — Василий тяжело вздохнул и грузно навалился на спинку кресла.

— Почти три года назад. Ты вроде даже документы собрал.

— Дорого вышло. Шеф не оплатил. Отложил.

— На потом?

— На подходящее время. — Василий закашлялся. — А ты чего вдруг спрашиваешь?

— Да так. Кажется, пора прокачать управленческие навыки. Думал узнать, где ты хотел учиться, какие условия.

— Тебе? Учиться? Ты ж вроде с хорошим образованием. — Василий усмехнулся, повернулся на кресле, и оно скрипнуло под его весом.

Кир взял со стола ручку и покрутил в руках.

— Есть много чего, что я не знаю… Мой дед любил говорить: «Подходящее время – это вчера. Второе подходящее – сегодня. А завтра – это уже опоздал». Не хочу опоздать.

— Мудрый дед.

— Обычный, просто начал своё дело в пятьдесят, после того как двадцать лет ждал подходящего момента.

Василий подался вперёд:

— И как у него?

— Неплохо. Последние десять лет жизни делал что хотел. Говорил — жаль, что только десять.

Телефон Василия завибрировал. Он глянул на экран, поморщился.

— Директор. Напоминает, чтобы не забыл отчеты на планерку. Сейчас, только в туалет забегу и пойдем, – сказал он, направляясь к выходу.

У двери остановился:

— А твой дед... Он жалел?

— О чём? — в голосе Кира послышалось удивление.

— Что начал поздно.

— Нет. Жалел только, что слишком долго готовился начать.

Василий кивнул, вышел. Кир остался сидеть, крутя в руках шариковую ручку. Потом положил её точно на то же место. Под стопкой бумаг виднелся уголок брошюры с логотипом бизнес-школы. Лезть в чужие бумаги на столе он не стал.

В коридоре Кир достал телефон, открыл в заметках чек-лист, где было пять имён. Напротив первого поставил галочку. До планёрки оставалось семь минут, и он не спеша направился к кофейному аппарату в отделе продаж.

***

Войдя в аквариум переговорной, он увидел Фариса Аль-Малика, который неторопливо потягивал кофе из маленькой чашки. Он сделал глоток, помедлил, приподнял брови — и поймал взгляд Кира.

Кир едва склонил голову и улыбнулся, довольный тем, что несколько дней поисков по местным супермаркетам окупились одной чашкой кофе.

Василий уже сидел за столом и демонстративно шуршал упаковками шоколадных батончиков, запивая их чаем из картонного стаканчика. В том, как он поглощал эти атрибуты стартап-культуры, читалось пренебрежение к протоколу, которое могли безнаказанно позволить себе в компании очень немногие. Ярлычок от чайного пакетика свисал с его кружки, как белый флаг перед натиском дедлайнов и технических требований.

Игорь Викторович что-то яростно печатал в смартфоне, изредка стреляя в Василия раздражёнными взглядами, но при иностранном госте замечаний не делал.

Не было только Константинова — тот, как всегда, опаздывал. Кир сел напротив директора, положил телефон экраном вниз, открыл ежедневник.

Кондиционер тянул прохладу, где-то в недрах здания гудели серверы, тиканье настенных часов нарушали лишь шелест обёрток и скрип кожи итальянских дизайнерских кресел.

Игорь Викторович поднял глаза от экрана:

— Так, коллеги, давайте начнем. Сегодня у нас на повестке дня...

Он внезапно прервался. Повисла пауза, и длительность этой паузы не предвещала ничего хорошего.

— А где у нас Виктор?

Кир и Василий переглянулись.

— Кирилл Александрович, пригласите нашего... — директор запнулся, словно забыл, что хотел сказать дальше, — дорогого коллегу.

— Дорогого в каком смысле? — уточнил Кир, удобнее устраиваясь в кресле и набирая внутренний номер.

В трубке потянулись длинные гудки. Аль-Малик сидел с лицом опытного игрока в покер и с интересом наблюдал за происходящим. Кир подождал несколько гудков и нажал отбой.

— Его нет на рабочем месте, — сообщил Кир с какой-то безучастностью в голосе, — Наверное, на удалёнке.

— Что за бред! Удалёнка давно закончилась! — прошипел директор.

— Удалёнка закончилась, но люди так и не вернулись. Видимо, никто не хочет работать, ни физически, ни ментально.

— Я повторяю свой вопрос. Где он?

— Иногда моё молчание лучше моего мнения, — равнодушно ответил Кир, наблюдая, как директор закипает. Внутри него росло садистское удовольствие от созерцания этого зрелища. — Возможно, спасает мир от скуки, возможно, клеит кого-то. — Он медленно положил телефон на стол. — Или просто забыл про существование календаря. Мало ли? С кем не бывает?

— Безобразие! У нас планёрка! — Игорь Викторович повысил голос и с театральным размахом швырнул смартфон на стол.

За матовым стеклом мелькнула тень, и в дверях появился Виктор Константинов. Входил он, как рок-звезда выходит на сцену – с опозданием, но с полной убеждённостью, что именно его все и ждали.

— Спасибо, что подождали… Всем здрасьте. Пробки адские, — бодро буркнул Виктор, хитро бегая глазами-бусинками по сторонам. Он суетливо стянул кожаную куртку и бросил рюкзак на соседнее кресло, словно это был его персональный кабинет.

— Да, пробки — это всегда неожиданность, — заметил Кир, не поднимая глаз. — Особенно в час пик на Кутузовском.

— На каком Кутузовском? Нет у нас такой улицы!

— Зато пробки как в Москве, правда? — Кир оторвался от ежедневника и улыбнулся.

Аль-Малик наклонил голову и молча зевнул.

— Коллеги, — начал директор, отрываясь от экрана смартфона. — Нам нужно чётко понимать текущую ситуацию. И действовать. Времени на раскачку нет. Два центра обработки данных, государственный заказчик со всеми вытекающими…

— Всё верно, Игорь Викторович. Нужно действовать быстро и эффективно. Время – деньги, как говорят в бизнесе. Полностью поддерживаю, — как всегда бодро начал Константинов, стараясь не превзойти директора в уверенности.

— Какая неожиданная цитата, — еле слышно заметил Кир. — А самое главное – очень своевременная.

Директор лениво повернул голову в сторону Виктора и поморщился, словно увидел царапину на своей новой машине.

Затем взглядом окинул присутствующих и торжественно произнес:

— Позвольте представить господина Фариса Аль-Малика. Наш новый партнёр, инвестор и поставщик технологических решений.

Аль-Малик слегка поклонился.

— Господин Аль-Малик, познакомьтесь с нашими коллегами: Василий, начальник отдела продаж, наш главный охотник за контрактами. Виктор — начальник инженерного отдела. С Кириллом Александровичем вы знакомы. Так, что у нас по предстоящим проектам? Какая готовность? Кирилл Александрович, докладывайте. Логистика проработана?

— Да, Василий уже согласовал с транспортной, — начал Кир листая записи. — В Сибирь идёт первая партия: серверные стойки, системы хранения данных, сетевое оборудование. Всё по спецификации тендера. Команда монтажников уже три месяца работает на объекте, провели все подготовительные и ведут черновые работы...

— А что с сертификацией? — вальяжно перебил Виктор, сидевший, развалившись в кресле и закинув обе руки за затылок. — Я слышал, у таможни вопросы к документам.

Кир медленно поднял взгляд.

— Всё оформлено. ФСТЭК, Минцифры, силовики — полный комплект разрешений для госсектора, даже с оригинальными синими печатями.

— Забавно. Вчера мне говорили про дополнительные справки по криптозащите. Директор в курсе этих... нюансов?

— Уже улажено, но спасибо за заботу. Это очень ценно. Польщён и даже тронут, — сказал Кир сквозь зубы.

— Улажено или само рассосётся? — Виктор усмехнулся и глянул на директора.

— Если бы у тебя реально были сомнения, ты бы прошёлся по ним на репетиции, а не устраивал сейчас этот цирк перед зрителями, — спокойно ответил Кир. — Но ты, видимо, человек спонтанный.

— Кстати, я проработал свои варианты — на случай, если твоя схема не сработает. Так сказать, план Б.

— План Б? — Кир поднял бровь. — У меня аллергия на глупость. И мы уже на критическом уровне. Когда ты успел — между своими вечными отговорками и опозданием на планёрку?

В комнате повисло молчание. Казалось, что даже кондиционер притих.

— Мне нужны результаты, а не споры. — Директор постучал ручкой по столу. — Вы оба делаете одно дело. И оно должно быть сделано.

— Именно, — ухмыльнулся Виктор. — Пока некоторые устраивают шоу, кто-то решает реальные проблемы.

— Витя, я предпочитаю думать, прежде чем говорить. Попробуй как-нибудь, говорят, для карьерного роста полезно. Или для тебя это слишком сложно? — Кир едва удержался от смеха.

Он взял папку и достал бумаги.

— Если хочешь поговорить о реальных проблемах — давай говорить по фактам, а не придумывать косяки тыкая пальцем в небо, в надежде «а вдруг прокатит и угадаю». — Он методично начал раскладывать бумаги на столе.

Виктор замолчал. Аль-Малик впервые улыбнулся.

— Ну? Все? Представление закончено? — Кир повернулся к директору, взглядом указывая на разложенные документы. — Здесь: Сибирь – базовая конфигурация ЦОД. Здесь: Центральная Россия – расширенная, с резервированием и отказоустойчивостью. В центре инженеры так же на местах, готовят площадки. Контракт соблюден полностью.

— Безопасность? — голос директора стал деловым.

— Все по 152-ФЗ, приказы ФСТЭК, стандарты заказчика. Всё согласовано, разрешения на руках.

— Приёмка и запуск?

— Архитектуру и интеграцию контролирую я, настройку и тестирование — Сергеев. Плюс развернём демонстрационную зону прямо на объекте заказчика.

— Демонстрационную? — Аль-Малик оторвался от чашки.

— Живые демонстрации, а не просто схемы на бумаге. Клиент увидит балансировку нагрузки в реальном времени.

— Смелое решение, — Аль-Малик посмотрел на директора. — В будущем может дать хорошие результаты, если, конечно, удастся запуститься вовремя и без накладок.

— Да, но это дополнительные расходы… и опять же, логистика... — пробормотал Игорь Викторович.

— Вы правы, — согласился Кир. — Зачем вкладываться в будущее, когда можно сэкономить на настоящем. Правда, если нас интересует только выживание, а не развитие.

— Амбициозно, мне нравится, — подытожил Аль-Малик.

— Пусть будет так, — обреченно вздохнул директор. — Только не превращайте всё в очередную TED-конференцию.

— Конечно. Мы же не хотим случайно кого-то вдохновить своими идеями.

Пока обсуждали логистику, Аль-Малик делал пометки в планшете. Время от времени поднимал глаза будто сверял услышанное с чем-то, известным только ему.

Хотя Игорь Викторович неплохо говорил по-английски, господину Аль-Малику всё же постоянно приходилось что-то уточнять и переспрашивать — особенности российского законодательства требовали пояснений. Видя это, Кир поневоле вмешивался, стараясь помочь с переводом, пытаясь наладить понимание между сторонами. Каждый раз, как он включался в диалог, между ним и директором проходил безмолвный поединок взглядов. В эти моменты Игорь Викторович, стискивая желваки и сильнее сжимая пальцами смартфон, буквально физически сдерживался, чтобы не прервать его.

— Слушайте, — внезапно прервал планёрку Виктор, — у меня кот. Британский, породистый. Мне его не с кем оставить на две недели! А ему особый уход нужен... Он уже старенький.

Щенячьи глазки этого альфа-самца вызвали почти физическое отторжение всех присутствующих. Василий закатил глаза, директор забарабанил пальцами по столу, а Кир почувствовал, как внутри поднимается волна какого-то странного чувства, на границе между раздражением и жалостью.

— Зоогостиница? Нет? — предложил Василий с плохо скрываемым раздражением.

— Кота, может, и сдам. А кто будет следить за отделом? Кто, если не я?

— Мне нравится твоя уверенность. В ней столько отчаяния, — устало заметил Кир, слегка зевая.

— Прекращаем балаган, — резюмировал директор. — Прилетишь на второй объект, точка.

Аль-Малик наблюдал за происходящим с вежливым любопытством этнографа, изучающего нравы восточноевропейской деловой культуры.

— Ваша команда напоминает арабские скачки, — произнёс он по-арабски, глядя при этом только на Кира. — На старте много шума. Но выигрывает тот, кто молчит до финиша.

Повисла неловкая тишина. Его слов никто не понял, но по интонации стало понятно, что это не шутка. Кир кивнул, не отводя взгляда.

— А можно перевести? — Виктор заёрзал на кресле.

— Что именно — арабский или подтекст? — уточнил Кир внимательно изучая мимику араба. — Не думаю, что в этом есть особенная необходимость.

Аль-Малик перевёл глаза на директора:

— Вашей команде не хватает дисциплины, — сказал он по-английски. — Но у всех есть потенциал. Особенно у некоторых.

Его взгляд остановился на Кире. Директор сжал челюсти и натянуто улыбнулся.

— Арабский звучит мелодичнее английского, — он нервно потёр руки. — Кстати, хорошие новости для всех нас: мы решили вопрос с оплатой, нашли схему, как платить в долларах. — В его голосе слышалась с трудом скрываемая гордость.

— Доллары? — Аль-Малик усмехнулся. — Теперь все хотят стейблкоины или юани. Добро пожаловать в дивный новый мир, но, признаться честно, я рад, что вы подходите к финансам так… креативно.

Лицо директора осунулось. Он вопросительно посмотрел на Кира.

Через полчаса решили: в Сибирь летят Кир, директор и Сергеев, на которого возложили контроль качества и запуск. На второй объект прилетит Константинов, после того как уладится вопрос с котом.

— Кирилл Александрович, нам бы надо что-то решить с переводчиком, — сказал директор и чуть повернулся к Аль-Малику. — Ваш английский, конечно, хорош… и порой даже очень впечатляет, — он сделал паузу, и внимательно посмотрел, ловя глазами взгляд Кира. — Но дело важное. Нужен профессионал с профильным образованием. Озадачьтесь этим вопросом, пожалуйста. И забронируйте размещение на всех нас.

— Понимаю, — улыбнулся Кир. — Вероятно, мне всё ещё нужно поработать над произношением. Русский-английский или русский-арабский?

— Русский-английский будет предпочтительнее. — Директор снова скользнул глазами по арабу и, улыбаясь, добавил. — Всё это, само собой, под вашу ответственность. Я напомню, что все бумаги по объектам — спецификации, акты, договоры — за вашей подписью. Вы же у нас специалист высокого уровня. Я на вас рассчитываю.

— Конечно, — Кир смотрел сквозь стену переговорной. — Специалист по поиску переводчиков, бронированию номеров и подделке подписей. Именно для этого я и проходил стажировку в Хофстре, чтобы заниматься такой увлекательной работой. Сделаю.

Планёрка закончилась.

«Не было печали, — подумал Кир, возвращаясь в кабинет. — С другой стороны, довольно интересно. В этой шахматной партии появился ещё один ферзь неизвестного цвета, который теперь гуляет по фирме сам по себе».

Кир поднимался на лифте и смотрел на своё отражение в полированных дверях и думал о том, что неделя между запусками казалась одновременно пропастью и мгновением. Слишком мало времени, чтобы всё синхронизировать или чтобы что-нибудь пошло катастрофически не по регламенту.

В кармане завибрировал телефон. Кир взглянул на экран, прочитал сообщение в строке уведомления и усмехнулся. Жизнь продолжалась, пора было делать следующий шаг в его очень личной игре.

Он открыл переписку с Василием и набрал: «Надо кое-что прояснить по оборудованию. Проект висит на мне, а я вижу, что цифры не бьются, и ты это видишь». Он помедлил секунду, перечитал текст и нажал отправить.

Впереди его ждали две недели приключений, которые либо сделают его легендой не только в этой фирме, но и во всей ай-ти тусовке, либо... Хотя альтернативы он предпочитал не рассматривать.

В отражении лифта он видел мужчину, который снова выходил на поле битвы, но теперь гораздо более подготовленным, чем был в прошлый раз.

#3

Не открывая глаз, она нехотя начала водить руками по постели. Назойливо зудящая сквозь сон мелодия звонка настойчиво разрывала тишину её спальни.

