Czytaj książkę: «Я системная заплатка Эхо II»

Глава

Название: Я системная заплатка Эхо II

Автор(-ы): Арон Родович

Глава 1

Мокрое и шершавое прошлось по моему лицу, от подбородка до лба, и оставило дорожку, горячую, влажную, пахнущую чем-то кислым, звериным, от чего ноздри обожгло и я дёрнул головой.

— Эхона, отвали, — просипел я. Голос вышел таким, будто кто-то прогнал его через наждачку, тёрку и ещё раз через наждачку. Горло горело. Язык распух, занимал весь рот, на нём стоял привкус меди и чего-то горелого, как будто я жевал провода.

Шершавое прошлось по лицу снова, зацепив нос. Я чихнул, и от чихания грудную клетку прострелило болью, острой, электрической, пробежавшей от рёбер к позвоночнику и обратно. Согнулся, хрипнул, открыл глаза.

Рыжее. Прямо перед моим лицом, в десяти сантиметрах, рыжее, мохнатое, с полосками потемнее, и два глаза, круглых, голубых, ярких-ярких-ярких, как небо, которое я видел над Серыми землями в первый раз. И эти глаза смотрели на меня с выражением, которое мой мозг, ещё плавающий в тумане, перевёл мгновенно: «Ты живой? Ты тёплый. Ты вкусно пахнешь. Можно ещё лизнуть?»

Котёнок.

Рыжий, пушистый, с круглыми ушками и мордочкой, которая была копией Искражор в миниатюре, только мягче, спокойнее, с глазами, в которых плескалось детское любопытство вместо жёлтого огня. Голубые глаза, круглые, мультяшные, с вертикальными зрачками, которые расширились при виде моего открытого взгляда. Размером с крупного домашнего кота, с мягкой шерстью, которая стояла дыбом на загривке, и усами, торчащими в стороны, и от этих усов по моей щеке тянулась мокрая полоса.

Он сидел у меня на груди. Передние лапы упирались мне в ключицу, когти, маленькие, полупрозрачные, цеплялись за ткань футболки, и от его веса грудная клетка ныла, тупо, ровно, словно кто-то положил на неё мешок с песком.

Котёнок лизнул меня в нос. Язык был шершавым, горячим, и от прикосновения по коже прошла волна мурашек, мелких, колючих, как статика, только мягче, теплее. От этой статики пальцы на руках дёрнулись. Я почувствовал руки, они были, и это было хорошо, ведь последнее, что я помнил, это разряд, белый, ветвистый, и после него могло не быть ничего.

— Фу, нельзя... — начал я, закашлявшись. Кашель выворачивал грудь наизнанку, каждый спазм прошивал рёбра. Котенок на груди вздрогнул, прижал уши, но не спрыгнул, вцепился когтями крепче, и от этого хватка ткнулась мне в кожу сквозь ткань, маленькими иголочками, десять штук.

Я откашлялся. Привкус крови на языке, и ещё чего-то, металлического, электрического. А чего я ожидал? Тело лежало на земле, спина на чём-то твёрдом, бугристом, и я чувствовал каждый камешек, каждый корень, каждую складку земли под собой, словно кожу содрали и положили голыми нервами на гравий.

Всё болело. Мышцы, которые ещё час назад слушались, превратились в верёвки, перекрученные, стянутые, и каждое движение отзывалось тянущей болью, от пальцев ног до затылка. Грудь горела, и в этой боли было что-то знакомое, далёкое, как эхо разряда, который прошёл через моё тело и оставил след, тёплый, пульсирующий, похожий на ожог.

Я повернул голову, медленно. Шея хрустнула, позвонки щёлкнули один за другим, от хруста по затылку растеклось тепло, тупое, тяжёлое. Глаза привыкали к свету, мир вокруг собирался по кусочкам, как пазл, который кто-то высыпал на стол. Я проморгался.

Тело Искражор лежало в пяти метрах от меня. Огромное, рыжее, с погасшими полосками и кинжалом, торчащим из левого глаза. Бабочки продолжали кружиться над уже мертвым телом, десятки золотистых крыльев, и их мерцание в полусумерках леса выглядело как похоронные свечи, расставленные вокруг алтаря, который никто не просил.

Второй котёнок лежал у материнского живота, свернувшись клубком. Не двигался. Тишина от него шла плотная, глухая, и я не сразу понял, жив он или нет. Потом увидел, как бок чуть шевельнулся, выдохнул, и от собственного выдоха снова стрельнуло в рёбрах.

Жумбик?

Я скосил глаза влево, и увидел его, и от того, что увидел, горло сжалось.

Он лежал рядом со мной, на земле, бесформенной кляксой. Голубое тело его было тусклым, мутным, как стакан с водой, в который бросили горсть пепла. Поверхность, обычно гладкая, упругая, шла морщинами, мелкими, частыми, как кожа на пальцах после долгой ванны. Три свечения внутри пульсировали, медленно, с перебоями, голубой, оранжевый, зелёный, и между ними, там, где раньше горел фиолетовый, зияла пустота, тёмное пятно в глубине, как дыра в стене, через которую дует.

Фиолетовый сгорел. Тьма Настасьи, которую он впитал, которая делала его сильнее, опаснее, которая была четвёртым свечением из четырёх, ушла на то, чтобы поглотить разряд мёртвой кошки и не дать ему убить меня.

— Жумбик, — позвал я, и голос треснул на середине слова.

Точки-глаза, тусклые, еле различимые, повернулись ко мне. Медленно, с усилием, и в них не было привычной живости, привычного блеска, привычного «папа, кого жрать?» В них была усталость, узнаваемая: я видел такую же в глазах Искражор за минуту до того, как воткнул ей кинжал в глаз.

— Па... — выдавил Жумбик. Звук оборвался, мокрый, булькающий. Поверхность пошла рябью от усилия, свечения внутри мигнули, стабилизировались. Он просто лежал, дышал, если слаймы дышат. От этого зрелища у меня защипало в глазах. Он был моим, он спас мне жизнь, и я не мог ему помочь ничем.

Котёнок на моей груди мяукнул. Тонко, требовательно, ткнувшись мордочкой мне в подбородок, лизнул снова. Шершавый язык вернул меня, собрал, переключил мозг с режима «умираю» на режим «инвентаризация».

Пальцы, десять штук, шевелятся. Руки, две, на месте, перчатки на них, тёмно-коричневые, подогнанные системой. Ноги, две, чувствую, тяжёлые, но двигаются. Голова на плечах, и внутри неё что-то работает, пусть со скрипом. Футболка на плечах, порванная, с подпалинами. Кинжал в глазу кошки, надо забрать.

— Эхона, — позвал я мысленно.

Тишина в ответ. Длинная, пустая.

— Эхона!

Молчание, и от этого молчания по позвоночнику прошёл холод. Она никогда не молчала, всегда отвечала, подкалывала, комментировала. Её тишина была такой же неестественной, как тишина в серверной, когда вырубается питание.

— Эхо...

— Тут я, — раздался голос, и я выдохнул, и от выдоха рёбра снова взвыли. — Тут. Не ори. У меня голова раскалывается.

«У тебя нет головы. Ты системный спутник.»

— У меня есть всё, что я решу иметь, и прямо сейчас у меня есть головная боль, которая может посоревноваться с твоей. Разряд прошёл через Жумбика, через тебя, и через нашу связь зацепил меня. Я последние... сколько я была в отключке? Неважно. Я перезагружалась. Как компьютер после синего экрана, если тебе так понятнее.

Она появилась рядом, и я скосил глаза, чтобы увидеть её, и замер.

Костюм кровавой смерти исчез. Коса исчезла. Вместо этого на Эхоне был белый халат, короткий, выше колена, с красным крестом на нагрудном кармане. Белая шапочка с тем же крестом, белые чулки, туфли на каблуке. В правой руке она держала шприц, огромный, размером с её предплечье, с иглой, которая блестела на свету и выглядела так, будто ею можно было проткнуть бронетранспортёр.

— Что за... — начал я вслух.

— Медсестра, — сказала Эхона, поправив шапочку, и улыбнулась, и улыбка эта была такой, от которой пациенты бегут из больницы через окно, с капельницей и в одном тапке. — Ты ранен, я лечу. Антураж соответствует.

— Ты не можешь лечить. У тебя нет навыка лечения.

— Зато у меня есть навык морального давления и шприц размером с багет. Лежи смирно, пациент.

— Убери эту дрянь от меня.

— Я ещё даже не начала, — промурлыкала она, покрутив шприц в пальцах. Игла блеснула. Из всех способов умереть в этом мире, смерть от гигантского шприца в руках рыжей садистки в костюме медсестры была бы самой нелепой, а значит самой вероятной, учитывая мою удачу.

— Ладно, — сказал я вслух, попытался сесть. Мышцы живота отозвались такой болью, что я упал обратно, зашипев сквозь зубы. Котёнок на груди подпрыгнул от моего движения, мяукнул возмущённо и вцепился когтями крепче. — Ладно. Докладывай. Что произошло, пока я валялся. Уровень. Скажи мне мой уровень.

— Леон...

— Уровень, Эхона. Ну? Пятидесятый? Хотя бы тридцатый? Я убил кошку двенадцатого ранга. Двенадцатого. Это сто двадцать пятый уровень. Мне должно было прийти столько опыта, что у системы калькулятор бы задымился. Ну? Какой у меня уровень?

Эхона посмотрела на меня, и лицо у неё изменилось, улыбка медсестры-садистки сползла, и на её месте осталось что-то, от чего меня продрало морозом раньше, чем она открыла рот.

— Нулевой, — сказала она.

Тишина. Котёнок на груди лизнул мне подбородок. Бабочка села мне на колено, крылья мерцали янтарём.

— Повтори, — попросил я, и голос звучал ровно, спокойно, и от этого спокойствия мне самому стало страшно, ведь ровный голос в такой ситуации означал, что мозг ещё не обработал информацию и работает на автопилоте.

— Нулевой. Путь Силы ноль. Путь Магии ноль. Общий уровень ноль. Опыт... — она замялась. — Три десятых по Силе, одна десятая по Магии. Как было. Ничего не изменилось.

Я лежал на спине, рыжий пушистый ком на моей грудной клетке мурчал, мёртвая кошка размером с микроавтобус лежала в пяти метрах с моим кинжалом в глазу, и я только что узнал, что убийство существа сто двадцать пятого уровня не принесло мне ни единицы опыта.

— Как. — Слово вышло сухим, плоским, как камень, брошенный на бетон.

— Помнишь, я рассказывала тебе про баланс? Про правило разрыва?

«Нет. Рассказывай.»

— Ты нулевого уровня. Она сто двадцать пятого. Разрыв между вами такой, что система не считает это боем. Вообще. Для системы Эхо это как если бы муравей раздавил слона, который уже умирал. Слон мёртв, муравей цел, опыта муравей не получает. Он не убивал слона. Он добил тело, которое уже сдавалось.

— Это бред, — сказал я, и злость поднялась, горячая, от живота к горлу, и от неё заныли зубы. — Полный бред. Я подошёл, я ударил, я воткнул кинжал, и я убил. Это я. Моя рука. Мой кинжал. Мой удар.

— Да, — согласилась Эхона. — Твоя рука. Твой кинжал. Твой удар. И ноль твоего опыта. Потому что правило работает в обе стороны, Леон. Помнишь, я говорила: убей существо слишком слабое, и ты не получишь ничего? Мух бить бесполезно, помнишь? Так вот, это зеркало. Существо слишком сильное, разрыв слишком большой, и система решает, что ты не участвовал. Что это был не бой. Что это был... несчастный случай. Стечение обстоятельств. Добивание.

— Я не...

— Ты добил раненое, истощённое, умирающее существо, у которого не было сил даже встать. Ты подошёл к кошке, которая проиграла бой трём охотникам десятого-двенадцатого ранга. Ты ударил кинжалом с уроном сорок-шестьдесят существо, чей максимальный запас здоровья исчисляется шестизначными числами. И ты получил ровно столько опыта, сколько заслужил по мнению системы. Ноль.

Я закрыл глаза. Потолок, белый, знакомый, моей московской квартиры, не появился. Вместо него чернота, в которой пульсировала боль в рёбрах, привкус меди на языке, тяжесть котёнка на груди. Котёнок продолжал мурчать, понятия не имея, что его мать лежит мёртвая в пяти метрах, а человек, на котором он сидит, минуту назад узнал, что убил её зря.

«Зря» было неправильным словом. «Впустую» подходило лучше, точнее, холоднее. От этого холода хотелось ударить кулаком в землю, но тело отказывалось двигаться. Кулак остался лежать вдоль тела, перчатка на нём скрипнула, когда я сжал пальцы.

— Леон, — голос Эхоны стал тише. — Мне жаль. Правда. Я должна была предупредить раньше. Я знала про правило разрыва, знала, что оно работает в обе стороны, и я... — пауза, и в этой паузе я услышал что-то непривычное. — Я не подумала. Я была уверена, что убийство такого уровня перекроет любой разрыв. Я ошиблась.

Я открыл глаза. Она стояла рядом, в своём дурацком костюме медсестры, со шприцем-багетом в руке. Лицо у неё было таким, какого я видел только раз, в самом конце, когда разряд ударил мне в грудь, когда она кричала моё имя. Виноватое, тихое, настоящее.

— Ты ошиблась, — повторил я. — Замечательно. Я убил кошку. Мать двух котят. Существо, которое защищало своих детей. Воткнул ей нож в глаз, посмертный разряд чуть не убил меня, Жумбик потерял одно из четырёх свечений, чтобы я выжил. Всё это было... зря. Впустую. Ноль опыта. Ноль уровней. Ноль прогресса.

— Источник, — сказала Эхона, и голос её подобрался. — Источник Искражор. Он всё ещё в теле. Белое пятно на груди, помнишь? Оно погасло, но ядро внутри. Его можно извлечь. И он стоит...

— Я знаю, сколько он стоит. Ты уже говорила. Компонент, ресурс, инструмент. Для высокоранговых.

— Для тебя тоже, — настоятельно проговорила она. — Я пока не знаю, как именно, но источник двенадцатого ранга...

— Потом, — отрезал я. — Потом. Дай мне минуту.

Эхона замолчала. Я лежал, мурчание на груди проходило через грудную клетку, через рёбра, через мышцы, ровное, тёплое, вибрирующее. Я чувствовал его всем телом, и от этого вибрирующего тепла боль в рёбрах притупилась, чуть-чуть, на полтона, точно кто-то убавил громкость.

Второй котёнок у тела матери поднял голову. Я увидел это краем глаза, рыжая мордочка, голубые глаза, и он смотрел на меня, и от его взгляда внутри сжалось сильнее. В этом взгляде не было обвинения, ненависти, понимания того, что произошло. Он просто смотрел. Маленький, мохнатый, с полосками на шерсти, и мать его лежала рядом с ножом в глазу.

Я собрался с силами, сжал зубы, сел. Мышцы живота взвыли, грудная клетка стрельнула, рыжий мяукнул, сползая мне на колени, вцепившись когтями в штанину. Мир качнулся, поплыл влево. Я упёрся ладонью в землю, подождал, пока он остановится. Перевернулся, и немного ахринел.

— Ариэлла! — вырвалось, голос хриплый, надтреснутый. Только когда слово повисло в воздухе, я сообразил, что все это время говорил вслух с Эхоной, не зная, что нахожусь не один. Рыжая была моим спутником, которого не видят другие, и разговоры с ней выглядели как разговоры с пустотой.

Ариэлла сидела в трёх метрах от меня, привалившись спиной к стволу, и моргала, часто, сонно, как человек, которого выдернули из забытья. Глаза мутные, расфокусированные, волосы прилипли к виску, и на щеке отпечаталась кора дерева, красная полоса, от которой она рефлекторно потёрлась ладонью.

Я же оставил её у камня, раненую, с обещанием вернуться. Каким-то образом она добралась сюда, ждала, похоже, пока я валялся, и в какой-то момент её сморило: ранение, усталость, измотанное тело взяло своё. Мой голос вытащил её из забытья, и на лице проступал вопрос, медленный, неуверенный: «Ты сейчас с кем разговаривал?»

— Ты сейчас с кем разговаривал? — спросила она, и голос у неё был осторожным, как у человека, который подходит к незнакомой собаке и не уверен, дружелюбная она или кусается.

Мозг заработал, быстро, судорожно, как движок, который завели с третьей попытки. Я разговаривал с Эхоной. Вслух. Ариэлла дремала в трёх метрах. Какие-то обрывки могли до неё долететь, мой голос мог вытащить её из сна, и сколько она слышала, я не знал, и от этого незнания по спине продрал холодок.

— Головой приложился, — сказал я и потёр затылок, и затылок действительно болел, так что жест вышел натуральным. — Сильно, видимо, бормочу всякое. Бывает.

Ариэлла смотрела на меня. Во взгляде мелькнуло сомнение, лёгкое, как тень облака, и я видел, как она решала, поверить или нет. Потом взгляд скользнул на тело Искражор, на кинжал в глазу, на котёнка у меня на коленях, сомнение сменилось смесью уважения и настороженности.

— Ты её убил, — проговорила Ариэлла, и это прозвучало полувопросом-полуутверждением.

— Добил, — поправил я, и слово отдало горечью на языке. — Она умирала. Я просто... ускорил процесс.

«Раньше нельзя было предупредить?!» Мысль полетела по нашей связи, как пощёчина. «Что мы тут не одни? Что Ариэлла рядом? Что я выгляжу как психопат, который разговаривает сам с собой?!»

— А ты мне не приказывай, — отозвалась Эхона мысленно, и в голосе плеснулось раздражение, настоящее, не наигранное. — Я десять минут назад перезагрузилась. Десять. У меня половина функций ещё не восстановилась. Радар еле пашет. Сенсоры размытые. Я её почувствовала, когда ты её уже сам увидел. Когда пришла, тогда пришла. Я понятия не имею, я была в отключке. Так что будь добр, включи благодарность и выключи наезды.

Я сглотнул. Горло обожгло, привкус меди проступил на языке снова. Посмотрел на Ариэллу другими глазами. Раненая магичка, которая дотащилась до поляны с мёртвой кошкой, нашла меня, ждала.

— Спасибо, что пришла.

Ариэлла пожала плечами, поморщившись от движения. Рука прижала бок, и я увидел ткань, пропитанную чем-то тёмным, повязку, самодельную, из полоски одежды.

— Ты ушёл и не вернулся, — проговорила она. — Я ждала. Потом услышала гром, землю тряхнуло. И тишина. Долгая. Я бы пошла сама, но не знала куда. А потом пришёл он.

Она кивнула на Жумбика.

— Твоя тварь. Выкатился из леса, начал прыгать передо мной, пищать, тянуть куда-то. Я поняла, что с тобой что-то случилось. Пошла за ним. Но ожидала найти… Труп, — проговорила она, и от прямоты этого слова мне стало легче, парадоксально, глупо, потому что честность в этом мире, оказывается, работала как обезболивающее. — Твой труп, рядом с её трупом. Вместо этого нашла тебя, живого, без сознания, с твоим... — она посмотрела на Жумбика, лежащего рядом со мной. — С твоей тварью рядом. Она лежала на тебе и закрывала собой. Я не стала трогать.

Взгляд упал на Жумбика. Он лежал мутным пятном на земле, три свечения пульсировали слабо, и тёмное пятно внутри, там, где был фиолетовый, выглядело как рана, которая не затянется.

— Он спас мне жизнь, — сказал я, позволив голосу дрогнуть. Это была правда, и правда иногда имеет право на дрожь. — Посмертный разряд вышел из пятна на груди кошки. Это была молния, и Жумбик принял все на себя, и от удара потерял... — я замялся, подбирая слова, которые имели бы смысл для человека, не связанного с моей системой. — Потерял часть себя.

Ариэлла кивнула, и я прочитал в этом кивке понимание, неполное, рабочее, достаточное. Магичка. Она знала, что значит «потерять часть себя» на языке Эхо.

Котёнок на моих коленях мяукнул, выгнул спину, потянулся. От потяжки крошечные когти прошли сквозь штанину, кольнули кожу десятью иголочками, я дёрнул ногой.

— Папа, — тихо булькнул Жумбик с земли. Звук слабый, мокрый, через силу, и от этого «папа» у меня сжалось в груди, горло стиснуло. Я протянул руку и положил ладонь на его поверхность.

Холодный. Жумбик был холодным, впервые с того момента, как сожрал огненную белку, и под ладонью пульсировала вибрация, рваная, неровная, как пульс с перебоями, и оранжевое свечение внутри него мигнуло при моём прикосновении, тускло, устало.

— Держись, — сказал я ему, и слова были идиотскими, бесполезными, как «выздоравливай» на открытке, но других у меня не нашлось.

— Папа, — повторил Жумбик. Голубое желе чуть спружинило под моей рукой, прижалось. От этого прижатия мне стало теплее, хотя он был холодным. Тепло шло изнутри, из меня к нему, и это было правильно, потому что он отдал за меня одно из четырёх свечений, и меньшее, что я мог сделать, это погреть его ладонью.

Ариэлла наблюдала за этим молча. Лицо её было непроницаемым, но глаза, светлые, серые, двигались, от меня к Жумбику, от Жумбика к котёнку, от котёнка к мёртвой Искражор, и я видел, как она собирает картинку, складывает пазл, и результат этого пазла ей пока не нравится, но она ещё не решила, что с этим делать.

— Тебе нужно встать, — сказала она. — Здесь опасно. Тело привлечёт падальщиков. Крупных.

Она была права, и я знал это раньше, чем она сказала, ведь запах крови, кошачьей, густой, стоял в воздухе, как маяк, и всё, что умело нюхать в радиусе километра, уже повернуло сюда морду.

Я собрался. Стиснув зубы, упёрся ладонями в землю, встал. Мир качнулся, ноги дрожали, колени хрустели, каждая мышца в теле напомнила о себе отдельной, адресной болью, как будто тело составило список претензий и зачитывало его вслух.

Котёнок спрыгнул с моих коленей, приземлился мягко, на четыре лапы, и сел у моих ног, задрав мордочку вверх, и голубые глаза смотрели на меня с выражением, которое я читал как: «Ты большой. Ты тёплый. Ты мой.»

Его брат у тела матери поднялся, выгнул спину, и тоже уставился на меня. Глаза такие же, голубые, круглые, и в них было что-то другое, тяжелее, тише, и я подумал, что этот, второй, понимал больше, чем первый.

Я поднялся и шагнул к телу Искражор.

Глава 2

Запах ударил в нос. Густой, звериный, с примесью электричества. Шерсть на мёртвом теле уже начала тускнеть, рыжее уходило в серое, полоски, которые ещё час назад светились, стали мёртвыми линиями. Кинжал торчал из левого глаза, рукоять блестела засохшей жидкостью, потемневшей, бурой. Обхватил рукоять, перчатка скрипнула по металлу. Потянул.

Он вышел с мокрым тягучим звуком. Желудок подпрыгнул. Лезвие в мутной слизи, темнее обычной крови, от неё шёл кислый электрический запах, от которого заныли зубы. Я вытер лезвие о шерсть кошки длинным движением. Сталь заблестела. Тусклая, простая, урон от сорока до шестидесяти, ни одного очка опыта.

Убрал кинжал за пояс. Взгляд сам нашёл белое пятно на груди Искражор. Погасшее, тусклое, с трещинами от центра, как разбитое стекло. Где-то внутри лежал источник, ядро двенадцатого ранга. Нужно было его достать, но прямо сейчас я мог думать только о том, что стою на ногах, и это уже было достижением.

«Источник потом,» сказала Эхона мысленно, считывая моё состояние, сканируя, как умеет, урезанными сенсорами. «Ты еле стоишь. Жумбик в отключке. Ариэлла ранена. Эта поляна через час будет кишеть падальщиками. Нужно найти укрытие.»

«А котята?»

Пауза. Долгая, для Эхоны.

«А что котята?» спросила она, без иронии, без подколки, голосом, от которого по спине прошёл холодок. «Ты хочешь их оставить? Или забрать?»

Глаза нашли котёнка у моих ног. Тёплый, мягкий, голубоглазый. На лапках уже угадывались розовые подушечки, из них торчали крошечные полупрозрачные когти. По одному пробежала искорка. Одна, еле заметная. Мигнула и погасла.

Электрическая. Как мать.

Перевёл взгляд. Второй сидел у тела, рядом с мёртвой Искражор, не уходил. На его мордочке было что-то, что я отказывался называть скорбью. Он котёнок, существо первого или второго уровня, откуда у него скорбь, откуда понимание? Всё равно в груди ныло тупо, тяжело, хотелось отвернуться.

— Забираю, — сказал я. — Обоих. — Черт, снова вслух.

— Обоих, — повторила Эхона, и в голосе мелькнула нотка, которую при большом желании можно было принять за облегчение.

Ариэлла, которая услышала слова «забираю» и «обоих», посмотрела на меня, потом на котят, потом снова на меня.

— Ты собираешься забрать котят Искражор? — спросила она, и в голосе смешались удивление и настороженность.

— Да. Они здесь не выживут.

Я не стал добавлять «потому что я добил их мать». Слова торчали в воздухе и так, непроизнесённые, но громкие. Ариэлла их слышала: отвела взгляд на секунду, пальцы сжались на повязке.

Первый котёнок мяукнул и ткнулся мордочкой мне в ботинок, который был в крови и копоти. Котёнок тёрся об него щекой с выражением, будто это лучшая вещь на свете.

Тот, другой, не двигался. Сидел у тела и смотрел.

Я подошел к нему медленно, на ватных ногах. Присев на корточки, услышал, как колени громко хрустнули, и котёнок резко вздрогнул, прижав уши. В голубых глазах мелькнуло что-то быстрое, острое.

— Эй. Пойдём.

Котёнок смотрел на меня. Потом на мать. Потом снова на меня. Простой детский вопрос во взгляде, на который не было ответа. Протянул руку, котёнок отшатнулся, из лапки выскочил коготь, маленький, полупрозрачный. По когтю пробежала искорка, ярче, чем у первого, кончики моих пальцев закололо.

— Тихо, — прошептал я, успокаивая его. — Тихо. Я не обижу.

Рыжий комок шипел. Тихо, тонко, шипение смешное и жалкое одновременно. Маленький рыжий шарик шипел на человека, который убил его мать, и он, возможно, это понимал. Моя рука, протянутая к нему, дрогнула.

Жумбик булькнул. Тихо, с земли, еле слышно. От этого звука котёнок повернул голову к голубой кляксе, лежащей в метре от него. Что-то произошло, что-то, чего я не понял, какой-то обмен, молчаливый, на языке, которого у меня не было.

Котёнок перестал шипеть. Посмотрел на Жумбика, потом на меня, потом снова на Жумбика. Встал, пошёл мимо, прямо к голубому, прижался мордой к сверкающей поверхности. Жумбик чуть вздрогнул, свечения внутри мигнули, все три, одновременно. Котёнок лёг рядом с ним, свернувшись, прижался.

— Дети, — тихо сказала Эхона. — Дети находят друг друга.

Выпрямившись, я повернулся к Ариэлле. Она все так же сидела у ствола. Свет, пробивавшийся сквозь обугленные кроны, ложился ей на лицо неровными пятнами, глаза казались светлее, прозрачнее.

Жумбик.

Я уставился на него, и мысль вернулась, тяжёлая, тёплая. Он привёл Ариэллу. Семьдесят килограммов водяного желе, потерявшего свечение, пропустившего через себя молнию, нашли силы дотащиться до раненой магички и привести её ко мне. Он продолжал лежать расплывшейся лужей, три тусклых свечения пульсировали через силу. При всём этом он сделал больше, чем я заслуживал.

— Папа, — булькнул Жумбик с земли, тихо, и это прозвучало как «пожалуйста».

— Ты лечила меня? — обернулся я к Ариелле.

Она покачала головой.

— Это не потребовалось. Физически ты цел. Ожоги поверхностные, мышечный спазм, удар по нервной системе. Ты был просто... выключен. Как масляная лампа, в которую перестали подавать масло. Тело на месте, фитиль на месте, огня нет.

— И ты решила не будить меня?

— Я не знала, стоит ли, — честно сказала она. — Выводить человека из такого состояния, когда не понимаешь, что именно его вырубило... можно навредить. Можно сделать хуже. Я решила ждать. Если через час не очнёшься, попробую.