Сознание, затуманенное лекарствами, медленно выплывало из тяжёлого забытья. Каждое движение давалось с трудом, будто всё тело сопротивлялось самой идее возвращения в реальность. «Боже, который час! Кто в такую рань может звонить?!» – эта мысль возникла медленно, прорываясь сквозь вязкое марево сна. Нащупав холодными пальцами телефон, она с усилием приподняла отяжелевшую голову и открыла глаза.

Код оператора был местный, но номер незнакомый. «Наверное, спам», — подумала она с привычной апатией, но какой-то слабый импульс любопытства заставил её всё-таки ответить.

— Да, слушаю вас, — медленно, почти шёпотом сказала она. Голос звучал, как у простуженной: горло пересохло, каждое слово буквально царапало. Она едва разжимала губы, ощущая во рту чуть припухший язык и горьковатый металлический привкус.

— Привет! Это Альбина! Помнишь меня? Мы встречались на выставке несколько лет назад.

Альбина… Имя отозвалось глухим эхом, она собралась с силами и попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

— Альбина? На выставке? — механически повторила она.

— Да. Ну ты должна помнить. Там ещё файер-шоу было, файерщики работу повредили. Помнишь?

Файер-шоу. В голове мелькнули какие-то странные обрывки воспоминаний: искры, дым, чей-то крик «Мы горим!». Или это было где-то в новостях? Или это приснилось?

— Если честно, то нет, — призналась она и расслабила плечи. — Ладно, неважно. Альбина, у тебя какой-то вопрос?

«Пусть это будет быстро. Пусть не станет расспрашивать, как дела, что нового и весь этот никому не нужный «смал-ток». Пусть просто скажет, что нужно», – быстро промелькнуло в голове.

— Уверена, как увидимся, вспомнишь. Но не суть. Слушай, мне нужна помощь. Никто, кроме тебя, не справится, потому что в этом ты лучшая. Выручай.

— Лучшая? Лучшая в чём?

— В выставках, разумеется!

Лучшая. Она услышала это слово, и оно как будто раскроило что-то в голове, из глубин памяти хлынули обрывки. Когда-то она действительно была хороша в своём деле. Теперь ей было сложно выбрать, какую футболку надеть.

Она попыталась сесть, но в глазах потемнело, и она опустилась обратно, чувствуя непереносимую боль в суставах и тяжёлые толчки в висках. Она поморщилась.

— Что конкретно нужно? — выговорила она по слогам.

— Моя близкая подруга хочет персоналку своих фоторабот. Нужно организовать выставку. Сначала здесь, а потом по стране, ну или хотя бы по крупным городам, для начала… Если получится… — Она замялась. — Ну как, поможешь?

Фотовыставка. В прошлой жизни она бы уже прикидывала площадки и бюджет. Сейчас одна мысль о том, что придётся выходить из дома, общаться с людьми, принимать решения, вызывала приступ тошноты.

Она сглотнула.

— Подружка? Фотовыставка? — переспросила она.

— Ну да! Слушай, там такие работы, закачаешься!

«Закачаешься». Альбина говорила таким восторженным тоном, каким она сама когда-то говорила об искусстве. Сейчас этот энтузиазм звучал, как язык с другой галактики.

— А от меня что нужно?

— Полная организация и курирование. Хотя бы на первом этапе.

— Мне надо подумать. Если ты меня знаешь, то в курсе, что я фотопроектами не занималась. Не мой профиль.

Она знала, что врёт самой себе. Занималась. Несколько лет назад курировала выставку молодых фотографов и помнила каждый кадр.

— Без тебя никак. Ну пожалуйста.

В этой просьбе была такая искренность, какой она давно не слышала. Она попыталась вспомнить, когда её в последний раз о чём-то по-настоящему просили. Дети просили каждый день: поиграть, почитать, включить мультики. Но это были её дети, и их просьбы иногда отскакивали от неё, как мячики от стены. Муж перестал просить что-либо ещё задолго до того, как решил пожить отдельно. А такого, чтобы кому-то понадобилось именно её профессиональное мнение, не случалось уже давно.

— Хорошо, — слово вырвалось неожиданно для неё самой, и она торопливо добавила, — но я всё равно подумаю. Сначала посмотрю работы. Прикину масштаб трагедии, мне нужно понимать, с чем я буду иметь дело.

— Да, конечно. Сейчас всё подготовлю и отправлю. Тебе на этот номер?

— Да. Буду ждать, — ответила она и завершила звонок.

Она снова посмотрела на экран телефона. Белые цифры на экране показывали 11.11. Заставка на фоне с земным шаром и жёлтая точка геолокации казались горькой иронией. Они вместе с ней словно застыли во времени и пространстве, как будто находясь в чёрной дыре.

Она опустила телефон на одеяло. Из гостиной долетал приглушённый звук телевизора. Дети убавили громкость почти до шёпота, чтобы не разбудить её, сидели тихо и не ссорились. Они привыкли к тишине дома, к маминым долгим снам, к тому, что папа теперь забирает их иногда и только по выходным. Сын учился быть осторожным с маминым сном. «Мама устала», — объяснял им папа, когда ещё жил с ними. «Маме нужно отдыхать». Дети приняли это как данность, как другие семьи принимают аллергию кота или бабушкины проблемы с сердцем. Двое маленьких свидетелей предстоящих перемен. Они ещё не понимали, что происходит, но уже чувствовали тревогу в воздухе, как животные перед землетрясением.

Она снова рухнула на подушку, и её накрыла знакомая тяжесть.

Ждать. Единственное, чему она научилась за эти месяцы. Ждать, когда подействуют таблетки. Ждать, когда забирать детей. Ждать, когда что-нибудь изменится само собой и жизнь станет другой.

Она снова повела ладонью по простыне, по холодной, давно остывшей ткани.

Лёжа на большой двуспальной кровати, купленной в той жизни, где она была так беззаботно и наивно счастлива, обустраивая новую квартиру, с любовью подбирая светильники, декор, посуду, мебель и цвет стен, она смотрела сквозь черноту комнаты на такой же глянцевый чёрный потолок. В потолке она едва различала своё отражение, смазанное, нечёткое, размытое, такое же, какое оставляли антидепрессанты в её жизни – полустёртый набросок когда-то яркой картины. Женщина-призрак в собственной постели.

Комната тонула в искусственных сумерках. Свет практически не проникал в её спальню сквозь плотно задёрнутые тёмные шторы. Солнце стало врагом. Его лучи казались слишком яркими, слишком настойчивыми, требующими энергии, которой у нее не было. Здесь, в этом коконе из тёмной ткани, можно было притвориться, что мира снаружи не существует. Что нет детского сада, куда нужно отводить младшую. Что нет школы, где старший получает замечания за невыполненные домашние задания.

Проводя рукой по ткани, она попыталась вспомнить, когда муж в последний раз тянулся к ней в этой постели, и не смогла. Казалось, что ни разу. На этой кровати они только спали, спина к спине, с холодной бездной из одеяла посредине, да и то, не долго. Близость кончилась гораздо раньше переезда, ещё в старой квартире, несколько лет назад. Может быть, всё надломилось тогда, когда она набрала лишние килограммы, вынашивая дочь, и перестала помещаться в свои старые платья. А может быть, позже, когда она долго не могла вернуться в форму после родов, а он уже привык не видеть в ней ту тонкую и стройную девушку, какой она была, когда они познакомились. Он уже не обнимал её в те ночи, когда они ещё делили одну кровать. Он отворачивался, и она подолгу слушала его ровное дыхание, чувствуя себя обычной соседкой по комнате в общаге. Незаметно для себя она перестала быть для него женщиной. Женой, матерью, хозяйкой дома, конечно. Но не той, которую хотят. Тело, которое когда-то муж знал наизусть, стало просто её собственным, и больше ничьим.

На прикроватной тумбочке стояла баночка с мультивитаминами и большая широкая керамическая чашка с остатками слабо заваренного вчерашнего травяного чая. Она никогда не допивала чай до конца. Даже когда он был теплым. Это стало привычкой, как будто ей не хотелось завершать что-то начатое. Рядом выстроился её арсенал выживания: пластиковый контейнер с таблетками, помеченный днями недели, небольшой тюбик витаминов группы B, магний, и всё то, что посоветовал и прописал психотерапевт. Она начала пить таблетки через месяц после того, как муж впервые остался ночевать у друзей. «Временно, — сказал он тогда. — Пока ты не придёшь в себя». Придёшь в себя! Будто она где-то потерялась и надо просто отыскать дорогу домой.

Доктор, выписывая рецепт, с дрожью и упрёком в голосе спросила: «Почему вы пришли так… так поздно?» «Так поздно…» — когда уже простые разговоры с психологом не помогали.

Она протянула руку и нащупала кружку. Пальцы заметно подрагивали. С этой дрожью она так и не свыклась. Медленно поднялась, пытаясь переждать внезапное головокружение и резкую боль в висках, и направилась на кухню.

В прихожей у двери стояла дорожная сумка мужа с замком, крепкими ручками и ремнём через плечо. Он заезжал, когда было время или когда нужно было что-то забрать, и постепенно перевозил вещи. Сумка то появлялась на пороге, то исчезала. Взгляд зацепился за неё, и память сама размотала ниточку на год назад.

Тогда они только переехали. Он вернулся с тренировки, бросил сумку в коридоре, ушёл в душ. Она как раз загружала машинку.

— Тебе постирать что-нибудь? Ставлю короткий режим.

— Да, там спортивное, в сумке, — отозвался он из-за двери ванной.

Она открыла сумку, вытащила влажную форму, и вместе с ней на пол выпала пачка. Презервативы. Три штуки.

Она взяла в руки пачку, открыла и побледнела. Одного не хватало.

Он вышел из ванной с довольным видом, обмотанный полотенцем, весь ещё в мелких каплях.

— У тебя в сумке презервативы, — она демонстративно держала пачку на ладони.

— Какие? Ты о чём? — он поднял бровь.

— Обычные. Такие, какими мы обычно пользовались. Только не помню, когда это было в последний раз, — её голос сорвался и задрожал.

— Да ладно ты, брось придумывать, это не мои. — Он пожал плечами. — Наверное, у парней в раздевалке валялись, кто-то и закинул мне в сумку. Мало ли. Бывает. Не бери в голову.

— У тебя кто-то есть? — спросила она, поджав губы. — Скажи мне. Только честно!

— Да ты что! Ты у меня одна. Скажешь тоже!

Тогда она поверила. Точнее, разрешила себе поверить. Тогда ей казалось, что так будет проще. Но трещина всё равно появилась, и из неё сквозило. С каждым днём всё сильнее и сильнее. Теперь его сумка стояла на том же пороге, и стирать в ней было уже нечего.

Дети, заметив её, сорвались навстречу.

— Мама!

Она присела, обняла обоих разом, уткнулась лицом в детские волосы, вдохнула тёплый запах. Это прикосновение она ещё чувствовала, одно из немногого, что пробивалось сквозь химию.

— Я Еву покормил, — сообщил сын с серьёзностью маленького взрослого. — Заварной кашей. Она почти всё съела.

— Молодец, — она потрепала его по макушке.

На столе остались грязные чашки и тарелка с присохшей кашей. Она равнодушно посмотрела на них и оставила стоять на столе.

Она вылила из кружки в раковину остывший вчерашний чай, набрала в чайник воды и поставила кипятиться, плеснула воды в стакан и сделала несколько глотков, вспоминая, что когда-то по утрам ей приносили воду прямо в постель. Но это было очень давно. Так давно, что она уже не была уверена, не выдумала ли сама всё это.

Пока грелся чайник, взгляд её бродил по комнате и остановился на книжных полках. Корешки тяжёлых альбомов по искусству, тонкие каталоги выставок на испанском, английском, немецком. Когда-то каждая страница была исчерчена её аккуратными заметками.

Барселона… Это воспоминание ещё могло вызвать что-то похожее на эмоцию. Не радость. На радость у неё уже не хватало нейромедиаторов, но она всё ещё ощущала тёплое покалывание где-то в районе солнечного сплетения. Она вспомнила свой первый день в городе: как стояла на площади перед Собором Святого Семейства, задрав голову, пытаясь охватить взглядом немыслимые шпили Гауди. Воздух тогда пах жареным миндалём и морской солью, в ушах звенел незнакомый каталанский язык, а в груди распирало от предчувствия открытий. Позже были изогнутые, невозможные линии Хадид в музее дизайна, перед которыми она могла стоять часами, разбирая логику этих форм. Те каталоги собирала женщина, которая ещё умела загораться. Сейчас та женщина казалась ей кем-то из чужой биографии. Где-то в шкафу до сих пор висело чёрное платье от Cos с отрезанными бирками, в котором она открывала свою последнюю выставку пять лет назад. Купленное для случаев, которые больше не наступали.

Дети сделали телевизор громче и расшумелись. Она вернулась в спальню, в привычный полумрак, и легла поверх одеяла, прикрыв глаза.

«Что со мной?» — звучал вопрос откуда-то с далеких границ сознания.

Услышав, как щёлкнул вскипевший чайник, она встала с кровати, взяла с одеяла телефон и раздвинула тяжёлые шторы. Комнату залило дневным светом. Она прошла на лоджию к своему рабочему столу.

Телефон завибрировал у неё в руке.

«Привет! Это Альбина. Высылаю работы Николь. Посмотри и скажи, что думаешь. Она очень ждёт твоего мнения».

Сообщение было сдержанным. Без эмодзи и восклицательных знаков. Это уже обнадёживало. Следующим сообщением прилетела ссылка на облако.

Она опустилась в кресло и открыла ссылку.

Фотографии загружались медленно, появляясь в папке файл за файлом. На первом кадре было женское лицо крупным планом, половина лица в тени, а половина в мягком свете, вероятнее всего из окна. Кадр был не гламурным, и красота совершенно не глянцевая. В этом кадре ей виделось что-то другое. И пока она сама не могла понять что.

На следующем фото были женские руки на фоне старой рыжей кирпичной кладки. Не маникюрные руки юной модели из рекламы косметики, часов или ювелирных изделий, а обычные, со вздутыми венами, с мелкими и ещё свежими шрамами. Они были сняты так, что эти несовершенства стали буквально поэзией.

Она листала дальше, и в груди что-то начало складываться в отчётливое понимание общей картины. Женские тела в городской среде, не как объекты, а как субъекты. Женщина на фоне конструктивистского здания, где геометрия архитектуры спорила с изгибами силуэта. Ню, снятое так деликатно, что нагота казалась естественной, как дыхание.

Она видела, что автор показывает женское тело не как декорацию, а как территорию переживаний. Каждый кадр говорил о том, что значит быть женщиной в этом городе, в этом времени, в этом мире и в этой коже. Никакого мужского взгляда. Только взгляд изнутри.

Она поймала себя на мысли, что уже достаточно долго сидит в одной позе с зависшим над экраном пальцем, разглядывая одну фотографию, и улыбнулась.

Она почувствовала, что профессиональные рефлексы, которые она так тщательно в себе развивала, и которые считала погребёнными, снова заработали с неожиданной чёткостью. Композиция смелая, но продуманная. Свет мягкий, объёмный, без излишнего крика или драматизма. И смысл в кадре. У этих фотографий была душа.

«Я всё ещё умею видеть красоту. Просто разучилась её чувствовать», — мысль пришла не как откровение, а как тихое узнавание. Она размышляла о том, что депрессия отняла всё, кроме профессионального зрения, что умение видеть красоту устойчивее к химии мозга, чем способность любить или радоваться, что депрессия не отсутствие чувств, а их переизбыток, заморозка от перегрева.

Она достала из нижнего ящика тумбочки блокнот, в котором раньше записывала идеи для выставок, нашла ручку. Написала: «Николь. Фотопроект. Сильные стороны: понимание женской природы, деликатность, работа со светом. Архитектура как контрапункт телу. Потенциал высокий».

Остановилась и посмотрела на пальцы. Рука не дрожала. Почерк был таким же чётким, как раньше.

Продолжила: «Концепция: женщина и город. Диалог тела и пространства. Интимность в публичном. Название..?». Перед словом название она поставила три восклицательных знака и несколько раз обвела это слово.