«Она права,» мысленно подтвердила Эхона. «Тебя вырубил электрический разряд, прошедший через Жумбика. Магия жизни тут бесполезна. Нужно было просто подождать, пока нервная система перезагрузится, и ты сам придешь в сознание.»

Кивнул, и в затылке стрельнуло, лицо скривилось. Ариэлла заметила гримасу, в её глазах мелькнуло профессиональное, оценивающее, взгляд хилера, который считывает повреждения по мимике.

— Голова? — спросила она.

— Терпимо.

Эхона стояла в трёх шагах, и крутила гигантский шприц в пальцах. Белый халат облегал её фигуру так, что у спецформы, похоже, были собственные представления о том, где заканчивается медицина, а где начинается что-то совершенно другое. Подол едва доходил до середины бедра, ткань натягивалась при каждом повороте в тех местах, на которые я старался не смотреть. Чулки, белые, с тонкой полоской кружева по верхнему краю, уходили вверх, терялись под халатом. Воображение услужливо дорисовывало остальное, кровь приливала к лицу. Нечестно. Я минуту назад чуть не умер, имел полное право на мысли посерьёзнее.

«Перестань пялиться,» мысленно рявкнул я сам на себя. «Ты на поляне с трупом, двумя котятами и раненой магичкой. Соберись.»

«А я что?» невинно отозвалась Эхона. По связи дошло, что она улыбается, широко, по-кошачьи. «Я просто стою. В рабочей одежде. Медицинской. Для оказания первой помощи между прочим. Ты сам всё остальное додумываешь, а это просто забота. Поблагодарил бы.»

«Убери шприц. Надень что-нибудь нормальное.»

«Тебе не нравится?»

«Мне...» Я запнулся мысленно. Эхона почувствовала, улыбка на её лице стала шире, зелёные глаза блеснули. Раунд был проигран ещё до того, как начался.

«Я всё-таки мужчина,» сдался я. «Мне двадцать четыре года, я полтора дня в мире, где единственная женщина рядом со мной, системный спутник, одевается как персонаж из моих подростковых фантазий. Что ты от меня хочешь?»

«Честности,» промурлыкала Эхона. «И ты только что её дал. Спасибо. Запомню.»

«Ненавижу тебя.»

«Знаю. Мне тепло от этого.»

Магичка наблюдала за мной, и я понял, что снова замер с пустым взглядом, уставившись в точку, и что со стороны это выглядит как человек, у которого мысли зависли на полдороге.

— Нам нужно найти укрытие, — сказала она деловым хилерским тоном. — Тело привлечёт падальщиков. Крупных. Я знаю пещеры в часе ходьбы на север.

— Есть вариант ближе. Руины. В нескольких сотнях метров отсюда. Может, меньше. Я там уже был. Туда никто не подходит. Ни твари, ни... — я замялся, подбирая слово. — Ничего живого.

Она замерла. Лицо изменилось, по нему прошла тень, быстрая, как облако, закрывшее солнце.

— Руины? — переспросила она, голос стал тише, настороженнее, пальцы на повязке сжались. — Какие руины? Те, что на холмах? С серыми стенами?

— Серые стены, обрушенная крыша, камень такой... странный, — я описал то, что помнил. — Внутри пусто. Тихо. Мне показалось, что даже насекомые туда не залетают.

— Проклятое место, — выдохнула Ариэлла, и от этих слов по спине прошёл знакомый холод, который появлялся каждый раз, когда этот мир решал напомнить, что я ничего о нём не знаю. — Туда даже мы не ходим. Охотники обходят стороной. Там Эхо неправильное, оно... — она поискала слово, — вытягивает. Из тебя. Как будто руины пьют силу. Маг зайдёт туда на час, выйдет слабее, чем вошёл. Плетения рассыпаются, потоки глохнут. Мёртвая зона.

«Слышала?» подумал я.

«Слышала,» ответила Эхона, и в её мысленном голосе я уловил что-то, похожее на щелчок, как будто деталь встала на место. «Руины пожирают Эхо. Высасывают из магов энергию, разрушают плетения. Поэтому туда никто не ходит. Поэтому там пусто и тихо. Поэтому ни одна тварь не подходит близко.»

«А для нулевого уровня...»

«А для нулевого уровня там нечего пожирать. Ноль Эхо. Ноль маны. Ноль плетений. Руины будут тянуть из тебя силу, ничего не найдут, и ты будешь сидеть внутри как в крепости, потому что всё, что сильнее тебя, то есть вообще всё в этом мире, побоится зайти.»

«Мой нулевой уровень, из-за которого я не получил опыта за кошку сто двадцать пятого уровня, внезапно стал преимуществом.»

«Ирония, Леон. Этот мир любит иронию.»

— Я догадывался, что с тем местом что-то не так, — сказал я Ариэлле. — Я там был. Но со мной ничего не случилось, потому что мне нечего терять. У меня... — я замолчал, подбирая слова, которые не выдадут слишком многого. — У меня нет того, что руины могут забрать. Я пустой.

Она смотрела на меня, взгляд хилерский, расчётливый. Взвешивала: пещеры в часе ходьбы через лес, полный тварей, с раненым боком, с нулёвкой, который еле стоит, с двумя котятами и полудохлым слаймом. Или руины в нескольких сотнях метров, проклятые, мёртвые, зато близко и туда никто не полезет.

— Ты убил Искражор, — проговорила она медленно. — Кошку двенадцатого ранга…

— Сто двадцать пятого уровня, — поправил я. Слова вылетели раньше, чем я успел их поймать. От собственной оговорки я прикусил язык, физически, привкус меди проступил снова.

— Уровня? — Ариэлла подняла бровь. — Ранга. Она двенадцатого ранга. Что за «уровни»?

— Не обращай внимания, — я потёр висок, поморщившись. Головная боль в этом мире становилась моим универсальным алиби. — Помутнение. Мне пока я был в отключке, снилась всякая дрянь.

— Какая дрянь?

— Рыжая помощница, — ляпнул я, и от этого «ляпнул» Эхона в моей голове издала звук, который я перевёл как подавленный визг. — Такая... рыжая. Зелёные глаза. Зовут Эхона. Она постоянно переодевалась в какие-то сексуальные наряды и раздражала меня.

— Тебе снилась рыжая женщина в сексуальных нарядах, — повторила Ариэлла, и на её лице проступило выражение «мне нужно знать, с кем я связалась, и каждый ответ делает картину страннее».

— Она была очень назойливая, — добавил я.

«Я тебя убью,» пообещала Эхона мысленно. «Медленно. Шприцем.»

— А тебе... нравятся сексуальные наряды? — осторожно спросила Ариэлла, и вопрос прозвучал так, будто она проводила медицинскую диагностику, и ответ определял, к какой категории пациентов меня отнести.

— Я мужчина, — сказал я, разведя руками. От жеста рёбра стрельнули, я зашипел. — Мне двадцать четыре. Сны я не выбираю.

Ариэлла кивнула. Я узнал этот кивок: врач, который записал симптомы и пока отложил диагноз.

— А «уровни»? Это откуда?

— Из снов, наверное. Что-то из игр. Мне кажется, я... — я замялся, и замялся по-настоящему, потому что каждое следующее слово было минным полем. — Я мало что помню. Очнулся здесь. В Серых землях. Знаю, что меня зовут Леон. Знаю, что у меня есть палка и вот этот кинжал, — я коснулся рукояти за поясом. — Твой кинжал, кстати. Спасибо.

Блондинка моргнула. Медленно, один раз, и за этим морганием стояла пересборка. Она разбирала и собирала заново всё, что знала обо мне, новая картинка не совпадала со старой.

— Ты попаданец, — сказала она. Прозвучало полувопросом-полуутверждением, и от слова «попаданец» у меня дёрнулось что-то в груди. В этом мире, оказывается, было слово для таких, как я. Звучало обыденно, привычно, как «охотник» или «магичка».

— Может быть, — сказал я. — Я не знаю, как сюда попал. Знаю, что я тут. Знаю, что хочу выжить. Знаю, что убил Искражор, и мне от этого ни жарко, ни... — я осёкся и поправился, — мне от этого ничего, кроме головной боли и двух котят.

Молчание тянулось. По глазам читалось: пересматривает условия. Думает. Считает. Взвешивает. Хилер, который потерял группу, раненый, одна в Серых землях, и рядом попаданец нулевого ранга, который добил Искражор, разговаривал сам с собой и видел во сне рыжих женщин в сексуальных нарядах.

— Руины, — сказала она наконец. — Пошли к ним.

Кивнув, развернулся к Жумбику, и тут взгляд зацепился за белое пятно на груди мёртвой кошки. Трещины расходились от центра, как паутина, и внутри, под растрескавшейся шерстью и тканью, тускло мерцало что-то, еле заметное, как угасающий светлячок.

Источник. Ядро двенадцатого ранга. Эхона сказала «потом», но «потом» в Серых землях означало «никогда», потому что через час сюда набегут падальщики, о чем меня уже предупредили, и от Искражор останутся кости. Источник сожрут вместе с мясом. Двенадцатый ранг, ядро существа, которое стоило мне четвёртого свечения Жумбика, кинжала в глазу и посмертного разряда, сгинет в брюхе какой-нибудь ящерицы.

Взгляд прошёлся по котёнку у ног. По второму, лежащему рядом с Жумбиком. По мёртвой кошке.

«Эхона.»

«Знаю, о чём ты думаешь. И нет.»

«Я не буду потрошить их мать у них на глазах.»

Пауза. Короткая, удивлённая.

«Леон... Это разумно.»

«Это по-человечески.»

Присев, взял котёнка с земли. Тёплый, мягкий, он мяукнул, дёрнув лапками, когти прошли по тыльной стороне ладони, тонкие царапины, жгучие. Протянул его Ариэлле.

— Подержи. Я сейчас вернусь.

Она приняла рыжий комок обеими руками. Котёнок мяукнул, упёрся лапками ей в грудь, и что-то в её лице дрогнуло на мгновение. Материнское. Быстро спрятанное под маской. Но пальцы легли на шерсть осторожно, привычно, так кладут руки люди, которые знают, как держать маленьких хрупких существ.

— Что ты собрался делать? — спросила она, хотя по глазам было ясно: догадалась.

— Источник, — сказал я коротко.

Развернулся и пошёл обратно к телу. Тяжело. Мышцы тянули, колени гудели. Земля под ногами пружинила чужой мягкостью, влажная от тёмной крови, натёкшей из-под тела. Запах крепчал с каждым шагом, густой, звериный, электрический, горло перехватывало, рот наполнялся слюной, той, которая приходит перед рвотой.

Присел на корточки у груди Искражор. Белое пятно на рёбрах, размером с ладонь. Потрескавшееся, похожее на высохшее озеро со спутника. Под трещинами угадывалось слабое свечение, розоватое, пульсирующее так медленно, что можно было принять за игру света.

Источник лежал глубоко. Под шерстью, под кожей, под мышечной тканью. Вросший в грудную клетку, в рёбра, в то место, которое у кошек, наверное, тоже считается сердцем. Кинжалом тут не обойтись. Нужны были руки.

«Эхона. Как его доставать?»

«Режь вокруг пятна. Потом руками. Он вросший, привязан к рёбрам хрящами, но после смерти связки ослабевают. Вырвешь.»

Вытащив кинжал, приложил лезвие к краю белого пятна. Повёл, надавливая. Мёртвая кожа сопротивлялась, плотная, толстая даже после смерти. Из-под лезвия потекло тёмное, густое, холодное. На перчатки, на запястья. Пальцы свело.

Вырезал полукруг вокруг пятна. Потом второй. Кинжал скрежетнул по ребру, вибрация прошла от лезвия по рукояти, по ладони, по запястью, до локтя, и зубы сжались сами. Убрал кинжал, отложил на шерсть рядом. Засунул руки внутрь.

Тёплое. Мёртвое, но тёплое. Руки по запястья погрузились в грудную клетку электрической кошки двенадцатого ранга. Желудок подпрыгнул. Сглотнул, загоняя тошноту обратно. Пальцы нащупали что-то твёрдое, гладкое, размером с мужской кулак, горячее, ощутимо горячее окружающей ткани. От него шла вибрация, ровная, глубокая, как сердцебиение, которое ещё не поняло, что хозяин мёртв.

Потянул. Источник не поддался. Хрящи, Эхона говорила про хрящи, и я чувствовал их, плотные, скользкие, обхватившие ядро, как пальцы, которые не хотят отпускать.

Вцепился крепче. Перчатки скользили по гладкой поверхности, упёршись коленом в ребро кошки, рванул, ребро хрустнуло, по телу прошла волна дрожи, чужая, как будто мёртвое тело вздрогнуло в последний раз.

Рванул.

Хрящи лопнули с мокрым треском, руки дёрнулись на себя, и я чуть не упал на спину, но удержался, и в ладонях у меня лежал источник Искражор.

Гладкий. Тяжёлый. Размером с кулак, бело-розовый, по поверхности молочная сетка трещин, похожий на камень, выточенный из перламутра. Внутри пульсировало мерцание, тёплое, живое, совершенно не подходящее мёртвому телу, из которого его вырвали. Грел ладони сквозь перчатки ровным сухим жаром, пальцы расслабились, мышцы рук чуть отпустило, как будто камень делился теплом с тем, кто его держит.

Поднявшись, осмотрел себя. Руки по локоть в крови. Тёмная, густая, чуть темнее человеческой. Перчатки пропитались насквозь, на футболке прибавилось мокрых пятен, несло звериным, электрическим, как от мясника после смены. Источник сунул за пазуху, к груди. Тепло растеклось по рёбрам, похожее на уют, неуместный, странный посреди выжженной поляны с трупом.

Подобрал кинжал, вытер о шерсть ещё раз, спрятал за пояс. Вернулся к остальным.

Ариэлла стояла, прижимая котёнка к груди. Второй сидел рядом с Жумбиком, мордочкой в голубое желе. Магичка смотрела на меня, на мои руки, на кровь на куртке, на тёмные разводы на лице, которые я, видимо, оставил, когда вытирал пот.

— Всё-таки, — проговорила она тихо, и на лице проступило что-то неожиданное. — Какое-то сердце в тебе есть.

Моргнув, уставился на свои окровавленные руки, потом на неё. Связь между этими двумя вещами дошла до меня секунды через три, и когда дошла, горло сжалось.