Она писала и чувствовала, как в голове выстраивается структура будущей выставки. Большие принты на белых стенах. Группировка по темам. Как они откроют её, обязательно вечером, и обязательно с мягким светом, который подчеркнёт настроение работ, и без стекла. Обязательно без стекла. Чтобы не было лишних бликов, чтобы не было этой вуали.

Но всего этого было мало. Чтобы понять, как показать эти работы, ей нужно было видеть каждый кадр крупно, в деталях. Она включила моноблок и, пока он загружался, торопливо сходила на кухню, налила себе чаю и так же быстро вернулась. Придвинулась ближе к большому экрану. Ей не терпелось рассмотреть всё как следует.

***

Дневной свет едва проникал сквозь прикрытые жалюзи. За окном простирался внутренний двор, отгороженный от города бетонными стенами. Директор предпочитал работать в тишине, и полумрак кабинета нарушал лишь свет мониторов. Он сидел, откинувшись в кресле, положив ногу на ногу, правая рука опиралась о стол. График на экране упрямо стремился вверх. Каждый тик уводил от цели. Каждый тик означал потерю прибыли и «оборотки». Завтра платить арабам за оборудование. Пока ещё в долларах.

Средств на счетах хватит на пару лет безбедной жизни, хорошая подушка для компании, которую он так успешно оптимизировал. А вот дальше… Новых поставщиков он нашёл, но валютная логистика и обменный курс превратились в новый налог на бизнес. Он склонил голову к окну. Кто бы знал, как он мечтал, чтобы всё стало как раньше.

Он развернулся и посмотрел на стеллаж, стоявший сбоку. Среди книг и папок виднелся ряд фотографий. На одной из них — он. В спортивных штанах и олимпийке на фоне коробок в контейнере. Рядом с этим фото на подставке лежала тяжёлая перьевая ручка с гравировкой — подарок партнёров из фонда за успешно закрытый год. Писать ею он давно перестал, а спрятать не мог. Он тяжело вздохнул, и его взгляд стал рассеянным. Раньше за спиной были те, кто эту ручку дарил: внедрили свою систему, спускали разнарядки, своим весом продавливали контракты, к которым его, вчерашнего перекупщика комплектующих, и близко бы не подпустили. От него требовалось одно — исполнять план. Теперь за спиной никого не было. Ручка осталась.

Как раньше не станет. Он это понимал. Прошлый год сломал все планы на выход из операционки. Придётся снова работать самому, своей головой, а он успел от этого отвыкнуть. Мысль раздражала. Раздражала больше, чем этот самонадеянный выскочка Кир, больше, чем вечно заглядывающий ему в рот Константинов.

Он снял трубку, набрал внутренний номер. Номер не отвечал. Он взял мобильный.

— Людмила Алексеевна, а вы не на работе? Дома? Ах да, совсем запамятовал с этими делами! Вы же ещё в декрете. Людмила Алексеевна, у нас платёж по арабам завтра. Курс опять полез вверх, видели? Может, придержим день-другой, вдруг откатит.

Он слушал её объяснение и постукивал пальцем по столу. Она знала директора и его цифры лучше него самого и одна во всей конторе могла сказать ему правду, ничем не рискуя. Но не говорила. Не только из соображений субординации. Они дружили. Тесно общались. Иногда, возможно, даже излишне тесно. Людмила Алексеевна работала с ним с самого основания фирмы. О том, как далеко заходила их дружба, знал только кожаный диван в её кабинете. Детей она воспитывала одна. Муж ушёл от неё, когда она была беременна первым.

— Хорошо. Сделаем, как скажете. — Он помедлил, и резкость, с которой он говорил со всеми, ушла из голоса. — А как ваши? Как у старшего в школе… Выпускные классы на носу… Поступление… Может быть, помощь какая-то нужна? Вы не стесняйтесь, говорите.

На другом конце возникла пауза.

— Ладно. Не буду отвлекать от работы, — уже сухо сказал он и положил трубку.

В дверь постучали, и в проёме возник силуэт Виктора. «Лёгок на помине», — директор оторвался от графиков.

— Игорь Викторович, можно? — по-детски робко спросил Константинов.

— Да, Виктор, заходи, садись. — Директор снисходительно посмотрел на него.

Константинов пересёк кабинет, сел и огляделся. Этот кабинет всегда его пугал. Тёмные стены нависали над пространством и давили, стеклянный стол отражал приглушённый свет мониторов. Виктор ёрзал на стуле, чувствуя, как потеют ладони. Ворот футболки давил шею.

— Что у тебя? — директор смотрел равнодушно, будто делая одолжение.

— Игорь Викторович, — промямлил Константинов, — у меня просьба. Точнее, это совсем даже не просьба, а это… Мне помощь нужна. Ну, короче, я тут…

— Виктор, ты будешь тянуть и блеять или скажешь что-то членораздельное? Давай уже, выкладывай.

— Короче, денег хочу занять у вас. На первый взнос по ипотеке надо, — выпалил он, почти зажмурившись.

Директор молчал. Изучал. Виктор заёрзал и покраснел ещё сильнее. Прошло больше минуты, прежде чем директор спросил:

— О чём ты мечтаешь? — тихим вкрадчивым голосом спросил он.

Виктор растерялся.

— Мечтаю?.. — он запнулся, чувствуя, как в голове проносятся все его планы. — «Гелик», — слово вырвалось само помимо его воли.

— Гелик? — морщины на лбу директора собрались в какие-то странные волны.

— Чисто мужская, пацанская тачка. Мощь, брутальность… — он говорил и не узнавал свой голос. — Ну и ипотека, конечно. Это в первую очередь.

Рука директора размеренно, словно в замедленной съёмке, скользнула к ящику стола. На стекле тускло блеснули ключи от Porsche Panamera. Виктор почувствовал, как внутри что-то надломилось. Все мечты и мысли растворились в холодном блеске металла. Мозг уже рисовал картины: завистливые взгляды коллег, шёпот за спиной, уважение тех, кто раньше едва его замечал. Девочки, делающие селфи рядом с машиной. Его машиной.

— Всё возможно, если усердно работать, — произнёс директор. — И быть лояльным не только к компании. Ты понимаешь, о чём я. — В его голосе не было ни обещания, ни одобрения, только констатация неизбежного.

Виктор сглотнул. Во рту пересохло. Ключи лежали так близко, что он различал каждую царапину на брелоке. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая голос разума, шептавший о слишком крупной ставке. Рука дёрнулась вперёд едва уловимым движением, которое он не смог подавить. Но что-то его остановило.

— Я… — он умоляюще поднял глаза на директора. — Буду работать. Буду работать ещё усерднее.

Директор кивнул. Ключи исчезли в ящике так же медленно, как появились.

— Хорошо. Тогда всё у тебя будет.

Виктор улыбался, гордый и довольный собой. Ещё вчера всё, о чём он мечтал, было похоже на просёлочную дорогу, а сегодня перед ним лежала прямая шестиполосная магистраль ко всему, чего он захочет.

— Что-то ещё? — директор прервал его мечты.

— Ну, я пошёл работать.

— Подождите минуту. — Директор взял смартфон и набрал номер. — Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Улыбка сползла с лица Виктора.

— Виктор, — медленно начал директор, — вот именно об этом я и хотел поговорить. Твоя дисциплина. Сегодняшнее поведение недопустимо. Я не про планёрку, а про опоздание.

— Ну я же объяснял, были…

— Мне это не надо знать. Надо исправиться. Надеюсь, мотивации у тебя теперь достаточно. И ещё. Нам приходится работать с разными людьми. Мне тоже многие не нравятся, с удовольствием бы кое-кого уволил, но заменить пока некем. Раз уж мы в одной лодке, надо грести и присматривать за коллегами, чтобы не расслаблялись. У тебя есть все шансы сплотить коллектив. Я в тебя верю. Не всё же тебе начальником отдела быть. Может, станешь директором филиала. А теперь иди работай.

Глаза Константинова вспыхнули. Лицо расплылось в широкой расслабленной улыбке. Он встал, пожал директору руку и направился к двери.

В приёмной он столкнулся с Кириллом.

— Привет, спортсмен! — Кир протянул руку. — Сколько жмёшь от груди?

— Сто сорок. На подходе к полтосу, — с гордостью ответил тот.

— Круто. А зарплату когда последний раз жал вверх? Или так и будешь протеиновыми батончиками на «авито» спекулировать?

— Это другое, — недовольно буркнул Виктор.

— Точно. Железо честнее. — Кир едва заметно улыбнулся. — Но честнее всего крипта.

Константинов почесал затылок.

— Ладно, потом как-нибудь расскажу. Надо же помогать коллегам повышать благосостояние, раз премии не светят.

— Премии не светят только тем, кто не работает, — в голосе Виктора сквозила уверенность. — Вот мне светят!

— Кстати, — небрежно бросил Кир, — главбух просила передать: документы по твоим клиентам готовы.

— Какие документы?

— Не знаю. Что-то про расхождения. Сказала, ты поймёшь.

Виктор напрягся.

— Я ничего не знаю про расхождения, — сказал он и сглотнул.

— Странно. Она говорила очень уверенно. Цифры, говорит, не сходятся за несколько кварталов. Ну да ладно, наверное, ошиблась. — Кир задержал на нём взгляд. — Ладно, Витя, я бы поболтал, но босс ждёт. Вызвал обсудить премию. — Кир засмеялся. — Если будут вопросы по крипте, заходи, помогу. Вдруг однажды проснёшься миллиардером? Настоящие деньги делаются, пока ты спишь. Подумай над этим.

Кир постучал и открыл дверь кабинета.

***

— Лера, нужно забронировать билеты и гостиницу на конец месяца, — сказал Кирилл, зайдя к секретарше.

Кондиционер работал на полную, жалюзи были задёрнуты, но в кабинете всё равно висел воздух, в котором задыхались инициативы и, как бактерии в чашке Петри, множились оправдания.

— А вы можете написать, какая гостиница, точные даты и на кого билеты? — начала Лера свою привычную арию, поправляя и без того идеально лежащую папку.

— Ты сама гостиницу выбрать можешь? — Кирилл улыбнулся. — Потолок четыре тысячи в сутки. Игорь Викторович дал добро, произнося каждое слово, как эпитафию: «Времена сейчас непростые… Надо контролировать расходы… и по возможности экономить».

— Ну я так не могу, — её голос прозвучал так, будто она оказывает всему офису милость самим фактом присутствия. — Я забронирую, а потом кому-то что-то не понравится.

«Ах, священная мантра современного работника, — подумал Кирилл. — „А вдруг не понравится“. Боязнь ответственности, возведённая в искусство».

— Помню, прошлый раз Игорь Викторович был очень… выразителен.

— Это не я выбирала! — прокудахтала Лера.

— Знаю. Просто констатирую. — Он выдержал паузу. — Кстати, он так и не рассказал, почему вернулся тогда на день раньше.

Лера побледнела.

— Ладно, я сам выберу гостиницу и пришлю тебе подробный план: кто, куда, когда и в каком настроении летит, — внутри поднималась знакомая волна эмоций. — Но забронируешь сегодня. Сегодня пятница, дальше бронь можем не поймать, и нам снова достанутся номера с видом на помойку и звукоизоляцией из картона.

— Ну, сегодня я не обещаю, — протянула она с интонацией капризного ребёнка.

— Нет, Лера. Именно сегодня. Это не просьба. Это третий закон Ньютона офисного пространства. — Голос его обрёл плотность.

Вернувшись к себе, он составил таблицу рейсов. Через два часа она лежала у Леры в почте. Ещё через час Лера появилась в его кабинете с лицом, предвещающим радостные новости.

— С Сибирью всё хорошо, — начала она бодро, — а вот с западом… как бы помягче… катастрофа. Везде, где вы написали, места закончились.

— Ещё в прошлом веке? — он мысленно считал до десяти на трёх языках. — И что ты предлагаешь?

— Ну… поищите ещё что-нибудь сами.

— А ты поискать не можешь? — Он перешёл на шёпот.

— Нет, не могу. Везде всё занято.

Кирилл глубоко вздохнул. На краю сознания мелькнула знакомая картина: точно так же начинал и Игорь Викторович. С тихого, вкрадчивого тона, за которым следовал ядерный взрыв. Нет. Он не станет повторять этот сценарий. Он сделал медленный выдох.

— Лера, послушай меня внимательно. Это не просто бронирование. Это четыре месяца подготовки, которые превратятся в тыкву. Это деньги, которые испарятся, как скидки после чёрной пятницы. Это контракты, которые уплывут к конкурентам. И штрафы за срыв тендера, которые свалятся на нас как снег на голову в июле. Про июль я буквально. Понимаешь масштаб трагедии?

Лера вздохнула, развела руками и равнодушно пожала плечами.

— Ну я же не знала, что всё так серьёзно.

— Это лето, сезон отпусков. Заграница не работает, все рассыпались по стране. Нормально, что мест нет, их бронируют за год вперёд.

— Ха! Нашли куда ездить! — фыркнула Лера.

— Представь себе. Да здравствует внутренний туризм. Давай ищи, я тоже подключусь.

Лера ушла, оставив за собой лёгкий аромат безразличия.

Через полчаса Кирилл заглянул к ней сам.

— Ну что, есть результат?

— Нет… — протянула она тем тоном, каким сообщают, что в офисе закончился сахар и печеньки.

— А искала?

— Ну да.

— Точно?

Кир знал, что в офисе все врут. Разница только в таланте. Лера была не из одарённых.

— Если бы искала по-настоящему, давно бы нашла. — Он положил перед ней листок. — Вот готовое решение: название, сайт, мейл. Нужно шесть номеров.

— Хорошо, сейчас напишу им.

Когда Лера наконец доложила об успешной броне, Кирилл поймал себя на том, что машинально массирует виски. Эта привычка появилась у него к концу первого года работы в компании. Фантомная боль уже пульсировала в затылке.

На телефоне мигнуло пуш-уведомление. Кир открыл приложение авиакомпании и проверил брони. Одной не хватало. Письмо с дублем нашлось в почте. Он только собрался внести недостающий билет в список своих предстоящих полётов в приложении, как раздался звонок.

— Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Войдя, он застал директора за привычным ритуалом гипнотизирования биржевых котировок.

— Кирилл, вы же человек разумный, — директор повернул голову. — Вам, надеюсь, понятно, что Виктор в компании не для красоты.

— Я бы согласился, но тогда мы оба окажемся неправы, — Кирилл намеренно растягивал слова.

— Как вам будет удобно. Можете сколь угодно играть в профессиональную гордость. Или делать сразу как надо. У меня нет времени разбираться в тонкостях вашей борьбы за справедливость.

Кирилл едва заметно улыбнулся.

— Вот и отлично. Ум всегда побеждает гордость. А вы — человек умный, за что вас и уважаю, и заметьте, на минуточку, не только как высококлассного специалиста. Кстати, — продолжил директор елейным голосом, — я тут слышал, вы неплохо разбираетесь в криптовалюте?

Кир удивлённо посмотрел на него, прекрасно понимая, на чьих ногах эта информация пришла к директору.

— Да так. Не сказать, чтобы очень хорошо. Знаю несколько токенов.

— А мне сказали, что вы прямо-таки профессионал и даже имеете свой портфель в крипте… — директор внимательно смотрел на него, анализируя каждое микродвижение мышц на лице.

— А к чему вопрос? — Кир вскинул брови.

— Вы же слышали, арабы хотят стейблкоины. Мне нужен кто-то, кто во всём этом разбирается. Помощник, который снимет с меня часть работы. Поверьте, к своим людям я бываю щедр и никогда не забываю их заслуг. Сможете рассчитывать не только на премию. Имейте в виду. — Директор продолжал следить за его реакцией.

— Большая ответственность, — Кир выдержал паузу. — Но я подумаю, как решить вопрос наиболее выгодно для компании.

— Отлично, значит, договорились! — Директор хлопнул в ладоши. — Да, забронируйте ещё один номер на моё имя.

— Только отель?

— Билетами займусь сам. Спасибо, Кирилл Александрович.

Кир встал и направился к выходу.

Уже в дверях Кир услышал звонок и невольно сбавил шаг. Директор торопливо схватил трубку. Голос за столом сделался совершенно другим: из него ушла вся властность, осталось торопливое, почти заискивающее: «Да. Да, я помню. Я же обещал. Обязательно тебя отвезу. Я не буду тебя расстраивать». На человека, который минуту назад хлопал в ладоши, это было совсем не похоже. Кир пожал плечами и вышел.

«Понедельник у Леры будет незабываемым, — подумал он, возвращаясь к себе. — Пожалуй, и у меня тоже».

В коридоре он остановился у окна. Внизу, во внутреннем дворе, блестела на солнце директорская Panamera.

«Он думает, что покупает меня, — отметил про себя Кир. — Что сажает ещё одну бабочку на булавку».

Он усмехнулся: «Директор привык думать, что, давая людям важность, мнимую власть и свободу ровно на длину поводка, получает контроль над ними. Схема рабочая, но не со всеми. Нет, всё-таки странно, что он преподносит мне компанию на блюдечке».

Кир достал телефон, открыл закрытый чат и набрал короткое сообщение: «Полный стоп по нашей теме. Есть опасения, что наш план под большим вопросом. Мне сейчас буквально вручили ключи от криптокошелька компании. Пока не пойму, зачем и что это. Доверие или проверка».

#4

«Почему она перестала бороться, почему решила сдаться? Она же человек, а у человека, как у любого живого существа жажда жизни заложена в памяти клеток. Иначе мы бы просто не выжили как вид. Природа изначально создала человека слабым, настолько слабым, что первые несколько лет он совсем не приспособлен к жизни, но эволюция подарила ему инстинкт самосохранения. Так почему она пошла против этого, не стала бороться? Почему замкнулась и выбрала такое вот бессмертие вместо жизни и продолжения себя в детях?» Этот вопрос не давал ей покоя с того дня, как она согласилась организовать выставку.

Последние две недели начинались практически одинаково, и это её сильно пугало и расстраивало.

Она регулярно ловила себя на чувстве дежавю, когда просыпалась по утрам. В памяти снова всплывали те образы, которые она тщетно гнала от себя, а не думать о них — было выше её сил. Мысли каждый раз возвращались к одному и тому же эпизоду из прошлого: унылые коридоры больницы с запахом хлорки и спирта, безликий траурный зал, на следующий день урна с прахом. Картинки наваливались сплошной лентой, и она сидела, оглушённая их реалистичностью, пока не отпускало.

Пока было лето, каждое утро она отводила детей, возвращалась и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков на всём, кухня выглядела бы, как инсталляция в мебельном салоне. Пока она листала фотографии, свежий травяной чай остывал в её большой кружке. Пятьсот снимков проплывали перед глазами, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр буквально завораживал. Узор из пикселей на экране говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот работ она сначала отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать ещё хоть несколько значило выбросить что-то важное, чего она пока не могла назвать. Что-то ускользало от неё, будто она смотрела на череду снимков через полиэтиленовую плёнку и не могла её сорвать.

Она вспомнила, как Альбина позвонила на следующий день, когда солнце едва проглядывало сквозь летние тучи. Её голос дрожал, как у человека, который плакал всю ночь, но теперь слёз больше не было.

— Она вчера спросила, помню ли я наш двор. А я правда не знала, что ответить. Я помню, как ещё совсем сопливыми девчонками строили замки и играли совочками в песочнице под тополем. Помню, как мы даже дрались и кидались песком, а потом мирились. Конечно, я сказала, что помню. Что я ещё могла сказать, если всё это было буквально вчера. А она... она засмеялась так странно. Мне стало не по себе от её смеха.

В трубке было слышно, как Альбина курит, глубоко затягивается, делает паузу, пропуская дым через лёгкие и медленно выдыхает.

— И ты знаешь, что пугает меня больше всего? Последнее время она какая-то странная и очень спокойная. Раньше она ещё царапалась, цеплялась зубами за любую возможность, а сейчас впервые за полгода ей ничего не надо, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Я предлагаю ей поехать в больницу, а она отказывается. Говорит, что ей здесь хорошо, и чтобы её все оставили в покое. И продолжает лежать. А я вижу, как указательный палец иногда вздрагивает, как будто нажимает кнопку затвора. Мне даже кажется, что я слышу звук. — В трубке стали слышны громкие всхлипывания.

Она стояла посреди тёмной спальни, одной рукой раздвигая шторы, другой крепко прижимая телефон к уху. За окном кипела жизнь. Она вдвинула створку и выглянула во двор. Сосед по подъезду снова пытался завести своего старого «жигулёнка», который буквально прописался возле дома. В соседнем доме громко хлопали подъездные двери, со стороны улицы шумели проезжающие мимо машины. Жизнь просто шла, и ей было всё равно, что где-то человек сознательно угасает с каждым днём.

— Николь сделала выбор, — Альбина говорила всё тише, будто боялась, что её услышат. — Вчера приходил врач, принёс анализы. Рассказал про новый экспериментальный протокол лечения. Какие-то очень мощные уколы. Сказал, что надежда есть, что надо пытаться, надо бороться, пока есть силы. А Ника! Ну как она может так поступать?! Она молча выслушала и просто покачала головой. Просто покачала и всё. Сказала, что выбрала жизнь вместо лечения, что последние месяцы хочет провести среди тех, кого любит, а не под капельницами и обречённо сочувствующими взглядами врачей.

Она слушала, как Альбина говорит, и думала, что такое решение требовало воли.

Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за эти дни почувствовала, что не справляется. Ощущение беспомощности было настолько сильным, что перекрывало кислород, и она чувствовала, что задыхается. Сейчас это был не просто безликий список сайтов с адресами и телефонами, а чья-то последняя надежда.

Она отметила все галереи и пространства, какие хоть как-то подходили под формат и могли вместить в себя концепцию выставки. Из почти двадцати площадок, для проекта годились только три. Остальные были витринами для местных художников-любителей с их пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими салонными сюжетами, которые люди по ошибке называют искусством.

Дрожащими пальцами она набрала первый номер. Женщина на другом конце слушала внимательно и даже заинтересованно, изредка вздыхая и сетуя на несправедливость жизни. Отказала вежливо, почти ласково. Предлог простой: план расписан на год вперёд, сейчас идёт персоналка сибирского автора, за ней — выставка работ учащихся местной художественной школы.

— Поймите, — сказала она напоследок, — мне очень жаль вашу подругу. Но зал подчиняется музею. Сейчас даже частные галереи выживают на энтузиазме и грантах. Мы не можем себе позволить...

Она не закончила. Было не нужно.

Второй номер в списке — новый зал в историческом центре города. Ей ответил молодой мужской голос, полный энтузиазма. Восхищался идеей, но для такого масштаба не хватало площадей.

— А работ правда много? Может, уменьшить формат, размер, переделать концепцию как-то? Найти компромиссное решение?

— Сто пятьдесят, — ответила она и вдруг поняла, что это не просто цифра. Это сто пятьдесят историй жизни, сто пятьдесят кусочков души человека, который запечатал их в цифровом коде, сделал бессмертными, но который сам скоро исчезнет.

Последним в её списке было большое арт-пространство на другом конце города. Она попросила Альбину отвезти её и туда. Договорилась на завтра. Та приехала без четверти пять, с осунувшимся лицом и красными глазами. Пока ехали по битком набитым улицам, Альбина то и дело всхлипывала. Добирались в объезд, но всё равно попали в пробку. Приехали за полчаса до закрытия.

Она помнила это место: почти всё левое крыло на четвёртом этаже торгового центра. Руководитель встретил их у входа, мужчина лет шестидесяти, в очках с цветными стёклами, в джинсах и клетчатой рубашке. Он походил на университетского профессора по истории искусств, который случайно заблудился в торговом центре.

В зале рабочие начинали монтаж новой экспозиции. Пахло краской и свежим деревом.

— Покажите, что у вас есть, — попросил он.

Альбина торопливо достала планшет и протянула ему.

Он листал медленно. Очень медленно. Она видела, как меняется его лицо: сначала просто интерес, потом удивление, а потом он замер и смотрел на снимки буквально затаив дыхание. По выражению его лица было сложно догадаться, о чем он думал, но то, как он смотрел на эти работы, заставило её сердце стучать в два раза чаще.

— Боже мой, — прошептал он, остановившись на одном кадре. — Это невероятно. Особенно сейчас, когда соцсети наплодили армии фотографов, которые буквально убили фотографию как искусство.

Он листал дальше. Альбина нервно сжимала ремешок сумки.

— Сильно, — сказал он наконец, снял очки и протёр стёкла платком. — Очень сильно. Таких работ я давно не видел. Кто автор?

Альбина открыла рот, и попыталась ответить, но слова застряли в горле. Он ждал.

— Моя... — она закашлялась и ответила сквозь хрип. — Моя подруга.

Он понял всё без дальнейших объяснений. Долго молчал, глядя то на планшет, то на Альбину.

— Она сможет быть на открытии? — спросил он тихо.

— Да. Но...

— Понимаю. — Он кивнул. — Хорошо. Мы предоставим вам пространство. Все расходы на вас, мы даём только площади. Но я сделаю что смогу и окажу поддержку и содействие в меру своих сил.

— Через месяц мы будем готовы, — сказала она, чувствуя, как внутри расслабляется и отпускает до предела натянутая пружина. Она впервые за день вздохнула полной грудью. — Мы сможем начать монтаж за неделю до открытия?

— Конечно. У нас как раз закончится текущая экспозиция. — Он помолчал, глядя на них поверх очков. — Скажите, а что дальше будет с работами?

— Мы хотим найти поддержку благотворительных фондов, показать выставку в других городах. Дело в том, что моя подруга... — голос Альбины снова дрогнул.

Он долго смотрел на неё. В его взгляде было столько сочувствия, что хотелось заплакать.

— Ничего нельзя сделать?

— Она отказалась от лечения.

— Жаль, — ответил он, доставая из кармана визитку. — Очень жаль. Но знаете что? Я попрошу своих друзей помочь с организацией, свяжусь с прессой и телевидением. Жду вас на монтаж через три недели. Если будут вопросы – звоните в любое время.

Вернувшись домой, она села за стол и начала считать. Печать холстов, рамы, монтаж. Цифры складывались в сумму, которая просто не укладывалась в голове. Неужели за время, пока она находилась в оцепенении, всё так успело подорожать, — думала она, записывая суммы, зачёркивая и записывая снова. Она хотела было убрать из сметы музыкантов и живую музыку, но передумала: без музыки открытие будет похоже на типичное открытие выставки под флагом администрации города с пресными и уже набившими оскомину речами чиновников и представителей власти.

То, чего она так боялась в самом начале, наконец-то догнало её. Судьба выставки упёрлась в деньги.

Она посмотрела на смартфон. Он лежал рядом, тёмный и молчаливый. Юрий мог помочь, она это знала. Но просить деньги для неё всегда было унизительно. А просить деньги на выставку, возможно, последнюю выставку человека, которого скоро не станет…

Собравшись с силами, она набрала первые три цифры его номера. Отключила экран. Набрала снова и сбросила. Села на диван, обхватила колени и позволила себе заплакать, уже который раз за эти дни.

Потом выбрала лучшие работы, загрузила в облако и отправила ссылку с коротким сообщением в мессенджер: «Юра, привет. Посмотри работы. Нужна помощь».

Через несколько минут он позвонил. Голос был весёлый и бодрый. Она совсем забыла про разницу в четыре часа, рабочий день у него был ещё в самом разгаре.

— Слушай, — сказала она без предисловий, — мне нужен совет.

— И тебе привет, — судя по тону голоса, он явно улыбался, голос был необычайно мягким. — Что случилось? Ты наконец-то вспомнила, кто ты на самом деле, и вернулась к проектам?

Она молчала, подбирая слова.

— Не могу сказать, что вернулась, но пока организую фотовыставку. Для меня это некоммерческая история.

— И? В чём проблема? От меня что нужно?

— Послушай, — она сделала глоток и почувствовала, что говорить стало легче, — тут все не просто. Это не совсем обычная выставка. Думаю, по работам ты и сам видишь. Автор — молодая девушка. Она умирает и... отказалась от лечения.

Повисла долгая пауза. Она слышала его дыхание в трубке, звук нажимаемых клавиш на клавиатуре и шелест бумаги.

— Прощальная выставка?

— Надеюсь, что нет. Но времени мало. Возможно, не прощальная, но без твоей помощи, скорее всего, будет последняя.

— Понятно. — Голос мгновенно стал другим. — Где планируете показывать?

— Помнишь арт-пространство на северо-западе? Их руководство пошло нам навстречу. Помещение дают бесплатно, но все расходы полностью на нас.

— Я так понимаю, у тебя основной вопрос в деньгах? Сколько нужно?

Она назвала сумму. Он присвистнул.

— Много. Руководство фонда на это не пойдёт. Даже я не смогу отстоять твой проект перед начальством. Фонду нужен охват, масштаб и социальная значимость проекта. Нас же потом казначейство достанет с отчетами, а если я сейчас помогу, то меня первого порвут на части и прилепят нецелевое использование средств, когда начнётся разбор полётов в конце года. Да и разовые акции – не наш профиль, ты же писала гранты и знаешь правила. Но... — он помолчал. — А дальше, что планируете? После первой выставки?

— Хотим показать в других городах. Если найдём поддержку.

— Вот это уже интереснее. Работы сильные. Ну всё равно пока не обещаю, что проект может лечь под крыло фонда. Турне по регионам так просто не решается, это надо защищать на совете. Я бы и рад помочь, но ты же понимаешь. Сделай первую выставку, собери прессу, тогда и попробую что-то сдвинуть.

— Спасибо. Я не знала, к кому обратиться.

— Спасибо, что вспоминаешь про меня даже только тогда, когда нужна помощь. — В голосе снова появилось тепло и мягкость. — Ты-то сама как? Что-то давно тебя не слышно было. Как вышла замуж, так и пропала.

— Всё хорошо. Спасибо, что спросил.

— А дома? Муж, дети? — спросил он чуть суше.

— Всё в порядке. Спасибо за помощь. Будет здорово, если приедешь на открытие.

— Да чего уж там! Так, можно сказать, не особенно-то и помог. Насчет открытия посмотрим. Если выбью командировку — прилечу тебя повидать. Не обещаю, но постараюсь, — ответил он и отключился.

После разговора она долго сидела у окна, где отражались гостиная и первые вечерние огни в соседних многоэтажках, и мысленно прокручивала в голове разговор с Юрием. Она не была уверена в том, что он поможет, когда набирала его номер, но попробовать стоило. Она посмотрела на окна. В них люди жили обычную жизнь, в их жизни завтра обязательно наступит. А у неё теперь была хотя бы небольшая надежда на будущее проекта.

***

Утром она позвонила Альбине. В голосе слышалась неуверенная дрожь. Попросила отвезти её в студию Николь. Надо было хотя бы предварительно спланировать экспозицию, и ей очень хотелось окунуться в атмосферу, где рождались эти работы.

Альбина заехала в пятнадцать минут десятого. Она только успела отвести детей, и её волосы всё ещё хранили остатки аромата утреннего завтрака, разносившегося по коридорам детского сада.

Студия оказалась меньше, чем она представляла. Небольшая комната в бывшем здании фабрики, переделанной под офисные помещения. Запах старых стен и сырой извести ударил в нос ещё на лестнице. Альбина открыла дверь ключом, который носила на одной связке со своими.

— Ника пока в больнице, — сказала она, не оборачиваясь, и её плечи напряглись. — Последнее обследование, я уговорила. Так что посмотрим всё без неё. Она разрешила. Время есть.

Комната оказалась крошечной и больше походила на съёмную квартиру какого-то очень творческого студента, где каждый сантиметр был приспособлен под работу. В углу у окна стоял чёрный фотофон на металлической стойке. Ткань с едва заметными пятнами и разводами была замята по краям. Рядом белый фон, скрученный в рулон и прислоненный к стене. Его края пожелтели от времени. Софиты на треногах были развёрнуты под разными углами. Провода змеились по полу, кое-где закреплённые серым армированным скотчем в пятнах пыли. Круглый светоотражатель валялся рядом, его серебристая поверхность мерцала от света из окна.

В противоположном углу притулился небольшой потрепанный диванчик, обтянутый выцветшей коричневой тканью. На нем лежал клетчатый плед – коричнево-кремовая клетка, такая тёплая и такая мягкая, что непременно хотелось в неё закутаться. Она подумала, что, наверное, именно здесь сидели те женщины, которых снимала Николь, ожидая, пока она настроит свет. Рядом с диваном стоял медицинский штатив с двумя пустыми флаконами из-под физраствора и свисающими проводами капельниц.