Она говорила про котят. Я не стал потрошить их мать у них на глазах. Отнёс подальше, сделал грязную работу сам, вернулся. Для неё это было... чем? Добротой? Заботой? Или просто базовой человечностью, которую она не ожидала увидеть в попаданце нулевого ранга, который бормочет себе под нос и видит во снах рыжих женщин?

— Слушай, — сказал я, вытирая руки о штанины, и кровь оставляла на ткани бурые мазки, от которых ткань промокала и липла к коже. — Я тебе говорил, что у меня есть кто-то с клыками и когтями?

Ариэлла нахмурилась, вспоминая. Мотнула головой.

— Ну вот, — я развёл грязными руками, и от жеста с пальцев упала капля, шлёпнулась о камень у моих ног. — А сейчас у меня теперь целых два с клыками и когтями. Электрических. Двенадцатого ранга, если дорастут до мамки. Мне есть прямой смысл их выращивать.

Котёнок у неё на руках мяукнул, выгнул спинку, потянулся и ткнулся мордочкой Ариэлле под подбородок. Она вздрогнула, губы дёрнулись, давя улыбку. Не додавила. Уголок рта поехал вверх, на секунду, и тут же вернулся на место.

— Ну ты и воспитатель, — сказала она, и голос прозвучал суше, чем лицо. — Выращивать собрался. А кормить их ты чем будешь? Это дети, их нужно кормить причем каждый день. Мясом. Свежим. Ты хоть раз кормил кого-то, кроме себя?

— У меня слайм, — ответил я. — Его я кормлю.

— Ты кормишь слайм, — повторила Ариэлла, и в голосе проступила интонация, знакомая мне по всем разговорам с Эхоной. Интонация женщины, которая разговаривает с человеком, чей план настолько абсурден, что спорить с ним бессмысленно, и единственное, что остаётся, это наблюдать, как он сам убедится в собственном идиотизме. — Чем?

— Он сам находит, — сказал я. — Он жрёт... разное.

«Технически правда,» подтвердила Эхона мысленно. «Жумбик жрёт всё, что угрожает тебе. Включая огненных белок пятнадцатого уровня. Кормление организовано отлично. По принципу самообслуживания.»

— Котята, — сказала Ариэлла, глядя на меня тем взглядом, которым смотрят на человека, собирающегося заплыть через реку с кирпичами в рюкзаке, — не жрут «разное». Им нужно молоко. Потом мясо. Мелко нарезанное или разорванное. Тёплое и регулярное. У тебя есть молоко, Леон? Или мелко нарезанное тёплое мясо?

Я опустил взгляд на свои руки, покрытые кровью по запястья. Перевёл на Искражор, лежащую в пяти метрах с развороченной грудиной. На Ариэллу.

— Мясо у меня есть, — сказал я. — Много. Свежее. Тёплое. Лежит прямо вон там.

Ариэлла проследила за моим взглядом. Лицо её поехало, медленно, неумолимо, от профессиональной маски к выражению, в котором ясно читалось «ты серьёзно предлагаешь кормить котят мясом их собственной матери». Потом закрыла глаза, выдохнула, открыла, и во взгляде была та самая усталость, которую я уже видел у Эхоны, у Жумбика, у всех, кто проводил рядом со мной больше получаса, усталость от человека, который воспринимает мир как набор ресурсов с числовыми значениями.

— Нет, — сказала она. Одно слово, тихое, окончательное.

— Я пошутил.

— Нет, не пошутил.

— Ладно, не пошутил. Но идея рабочая. С точки зрения выживания...

— Нет, Леон. Нет. Мы это обсудим позже. Много позже. В другом месте. Когда я буду в состоянии объяснить тебе, почему нельзя кормить детей их собственной матерью, на уровне, который дойдёт до твоего... помутнения.

«Мне она нравится,» прокомментировала Эхона. «Серьёзно. Она мне нравится.»

Поднял руки. Жест капитуляции, ладони вперёд, бурая кровь на перчатках.

— Хорошо. Обсудим позже. Идём к руинам.

Наклонившись к Жумбику, протянул руку. Жумбик выпустил щупальце. Слабое, тонкое, бледнее обычного, оно обвило кисть еле-еле. Подтянул его вверх, плечо просело под весом, привычно, тяжело. Тепла от него не шло. Холодный Жумбик пробирал глубже, чем любой ветер в этом лесу.

Ариэлла передала мне котёнка. Рыжий комок запрыгнул с её рук мне на свободное плечо, точно делал это всю жизнь. Когти вцепились в ткань куртки, тёплое пушистое мурчащее устроилось у шеи. По коже побежали электрические мурашки.

Его брат вернулся к телу матери и смотрел на нас.

— Иди, — позвал я. — Пожалуйста.

Котёнок прижался носом к мёртвой шерсти. На секунду, на две, по его телу прошла дрожь, мелкая, быстрая. Потом развернулся, шагнул, один шаг, маленький, на мягких лапках. По спине прошло тепло, которого не должно было быть.

Он пошёл за нами. Я чувствовал его шаги за спиной, лёгкие, мягкие. Просто следом, в трёх шагах, молча.

Мы уходили от тела Искражор. Геймер нулевого уровня с нулём опыта, слайм, потерявший четвёртое свечение, раненая магичка, и два котёнка электрической кошки, мать которых лежала посреди выжженной поляны с развороченной грудиной и погасшими полосками.

Оглянувшись на ходу, увидел бабочек, кружащихся над телом, десятки золотистых крыльев, мерцание угасало, медленно, по одной, как свечи, которые догорают на поминальном столе.

Ариэлла шла рядом, чуть прихрамывая, рука на боку, лицо закрытое. Котёнок на плече мурчал тихо, ровно, мурчание вибрировало в ключице, тёплое, щекочущее. Эхона держалась слева, в своём халатике, перекинув шприц-багет через плечо, как оружие. Тень от шприца ложилась мне на ноги, длинная, тонкая, похожая на копьё.

Никто не говорил. Лес трещал где-то в стороне, ветка упала, глухо, далеко, котёнок на плече прижал уши от звука, вцепился когтями крепче, и от когтей кожу кольнуло сквозь куртку.

— Эхона.

Я сказал это тихо. Вслух, но так, чтобы Ариэлла не расслышала, почти выдохнул, шевельнув губами.

Она повернула голову. Рыжие волосы качнулись, зелёные глаза нашли мои. В них не было игры, подколки, костюма медсестры. Просто Эхона, которая кричала моё имя, когда разряд ударил мне в грудь.

— Спасибо, что жива, — сказал я одними губами.

Она сбилась с шага. На полсекунды, не больше, пальцы на шприце сжались крепче. Я видел, как горло дёрнулось, как будто она сглотнула, хотя системным спутникам нечего глотать.

Потом она отвернулась. Посмотрела вперёд, на дорогу, на серые стены руин, проступающие сквозь обугленные стволы. Подбородок чуть поднялся. Рыжие пряди упали на плечо, последний луч, пробившийся сквозь кроны, скользнул по одной из них, и прядь вспыхнула медью, ярко, на секунду, как будто волосы загорелись.

— Спасибо, что очнулся, — ответила она, тоже вслух, тоже тихо, голосом, в котором не было ни грамма иронии.

Просто слова. Тёплые. Настоящие. Как источник за пазухой, который грел грудь ровным сухим жаром, напоминая, что в этом мире можно убить чудовище, вырвать у него сердце, забрать его детей, покрыться кровью по локти и при этом чувствовать тепло. Настоящее, живое. Идущее от слов существа, которое не должно уметь чувствовать.

Мы шли к руинам. Лес расступался перед нами, обугленный, мёртвый, тихий. Где-то впереди серели стены, которые пожирали Эхо и боялись все, кроме нулёвки, которому нечего было терять.

Кроме источника за пазухой, слайма на плече, двух котят и рыжей в белом халате, которая шла слева, молчала и улыбалась так, что я видел уголок губ, поднятый на миллиметр, и этого миллиметра хватало.

Глава 3

Руины приняли нас тишиной, она ощущалась неправильной, я уже успел привыкнуть, что у тишины в Серых землях есть фактура, шорох рыже-серой травы, треск сухих веток, далёкий гул чего-то большого и голодного на самом краю слышимости. Здесь не было ничего. Звук обрывался у первой же стены, будто кто-то набросил на это мертвое поселение звукопоглощающую сетку, и под ней наши шаги, наше дыхание, тихое бульканье Жумбика на моём плече становились единственным, что вообще существовало в мире.

Ариэлла остановилась у края, не дойдя до пролома двух шагов, ритм её шагов за моей спиной сбился, а потом и вовсе пропал.

— Я дальше не пойду, — сказала она.

Я повернулся. Она стояла на той невидимой линии, где территория леса кончалась и начинался серый камень.

— Я тебе говорила на поляне. Руины тянут. — Она прижала ладонь к груди, к тому месту чуть ниже ключиц, где у магов этого мира, видимо, сидело то, чем они чувствовали энергию Эхо, и я увидел, как пальцы её сжались на ткани. — Я чувствую это уже отсюда. Знаешь, как зимой дует из щели, тонко, узко, но насквозь? Вот так же, только дует не на кожу, а внутрь. Если я зайду, я начну терять. Медленно, по капле. Плетения поплывут, реген встанет, и через час я выйду оттуда слабее, чем вошла, а я и так, — она усмехнулась криво, без веселья, — на донышке. А если останусь на дольше, то смогу вообще не выйти.

«Она не врёт, — сказала Эхона, голос был собранным, без обычной игры. — Я чувствую ровно то же, что и она, только с обратной стороны. Из меня тоже тянет. Слабо, по чуть-чуть, но тянет. У меня запас глубже, я системная, мне этого хватит на пару часов, может, больше. А у неё дна почти не осталось.»

«А из меня?»

«А из тебя нечего тянуть, дорогой. Я же сто раз сказала. Ты пустой колодец. Опускай ведро сколько влезет, вытащишь то же ведро, только мокрое.»

Я посмотрел на Ариэллу другими глазами, и то, что увидел, мне не понравилось. Раненая, измотанная, со сломанной и наспех залеченной ногой, на которую она всё ещё припадала, с боком, перетянутым полоской собственной рубашки, потемневшей от крови, она стояла на самой границе проклятого места и честно говорила мне, что не может туда зайти, хотя зайти означало безопасность на время, означало стену за спиной и крышу над головой.

— Ладно, — сказал я. — Тогда сделаем так. Я захожу. Сажусь у первой стены, у самого пролома, чтобы ты меня видела, а я видел тебя. Ты остаёшься снаружи, но близко, вон под тем деревом, где тебя уже не достаёт. Если к тебе кто-то подойдёт, ты кричишь. Идёт?

Она смотрела на меня долго. Потом на пролом, на серый камень, потом снова на меня.

— Ты странный, — сказала она наконец. —

— Знаю, — ответил я. — Мне напоминают. Регулярно.

«Это я, что ли, напоминаю? — возмутилась Эхона у меня в голове. — Я тебя хвалю. Через раз хвалю, между прочим. Сегодня уже два раза похвалила. Считал?»

Я не ответил ей, потому что отвечать вслух при Ариэлле было нельзя, а молча огрызаться у меня пока не очень получалось так, чтобы это не отражалось на лице.

Рыжий котёнок, тот, что всю дорогу ехал у меня на плече, тёрся об ботинок и норовил лизнуть в лицо, заёрзал и спрыгнул на землю. Мягко, на четыре лапы, без единого звука, и я опять отметил, как для существа размером с крупного домашнего кота он двигается слишком плавно, слишком тихо, будто гравитация держит его вполсилы. Он сделал три осторожных шага к пролому, вытянул шею, ткнулся носом в серый камень и тут же отскочил, фыркнул, и шерсть на загривке поднялась дыбом, а по усам пробежала короткая искра.

— Видишь? — сказала Ариэлла. — Им тоже не нравится.

— Они электрические, — сказал я. — Как ты, по-своему. Значит, чувствуют то же, самое. Руины и из них тянут.

— Из них тянет иначе, — поправила она, и в голосе впервые за весь разговор прорезалось что-то живое, профессиональное, интерес целителя, который не может пройти мимо нового случая. — У них источник ещё не оформился. Детский, мягкий, как хрящ у младенца. Из взрослого мага руины тянут готовую силу, оформленную, а у этих тянуть особо нечего, но само присутствие мёртвой зоны их пугает на уровне инстинкта. Как щенок скулит у обрыва, хотя падать ещё не собирается.

Я слушал и запоминал, потому что каждое такое слово было кусочком карты этого мира, которой у меня не было, а у неё была, и эти кусочки она роняла бесплатно, не зная, что я подбираю каждый.

Я присел, подхватил рыжего под живот, поднял. Он мяукнул возмущённо, дёрнул лапами, по подушечкам пробежали искорки, мелкие, колючие, и кольнули мне ладонь сквозь кожу, как будто я схватился за оголённый провод под слабым током. Я подержал его на весу, посмотрел в круглые голубые глаза и сказал тихо, так, чтобы Ариэлла не услышала глупость, которую я говорю котёнку:

— Побудешь с тетей. Я рядом. Никуда не денусь.

«Тётя, — повторила Эхона с непередаваемой интонацией. — Значит, она тётя. А я тогда кто в этом семействе, крестная?»

Я передал рыжего Ариэлле. Она приняла его, и котёнок устроился у неё на руках, прижался, ткнулся мордой ей под подбородок, и серебристое мерцание её браслетов, до этого едва тлевшее, дрогнуло и стало чуть ярче, будто отозвалось на тепло маленького тела. Второго котёнка, того, что не отходил от Жумбика и всю дорогу шёл сзади молча, я трогать не стал. Он сам решит, с кем ему быть. Он уже решал однажды, у тела матери, и выбрал голубое желе, и я не собирался ломать единственное, что этот мелкий зверь выбрал сам.

— А эта твоя… слизь? — спросила Ариэлла, кивнув на Жумбика, и в слове «слизь» было больше осторожности, чем брезгливости. — Её тоже тянет?

— Жумбик, — поправил я. — Его зовут Жумбик.

Она моргнула, и на лице у неё проступило знакомое уже мне выражение, то самое, с каким она смотрела на меня, когда я предложил кормить котят мясом их матери.

— Ты дал слизи имя.

— Я дал имя всему, что меня пока не пыталось убить, — сказал я. — Список короткий. Жумбик в нём есть. Ты, кстати, тоже почти попала.

— Почти?

— Ты пока думаешь, не угроза ли я для тебя. Я вижу. Как додумаешь в мою пользу, то вычеркну.

Уголок её рта дёрнулся, она задавила это, не дала улыбке выйти наружу, но я успел заметить, и внутри стало чуть теплее, потому что человек, который давит улыбку, это человек, который ещё не решил тебя бросить.

Жумбик на плече булькнул. Тихо, мокро, и в этом бульканье я расслышал «папа» раньше, чем он его выговорил, по одной вибрации, по тому, как голубое тело качнулось у моей шеи.

«Его не тянет, — сказала Эхона, и голос у неё стал внимательным, тем самым, который появлялся, когда она нащупывала что-то и ещё не решила, говорить или подержать при себе. — Я слежу. Из Ариэллы тянет, из котят тянет, из меня тянет. А из него — нет. Руины его будто не замечают.»

«Это важно?»

«Не знаю пока. Может, важно, может, нет. Я после перезагрузки половиной сенсоров шевелю как пьяная. Давай я не буду тебе сейчас гадать на кофейной гуще, а просто запомню. Когда соберу больше, скажу.»

Меня это устроило. Эхона, которая честно говорит «не знаю, потом», нравилась мне больше, чем Эхона, которая на голом месте строит теории, на которые я потом поставлю жизнь.

— Не тянет, — сказал я Ариэлле вслух, потому что вопрос-то был задан, и не ответить было странно. — По нему не видно, чтобы ему тут было плохо. Скорее наоборот. Расслабился.

И это была правда. Жумбик на плече осел, обмяк, перестал быть собранным комком и растёкся мягкой прохладной тяжестью, и я почувствовал это всем плечом. После всего, что он пережил за последние сутки, мёртвая зона руин оказалась для него едва ли не первым местом, где он смог отпустить себя.

— Ладно, — сказала Ариэлла, перехватывая котёнка поудобнее. — Иди. Я буду под деревом. Но учти, если ты там внутри решишь тихо помереть, я за тобой не полезу. Я тебя предупредила про это место честно. Дальше — твой риск.

— Договорились, — сказал я. — Помирать пока не входит в планы. У меня их, правда, и нет, планов, но в те, которых нет, смерть точно не входит.

Она фыркнула, отвернулась, и пошла к обугленному стволу на краю поляны, припадая на залеченную ногу, и опустилась там на землю медленно, придерживая бок ладонью, и устроила котёнка у себя на коленях. Рыжий комок свернулся, прикрыл нос хвостом и почти сразу затих.

Я шагнул в пролом.

Сквозняк прошёл по мне сразу, тот самый, о котором она говорила, дунул внутрь, сквозь кожу, глубже, в то место, где у других людей жила сила, и я невольно напрягся, ожидая, что почувствую потерю, провал, отток, как уходит вода из ванны, когда выдёргиваешь пробку. Ничего не ушло. Сквозняк прошёл сквозь меня и вышел с другой стороны, не найдя, за что зацепиться, как ветер сквозь пустую комнату с распахнутыми окнами, и я остался стоять, целый, пустой, ровно такой же, каким переступил порог.

— Работает, — сказал я тихо, одними губами. — Как ты и обещала. Тянуть нечего.

«А я когда-нибудь ошибалась?» — самодовольно отозвалась Эхона.

«Сегодня утром. Насчёт опыта за кошку.»

Пауза. Короткая, но я её почувствовал, как чувствуешь, когда наступил на больное.

«Это другое, — сказала она тише. — Это я запомнила. Можешь не напоминать. Найди где сесть.»

Я прошёл вглубь первого строения, того самого, где был в прошлый раз, до всего этого, до кошки, до разряда, до котят. Внутри было сухо и тихо, и пахло старым прогретым камнем, минеральным, как в пещере, пол был завален обломками, между которыми пробивались жёсткие серые стебли, но у дальней стены, в углу, оставался тот же чистый участок, где можно было сесть, вытянуть ноги и прислониться спиной. Я опустился туда, развернувшись лицом к пролому, чтобы видеть Ариэллу, светлое пятно под чёрным деревом, и чтобы она видела меня. Камень за спиной оказался тёплым, будто его грели изнутри, от этого тепла лопатки отпустило, я понял, насколько они были сведены.

Котёнок-молчун протиснулся следом за мной через пролом, осторожно, на полусогнутых, прижимаясь к земле, как будто шёл по тонкому льду, и сразу направился к Жумбику, который сполз с моего плеча и улёгся рядом голубой лужей. Зверёк прижался к нему боком, свернулся, и оба они затихли у моего бедра, желе и котёнок, два осиротевших существа, которые за одни сутки потеряли каждый своё и почему-то прибились ко мне.

— Ну вот, — сказал я тихо. — Дома.

Слово вышло само, и я сам удивился ему. Дома. Проклятые руины, которых боялся весь мир, выжженный лес, мёртвая кошка в пяти сотнях шагов, раненая чужая женщина снаружи. И при этом — дома. Потому что впервые за двое суток никто не пытался меня убить прямо сейчас, в эту самую секунду, и для этого мира такое затишье, видимо, и было домом.

Я закрыл глаза. Тело потребовало этого само, без спроса, веки опустились, и темнота под ними была мягкой, тёплой, желанной. Усталость, которую я держал на адреналине последние часы, навалилась разом, тупой тяжестью от затылка до пяток, и я понял, что если сейчас не пошевелюсь, то усну прямо так, сидя.

«Не спи ещё, — сказала Эхона. — Сначала дела. Их немного, но они есть.»

«Какие?»

«Вода. Котятам нужна вода, котятам нужна еда, и тебе тоже не помешает, хотя ты в этом мире голод почти не чувствуешь, я знаю. Это не значит, что тело не тратится. Ты сегодня горел, тебя било током, ты потрошил труп руками. Запас не бесконечный даже у пустого колодца. И ещё — Ариэлла. С ней надо что-то решить до того, как ты отрубишься, потому что отрубишься ты надолго.»

Я открыл глаза. Она была права, как обычно, и это бесило ровно настолько, насколько было полезно.

— Жумбик, — позвал я тихо. — Ты как? Можешь немного поработать?

Голубая клякса у моего бедра шевельнулась. Медленно, тяжело, не так, как раньше, когда он подкатывался ко мне резвым упругим мячиком. Три свечения внутри пульсировали с перебоями, голубое, оранжевое, зелёное, и тёмная дыра там, где раньше горело фиолетовое, никуда не делась, зияла в глубине его тела, как окно с выбитым стеклом.

— Па, — выдавил он. Один слог. Самый короткий из всех его вариантов, и в этом «па» было: «Могу. Для тебя — могу. Только скажи.»

И от этого короткого слога у меня сжалось горло, потому что он спас мне жизнь, потерял из-за меня часть себя, дотащил до меня раненую Ариэллу, а теперь, едва живой, всё ещё спрашивал, чем помочь.

— Хотя, нет, — сказал я. — Лежи. Отдыхай. Я сам.

«Молодец, — тихо сказала Эхона, и в голосе у неё не было ни капли иронии. — За это тебе третья похвала за день. Считай.»

Я поднялся, держась за тёплую стену, и суставы хрустнули так, что котёнок-молчун дёрнул ухом, но головы не поднял. Воду надо было искать снаружи, в лесу, потому что в руинах не было ни ручья, ни лужи, ни сырости, тут вообще ничего не было, кроме сухого камня и сухой травы. А снаружи был обугленный лес, и где-то в нём, по логике, должна была течь вода, потому что Искражор где-то пила, и бабочки её электрические откуда-то брали влагу, и вообще лес без воды не лес.

Я подошёл к пролому и выглянул. Ариэлла сидела под деревом, глаза у неё были закрыты, но я не обманулся: по тому, как ровно она держала спину, было ясно, что она не спит, а отдыхает с закрытыми глазами, держа слух наготове, как держат его люди, которых однажды бросили и которые усвоили урок.

— Эй, — позвал я негромко.

Она открыла глаза сразу, без переходного мутного мгновения, как человек, который и не уплывал.

— Вода тут есть? — спросил я. — Поблизости. Ручей, родник, что угодно. Котятам надо, да и тебе бы не помешало.

Она подумала.

— На северо-восток, — сказала она, и махнула рукой, не вставая, в сторону, где обугленные стволы стояли чуть реже. — Там, где лес зеленее. Огонь Искражор до туда не дошёл, я видела по дороге. Ручей небольшой, но чистый, бежит с тех же холмов, что и руины. Минут десять, если не торопиться. Только…

— Что?

— Где зеленее, там и живее. Огонь выжег эту часть леса и распугал всё, что в ней было. Поэтому тут безопасно — мёртвая земля, нечего жрать, некому жить. А там, у воды, всё наоборот. Туда сбежалось всё, что выжило. И всё, что туда пришло пить. Ты нулевого ранга. Ты понимаешь, что это значит?

— Что любая местная белка может меня сожрать, — сказал я. — Понимаю. Я в курсе своего ценника.

— Тогда зачем идёшь?

Я посмотрел на неё, потом через плечо, в сумрак руин, где у тёплой стены лежали голубая клякса и рыжий зверёк, два существа, которые без меня тут не выживут.

— Затем, что им надо пить, — сказал я. — А больше некому сходить.

Она смотрела на меня снизу вверх, из-под обугленного дерева, и по лицу её снова прошла та тень, быстрая, как облако перед солнцем, которую я уже видел сегодня пару раз и которую пока не научился читать до конца. Что-то среднее между «ты идиот» и «надо же».

— Дай флягу, — сказала она вдруг и протянула руку.

— У меня нет фляги.

— У тебя нет фляги, — повторила она, прикрыв глаза, с той интонацией, с какой Эхона иногда повторяла мои планы, прежде чем объяснить, почему они дурацкие. — Ты собрался к воде в десяти минутах ходьбы через живой лес без ничего, в чём эту воду нести. Гениально. А обратно котятам воду в ладонях понесёшь? Расплещешь по дороге, останется на донышке.

Я открыл рот и закрыл. Она была права, и от этого было обидно вдвойне, потому что я гордился тем, что умею считать на три хода вперёд, а тут не сосчитал на один.

Ариэлла повозилась, морщась, отстегнула что-то от пояса, кожаный мешок-бурдюк, потёртый, мягкий, со шнурком на горловине, и протянула мне.

— Держи. Я свою воду допила утром. Наберёшь — на всех хватит. Если не вернёшься через полчаса, я решу, что тебя сожрали, заберу котят и уйду. Я не буду тебя искать. Я тебе это говорю сейчас, в лицо, чтобы потом не было обид. Я один раз уже понадеялась на то, что за мной вернутся. — Она тронула бок, перетянутый окровавленной полоской, и не закончила, но и не надо было.

— Понял, — сказал я. — Полчаса.

«Какая прелесть, — сказала Эхона мысленно, пока я перекидывал шнурок через плечо. — Она тебе выдала ультиматум и одолжила флягу одним движением. Угроза и забота в одном флаконе. Я же говорила, что она мне нравится. Прямо сестра по разуму.»

«Ты ревновала ещё час назад.»

«Я ревную и сейчас. Одно другому не мешает. Я сложная.»

Я в последний раз оглянулся на руины, на тёплый угол, где лежали котенок с Жумбиком, на светлое пятно Ариэллы под деревом, проверил кинжал за поясом, поправил на плече пустой бурдюк и шагнул обратно в обугленный лес, на северо-восток, туда, где деревья стояли реже и где, если она не соврала, текла чистая вода и поджидало всё, что эту воду пьёт.

Глава 4

Граница между мёртвым и живым лесом оказалась резкой, как будто кто-то провёл по земле линию и сказал: до сюда горит, дальше нет. Я шёл по выжженному, по чёрным стволам, по серому пеплу, который пружинил под подошвами и поднимался за мной тонкой пылью, и вдруг, в один шаг, гарь кончилась.

Переход я почувствовал всем телом одновременно. В мёртвой части стояла та же неправильная тишина, что и в руинах, придушенная, ватная, без эха, и я, оказывается, успел к ней привыкнуть, перестал замечать, как перестаёшь замечать заложенные уши, пока их не отпустит. А тут отпустило. В один шаг на меня обрушился звук, разом, со всех сторон, шорохи, шелест, дальние переклички, гудение, потрескивание, журчание, и всё это навалилось так плотно, что я на секунду оглох от обилия, как глохнешь, выходя из тихой квартиры на шумную улицу. Воздух стал другим. Там, позади, он был сухим, пыльным, отдавал гарью и остывшим пеплом. Здесь он был влажным, тяжёлым, густым, и нёс в себе десяток запахов разом, прель, мокрую кору, что-то сладковатое и цветочное, что-то гнилостное под ним, и поверх всего этого тонкую, свежую ноту воды, к которой я и шёл.

Под ногами появилась трава, настоящая, упругая, рыже-зелёная, а впереди стеной встал лес, которого огонь Искражор не достал, и от этого леса на меня дохнуло той самой сыростью, прелью, тем густым живым духом, который бывает там, где много всего растёт, гниёт, цветёт и снова растёт поверх собственной гнили.

— Ну привет, — пробормотал я. — Цивилизация.

«О, наконец-то нормальная природа, — раздался у меня в голове знакомый голос, и я услышал в нём предвкушение, которого не было уже давно. — Кстати, что-то я давно не переодевалась.»

Эхона возникла справа от меня, в трёх шагах, и я невольно затормозил, снова её сюрпризы. Песочного цвета куртка с подвёрнутыми рукавами, карманов на ней было больше, чем может понадобиться человеку за всю жизнь, штаны, заправленные в высокие шнурованные ботинки, на голове широкополая шляпа цвета хаки, заломленная с одной стороны, а на шее, поверх всего этого, висел массивный бинокль в потёртом кожаном чехле. Рыжие волосы она убрала под шляпу, оставив только пару прядей у висков, и от этого лицо стало другим, открытым, деловитым, лицом человека, который привёл тебя смотреть на львов и сейчас будет рассказывать, какой у них брачный период. Под курткой ничего не было, кроме кожаного коричневого бюстгальтера, который отделял её от наготы всего несколькими сантиметрами ткани.

— Это что? — спросил я вслух, свидетелей вокруг не было, только лес.