На столе у противоположной стены стоял старый плёночный фотоувеличитель. Рядом компьютер в древнем корпусе, но с новым монитором, покрытым тонким слоем пыли. Струйный принтер с модулем подачи чернил примостился сбоку, его лоток был заполнен фотобумагой. Рядом громоздились свежие стопки отпечатков.

Это было странно, но пахло здесь особенно: фотореактивы, подгоревшая на глянцевателе фотобумага, пыль старых стен и едва уловимый цветочный аромат женских духов. Фотографии висели всюду, на стенах, приколотые кнопками прямо к обоям, прицепленные скрепками к прозрачным лескам. Отовсюду смотрели несколько сот глаз.

— Оу! Как много… Интересно, а сколько их здесь?

— Знаешь, на самом деле Ника никогда не считала. — Альбина пожала плечами и поёжилась. — Она всегда говорила, что это как считать вздохи. Кто же их считает?

— Вдох. Выдох. Забавное сравнение. — Она провела кончиками пальцев по нескольким снимкам. Бумага почему-то казалась тёплой и живой.

— Да уж. Она вообще всегда странно говорила об искусстве.

— Да? А как?

— Ну… Не как эти, которые по ютубу и в галереях. Как будто она этим живёт по-настоящему. Не знаю, как ещё объяснить, — очень тихо произнесла Альбина, и тишина повисла в воздухе.

На столе лежали свежие, ещё липкие от краски отпечатки. Она взяла один из них. На нем была женщина лет сорока на фоне автобусной остановки. Усталое лицо, морщинки у глаз, всё как и у всех и вроде бы ничего нового, но глаза... Они не просили жалости. Как будто женщина всё уже для себя решила.

— Аля, а Ника знала их? Ну тех женщин, которых снимала? — спросила она, одну за другой рассматривая фотографии в стопке.

Альбина подошла к окну, открыла створку и достала сигарету. Её пальцы дрожали. Едва заметно, но дрожали. С улицы потянуло холодом, надвигающейся грозой и тёплым асфальтом.

— Мне сложно об этом судить. Наверное, и да и нет. Она подходила к ним на улице. Улыбалась, смотрела на них. Просила показать лицо. — Альбина затянулась и выдохнула дым в сторону. Ее губы дрогнули. — Знаешь, мне казалось, она в каждой что-то своё высматривает. То ли какой сама хотела быть. То ли какой боялась стать. А может… не знаю. Может, видела их какие есть, и хотела, чтоб они тоже на себя так посмотрели.

— Интересно… А почему они соглашались на съёмки?

— Сама не пойму, — глаза Альбины несколько раз моргнули и заблестели. — И вот что странное: мало кто наотрез отказывался. Доверяли ей.

— Доверяли что?

Альбина отвернулась к окну, но в стекле отражалось её лицо — красные веки, сжатые губы. Она прикрыла глаза ладонью, и её плечи вздрогнули.

— Ну… что себя настоящих покажет, — голос прозвучал очень хрипло, и она закашлялась.

Она перебирала фотографии, и в каждой было одно и то же. Не техника, хотя техника безупречна. Не композиция, хотя каждый кадр выстроен идеально. Взгляд. Николь смотрела на женщин без оценки, без желания что-то получить взамен.

— Вот эта должна висеть первой. — Она подняла фотографию девушки у входа в старое здание техникума. — Смотри, девушка стоит на пороге, в буквальном смысле, так же как будет стоять зритель.

— Для меня это всё очень сложно. Я в этом совершенно не разбираюсь. Я просто смотрю, и мне нравится. — Альбина опустилась на единственный стул, сгорбилась, и её руки безвольно повисли. — Вообще не понимаю, как у тебя получается видеть все эти связи? Для меня это просто красивые снимки.

— А для меня – целая жизнь, — её голос стал тише и задумчивее.

— В чём разница?

Она присела рядом с Альбиной на пол, и их колени почти соприкоснулись. Пол был холодным даже через джинсы, но сейчас это было не важно. Тепло чужого тела было успокаивающим.

— Ну, снимки подруги ты любишь, потому что любишь подругу. И не спорь. А то, чем человек жил и дышал, ты либо понимаешь, либо нет. Здесь — без вариантов. И совершенно неважно, кто рассказал его историю через творчество, — она говорила медленно, словно подбирая слова.

Они разложили все фотографии на полу. Лица, лица, лица. Чёрно-белые. Улыбки, слёзы, морщины, родинки, шрамы. Она скинула кеды и пошла между снимками босиком.

— Вот всегда удивлялась, как такие как ты понимают, что подходит, а что — нет? — Альбина обняла колени, едва заметно раскачиваясь на стуле. — Я вот смотрю на них, и все кажутся одинаково важными.

— Так ты же сердцем смотришь. — Пальцы её ног слегка сжались, цепляясь за камушки и трещинки в полу. — А я смотрю глазами. Сердцу, в принципе, плевать на композицию.

— Зато оно… Ну оно как бы видит то, что глаза пропускают. — Альбина, обхватив колени крепче, сглотнула и качнулась вперёд. — Не знаю, как сказать. Вот смотришь, а в каждом снимке любовь. Кажется, что она их всех любит, каждую, и ту, что на остановке, и ту, что у окна… Ты умеешь объяснять словами, а я просто чувствую.

— Я не просто понимаю. Я слышу. — Она остановилась возле портрета пожилой женщины с узловатыми морщинистыми руками и тихо, почти шёпотом добавила, прикрыв глаза, — примерно как музыку. Одна нота к другой. Понимаешь? Ну… Любую фальшь слышно сразу же.

— А если я не слышу?

— Значит, возможно пока не научилась или у тебя другой слух.

Альбина молчала, глядя на фотографии.

— Иногда я тебе завидую. Мне всё время кажется, что ты понимаешь её лучше меня, хотя вы даже ещё не знакомы. — Губы Альбины дрогнули.

— Не, не так. Я понимаю не её. Я понимаю её через её же работы. Это разные вещи. Нечему тут завидовать.

— А мне тоже хочется понимать работы, так же как ты понимаешь. Тогда я была бы ближе к ней. К той части, о которой мы никогда не говорили и которую она никому не показывала, — Альбина прижала кулаки к глазам и всхлипнула.

Она подняла серию снимков: обнажённые женские тела у окна, свет падал мягко, как ткань, превращая кожу в мрамор, а волосы в застывший металл.

— Думаю, эти работы должны висеть отдельно. В конце всей экспозиции.

— Почему? — Альбина взяла одну фотографию.

— К наготе надо привыкнуть. Зрителю нужно время, чтобы увидеть в этих телах не объект, а субъект. Не то, на что смотрят, а того, кто смотрит в ответ.

— Но это же не порнография.

— Ты права. Но люди привыкли видеть женское тело определённым образом. Так, как их научила современная культура. — Она села рядом с Альбиной. — Тело как товар, как украшение, как объект желания, как аксессуар. А здесь совершенно другое. Николь снимала тело как храм для души.

— Храм для души… — Альбина повторила медленно. — Красиво сказано.

— На самом деле, это не просто красивые слова. Я правда так думаю.

— Знаешь, что мне сказала Николь, когда я спросила, почему она никому не показывает работы? «Потому что не готова отвечать на вопрос, зачем я это делаю». — Альбина сжала губы.

— А сейчас готова?

— Вчера сказала: «Аля, я больше не боюсь быть плохим фотографом. Боюсь не успеть быть хорошим человеком».

— Что она имела в виду?

— Понятия не имею. — Альбина прижала колени к груди. — Николь всегда говорила загадками. А теперь у меня нет времени их разгадывать. Думаю, она боится, что люди не поймут.

— Кому надо, тот поймёт. А нет… — она махнула рукой.

Солнце клонилось к закату, а перед ними на полу лежали сто двадцать фотографий, разложенных по группам. Чёрно-белые истории о том, что значит быть женщиной.

Альбина встала и подошла к окну. Ноги затекли, она покачнулась и ухватилась за подоконник. Солнце лениво пряталось за крышами бывшей фабрики и рисовало длинные тени от фотографий на стенах.

— Как думаешь, она увидит выставку? — прошептала Альбина.

— Честно — не знаю. Не люблю загадывать. — Она аккуратно собирала снимки в стопки. — Если нет — придётся открывать самим. Выбор небольшой, так-то. Слушай, нам пора собираться. Время уже позднее. У меня дети одни дома остались.

Домой ехали молча. Она держала папку на коленях, и фотографии внутри будто дышали. Вечером, уложив детей, она села на подоконник в гостиной и долго рассматривала каждую работу. Глаза щипало от слёз, но она не могла остановиться, как будто хотела заглянуть за объектив.

***

Альбина позвонила через два дня. Голос в трубке прыгал, как у девочки перед днём рождения. Попросила о встрече.

Кафе на первом этаже старой сталинки. Высокие потолки, массивные окна, сквозь которые лился неяркий летний свет. Со стороны прилавка тихо играла лоу-фай, смешиваясь с гулом кофемашины.

Альбина сидела напротив, обхватив чашку ладонями, и рассказывала взахлёб, как Николь вчера попросила отвезти её к одной из бывших клиенток.

— Ты представляешь? — глаза Альбины сияли. — Она дала деньги. Все деньги. Всю сумму!

Она смотрела на это сияние, и улыбка застыла у неё на губах. Она почувствовала странное давление под рёбрами.

— Оу! Значит, готовим файлы к печати, — сказала она и замолчала.

В голове пульсировала одна единственная мысль: «Как объяснить Альбине, что в искусстве есть свои законы и они иногда очень жестокие? Что часто приходится выбирать между человеком и искусством?». Её ладони стали влажными.

Альбина перестала улыбаться, и её брови медленно сошлись у переносицы. Она еле слышно поставила чашку на блюдце, и керамика тихо звякнула.

— Что-то случилось?

— Нет, все в порядке, но есть одно «но».

Серебряное кольцо на большом пальце Альбины дрогнуло и начало медленно проворачиваться.

— Мне грустно об этом говорить, но возможно, выставка откроется без неё.

Кольцо замерло. Альбина смотрела не моргая, будто не расслышала. Её дыхание стало поверхностным.

— Как это... без неё? — почти прохрипела она. — Это же её выставка.

— Да. — Она отвела взгляд к окну, где мужчина в серой ветровке выгуливал маленькую собаку. — Мало ли что пойдёт не так. Я не буду переносить открытие. И тем более отменять что-либо.

Кольцо закрутилось быстрее. Она давно знала за Альбиной эту привычку: чем сильнее та волнуется, тем быстрее крутит кольцо.

— Но… Но это невозможно, — в голосе Альбины прорезалась твёрдость, но её руки дрожали. — Это же Ника.

Внутри всё сжалось, но позволить себе мягкость она не могла. Только не сейчас…

— Нет. Не невозможно. Неудобно — да. И это разные вещи. Я знаю, что это Ника и сколько она значит для тебя, — она старалась держать ровный, деловой тон, но голос остывал и делался жёстче. — Но выставка важнее.

Альбина медленно опустила чашку на стол. Смотрела так, словно видела её впервые. Глаза широко распахнулись, в них промелькнуло что-то похожее на боль.

— Как это «важнее»?! — Альбина почти выкрикнула, и пара за соседним столиком обернулась. Она осеклась, сбавила громкость голоса, но он всё равно срывался. — Ты же знаешь, зачем мы всё это делаем. Чтобы она увидела. Чтобы поняла, что её работы ценят. Чтобы не умерла с ощущением, что прожила жизнь зря.

Она думала о том, чего Альбина не понимает главного: художник не живёт ради того, чтобы на него смотрели. Николь снимала не зрителя. Она снимала, потому что просто не могла не снимать. Даже когда рядом никого не было, даже когда от боли дрожали руки. Её собственные пальцы машинально сжались в кулак.

— А я думаю иначе.

Она сделала глоток. На языке остался горьковатый вкус пережженного кофе.

— Смотри, Николь не первый год знает, что умирает. И продолжала снимать. Каждый день. Значит, для неё фотография была важнее, чем её состояние. А раз так... Если мы делаем выставку только ради Николь, то после её смерти выставка станет памятником. А если ради её работ, они будут жить дальше. Поедут по городам, как она и хотела.

— Но сначала её должна увидеть она сама, — голос Альбины стал почти умоляющим.

— Если бы мир был справедлив, таланты не умирали бы молодыми. Справедливость и искусство разные вещи.

— Нет, не разные. — Альбина подалась вперёд, на шее проступили красные пятна. — Ты не понимаешь. Она моя лучшая подруга.

— Как раз это я понимаю. Потому ты и не можешь быть объективной.

— И тебе не больно? — В голосе зазвенела злость. — Тебе не больно думать, что человек может умереть, не увидев результат всей своей жизни?

— Больно. И даже очень. Но если решать сердцем, выставка превратится в жалость. «Посмотрите, как трогательно: умирающая девушка фотографировала». И тогда люди не увидят главного: что Николь была настоящим художником. Не больной девочкой с фотоаппаратом, а художником, со своим взглядом на мир.

Альбина допила кофе и долго молчала, крутя пустую чашку.

— Всё-таки я тебе завидую. Не знаю как, но ты её знаешь лучше, чем я. Знаешь, что она мне вчера сказала? «Я не хочу, чтобы люди жалели мои фотографии. Хочу, чтобы видели». Дословно так.

В её груди что-то сжалось.

— Видишь. Она понимает разницу.

— Понимает. Но всё равно хочет увидеть выставку. И знаешь, что ещё сказала? «Если я умру до открытия, не отменяй. Обещай, что не отменишь».

— Она правда так сказала?

— Да. Вчера вечером. Когда ей стало совсем плохо и она думала, что не доживёт до утра. — Альбина попыталась улыбнуться, но вышла кривая гримаса. — А утром спросила, согласилась ли я. Я ответила, что согласилась. Но всё равно хочу, чтобы она увидела. Не как подруга. Как человек. — Она встала и взяла сумочку. — Иногда мне кажется, что ты слишком холодная для этой работы. Хотя… Наверно, так и должно быть. Зачем впутывать сердце, когда есть прагматизм и понимание, как сделать идеально. Я так не могу.

— Ты ничего обо мне не знаешь.

— Может быть. — Альбина приоткрыла дверь. В кафе потянуло свежим воздухом и запахом дождя. — Но знаешь, в чём, между нами, разница? В отличие от тебя я переживаю за живых людей, а не за искусство. — На её глазах блестели слёзы. — Но мы же сделаем всё?

— Всё, что в наших силах.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Альбина ушла. Она осталась за столиком. Пальцы машинально скользили по керамике. Она смотрела на две пустые чашки и думала, что иногда любовь к человеку и любовь к искусству не противоположны, а дополняют друг друга. Что искусство без любви к людям, возможно, и не искусство вовсе.

За окном женщина в джинсовой куртке докурила и пошла дальше. Первые капли дождя ударили по стеклу. По проспекту медленно проехал троллейбус, почти пустой в этот прохладный летний день.

***

Звонок из типографии пришёл в четверг утром. Она ждала его три дня, и каждый раз, когда телефон звонил, внутри всё обмирало.

— Первая партия готова, — сказал директор типографии. Его голос звучал устало, но в нем слышалось удовлетворение. — Можете приезжать смотреть.

У неё перехватило дыхание.

— Точка чёрного правильная?

— Приезжайте, сами все увидите, — сказал он как-то по особенному добродушно, — но думаю теперь вы точно останетесь довольны.

— Думаете или знаете?

— Знаю. Мы много перенастроили, чтобы вышло так, как надо. Это конечно не офсет, да и такие форматы офсетом не печатают. Зато мы сделали цвет составным. Теперь в нем есть дополнительная глубина.

Она взяла такси. В машине ехала молча, смотрела в окно и старалась ни о чем не думать, но пальцы выдавали барабанную дробь по собственным бёдрам и коленям. «А что, если отпечатки опять окажутся бракованными? На третью попытку времени не будет. Совсем не будет».

Молодой парень вёл машину, то и дело поглядывал в зеркало, улыбался, иногда открывал рот, как будто что-то хотел сказать, но, видя её сосредоточенное лицо, заговорить так и не решился.