— Это, пупсик, полевая форма, — сказала она и поправила шляпу медленным движением. — Я твой проводник по дикой природе Серых земель. Будем считать, что ты записался на сафари. Premium-пакет. С гидом, который знает тут каждую тварь по имени и каждую может тебе показать ровно за секунду до того, как она тебя сожрёт.

— Звучит как отстойный пакет.

— Это единственный пакет, который тебе по карману, — отрезала она, и в этом было столько искреннего удовольствия, что я не выдержал, фыркнул. — У тебя на счету ноль Эхо, ноль уровней и один кинжал, который ты вытащил из глаза дохлой кошки. С таким бюджетом сафари бывает только одно, экстремальное. Идём, сладкий. И с этого момента слушай меня внимательно, потому что лес, в который ты входишь, это не выжженная пустошь, где даже сожрать тебя некому. Тут всё живое. А всё живое в Серых землях хочет либо тебя съесть, либо чтобы ты не мешал ему есть кого-то другого.

Я шагнул под полог, и лес сомкнулся надо мной.

Деревья здесь были не такие, как в выжженной части. Там стояли обычные стволы, обгоревшие, мёртвые, узнаваемые, дубы не дубы, но что-то родственное. Здесь росло другое. Стволы были высокие, гладкие, с корой, которая отливала не коричневым и не серым, а тёмно-синим, почти чёрным, с прожилками, светящимися изнутри слабым, едва заметным светом, как будто под корой текли тонкие ручейки чего-то живого и тёплого. Я тронул один ствол ладонью. Кора была тёплой, чуть тёплее воздуха, и под пальцами я почувствовал слабую, ровную пульсацию, будто положил руку на грудь спящего большого зверя.

— Не лапай, — сказала Эхона, не оборачиваясь. — Это эховязы. Они безобидные, но не любят, когда их трогают чужие. Если разозлить, сбросят на тебя кору, а кора у них падает плитами с полметра. Уронит на голову, и сафари закончится, не начавшись.

— Они что, разумные?

— Нет. Просто чувствительные. Они растут на потоках Эхо, питаются ими, как обычное дерево питается солнцем. Видишь прожилки, которые светятся? Это они гонят энергию от корней к кроне. Чем гуще лес, тем гуще потоки, тем толще эти вязы. А там, где потоки рвутся, они чахнут. Возле твоих любимых руин, например, эти ребята не растут совсем, мёртвая зона их убивает.

Я шёл, слушал и складывал. Руины пьют Эхо. Вязы Эхо едят. Где вязы кончаются, начинается мёртвая зона, и наоборот. Лес был как карта, нарисованная самой энергией этого мира, и я впервые начал понимать, что Серые земли не просто декорация, по которой меня таскает от одной смертельной угрозы к другой, а живая система, у которой есть правила, и если эти правила выучить, в них можно играть.

Под ногами хрустнуло, и я замер, и сердце прыгнуло к горлу.

— Спокойно, — сказала Эхона. — Это шишка. Большая, но шишка. Хотя реакция правильная, хвалю. Четвёртая за день, кстати. Только запомни главное правило тихой ходьбы: смотри не туда, куда хочешь дойти, а туда, куда ставишь ногу. Перенеси вес на переднюю часть стопы, нащупай, что под ней, и только потом дави. Ты топаешь как турист, который пришёл фотографировать водопад. А надо ходить как тот, кто не хочет, чтобы водопад его заметил.

Я попробовал. Получалось плохо, тело привыкло ходить как ходит человек, которому за двадцать восемь лет жизни ни разу не пришлось красться по-настоящему, но я старался, перекатывал стопу с пятки на носок, замирал, слушал, шёл дальше. Лес вокруг жил. Где-то наверху, в синих кронах, перекликались голоса, высокие, странные, не птичьи, скорее звенящие, как будто кто-то перебирал тонкие хрустальные палочки. Что-то прошуршало в подлеске слева, быстро, низко, и я успел увидеть только волну, прокатившуюся по траве, как будто под ней проплыла рыба.

— А это что было?

— Не важно. Мелочь. Оно тебя боится больше, чем ты его.

— Откуда ты знаешь, что оно меня боится?

— Потому что ты до сих пор пахнешь разломом, — сказала Эхона, и в голосе мелькнуло что-то, чего я не сразу понял, осторожность. — Слабее, чем вчера, но пахнешь. Ты горел в бою с одиннадцатым рангом, тебя било его Эхо, и эта вонь до сих пор на тебе висит, как дым после пожара. Для всякой мелочи ты сейчас выглядишь как что-то крупное и страшное, только что выползшее из самого опасного места в округе. Они уходят с дороги. Пользуйся, пока действует.

— А когда перестанет действовать?

— К ночи выветрится. Поэтому мы и идём сейчас, пока светло и пока от тебя несёт. Ночью этот лес станет в три раза опаснее, и идти в него тебе будет нельзя. Так что давай-ка ускоримся, проводник советует.

Я ускорился, и через несколько шагов чуть не наступил на камень.

Камень был серый, округлый, размером с приличный валун, и лежал он прямо посреди тропы, по которой я шёл, и я уже занёс ногу, чтобы перешагнуть, когда Эхона резко бросила:

— Стой. Не наступай. И не перешагивай впритык.

Я замер с поднятой ногой, как дурак.

— Это камень.

— Это не камень, — сказала она с явным удовольствием, и сафарная бодрость вернулась к ней мгновенно, как будто она ждала этого момента всю дорогу. — Это глядун. Посмотри внимательнее. Видишь шов? Вон, по боку, тонкая линия, как будто валун треснул пополам и сросся.

Я присмотрелся. И правда, по серому боку «камня» шла тонкая, ровная, слишком ровная для трещины линия, и пока я смотрел на неё, она дрогнула, чуть-чуть приоткрылась, и из щели на меня глянул глаз. Один. Круглый, влажный, золотистый, с вертикальным зрачком, и этот зрачок медленно сузился, разглядывая меня, а потом щель снова сомкнулась, и передо мной опять лежал просто валун.

По спине пробежал холодок.

— Он притворяется камнем, — сказал я.

— Он не притворяется, котенок, он так живёт, — сказала Эхона. — Глядун обрастает каменной коркой, садится на тропу зверья и ждёт. Месяцами может ждать, не двигаясь. Когда мимо проходит что-то подходящего размера, он раскрывается, вот эта трещина это рот, и заглатывает целиком. Очень терпеливый, очень медленный, очень опасный, если зазеваться. Тебя он не тронет, ты крупнее, чем он любит, и от тебя несёт разломом. Но запомни на будущее: в этом лесу не каждый камень камень. Прежде чем сесть, опереться или наступить, смотри на швы.

Я обошёл глядуна по широкой дуге, не сводя с него глаз, и «камень» проводил меня, не шевельнувшись, только когда я уже отошёл шагов на десять, золотистый глаз снова приоткрылся в щели и поглядел мне вслед, и я готов был поклясться, что во взгляде была досада.

— Запомнил, — сказал я. — Швы. Никаких швов.

— Учишься, — одобрительно сказала Эхона. — Идём.

Ещё через сотню шагов над головой зашумело, и я задрал голову. В синих кронах эховязов, высоко, перепархивала стайка, и я не сразу понял, что это, потому что на птиц оно было похоже только манерой двигаться. Существа были мелкие, с ладонь, и совершенно прозрачные, как медузы, только летающие, с тонкими крыльями, сквозь которые просвечивало небо, и внутри каждого тельца теплилась крошечная светящаяся искра, источник размером с горошину. Они перелетали с ветки на ветку стайкой в десяток, и когда поворачивали разом, все их искры вспыхивали ярче, и крона на миг загоралась гроздью светлячков, а потом гасла.

— Светожоры, — сказала Эхона, не дожидаясь вопроса. — Кормятся светом, который вязы гонят под корой. Садятся на прожилку, прокусывают и пьют, как комары. Безобидные, для тебя по крайней мере. Но если на дерево садится большая стая, вяз чахнет, а злой голодный вяз, как ты уже знаешь, роняет кору. Так что под деревом, на котором кормятся светожоры, лучше не стоять.

Я отступил из-под кроны на всякий случай, и стайка, не обратив на меня внимания, перетекла дальше, вглубь леса, мерцая, как пригоршня брошенных в воздух искр.

Минут через десять, как и обещала Ариэлла, я услышал воду, ровное, мягкое журчание, которое доносилось откуда-то снизу и чуть правее, и я свернул на звук, синие вязы расступились, и я вышел к ручью.

И остановился, потому что ручей был не один.

Вода бежала по дну неглубокого распадка, чистая, прозрачная, по каменистому ложу, и над ней, по обоим берегам, я увидел растение. Высокое, в мой рост, с толстым полупрозрачным стеблем, внутри которого, я видел это отчётливо, поднималась и опускалась светящаяся жидкость, медленно, в ритме, похожем на дыхание. На вершине стебля раскрывался цветок, огромный, с ладонь, лепестки у него были не плотные, а словно стеклянные, прозрачные, с тонкой сеткой светящихся жилок, и в середине каждого цветка, в чаше, набиралась капля, крупная, светящаяся изнутри ровным голубоватым светом, и эта капля медленно росла, тяжелела, а потом срывалась и падала в воду с тихим, музыкальным звоном, и тут же на её месте начинала набираться новая.

Цветов было много, десятки, по обоим берегам, и все они звенели вразнобой, и над ручьём стоял тихий, переливчатый перезвон, будто кто-то развесил над водой стеклянные колокольчики и пустил между ними ветер.

Вокруг них кипела жизнь, мелкая, я заметил её не сразу, а когда пригляделся. У оснований стеблей, там, где сорвавшиеся капли не долетали до воды и собирались в лужицы, копошилась всякая мелочь. Что-то вроде полупрозрачных улиток медленно ползало по стеблям и слизывало подсохший налёт. Крошечные жучки, размером с рисовое зерно, светящиеся точками, как ожившая пыль, кружили над каплями и садились на них, пили и улетали потяжелевшие, отсвечивая брюшками. У самой воды, в тени листа, сидела лягушка, прозрачная, как и всё тут, и внутри неё ровно билось крошечное сердце-источник, и она не квакала, а тихо звенела в такт цветам, в одной ноте с ними, и я понял, что весь этот перезвон над ручьём не только от цветов, что в нём участвует каждая мелкая тварь, кормящаяся здесь, и что это не просто красивое место, а целый маленький мир, замкнутый сам на себя, живущий с одного ручья и горстки стеклянных цветов.

— Красиво, — выдохнул я, и это слово вырвалось само, потому что за двое суток в этом мире я видел много страшного и почти ничего красивого, и эта поляна у воды ударила меня именно тем, что была беззащитно, незаслуженно красивой.

— Слёзоцвет, — сказала Эхона, и голос у неё стал тише, мягче, без сафарной бодрости. — Растёт только там, где чистая вода встречается с сильным потоком Эхо. Большая редкость. Он собирает энергию из воды и воздуха, копит её в этих каплях и роняет обратно в ручей, очищая его. Где растёт слёзоцвет, там вода чистая, всегда. Можешь пить без опаски, и эта вода чище, чем та, что ты пробовал до этого.

Я смотрел на звенящие цветы, на падающие светящиеся капли, и что-то в груди отпускало, медленно, как разжимается кулак, который ты держал сжатым так долго, что забыл, каково это, держать ладонь открытой.

— Капля, — сказал я тихо.

— Что?

— Жумбик. Я звал его Каплей сначала. Когда он был маленький, голубой, и катался за мной шариком. — Я смотрел на голубоватые капли, набухающие в стеклянных чашах, и они были один в один того цвета, того света. — Вот на это похоже. На эти капли. Если бы я увидел это раньше, я бы, наверное, и имя другое придумал.

Эхона помолчала.

— Жумбик лучше, — сказала она наконец, и в голосе была улыбка. — Капля это грустно. А Жумбик это Жумбик. Ему идёт.

Я опустился на колено у воды, потянул с плеча бурдюк, развязал шнурок на горловине. И в этот момент звон над ручьём изменился, сбился, как сбивается ритм у оркестра, когда дирижёр поднимает руку. Несколько цветов рядом со мной перестали звенеть, замерли с недопавшими каплями, и я почувствовал кожей, затылком, тем древним местом в основании черепа, которое просыпается раньше мыслей, что я больше не один.

— Леон, — сказала Эхона очень тихо и очень плавно. — Не двигайся. Вообще. Замри.

Я замер с бурдюком в руке, наполовину опущенным в воду, и медленно, не поворачивая головы, повёл глазами вверх по течению, туда, куда смотрела она.

Оно пило на другом берегу, шагах в тридцати.

Сначала я увидел только размер. Оно было огромным. Не как Искражор, та была с лошадь, крупная, но соразмерная. Это было больше. Длинное, низкое тело стелилось вдоль берега метров на пять, может, больше, и стояло оно на шести лапах, тонких в сравнении с телом, согнутых под острым углом, как у богомола, и оканчивающихся не лапами даже, а чем-то вроде когтистых вил, которые впивались в землю и держали тушу над водой. Шкура у него была странная, я не сразу понял, что в ней не так, а потом понял: она была почти прозрачная, как у глубоководной рыбы, и сквозь неё просвечивало то, что было внутри, тёмные тяжи мышц, сетка чего-то светящегося, что пульсировало в такт, и в глубине груди, под рёбрами, которых не было, а был сплошной хрящевой щит, горел источник, крупный, размером с человеческую голову, наливаясь и угасая медленным глубоким светом цвета остывающего железа.

Голова у твари была длинная, безглазая, оканчивающаяся не пастью, а пучком тонких отростков, гибких, как щупальца, и сейчас этот пучок был опущен в ручей, тварь не пила в обычном смысле, она цедила воду через отростки, втягивала, и я видел, как по прозрачному горлу прокатываются волны проглоченного, как поднимается светящаяся струйка туда, внутрь, к источнику.

Я не дышал.

Глава 5

Рука, держащая бурдюк наполовину в воде, начала затекать первой. Сначала запястье, потом предплечье, тупая ноющая тяжесть поползла к локтю, и я знал, что ещё минута, и пальцы сами разожмутся, бурдюк качнётся, плеснёт вода, и тогда. Я не давал себе додумать, что тогда. Я держал руку. Холодная вода ручья обтекала кисть, грязь берега холодила колено, по виску медленно, щекотно, нестерпимо полз пот, и я не мог его смахнуть, не мог даже моргнуть лишний раз, потому что в тридцати шагах от меня стояло пятиметровое существо, которое цедило воду и которому, чтобы превратить меня в светящуюся струйку у себя в горле, не нужно было даже разворачиваться.

Я считал его отростки, чтобы не сойти с ума от неподвижности. Двенадцать. Двенадцать гибких щупалец, и каждое жило отдельно, шевелилось, перебирало воду, как пальцы перебирают струны, и через прозрачную плёнку горла я видел, как поднимается проглоченное, толчками, в ритме, и этот ритм совпадал с медленным наливом и угасанием источника под хрящевым щитом груди, цвета остывающего железа, размером с человеческую голову.

Одна из шести лап-вил вдруг переступила. Подалась вперёд, к моему берегу, воткнулась когтями в землю на полметра ближе, и туша чуть сместилась, наклонилась, доставая отростками до глубокого места, и сердце у меня упало куда-то в живот, потому что теперь между мной и тварью было не тридцать шагов, а двадцать пять, и она продолжала пить, неторопливо, обстоятельно, как будто впереди у неё была вечность, и она была права, вечность была у неё, а не у меня.

— Что это, — выдохнул я одними губами, не шевеля ничем, кроме них.

— Тихо, — так же беззвучно ответила Эхона, и она больше не была егерем на сафари, шляпа, бинокль, бодрость, всё это слетело, она стояла рядом и смотрела на тварь, и я впервые видел на её лице настоящую тревогу. — Это сточник. Падальщик высокого ранга. Он чистит ручьи. Пьёт грязную воду, грязное Эхо, всё, что копится в потоках, гнильё, остатки боёв, мёртвую энергию. Он не охотник, Леон, слышишь? Он не нападает на живое первым. Если ты не дёрнешься, он процедит свою воду и уйдёт.

— Какой уровень?

Пауза.

— Не вижу до конца. Сенсоры после перезагрузки врут. Но не меньше сотого. Может, больше. Это не Искражор. Это в разы выше всего, что ты видел. Если он на тебя посмотрит, тебя не спасёт ни кинжал, ни хитрость, ни я. Поэтому мы делаем единственное, что можем. Мы стоим. И ждём.

Я стоял. Бурдюк наполовину в воде, колено в холодной грязи берега, рука затекает, держа неудобный вес, и я не шевелил ею, потому что в тридцати шагах цедила воду тварь пятнадцатого ранга, у которой источник был размером с мою голову, и эта тварь могла меня не заметить, только если я буду неотличим от камня, от коряги, от части пейзажа.

И тут я вспомнил то, что Эхона роняла мне раньше, обрывками, между делом. Что одарённые чувствуют друг друга по фону, по эхо-следу, по давлению присутствия. Что чем сильнее существо, тем отчётливее его видят и тем отчётливее оно видит других. А я не фонил. У меня не было фона. Ноль Эхо, пустой колодец. Для твари, которая видит мир через потоки энергии, через свечение чужих источников, я был не камнем даже, а дырой, провалом, пустым местом, на котором не за что зацепиться взгляду, которого у неё, кстати, и не было.

Я не стал говорить этого вслух. Я просто понял, тихо, для себя, что у меня есть одно преимущество, единственное, и оно сейчас работает, прямо в эту секунду, и работает оно ровно потому, что я никто и у меня ничего нет.

Сточник процедил последнюю порцию воды. Пучок отростков поднялся из ручья, стряхнул капли, которые упали и зазвенели по слёзоцветам, и тварь медленно, плавно, переставляя свои шесть согнутых лап с той же бесшумностью, с какой двигались мои котята, развернулась всем своим прозрачным пятиметровым телом и пошла прочь, вверх по течению, вдоль берега, и синие вязы расступились перед ней и сомкнулись за её спиной, и через минуту звон над ручьём выровнялся, цветы один за другим снова начали ронять капли, и распадок опять стал просто красивым местом у чистой воды.

Я выдохнул. Долго, рвано, и понял, что всё это время почти не дышал.

— Он ушёл, — сказала Эхона, и в её голосе было облегчение, и ещё что-то, задумчивое. — Он прошёл в двадцати шагах от тебя и не заметил. Не учуял. Падальщик сотого уровня, который чует мёртвую энергию за километр, прошёл мимо тебя и не понял, что ты тут есть.

— Потому что во мне нечего чуять, — сказал я тихо, и наконец вытащил из воды бурдюк, и руки чуть дрожали. — Я пустой. Он ищет энергию, а во мне её нет.

Эхона смотрела на меня, и в её зелёных глазах опять появилось то выражение, внимательное, считающее, которое я уже видел у пролома руин. Она открыла рот, как будто хотела что-то сказать, что-то важное, и я внутренне напрягся, потому что почувствовал, что мы стоим на краю чего-то большого.

А потом она закрыла рот.

— Потом, — сказала она. — Это разговор не на берегу, где только что был сточник и может прийти ещё один. Набирай воду и пошли. У тебя пятнадцать минут до того, как Ариэлла соберёт котят и решит, что ты покойник.

Я не стал спорить. Опустил бурдюк глубже, и вода пошла внутрь с тихим бульканьем, холодная, чистая, и я придержал горловину, давая ему наполниться до отказа. Пока он набирался, я смотрел на слёзоцветы, на падающие капли, и думал о том, что в этом мире, который двое суток только и делал, что пытался меня убить, нашлось наконец одно место, ради которого стоило не умереть.

Когда бурдюк налился, тугой, тяжёлый, литра на три, я завязал горловину, перекинул шнурок через плечо, и наклонился к самой воде, и напился сам, прямо из ручья, в ладони. Вода была ледяная, ломила зубы, и чище всего, что я пил в своей прошлой жизни, и Эхона была права, дома из крана так не текло никогда.

А потом, выпрямляясь, я заметил кое-что у самого края воды, под ближайшим слёзоцветом.

Капли, которые цветок ронял, падали не только в ручей. Часть их попадала на широкий плоский лист у основания стебля, и там, в углублении листа, скопилась маленькая лужица светящейся голубоватой жидкости, чистой эховоды, той самой, сгущённой, концентрированной, которую слёзоцвет цедил из потоков сутками. И эта лужица светилась мягко, ровно, и от неё едва ощутимо тянуло тем же, чем тянуло от тёплого камня руин, только наоборот, не пустотой, а наполненностью.

— Эхона, — сказал я. — А вот это что? Эта лужа на листе.

Она проследила за моим взглядом, и я увидел, как она замерла.

— Это, — сказала она медленно, — концентрат. Слёзоцвет копит чистое Эхо в листьях, когда воды слишком много. Капля такого концентрата стоит как недельный заработок охотника. Это считай чистая энергия, дистиллированная, без примесей. Маги её пьют, чтобы быстрее восстановить запас. Целители на ней заживляют то, что обычным регеном не берётся.

Целители.

Я подумал об Ариэлле, о её перетянутом окровавленной полоской боке, о том, как она припадала на залеченную ногу, о том, что она на донышке и ей нечем себя поднять, потому что в руины ей нельзя, а живой лес из неё тянет почти так же.

Я снял с плеча бурдюк, отвязал горловину, отлил немного воды в ладонь, выплеснул, чтобы освободить место. Потом, осторожно, двумя пальцами наклонил плотный лист слёзоцвета и слил светящуюся лужицу внутрь, в воду, и эховода смешалась с обычной, и весь бурдюк изнутри засветился слабым голубым светом, как будто я поймал в него кусочек луны.

Эхона смотрела на меня, и сафарная шляпа, которая успела вернуться ей на голову, отбрасывала тень на верхнюю половину лица, и из этой тени её зелёные глаза глядели на меня с выражением, которого я у неё ещё не видел, и я не смог его прочитать, и поэтому отвернулся и пошёл назад, на юго-запад, к мёртвой зоне, к серым стенам, к дому.

— Леон, ты молодец» — сказала она мне в спину.

Я не ответил. Я шёл через синий лес, мимо тёплых эховязов с прожилками света под корой, нёс на плече бурдюк с водой и кусочком пойманной луны, и над ручьём за моей спиной звенели стеклянные цветы, роняя в воду светящиеся слёзы.

И всю дорогу я думал о сточнике.

Не о том, как он был страшен, хотя он был страшен. А о том, как он прошёл в двадцати шагах и не заметил меня. Двое суток этот мир объяснял мне, на разные лады, разными способами, что я никто. Ноль Эхо, ноль уровней, пустой колодец, обуза, ходячий труп с отсрочкой. Пустота. Я привык думать о своей пустоте как о приговоре, как о дыре, в которую утекает любая надежда стать тут хоть кем-то.

А сегодня у ручья эта самая пустота спасла мне жизнь.

Падальщик пятнадцатого ранга, который чует мёртвое Эхо за километр, для которого весь лес светится чужими источниками, как ночной город огнями, посмотрел в мою сторону и увидел пустое место. Не врага, не добычу, не камень даже. Ничего. Дыру в ткани мира, на которой не за что зацепиться. И прошёл мимо.

Я не знал ещё, что с этим делать. Я не знал, можно ли это превратить из случайной удачи в инструмент, можно ли научиться этим пользоваться, можно ли на этом построить хоть что-то, кроме умения вовремя замереть и не обмочиться. Но впервые за двое суток моя пустота перестала быть только проклятием. У неё обнаружилась вторая сторона, и эта вторая сторона меня одновременно грела и пугала, потому что от вещей, у которых две стороны, всегда непонятно, чего ждать.

«Ты притих,» сказала Эхона осторожно.

«Думаю.»

«О сточнике?»

«О себе.»

Она не стала допытываться, и я был ей за это благодарен. Граница живого и мёртвого встретила меня резко, как и в прошлый раз, синева вязов оборвалась, под ноги лёг серый пепел, и впереди, за чёрными стволами, проступили серые стены руин, и под обугленным деревом на краю поляны я разглядел светлое пятно, Ариэллу, она сидела всё так же, прямо, с закрытыми глазами, с рыжим котёнком на коленях, и не ушла, хотя, наверное, уже досчитала свои полчаса и начала считать заново.

Я прибавил шагу. Не потому что боялся не успеть. А потому что мне вдруг захотелось поскорее отдать ей эту воду и увидеть лицо, когда она поймёт, что в бурдюке.

Ариэлла открыла глаза, когда я был ещё шагах в двадцати, и дальше следила за мной молча, не поворачивая головы. Я опустился рядом и протянул ей бурдюк.

— Держи. Только осторожно, она ледяная.

Она отпила. И замерла, не опустив бурдюк, с водой во рту, и глаза у неё медленно расширились, а потом она всё-таки сглотнула и заглянула внутрь, в горловину, откуда сочился слабый голубой свет.

— Тв влил в воду то, за что в Серых землях убивают, не спрашивая даже имени напоследок.

— Там были цветы у ручья, — сказал я. — Высокие, стеклянные, со светящимися каплями. На листьях у них собиралось что-то вроде светлой жижи. Я зачерпнул вместе с водой. По твоему лицу вижу, что не зря.

Она опустила бурдюк и смотрела на меня так долго, что мне сделалось неуютно.

— Слёзоцвет, — сказала она наконец. — Ты набрал эховоду со слёзоцвета и развёл её в питьё. — Она качнула головой, будто отгоняя мысль, которая не желала укладываться. — Ты понимаешь, что ты сделал? Это не вода с добавкой. Это чистая сила. Я бы за каплю такого работала полгода. Знаешь, тут за меньшее перерезают глотки. А ты раздаёшь, будто тебе не жалко. Я пока не поняла, дурак ты или кто-то, кому я ещё не подобрала названия. Но обычный человек так не поступает.

Я молча кивнул.

Эхона у меня в голове хмыкнула, но влезать не стала, и я был ей за это благодарен.

Ариэлла пила дальше, медленно, и я смотрел, как с неё сходит этот бесконечный день. Сначала разгладилась складка между бровями, которую она держала, как держат боль. Потом опустились плечи, всё время подтянутые к шее. Дыхание стало глубже, ровнее, и она сама на этом запнулась, будто отвыкла дышать так, чтобы не отдавало в рёбрах.

«А целитель-то непростой, — заметила Эхона, и в её голосе был тот спокойный интерес, с каким она разбирала тварей. — Я только сейчас рассмотрела её как следует, пока она расслабилась. Источник глубокий, чистый, оформленный. Её не зря держали в отряде. Из неё просто вычерпали всё до дна, оттого и слабость. Дай ей восстановиться, и через сутки она будет опаснее половины тех, кто её бросил. Интересно, почему ее решили замочить? Она сильнее, чем кажется.»

«Это к чему?»

«К тому, что ты, сам того не зная, поднял на ноги не обузу. Я бы на твоём месте этому радовалась. И следила за тем, на чьей она окажется стороне, когда встанет.»

— Лучше? — спросил я вслух.

— Лучше. — Она закрутила бурдюк, отпив половину. — Остальное оставлю. И котятам нужно. — Помолчала и добавила. — Спасибо.

Слово вышло у неё тяжело, с заминкой, будто она давно им не пользовалась. И именно поэтому я ему поверил больше, чем поверил бы лёгкому.

Небо тем временем темнело. Заката в Серых землях я еще не видел, солнце пряталось за вечной серой пеленой, но пелена густела, наливалась, и тени под обугленными деревьями сливались в сплошную черноту. Ночь была близко.

— Надо решать, где ночевать, — сказал я. —В руины тебе нельзя. Значит, остаёмся на границе. Ты снаружи, под стеной, где зона тебя уже не достаёт. Я внутри, в шаге от тебя. И разведём костёр.

— Костёр нельзя, — сказала она сразу. — Свет, запах дыма. На краю мёртвой зоны его будет видно издалека. Сюда сбежится всё, что ходит по ночам голодным.

Я хотел возразить, но Эхона опередила.

«Не сбежится, если развести с умом, — сказала она быстро. — Не на открытом месте, а в самом проломе, у камня. Зона глушит всё, что фонит, и свет огня в том числе, для тех, кто чует не глазами, а нутром. А ночью тут почти все охотятся именно так. Скажи ей.»