В типографии пахло едкой краской и химикатами. Обычно этот запах казался удушающим, но сегодня он показался ей почти приятным и обнадёживающим. Директор встретил её у входа, невысокий мужчина с небольшим животиком, в стоптанных домашних тапочках, растянутой футболке и усталыми, но довольными глазами.

Он протянул ей перепачканную в краске руку.

— Вот. — Он показал на стопку готовых работ, прислоненную к стене. — Первые десять.

Сердце забилось быстрее. Сверху лежал портрет женщины средних лет на фоне конструктивистского здания. Та самая, что должна была открывать архитектурную серию. Ее руки слегка дрожали, когда она подошла ближе.

Она внимательно смотрела на холст, на оттенки и чувствовала, что напряжение отступает. Цвет был правильным. Не просто правильным — чёрный пел. Несмотря на монохром, кожа женщины дышала, глаза смотрели живо, бетон за её спиной казался не серым, а серебристым, с тёплыми отблесками утреннего света.

— Ну как? Хорошо? — спросил директор, и в его голосе слышалась гордость за качество своей работы.

Она кивнула, не в силах говорить. Горло перехватило от облегчения. Пальцы перебирали другие работы. Каждая фотография звучала так, как задумала Николь. Женские лица не теряли достоинства под искусственным светом типографии. Тела сохраняли естественность и силу.

— А когда будут готовы все сто двадцать?

— Думаю к следующей субботе, как обещали. — Он вытер руки тряпкой. — Мы почти перешли на круглосуточный режим, но понимаете, нам нужно делать и другие заказы. Печатать надо много, а мощностей не хватает.

— Спасибо.

— Да не за что. Редко попадается материал, с которым приятно работать. Видно, человек душу вкладывал.

— Да уж… Вкладывал. — Она снова посмотрела на портреты. — А подрамники тоже успеете?

— С этим у нас проще. Столярная уже работает. Сделаем с крестовиной, к воскресенью натянем. Иван Петрович мастер своего дела.

Ей захотелось убедиться, что и тут обойдётся без сбоев.

— Я бы хотела убедиться, что здесь тоже не будет накладок. Столяр-то надёжный?

— Обижаете, — добродушно сказал директор, — но, если так надо, давайте я его позову и сами все увидите. Петрович! — крикнул директор.

Из глубины мастерской вышел мужчина лет шестидесяти в рабочем халате. Руки в опилках, но двигался он между оборудованием, заготовками и столом с отпечатками готовых работ так, будто провел в этом цеху всю свою жизнь и знал каждый выступ, каждый скол плитки на полу.

— Это заказчица, — представил директор.

— Догадался, — деловито ответил столяр и снял перепачканные в столярном клее перчатки. — Хорошие работы. Настоящие. Сейчас так уже не снимают. — Он закашлялся и потёр мозоль на ладони. — Да и показывать, считай, негде стало. Ладно, не мое это дело. Передайте автору, талант у нее большой, — добавил он.

Она стояла посреди типографии, окружённая фотографиями Николь, и чувствовала, как плечи постепенно расправляются и дышать становится свободнее.

— Извините, мне нужно позвонить, — она достала смартфон и набрала номер.

Альбина ответила с первого гудка.

— Я в типографии. Видела первые отпечатки. Здесь всё в порядке.

— Серьёзно?

— Да. Всё так, как и должно быть. Цвета идеальные.

В трубке было слышно, как Альбина плачет.

— Как Николь?

— Лучше. Вчера даже встала, немного поела. Как раз спрашивала про печать.

— Скажи, что открываем, как планировали. И, Аля... скажи, что чёрный получился таким, каким она его видела. Именно таким.

После разговора она прошла в мастерскую. У стены стояли готовые подрамники с крестовиной-распоркой посредине. Столяр работал медленно и как-то особенно аккуратно: бережно брал холст, расправлял на подрамнике, натягивал так, чтобы не было ни морщинки, ни складки. Холст. Еще холст. Стопка у стены росла.

Выходя из типографии, она ощутила лёгкость. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Альбины:

«Николь сказала спасибо. И ещё сказала, что теперь не страшно».

Не успела она ответить, как пришло следующее:

«Ника хочет, чтобы ты тоже была на выставке».

Она остановилась посреди пустой улицы и перечитала несколько раз. Написала: «Что это значит? Я и так буду на открытии».

Альбина ответила сразу: «Не. Ты не поняла. Она хочет тебя снимать. Ты тоже должна стать частью выставки. Говорит, это очень важно. Сможешь завтра?»

Телефон замер в руках. Она набрала: «Давай обсудим это завтра, хорошо?»

Она шла по проспекту и думала о том, зачем Николь захотела её снять. Из благодарности? Скажет что-то про честность, про то, что выставка – это не только её работы, но и люди, которые сделали это возможным.

Основная проблема была в том, что концепция уже выстроена. Сто двадцать работ, разбитые на пять тематических блоков. Каждый снимок на своем месте, каждый работает на общую идею. Добавить что-то новое – значило разрушить всё. Нужно будет уговорить её оставить всё как есть.

Она повернула за угол дома на узкую дорожку во дворах. Впереди показался детский сад. Разноцветные пятна яркого забора, скрытые за аккуратно постриженным кустарником, качели, голоса детей в беседках рядом с воспитателями. Она шла к площадке, привычно ускоряя шаг на последних метрах.

Дочь увидела её первой. Выскочила навстречу в летних сандаликах и тонкой ветровке поверх лёгкого платья, запыхавшаяся, с растрёпанными волосами.

Девочка бежала навстречу с рисунком в руках. Что-то яркое, наивное, искреннее.

— Мам, смотри!

Листок в её руках был помят и немного расплылся от влажных пальцев. Она взяла его, опустилась на корточки и замерла. На рисунке – четыре фигурки. Женщина в длинном платье и с длинными, как у неё, волосами. Рядом – девочка с бантом и мальчик в футболке. И еще одна фигурка, почти рядом, но в стороне.

— Ух ты! Это кто?

— Это мы. Все. Вот я, — девочка ткнула пальцем, — вот братик, а это ты.

— А это папа?

— Угу. — Девочка кивнула. — Он же всё равно с нами, да? Просто пока на работе. Но он скоро приедет и будет с нами, ведь правда? — спросила дочь и вопросительно подняла свои глаза-угольки на маму.

Она сглотнула. Краешек рисунка чуть дрожал в её руках, и сердце внутри сжалось от неожиданности.

— А почему у него лицо какое-то грустное?

— Просто он по нам скучает, наверное, — неуверенно ответила девочка и опустила глаза, будто испугалась, что ошиблась.

Слёзы выступили на глазах сами собой. Она почувствовала, как тёплые дорожки текут по щекам. Она не стала вытирать их и чувствовала только тепло на щеках и дыхание дочки, уткнувшейся ей в плечо.

— Мамочка, ты чего?

— Всё хорошо, моя принцесса. — Она обняла дочку и крепче прижала к себе. — Просто радуюсь, что ты у меня есть.

Дочка положила голову ей на плечо, и в этот миг она почувствовала: ещё есть надежда. Возможно, ещё не всё разрушено.

***

Очередная проблема летела со скоростью реактивного лайнера. В буквальном смысле.

За две недели до вылета переводчика не было. Не было его и через неделю. Не помогали ни знакомства, ни доски объявлений, ни сайты, где он оставлял заявки. Телефоны молчали, люди отказывались, заявки растворялись в проводах и узлах всемирной сети, исчезая бесследно.

«Вечно с этой Сибирью что-то не так. Магнитная аномалия какая-то!» — Он в очередной раз нажал кнопку «отправить», уже без надежды на ответ, мысленно готовясь к провалу.

Тишину кабинета нарушал лёгкий шелест кондиционера и монотонный гул компьютера под столом. «Зачем делать сайты и давать объявления, если потом не отвечать на звонки? Им деньги не нужны? Нормальный заказ. Что сложного? Всего-то нужен переводчик», — думал он, покачиваясь в кресле и разглядывая пыльные белые квадраты подвесного потолка.

Через два часа раздался телефонный звонок. Незнакомый номер с кодом сибирского региона.

— Слушаю вас, — машинально ответил он.

Приятный женский голос на том конце буквально пропел:

— Здравствуйте! Вы оставляли заявку на нашем сайте. Меня зовут Ирина. Расскажите подробнее, что вам нужно? Какой язык, какой объём?

— Добрый день. Да, всё верно. Нужен переводчик на два дня. Русский–английский, английский–русский. Устный технический перевод, деловые переговоры, помощь при запуске и настройке оборудования. У нас партнёры из Эмиратов приезжают, для них и переводить, — скороговоркой выпалил он в трубку, будто читая рэп.

— Так, может, лучше арабский? — поинтересовалась Ирина.

— Было бы неплохо, но руководитель почему-то попросил именно английский.

— Слушайте, а давайте мы подберём специалиста, который говорит и на том, и на другом, а на месте решите. Цена от этого не изменится. Хорошо?

Это предложение вернуло улыбку на его лицо. В голове крутились мысли о том, что это будет очередное решение, требующее инициативы и выходящее за рамки задания. Он колебался. Действовать строго по инструкции означало большую вероятность снова наступить на те же грабли. С другой стороны, арабский мог спасти положение, если что-то пойдёт не так. А что он, собственно, терял?

— Да, давайте так и сделаем, — сказал он после секундной паузы.

— Отлично! Скиньте реквизиты на этот номер, ответным сообщением пришлём счёт. До свидания! — Ирина положила трубку.

«Вот и ещё одна проблема решилась», — только подумал он, как телефон разразился «Имперским маршем». Кир прослушал вступление, представил лицо директора, который выходил из себя, если кто-то не берёт трубку после третьего гудка, и подумал: «Директор. Ой, да… Не до тебя сейчас», — подумал Кир, натянул дежурную улыбку и ответил:

— Слушаю вас, Игорь Викторович.

— Здравствуйте! А скажите, переводчик-то у нас всё-таки будет? — нарочито весело спросил директор.

— Будет. Всё в порядке. Нашёл специалиста, всё как вы просили.

— Смотрите, не разочаруйте меня, — сказал директор и повесил трубку.

«Не разочаруйте... — Кир хмыкнул, глядя на потухший экран. — Интересно, с каких пор ты мной очарован, Игорь Викторович? И главное, чем? Талантом тушить пожары или умением делать вид, что твои звонки имеют смысл? Или ты перечитал какую-нибудь книжку про работу со сложными подчинёнными или посмотрел мотивирующий ролик на YouTube? Да неважно! Главное, чтобы сейчас не сорвалось с этими ребятами из агентства».

Через полчаса снова раздался телефонный звонок.

— Да, Ирина, говорите, — ответил он, увидев знакомый код.

— Я только что говорила с переводчиком...

«Только не это», — пронеслось в голове, но вслух он спросил:

— Всё в порядке? Получилось подобрать нам специалиста?

— Да, все в порядке. Английский и арабский, только есть одно «но».

— Что такое? — в его голосе прорезалось беспокойство.

— Меня просят прислать хоть какие-то материалы о компании. Сайт, презентации, что угодно. Переводчик хочет заранее иметь представление, с чем будет иметь дело.

— Хорошо, — ответил он. — Сейчас сделаю. На этот же номер?

— Да, можно на этот номер, можно на почту, — ответила Ирина и добавила: — И ждём реквизиты для счёта.

«Все бы так работали, — отметил он про себя, — эффективность бизнеса выросла бы в разы». Хотя... Сейчас он думал о том, что за свою карьеру видел, наверное, бессчётное количество таких энтузиастов. Корпоративная система перемалывает всех одинаково. Сначала приходишь с идеями что-то улучшить и изменить, потом учишься играть по правилам, а потом становишься таким же винтиком в круговой поруке офисного балагана, где не хватает только ряженых, медведей и цыган с чаркой на подносе. То, что переводчик запросил данные о компании, напомнило ему самого себя: перед важными переговорами он шерстил сеть в поисках всего, до чего мог дотянуться. Собирал любые данные о фирме, руководстве, сотрудниках, их интересах и привычках, изучал каждый факт, который мог стать козырем.

Он приложил файлы к сообщению, добавил ссылку на сайт, поморщился и нажал «отправить». Когда-то он думал, что сможет изменить эту систему изнутри. Теперь просто делал то, что должен.

Ближе к концу дня пришёл счёт с пояснением, что сумма выставлена из расчёта двух рабочих дней, и что сверхурочные оплачиваются отдельно. Ирина уточняла, будет ли возможность организовать трансфер до объекта, где пройдут переговоры.

«Транспорт организуем. Счёт отдал на оплату, деньги придут сегодня или в понедельник», — отправил он и понёс распечатанный счёт на оплату.

Кир посмотрел на часы. 17:05. В такое время в бухгалтерии вряд ли кто-то остался, но попробовать стоило. «На крайний случай в понедельник перешлю по почте или в мессенджер», — думал он, выходя из кабинета к лифту.

Дверь в бухгалтерию была открыта. В дальнем углу опенспейса из-за монитора выглядывал край тёмных волос, собранных в тугой хвост.

«Юля, — подумал Кир. — И кого же ты тут ждёшь? Не может быть, чтобы просто работала».

Он подошёл к столу, за которым сидела худенькая миловидная девушка лет двадцати пяти. Её точёная фигура не оставляла равнодушным никого из мужского коллектива, а свежесть вчерашней выпускницы подарила ей негласное прозвище «мечта поэта». Она была в его вкусе. Возможно, даже слишком в его. Будь он чуть моложе, в такую, наверное, мог бы и влюбиться. С тех пор как она появилась в компании, альфа-самцы из всех отделов сражались за её внимание, и дело доходило до кулачных боёв на корпоративах.

— Юленька, что же вы домой-то не идёте? Пятница. Лето, — Кир неспешно подошёл к девушке и улыбнулся. — Все уже покинули корабль, лишь вы, как самый надёжный сотрудник, продолжаете нести вахту, прикрывая тылы.

— Привет, Кирилл. — Её лицо залилось краской, и она будто невзначай тронула верхнюю пуговицу блузки. — А может, я тебя жду? Вдруг ты спустишься со своих небес и обратишь на меня внимание?

— Лесть. Но приятно, — Кир театрально нахмурился.

— Чистая правда, — сказала Юля, стараясь придать голосу уверенность.

— Юленька, передадите счёт на подпись главбуху? — Кир протянул распечатку. — Она вообще сегодня была?

— Хорошо, передам, — ответила она, хлопая длинными ресницами и поправляя волосы, — у неё там что-то с ребёнком. Она же ещё как будто бы в декрете.

— В декрете, но подписи ставит исправно. Удивительная работоспособность для мамы с малышом, — Кир повернулся и сделал шаг к выходу.

— Кирилл, ты уже уходишь? — Юля вопросительно подняла на него огромные глаза и чуть подалась вперёд.

— Юленька, смотрю я на вас и не могу понять: как с такой красотой вы умудряетесь выживать в нашем дружном женском коллективе? — Кир слегка прищурился.

Она опустила глаза и еле слышно вздохнула.

— Кир, — сказала почти шёпотом, — я очень хорошо умею ладить с людьми. Почти со всеми.

— Редкий талант. Сколько я тут работаю, вы первая девушка с такими внешними данными, кто продержался дольше двух месяцев. Обычно наша Цирцея таких милых барышень не терпит, видимо, она к вам очень благосклонна за какие-то заслуги.

— Я просто не трогаю то, что не моё. — Она сделала паузу и многозначительно улыбнулась. — И хорошо делаю свою работу.

— Юленька, дипломатия у вас в крови.

— Спасибо. — Она смущённо улыбнулась.

Мелодия челесты, виолончели, струнных и клавишных прервала разговор. Кир взглянул на экран. Жена. Отвечать не хотелось, и он нажал кнопку громкости и отключил звук.

— Прикольный рингтон, — сказала Юля. — Такой… подходящий тебе. Сложный. Как и ты сам. Только у тебя такой слышала. Где взял?

— Перенёс с прошлого телефона. А до этого с позапрошлого. И так далее до начала времен. Он уже много лет со мной.

Она медленно провела языком по губам и чуть подалась вперёд, так что вырез блузки приоткрылся.

— Кир, я тут уже почти все закончила… ты можешь отвезти меня домой? Могли бы зайти ко мне.

— Юленька, — сказал Кир почти шёпотом, — я ценю ваше внимание и расположение, но у меня рейс в воскресенье. И, позволю себе напомнить, я женат и предпочитаю не заводить романов ни на работе, ни вне её, особенно с такими барышнями, как вы.

— Жаль... а могли бы. — Она поджала губы и мечтательно посмотрела в сторону. — Хорошей командировки. Жаль, что мы не летим с вами.

— Вам жаль. И мне жаль. Спасибо. Приятного вечера, — сказал Кир и направился к выходу.

Она вздохнула и проводила его взглядом.

Вернувшись в кабинет, Кир достал старый кнопочный телефон и подключил его шнуром к разъему такого же старого допотопного ноутбука. Запустил программу шифрования, которая в последнее время стала важнее паспорта, открыл консоль и ввёл команду.

«Ну привет, магистрам чёрной и белой бухгалтерии, — подумал он, заходя на корпоративный сервер, что стоял девятью этажами ниже, — давайте посмотрим, чем вы здесь на самом деле занимаетесь.»

До рейса оставалось менее 48 часов.

#5

Из состояния полусна его вывел шипящий над головой динамик: «Дамы и господа, говорит командир корабля. Наш полёт проходит на высоте десять тысяч метров, температура за бортом минус пятьдесят пять градусов. Экипаж желает вам приятного полёта». Снова щёлкнуло, и салон заполнился ровным гулом двигателей. Через секунду динамик ожил опять, и приятный женский голос старшей бортпроводницы пообещал прохладительные напитки, чай, кофе и сэндвичи, попросив привести спинки кресел в вертикальное положение. Народ в салоне заметно оживился.

Кир достал из кармана переднего кресла бортовой журнал. Сколько тысяч миль налетали эти страницы за месяц? Потёртая обложка, загнутые уголки, спасение для тех, кто не знает, чем себя занять. «Займитесь счастьем», значилось на обложке. Странная фраза. Как будто счастье — проект, который можно втиснуть в ежедневник между встречей с клиентом и спортзалом. А может, именно так оно и работает.

Он пролистал несколько страниц. Ещё пару лет назад здесь пестрела реклама Longines, Patek Philippe, Aston Martin и Bulgari. Он взвесил журнал в руке и посмотрел на корешок. Журнал стал заметно тоньше. Всё изменилось. Слишком быстро, чтобы успеть привыкнуть к тому, что теперь на страницах теснились неизвестные часовые марки с наспех придуманным маркетологами провенансом и развороты «люксового» китайского автопрома. «Чайна лухари викл, блин, — мысленно усмехнулся он. — С каких это пор китайский автопром стал люксовым! Как говорил уважаемый Леонид Маркович: „Это по определению невозможно“. Чтобы стать люксом, надо что-то большее, чем просто хорошо срисованная форма и надпись made in PRC на шильдике».

Кир отложил журнал и посмотрел по сторонам. Через проход пожилая женщина уже час разгадывала судоку. Очки с толстыми линзами в роговой оправе покоились на самом кончике носа, и в её движениях была отчаянная методичность.

За стеклом иллюминатора в белом безмолвии минус пятидесяти пяти градусов мелькали редкие всполохи слишком высоко поднявшихся ледяных облаков. Интересно, а какие облака видели те, кто уже давно стали призраками в его прошлом?

За женщиной мужчина в дорогом костюме спал, не разжимая осанки: галстук чуть ослаблен, голова сваливалась, он вздрагивал, на мгновенье просыпался, выпрямлялся, и всё начиналось сначала. Интересно, помнил ли он тот день, когда впервые надел этот костюм.

Маркетологи авиакомпании. Что они знают о счастье? Для какой аудитории пишут свои рекламные послания? Людям в жутко неудобных креслах? Они не очень-то и счастливы и с нетерпением ждут конца полёта. Или только таким, как он, тем, кто вечно в пути, кто задумал найти…

Кир вспомнил классика. «Все счастливые семьи похожи друг на друга...» А несчастливые? Может, счастье — это просто умение строить мосты там, где другие упорно возводят бетонные стены. Он посмотрел на своё отражение в иллюминаторе. Оно накладывалось на облака, и казалось, что он наблюдает за собой со стороны.

Голова начинала пульсировать. Он вспомнил про свой спасительный арсенал таблеток в боковом кармане сумки.

Кир посмотрел на соседний ряд. Сладкая парочка. Они целовались при взлёте, как будто в последний раз. Теперь она спала у него на плече, и один локон почти касался экрана его телефона. Он придерживал гаджет неудобно вывернутой рукой, стараясь не потревожить её сон.

Кир видел, что рука молодого человека уже давно затекла. Пальцы то и дело подрагивали. Девушка пошевелилась, и парень мгновенно замер. «Забавно, — подумал Кир, — как он старается быть удобным. Хотя... Мы все так или иначе складываемся, как швейцарские «Victorinox», и прячем острые лезвия. Боимся, что если не будем достаточно мягкими, достаточно покладистыми, нас перестанут... Что? Любить? Замечать? Психотравмы детства, как городские одуванчики, прорастают даже через бетон. Как часто я слышал в школе безобидные ядовитые фразочки. Родители и учителя, которые хотели удобного ребёнка, вырастили удобного взрослого. Послушного, но сломанного. А коль вырос, то будь добр соответствовать, носить этот багаж с кирпичами установок. А дальше каждая новая уступка проникает сквозь кожу, срастается с позвоночником и превращается в невидимый горб. И кто рискнёт отличить, где кончается его боль и начинается чужая забота?»

Он не знал, как бы он сам повёл себя на месте этого парня. Держал бы руку до онемения или давно бы её убрал? Он ведь ни разу ни с кем никуда не летал. Так уж сложилось: всегда один, кресло у окна и тишина в наушниках. О том, что чувствует и о чём думает этот молодой человек в своей жертвенной заботе, Кир мог только догадываться. А забота? Сегодня ты терпишь чужую затёкшую руку, а завтра узнаешь, что терпел один. «Сердце красавицы склонно к измене», — про это спели давно.

Молодой человек всё-таки пошевелил рукой. Девушка проснулась и прижалась ближе. А может, ничего этого и нет, и они просто счастливы. Может, иногда затёкшая рука — это просто затёкшая рука? «Но почему тогда так покалывает в груди, когда я смотрю на них?» — подумал он.

Головная боль не отпускала. Кир нажал кнопку вызова и полез за таблеткой. Через несколько минут в проходе появилась бортпроводница, осторожно передала бумажный стаканчик, улыбнулась и отключила кнопку вызова.

Он запил таблетку и снова взял журнал, пытаясь зацепиться хоть за что-то интересное. «Займитесь счастьем». Ну окей, хорошо, а где его искать? Внизу, в суете городов, или здесь, в небе? И что делать, если окажется, что оно всё это время было внутри, а я был настолько занят, что некогда было его заметить?

«Чем я занимаюсь и где моя свобода?» Десять километров пустоты под крылом. А сколько внутри? Он летел доказывать что-то людям, чьих ценностей не разделял, ради целей, в которые сам не верил. Проблема была не в том, что он не любил работу. Он отлично запускал проекты, а потом монотонность, регламенты и рутина начинали перекрывать кислород, он терял интерес и не добегал до KPI. Чтобы чувствовать себя живым, ему нужна была свобода. Но она не давала счастья, хотя в ней, по крайней мере, было чем дышать.

Психолог называл это кризисом среднего возраста. Временем переосмысления. Только что переосмысливать, если мысли разбегаются, как частицы в вакууме? Престижная, но нервная работа, стабильная зарплата, красивый офис, корпоративы за счёт компании — всё стало суррогатом чего-то настоящего.

Он вспомнил, как в универе на лекциях им объясняли парадокс воды и алмаза через теорию предельной полезности. Сегодня ту же теорию рассказывают зуммерам и миллениалам на примере бутылки воды в самолёте. Он сейчас чувствовал себя как раз именно такой бутылкой. Только не в стекле из бизнес-класса или пятизвёздочного отеля, а из пластика в дешёвом баре на окраине городского «мордора», где даже музыка играет один и тот же заезженный ритм. Но самым дном было другое. Самое дно — это стоять в спайке на паллете в дискаунтере, где упаковка и состав вообще ничего не решают.

«И где я свернул не туда? В какой-нибудь параллельной вселенной я, наверное, действительно счастлив. Другая работа. Может, другая женщина. А может, эта же. Мы просыпаемся под шум дождя и пьём кофе. Мы каждое утро пьем кофе. И она всегда делает глоток из моей чашки. Ей так нравится. Мой кофе крепкий, горький, она не любит американо, но всё равно делает глоток. Потому что можно. Ей можно. Мы сидим за барной стойкой на кухне и строим планы. Но это там, на другой версии струны».

— Сэндвич с курицей или с сыром? — голос бортпроводницы вывел его из оцепенения.

Он посмотрел на девушку в светлой блузке за потёртой алюминиевой тележкой, заставленной пакетами с соком и пластиковыми бутылками.

— С курицей, пожалуйста.

— Чай, кофе, сок?

Кир задумался. До посадки оставалось часа два, и стоять в очереди к единственному туалету в хвосте совсем не хотелось. «Ладно, с одной чашки ничего не будет».

— Кофе. Чистый, без сахара.

— Осторожно, горячо, — предупредила бортпроводница, передавая стаканчик, завёрнутый в салфетку.

Кир открыл бумажный ланч-бокс, достал сэндвич, откусил кусок и поморщился. Щедро разбавленный кофе отдавал горечью, и во вкусе чувствовалось пережжённое зерно. Экономисты авиакомпании всё просчитали до копейки. Он кое-как дожевал синтетический бутерброд, запивая бумажный вкус ароматом горелого кофе, надел наушники и снова посмотрел в иллюминатор.

За стеклом до самой земли простиралась необъятная даль горных хребтов, похожих на окаменевшие волны. Выше, над линией горизонта, небо бархатным градиентом уходило в необъятную черноту. Внизу кучевые облака громоздились снежными замками, их вершины искрились в высоком солнце, а в глубоких расщелинах клубились лиловые тени.

«Да уж, наверху всегда одиноко…» — подумал он и вспомнил, как пил кофе с Денисом в его пентхаусе на последнем этаже в Сити. Денис тогда сводил две фармацевтические компании: миллиарды долларов, тысячи сотрудников, миллионы пациентов.

— Деньги — это чек за решённые проблемы, — говорил Денис, стоя у окна с чашкой кофе. За панорамным стеклом весь Город лежал внизу, как огромная материнская плата. — Не грязь и не магия, а мера того, скольким ты полезен. Капитал течёт туда, где решают проблемы, как вода находит уклон, и платит не за важность задачи, а за масштаб. Хирург спасает по жизни за операцию, а трейдер одним движением переливает миллионы туда, где ищут лекарство от рака, и спасает больше. Только об этом не думает. — Он сделал глоток. — Самое страшное, что я и правда не думаю. Делаю деньги, и мне всё равно, сколько людей потеряют работу после этой сделки. Бизнес не благотворительность. Я не мать Тереза, чтобы заботиться о каждом страждущем.

Кир слушал и ловил себя на зависти. Сам он всегда задумывался о последствиях. Может, поэтому в Сити жил Денис, а не он. Денис не знал, скольким людям сегодня стало легче из-за его подписи, зато точно знал, что делает всё правильно.

Телефон на столе завибрировал, и лицо Дениса смягчилось.

— Да, солнце. Поела? А уроки сделала? Нет, сегодня опять допоздна. Нет, моя принцесса, останусь в городе. Ты же знаешь, это всё для тебя… Слушай, давай на выходных… — Он осёкся на полуслове. На том конце уже сбросили. Денис подержал телефон ещё секунду, будто ждал, что гудки вернутся, и убрал в карман. Лицо стало каменным, серым, взгляд потух, голова едва заметно вжалась в плечи.

— Всё в порядке? — Кир попытался разрядить затянувшуюся паузу.

— Дети, — виновато усмехнулся Денис. — Дочка. Двенадцать лет, трудный возраст, сам понимаешь. Мы с ней последнее время не очень ладим. Хорошая девчонка, вся в мать, но гормоны, ну ты в курсе. Раньше хоть немного находили общий язык, а теперь пропасть. Да что там, сам виноват. Когда надо было заниматься семьёй и дочерью, я строил карьеру и делал деньги. Думал, успеется. А теперь я для них обеих просто кошелёк. Им без меня лучше, и мне нервы никто не мотает, поэтому и живу здесь. Если никого нет, то никто и не ждёт. Короче, увидишь свет на последнем этаже в самую тёмную ночь, — усмехнулся он, — это не око Саурона. Это я сижу один в своей башне и думаю, как же я докатился до такой жизни. Такие дела, Кир. — Он помолчал. — Тебе проще. У тебя нет детей. Значит, ещё успеешь не повторить мои ошибки.

Кир молчал. Да и что тут скажешь. Денис помогал спать спокойнее миллионам, а сам, похоже, не спал. Вот она, цена успеха, который видят все: о том, чем за него заплачено, не говорит никто. Хотел как лучше, чтобы семья жила в достатке и счастье, а вышло не очень.

— Извини, дружище, накатило. Совсем нервы перестали держать. После каждого звонка дочери хочется залпом высадить бутылку вискаря, чтобы уснуть. — Денис тряхнул головой. — Ты-то как? Что у тебя с семьёй, с работой?

— Да так… — Кир поморщился. — Пока не развелись.

— Брат, ну ты смотри, ломать не строить, да и возраст.

— Да… Возраст…

Денис принёс бутылку односолодового, с артиклем «The» перед названием, и два бокала. Подкатил кресла ближе к окну, открыл бутылку, и комната наполнилась благородным ароматом с нотками торфа.

— Давай, брат. Москва никогда не спит! — Он плеснул маслянистую жидкость в бокал и протянул Киру.

— Да уж… За неспящих…

Кир поднял бокал без особого энтузиазма, посмотрел сквозь него на ночной город. Сделал небольшой глоток, наблюдая, как тягучие капли медленно стекают по стенкам. Поставил его на пол и позволил себе утонуть в кресле. Он думал, что, в сущности, они с Денисом похожи. Точка приложения одна. Масштаб разный. Результат одинаковый.

— Дэн, ты чувствуешь себя счастливым?

Денис открыл пробку зубами и плеснул себе ещё.

— Я похож на счастливого человека? — Голос его дрогнул. — Кир, посмотри вокруг! Я на вершине мира, а мне выть хочется.

— Вижу.

— Вот скажи мне, друг, сколько людей сегодня будут спать спокойнее благодаря таким, как мы? Нет, ты скажи! — Голос с каждым словом становился громче, звук разлетался по комнате и эхом отлетал от стекла. Денис на секунду замолчал и продолжил уже шёпотом: — Не знаешь? А я знаю. До хрена! Вот только мы не спим.

Над головой раздался двойной сигнал, загорелось табло «Пристегните ремни». «Дамы и господа, мы начинаем снижение, через несколько минут прибываем в аэропорт назначения», — сообщил командир. Следом женский голос попросил занять места, привести спинки и столики в вертикальное положение, открыть шторки иллюминаторов и перевести устройства в авиарежим. Гул двигателей изменился, борт тряхнуло, и в салоне послышался обеспокоенный шум пассажиров. Через минуту его перекрыл характерный звук снижения, похожий на гул и завывание падающего самолёта. Кто-то вцепился в подлокотники, кто-то торопливо убирал недочитанную книгу, молодая мать через проход отвлекала разволновавшегося малыша.

Самолёт плавно накренился, выходя на глиссаду. Кир знал этот манёвр наизусть: в кабине альтиметр неторопливо отсчитывает высоту: три тысячи, две восемьсот, две шестьсот. Автомат держит все системы, но рука командира лежит на РУДах, готовая в любой момент дать полный. Кир посмотрел в иллюминатор. Закрылки последовательно выходили в посадочное положение, предкрылки уже были полностью выпущены, крыло на глазах меняло геометрию. Знакомое жужжание гидравлики возвестило выпуск шасси. Кир улыбнулся едва слышному, но очень характерному щелчку замков, фиксирующих стойки.

Самолёт нырнул под огромное кучевое облако, и внизу проступили первые кварталы. С высоты птичьего полёта дома казались странными. Два жилых здания выглядели как гигантские обручальные кольца, брошенные на зелёное полотно земли: два исполинских круга, почти идеальных в своей геометрии и таких одиноких в разобщённости. Пейзаж сменился стандартной застройкой, улицами и дорожными развязками.

«One thousand», — прозвучало в кабине пилотов. Лайнер качнуло порывом бокового ветра. Кир представил, как из кабины экипаж уже видит на полосе разметку ширины и две огромные цифры «25». Альтиметр считал расстояние до земли: пятьсот, четыреста. «Check», — где-то здесь командир должен был подтвердить скорость снижения. Триста. «Hundred above», — объявляла система о приближении к высоте принятия решения. «Minimum». Пульс участился и ладони немного вспотели. «Вот она, точка невозврата, сжатая в одно слово», — подумал Кир. Под крылом мелькнули огни подхода. «Сто... пятьдесят... сорок... двадцать...» — методично отсчитывала система. Нос пошёл вверх. Кир мысленно видел, как пилот выдерживает машину над полосой, балансируя на грани срыва. «Retard, retard», — потребовала система, и пилоты плавно перевели рычаги на малый газ.

Кир почувствовал лёгкий толчок, когда основные стойки коснулись бетона. Нос плавно опустился, передняя стойка мягко легла на полосу. «Ну вот и началось стандартное: Spoilers и Reverse». Кир выглянул в иллюминатор, наблюдая, как крыло меняет форму, выставляя щитки. Турбины взревели, переключая тягу в обратную сторону, лайнер ощутимо задрожал. Передняя стойка гулко отсчитывала температурные швы. Щитки на крыльях захлопнулись, и лайнер почти остановился. В салоне раздались привычные аплодисменты, сосед справа облегчённо выдохнул и носовым платком вытер пот со лба.

«Дамы и господа, говорит командир. Наш полёт завершён. Температура воздуха плюс семнадцать градусов Цельсия, местное время десять часов пятнадцать минут. Для вашей безопасности оставайтесь пристёгнутыми до выключения табло. Благодарим, что воспользовались услугами нашей авиакомпании, будем рады новой встрече». Голос звучал спокойно и уверенно, как у человека, для которого эта посадка была одной из тысяч.

Наконец лайнер замер на перроне. «Parking position», — скомандовал капитан, и самолёт чуть качнулся на стояночном тормозе. Пассажиры, словно очнувшись, заторопились расстёгивать ремни, толпиться в проходе и доставать вещи с полок. «Внимание кабинному экипажу, приготовиться к переводу дверей. Двери в положение Disarmed», — раздался голос старшей бортпроводницы и в носовой части самолёта раздался характерный звук открывающейся двери. Кир не спешил. Он сидел, отмечая, как одна за другой затихают системы, останавливаются турбины, щёлкают тумблеры в кабине, отключая контур за контуром. Когда основной поток схлынул, он неторопливо поднялся. Ещё один полёт в его коллекции. «Всё-таки есть что-то завораживающее в том, как эта махина раз за разом покоряет небо и возвращается на землю».

***

Зал выдачи багажа Кир увидел впервые после реконструкции и невольно ахнул: «Если так выглядит выдача, то каков же главный зал!» Чёрные колонны стремительными линиями уходили от пола к потолку и заканчивались гигантскими круглыми светильниками с белыми лопастями, будто декорации к фантастическому фильму. Между ними чешуёй вился транспортёр с багажом прибывших рейсов, а в конце зала на два этажа взлетал огромный эскалатор, унося отражения транзитных пассажиров куда-то за пределы видимости.

— Предложение такое: вызываем такси, едем на вокзал, берём билеты, кидаем вещи в камеру хранения и идём гулять по городу. Как план? — спросил Кир.

— Гулять точно не хочу. Жарко. Я лучше на вокзале посижу, — отозвался Борис, озираясь по сторонам.

Кир достал телефон сфотографировать интерьер зала и замер. Когда путешествие превратилось в погоню за контентом? Раньше люди просто смотрели на красоту. Теперь сначала снимают, потом обрабатывают, потом выкладывают, и только в конце, если останется время, любуются. Он вспомнил командировки десятилетней давности. Тогда, оказавшись в другом городе, ты действительно исчезал, и никто не мог тебя найти до возвращения. Это и была свобода. Сейчас расстояние стало иллюзией.

Смартфон в кармане пульсировал уведомлениями. Рабочие чаты, не знающие часовых поясов, мессенджеры с вечным «срочно». Одно сообщение и правда было срочным: «Нам пытаются сломать коридор и задрать цену. Что делаем?» Кир нахмурился и набрал: «Объёмы большие?» Ответ пришёл сразу: «Нет. Но очень настойчивый». «Значит, всё по плану, — напечатал Кир. — Будет сильно настаивать, выноси по стопам вперёд ногами». Убрал телефон и отыскал взглядом Бориса. Тот шёл навстречу со своим потрёпанным рюкзаком.

— Кир, ну ты идёшь? Я уже курить хочу, — сказал Борис, тяжело дыша. Лицо покраснело, на лбу выступила испарина.

— Боря, покурить ты вряд ли успеешь. Я уже такси заказал. Забочусь о компании и её сотрудниках, — весело ответил Кир и направился к выходу. — Пошли давай. Будем тормозить, нашу машину уведут, и проторчим тут до вечера. По выходным здесь с такси беда, пришлось брать бизнес.

— Бизнес? — в голосе Бориса мелькнул почти первобытный страх. — Директор нас убьёт!

— Если ты не проболтаешься, он и не узнает, — спокойно ответил Кир. — А проболтаешься, скажу, что идея твоя, и следующие командировки будешь ездить на электричке.

— Ну я же не трепло, — обиженно буркнул Борис.

— Вот и проверим.

Пройдя через турникет и просторный коридор, они оказались в центральном атриуме терминала. Кир снова замер с телефоном: это невозможно было не снимать. Четыре гигантские колонны, похожие на турбины реактивных двигателей, белыми лентами светодиодов уходили в потолок и раскрывались под сводом футуристическими цветами из стекла и металла. Прозрачные купола из треугольных граней впускали внутрь потоки света, и казалось, будто само небо проникает в здание. На табло мерцали строки рейсов, отражаясь в глянце пола, расчерченного тёмными линиями, как взлётная полоса в миниатюре.

Выйдя из терминала, Кир немного растерялся. По данным приложения машина уже подъезжала к столбу номер четыре, телефон завибрировал: водитель вот-вот включит платное ожидание. Кир обвёл глазами площадь в поисках хоть какой-то цифры. «Где же этот столб!» Он почти вышел из себя, когда метрах в двадцати от выхода заметил чёрный прямоугольник с жёлтой четвёркой.

— Да ладно! — обратился он в пустоту. — Как это я тебя сразу не заметил?

— А? — отозвался Борис.

У новенького китайского седана нетерпеливо переминался водитель. Кир с Борисом двинулись к машине, сверяясь с номером в приложении.

— Простите, это ваше такси? — окликнул их мужчина в дорогом костюме с чемоданом на колёсиках.

— Наше, — ответил Кир, не останавливаясь.

— Послушайте, у меня очень срочно! Совещание через полчаса! Уступите, я доплачу! — мужчина шёл следом.

— Заказывайте своё, — буркнул Борис.

— Да нет свободных! Весь город забит из-за праздника!

Кир остановился и обернулся. Костюм дорогой, неброские, но дорогие часы, в глазах неприкрытый страх опоздать на встречу.

— Совещание в воскресенье? — с лёгкой усмешкой спросил Кир. — Ну-ну…

Мужчина часто заморгал. Его глаза бегали из стороны в сторону.

— Да вы поймите, форс-мажор!

— Ага, — кивнул Борис. — Знаю такие совещания в выходной.

— Командир, плачу два чека наликом, — мужчина повернулся к таксисту и достал пачку купюр.

Водитель замялся, переводя взгляд с Кира на мужчину в костюме.

— Ну так-то я уже заказ взял. Не отменять же теперь... — таксист переминался с ноги на ногу и вопросительно смотрел на Кира.

— Именно! — спокойно сказал Кир.

— Что за… — мужчина в костюме открыл рот и замер на полуслове.

— Это не наша проблема.

— Да какая разница! У меня форс-мажор!

— Не прокатит, — парировал Кир. — Точно не со мной.

Борис дёрнул его за рукав:

— Кир, может, уступим? Человек же просит.

— Человек не просит. Человек в край обнаглел и предлагает водителю нас кинуть. — Кир открыл дверцу и сел в салон. — Мы готовы ехать, адрес у вас в заказе.

Таксист кивнул и завёл двигатель. Кир пристегнул ремень. Мужчина остался стоять с деньгами в руке, глядя вслед удаляющемуся седану.

— Жестоко ты, — сказал Борис, устраиваясь сзади.

— Ибо нефиг.

— Но он правда мог опоздать на встречу.

— Верь больше, — усмехнулся Кир, — тема на лоха. Хорошо, что не приплел сюда свою маму в больнице. Вот из таких потом и вырастают Игори Викторовичи.

Борис замолчал, но по недовольному взгляду было видно, что в этом вопросе он с Киром категорически не согласен. «Да, вот она, пропасть во взглядах, — подумал Кир. — Он готов уступить ради мира. А я не хочу решать чужие проблемы за свой счёт. И кто из нас прав?»

Преодолев шлагбаум платной парковки и покружив по прилегающей территории, седан выехал на единственную дорогу к городу, лавируя между фурами и контейнеровозами. Кондиционер держал прохладу, в салоне пахло новой кожей и пластиком, особым ароматом автомобильных амбиций Поднебесной. Кир рассеянно смотрел, как за окном сменяются вывески, перекрёстки, гаражные боксы, бесконечные складские комплексы и автосалоны, ещё недавно заполненные европейскими брендами, а теперь спешно переименованные в «Омоды», «Чанганы» и «Джили». Особняком стоял последний оплот уходящей эпохи глобализации и люкса — мотосалон «Harley-Davidson».

— Это наша достопримечательность, — кивнул водитель вперёд, где бетонным узлом завязывалась недостроенная эстакада. — «Кольцо ада». Строят который год, конца не видно.

Из недостроенных секций торчала арматура, застывшая ржавым водопадом. Поток машин замедлился и встал совсем. Их такси влилось в длинную вереницу в узком горлышке поворота на проспект к центру. Через открытые окна соседних машин доносились обрывки радио и приглушённая ругань водителей.

— Каждый день тут стою, — хмыкнул водитель, поглаживая матовые накладки на панели. — Говорят, к осени закончат. Только вот к какой осени.

Кир невольно усмехнулся. Он искал глазами знакомые силуэты зданий. «Сегодня воскресенье. Есть ещё два дня, чтобы решить вопрос с переводчиком. Очень хочется верить, что бухгалтерия успеет всё оплатить и не придётся опять краснеть. А впрочем, какая разница. Нужно отключиться от работы и попробовать выдохнуть. У всех нормальных людей лето, выходной, а у меня сначала самолёт, теперь электричка, до которой ещё вагон времени, и это время надо куда-то деть».

Воскресное солнце катилось к полудню, когда машина, миновав мост и покружив узкими улочками, подъехала к зданию главного железнодорожного вокзала.

«Поездка будет оплачена картой», — прозвучал привычный голос, оторвавший Кира от размышлений.

Выходя, Кир с грустью оглядел здание. Когда-то давно он читал, что по первоначальному проекту вокзал должен был стать огромным кубом из стекла и бетона. Символом триумфа советского человека над предрассудками. Но вмешалось идеологическое разногласие, и история пошла по совершенно другому пути.

Бирюзовое здание с триумфальной аркой главного входа возвышалось над привокзальной площадью приветом из позапрошлого века: монументальный сталинский ампир, высокие арочные окна, башенки, декорация к старому фильму о великих стройках, где судьбу проекта решала не красота и замысел, а верность партии.

Внутри было душно. Запах пота и еды смешивался с запахом табака и моющих средств. Из-за этой атмосферы парадный зал ожидания был каким-то чужим, неуютным. Здесь современность и следы эксплуатации уже вступили в реакцию и успели оставить след на истории интерьера в виде свежих трещин на штукатурке, потеков от газировки и следов жвачки на колоннах. Несмотря на это, зал был по-своему красив, особенно для тех, кто любит старую эпоху. Под высокими потолками с лепниной и массивными люстрами-тарелками раскинулись ряды новых деревянных сидений. Их изогнутые спинки и медовый цвет дерева – как дань уважения советской эпохе, когда подобные кресла были визитной карточкой каждого вокзала страны.

Если бы не смартфоны, современная одежда ожидающих и электронные табло с расписаниями поездов, можно было бы подумать, что прямо отсюда эти молодые люди с веселыми песнями под гитару отправятся в составе студенческих стройотрядов на социалистические стройки века в погоне за длинным рублём.

Оставив вещи в камере хранения, Кир решил во второй раз испытать судьбу и побрёл по пыльным улочкам. У выхода сидел бездомный. Кир взглянул ему в лицо и замер. В чертах было что-то очень знакомое. Он подошёл ближе. Нет, этого просто не могло быть.

— Приятель, угости сигареткой, — хрипло протянул бродяга и закашлялся. Он поднял тусклые покрасневшие глаза и с надеждой улыбнулся потрескавшимися, кровоточащими губами.

— Не курю, — быстро сказал Кир и, резко отвернувшись, пошёл прочь.

Он достал телефон, набрал номер старого знакомого.

— Слушай, я, похоже, совсем перегрелся на этой работе. Помнишь Стаса? Того, с телевидения... ну который... Кажется, я его сейчас видел.

Пауза на том конце.

— Кир, у тебя всё в порядке? Стаса похоронили. Я видел свидетельство о смерти. Дружище, тебе бы в отпуск. Я серьёзно.

Шаги мягких кроссовок гулко отдавались по брусчатке. Кир обернулся. Бездомный смотрел ему вслед и улыбался. Улыбкой Стаса.

***

Кир тогда только закончил университет и искал работу. Перебивался случайными заказами, писал студентам курсовые и контрольные, пил пиво с друзьями, копил на первый компьютер.

Стасу было под сорок. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и взглядом человека, который слишком много уже повидал. За плечами были военный вуз, служба на Ближнем Востоке, умение выжить в девяностые. Про это время он предпочитал не вспоминать.

Он работал продюсером на региональном телевидении и вёл собственную юмористическую программу, короче, был человеком из телевизора. Тогда это значило почти всё. В начале двухтысячных тех, кто мелькал по вечерам на городском канале, все знали в лицо. Проект Стаса назывался громко и чуть нарочито, но его действительно смотрели. Харизматичный ведущий умел удержать людей у экрана. У программы был внушительный список спонсоров и проект кормил не только его команду. Про него говорили как про одного из «тех, из телевизора», успешных и недостижимых.

Однажды он позвонил сам. Кто-то сказал ему, что Кир ищет подработку. Голос был хрипловатый, но твёрдый. Спросил, не хотел бы Кир поработать на телевидении. Задача была простая: съёмка на камеру и монтаж. Обещал дать наставника и всему научить. Сначала Кир пришёл посмотреть. Потом стало интересно. Начали работать. Стас платил неровно, иногда не платил вовсе, извинялся, обещал перенести на следующий месяц. Кир знал, что работает по большому счету не из-за денег. Там, на площадке, казалось, будто стоишь рядом с чем-то настоящим. Всё это телевизионное закулисье, провода, микрофоны, свет, штативы, монтаж, казалось чем-то нереальным. Кира заражала магия телевидения.

Постоянный тонкий запах перегара он заметил не сразу. Со временем это перестало быть случайностью. Сначала лёгкий, потом постоянный. Стас делал вид, что ничего не происходит, а Кир — что всё в порядке.

— Да это мы со спонсором коньячку за обедом приняли, — объяснял Стас, отворачиваясь, чтобы не дышать.

А потом началось странное. Он мог пропасть, потеряться на день или два, потом появлялся с глухой тенью под глазами, с извинениями и конвертом, из которого торчала часть гонорара за программу.

У дирекции канала начались вопросы. Сначала намекнули, потом начали давить. Потом пошли на серьёзные меры: отобрали монтажку и убрали проект из прайм-тайм. Потом пригрозили, что полностью закроют программу.