— А если развести его прямо в проломе, у стены? — сказал я. — Тут ведь всё гаснет, ты по себе чувствуешь, как из тебя тянет. Огонь для того, кто ловит Эхо, тоже светится. Спрячем его в мёртвой зоне, и она проглотит это свечение вместе со всем остальным. Дым останется, тепло останется. А для того, кто ищет нас по силе, нас словно и нет.

Она прищурилась, смерила меня долгим взглядом, и я почти услышал, как она пересчитывает.

— Сработает, — сказала наконец. — Огонь у самого камня. Тогда нас учуют только те, кто идёт на свет и на запах, а таких ночью немного. — Она поджала губы. — Слушай, попаданец. Ты тут двое суток, а рассуждаешь про наше Эхо так, будто с ним вырос. Меня это, честно говоря, настораживает.

— Меня тут многое настораживает, — сказал я. — С утра я то горю, то меня бьёт током, то я потрошу кошку голыми руками. Привыкаю понемногу. И ты привыкай, что я быстро соображаю. Это всё, что у меня есть. Силы нет, Эхо нет. Остаётся голова.

Дрова я набрал в выжженной части, и это оказалось тяжелее, чем я думал. Днём, рядом с Ариэллой, мёртвый лес был просто мёртвым лесом, неприятным, но понятным. А в одиночку, в сумерках, он стал другим. Каждый чёрный обугленный ствол превратился в чей-то силуэт, каждая тень за ним — в возможную тварь, и я ломал сучья, не сводя глаз с темноты между деревьями, уши работали сами по себе, отдельно от меня, вздрагивая от каждого шороха пепла под собственными ногами. Сухие ветки ломались с треском, который в этой ватной тишине казался выстрелом, и я морщился от каждого, замирал, ждал, и шёл дальше.

Один раз мне показалось, что в глубине выжженного леса что-то мелькнуло, низкая быстрая тень, метнувшаяся от ствола к стволу, и я застыл с веткой в руке, и сердце ударило в рёбра так, что отдало в горло.

«Не дёргайся, — сказала Эхона, шагая рядом тёмным силуэтом. — Это пепловый сквозняк гоняет золу. Тут пусто, я слежу. На двести шагов вокруг ничего крупнее жука. Огонь Искражор выжег это место дотла, тут даже падальщику нечем поживиться, не то что хищнику. Дыши.»

«А если ты ошибаешься? У тебя половина сенсоров не работает.»

Глава 6

«Если я ошибаюсь, ты узнаешь об этом первым, обещаю. Но я не ошибаюсь. Тут мёртвая земля. Самое безопасное место на много шагов вокруг, потому что есть нечего и прятаться негде. Набирай свои деревяшки и пойдём, пока твоя целительница не решила, что тебя уже доедают.»

«Тебе легко говорить. Тебя-то не съедят.»

«В этом, пожалуй, единственный плюс моего положения. Хотя, если съедят тебя, я даже не знаю, что станет со мной. Так что, считай, я тоже заинтересованное лицо.»

От этой мысли мне почему-то стало чуть спокойнее. Не потому что Эхона за меня переживала, в этом я уверен не был, а потому что у неё была своя ставка в этой игре, пусть и непонятно какая, и значит, она не станет врать. Я наломал ещё сучьев, набрал охапку вдвое больше, чем нужно, лишь бы не возвращаться сюда второй раз, и пошёл обратно, к проблеску, который оставил у пролома.

Огниво нашлось у Ариэллы на поясе, кремень и кресало, затёртые до блеска, явно знавшие сотни костров. Она объяснила, как держать и куда бить, но одно дело слушать, другое делать, и я бил то слишком слабо, то мимо, и искры сыпались красивым бесполезным снопом, гасли в воздухе, не долетев до растопки, и я ободрал костяшки о камень, выругался сквозь зубы и начал заново.

— Не маши, — сказала она, наблюдая. — Коротко чиркни, скользящим движением, и сразу убирай руку. Ты не дрова рубишь.

Я чиркнул коротко, скользящим. Сноп искр упал точно в труху обугленной коры, одна зацепилась, затлела крошечной оранжевой точкой, и я замер, не дыша, наклонился и осторожно подул, как на что-то живое, и точка разрослась, лизнула щепку, встала первым дрожащим язычком. Я подкармливал его щепой, сначала мелкой, потом крупнее, и он окреп, выпрямился, затрещал.

Глупо, наверное, но когда огонь занялся, я почувствовал что-то вроде гордости. Двадцать восемь лет я прожил в мире, где тепло включалось поворотом ручки, а огонь был картинкой на экране, и ни разу за всю жизнь мне не пришлось добывать его самому. А вот теперь сижу на корточках в проклятых руинах чужого мира и грею ладони над огнём, который высек собственными ободранными руками из камня и железа. Маленькая победа. Но в моём положении других пока не выдавали, и я брал, что дают.

Котят мы перенесли поближе к теплу. Рыжий растянулся пузом кверху, раскинув лапы, бесстыже, как умеют только те, кто чувствует себя в безопасности, и в свете костра было видно, как у него подрагивают усы и как по подушечкам лап даже во сне нет-нет да пробегает мелкая искорка. Потом он перевернулся, подполз ко мне, ткнулся головой в бедро, требовательно, и затих, и я машинально опустил руку и почесал его за ухом, и он заурчал, и урчание было странным, с тихим электрическим потрескиванием в глубине, будто внутри у него что-то слабо искрило в такт.

Молчун устроился чуть в стороне, прижавшись боком к Жумбику, и этим двоим, похоже, тепло было нужно меньше, чем общество. Жумбик в свете огня просвечивал, и видно было, как переливаются в нём три свечения, голубое, оранжевое, зелёное, и как темнеет провал на месте четвёртого, и от этого провала мне всё ещё было не по себе, как от лунки на месте выбитого зуба, которую язык находит сам. Я смотрел, как через его прозрачное тело проходят медленные волны, как доверчиво вжимается в эту голубую массу осиротевший котёнок, и думал о том, что сутки назад этот самый Жумбик был хищным голодным комком, который сожрал бы всё, до чего дотянется, а теперь грел чужого детёныша лучше любого костра.

— Странная у тебя семья, — сказала Ариэлла, глядя на эту картину. — Слизь без половины себя, два электрических котёнка и хромая в придачу.

— Зато своя, — сказал я. — Я её не выбирал, она набралась сама. Но другой у меня тут нет, так что эта подходит.

Огонь стоял между нами, она снаружи у стены, я внутри, и впервые за весь день никуда не нужно было идти, ни от кого убегать, ничего решать сию минуту. И в этой передышке, в тепле, что-то у неё ослабло, и она заговорила сама.

— Нас было шестеро, — сказала она, глядя в огонь. — Полный рейд: те, кто держит, те, кто бьёт, тот, кто колдует, и я. Целитель. — Усмехнулась, нехорошо, куда-то внутрь себя. — Знаешь, как держат целителя в отряде? Берегут. Кормят с лучшего куска, ставят в середину, прикрывают со всех сторон. И при этом ни на секунду не забывают, что ты не из их теста. Ты не бьёшь, не добиваешь, не тащишь на себе схватку. Ты обслуга. Полезная, дорогая, но обслуга. А обслугу терпят ровно до тех пор, пока она окупается.

Я не стал перебивать. Я слушал и молчал, и было в этом молчании что-то неловкое, потому что я-то знал чуть больше, чем ей казалось. Я видел их. Издалека, из этого самого пролома, когда всё случилось. Видел светлую косу, серебряные браслеты, видел, как её толкнул здоровяк, как она осталась лежать. Тогда я не знал ни кто она, ни кто они. Теперь знал имя. И сидел, слушал её версию того, чему сам был свидетелем, и не говорил об этом ни слова, потому что не представлял, как объяснить, откуда я там взялся и почему не вмешался.

— Я не сразу поняла, что меня собираются убрать, — сказала она. — Это приходит не вдруг. Сначала мелочи. Перестают шутить при тебе. Замолкают, когда подходишь. Делятся на привале по двое, по трое, и тебя в эти двойки уже не зовут. Я списывала на усталость, на нервы, на что угодно. А потом подслушала. Случайно, у воды. Двое наших обсуждали, как меня… — она запнулась на слове, — как от меня избавиться. После вылазки. Тихо, чтобы остальные думали, что меня забрала тварь или разлом. Целитель пропал в Серых землях, обычное дело, никто не ищет.

Огонь потрескивал. Она крутила браслет на запястье, туда-сюда, и я понял, что это привычка, то, что руки делают сами, когда внутри тяжело.

— Знаешь, что самое мерзкое? — сказала она. — Я ведь так и не поняла до конца, за что. То ли я слишком много знала, то ли просто кому-то не понравилось, как я смотрю, то ли делёж добычи не сходился, если меня вычесть. Я перебирала это потом не нашла причины, которая стоила бы человеческой жизни. Видимо, причины и не было. Просто решили, что без меня им будет проще, и всё.

— И они не стали ждать вылазки, — сказал я. Тихо, не вопросом. Потому что я видел, чем кончилось, и знал, что вылазки не было.

Она посмотрела на меня, чуть удивлённо, будто я угадал то, чего не должен был.

— Не стали, — сказала она медленно. — Подвернулось раньше. Сначала на меня кинулась наша же, тёмная, с клинками. Та, что ходила в инвизе. Я её даже не почувствовала, целитель, у меня чутьё на раны, а не на убийц за спиной. Должна была умереть прямо там, не поняв, от чьей руки. — Она качнула головой. — Но не умерла. Что-то случилось у меня за спиной, что-то быстрое, я толком и не разглядела. Тёмная просто… исчезла. А следом нас накрыло появление кошки, и стало уже не до меня.

Она замолчала, и я видел, как у неё дёргается жилка на шее.

— Когда появилась Искражор, отряд сорвался бежать, — сказала она ровно, слишком ровно, как говорят о том, что болит. — Все. Разом. И вот тут они уже не таились. Здоровяк, пробегая, ударил меня плечом, специально, я видела его лицо, он не споткнулся, он метил. Сбил с ног, нога хрустнула, я осталась лежать. Им так даже удобнее вышло, чем по плану: не пришлось пачкать руки. Раненый целитель на земле — отличная приманка. Кошка отвлечётся на лёгкую добычу, а они выиграют время уйти. С точки зрения тактики безупречно. Не подкопаешься.

«Не врёт, — тихо сказала Эхона, без подколки. — Ни словом. Я там была, ты там был, мы это видели своими глазами, помнишь? Всё, как она говорит. И знаешь, что важно, Леон? Она не знает, что ты видел. Она просто рассказывает чужому человеку то, о чём, я думаю, считается довольно личным. Это не жалоба у костра. Это доверие. Не разменяй его.»

Я подумал и спросил не про то, как её бросили. Про это всё было сказано, да я и сам видел.

— А зачем ты вообще с ними шла дальше? — спросил я. — Если уже знала, что тебя хотят убрать. Это же верная смерть.

Она молчала долго, и я видел, как у неё внутри качаются весы.

— А мне некуда было деваться, — сказала она наконец, и закрыла это мягко, но плотно, как закрывают дверь в комнату, куда не водят чужих. — Длинная история, не на сегодня. Скажу только, что есть место, куда мне очень нужно попасть. И человек. А идти туда одной через Серые земли — самоубийство быстрее и вернее, чем идти с теми, кто хочет тебя убить потом. Отряд был способом дойти. Я знала, что рискую. Просто думала, что у меня больше времени.

— Хорошо, — сказал я и не стал давить. — Не на сегодня так не на сегодня. Захочешь — расскажешь. Не захочешь — переживу. Я не из тех, кто тянет клещами.

Я поворошил щепки.

— Но бросать тебя я не собираюсь, — сказал я. — И сразу, чтобы ты не придумывала лишнего: не из доброты. Какая тут доброта. Просто один я в этом мире и недели не протяну. А с тобой, со слизью, с этими двумя у меня есть шанс. Глупо разбрасываться теми немногими, кто рядом, когда ты и сам гол. Это не благородство. Это здравый смысл. А здравого смысла я стараюсь держаться.

Она смотрела на меня через огонь, и лицо у неё было уже не такое замкнутое, как днём.

— Вот этому верю, — сказала она. — Скажи ты про доброту, я бы решила, что врёшь. Доброте в Серых землях нет места. А расчёту есть. Расчёт честный.

— Значит, договорились на расчёте, — сказал я.

— Договорились. — Она помолчала и сама толкнула разговор дальше. — А ты теперь рассказывай. Про свой мир. Я тебе своё отдала, теперь твоя очередь. Иначе нечестно.

«Про меня нельзя, — напомнила Эхона. — Остальное говори сколько хочешь.»

И я рассказал. Про город, где людей больше, чем во всех Серых землях, и где они боятся не того, что их съедят, а того, что опоздают и окажутся хуже соседа. Про вечера, которые я проводил в выдуманных мирах, потому что там я что-то значил, вёл за собой людей, был кем-то, а в своём собственном был одним из миллионов и не значил ничего.

Она слушала, не перебивая. А когда я замолчал, сказала, медленно складывая по кусочку:

— То есть дома ты прятался в выдуманных мирах, потому что настоящий был пустой. А тебя взяли и бросили в мир, который ты поначалу принял за такую же игру. Только здесь умирают по-настоящему. И ты впервые ожил.

По спине у меня прошёл холодок, потому что она за один вечер разобрала меня точнее, чем я сам себя за всю свою жизнь.

— Зло над тобой пошутили, — сказала она.

— Зато не скучно, — ответил я, и она тихо фыркнула, и это фырканье было первым тёплым звуком, который я услышал от неё за весь день.

Эхона появилась беззвучно, и я повернул голову, и едва не выронил щепку.

Она сидела по ту сторону костра, чуть позади Ариэллы, там, куда смотрел только я. И в первое мгновение я не понял, что на ней надето, потому что на ней не было ничего из того, что можно назвать тканью, ни шва, ни кромки, ни складки. На ней был свет. Живой, текучий, он не лежал на теле, как лежит одежда, а стекал по нему, медленно, непрерывно, тонкими переливающимися струями, как вода по наклонному стеклу, как мёд, который льётся и никак не прольётся до конца. Струи брали начало где-то у плеч, сбегали вниз по ключицам, по груди, расходились, сходились снова, и там, где они сгущались, свет становился плотнее, гуще, почти осязаемым, прикрывая ровно столько, чтобы это нельзя было назвать наготой, и ровно настолько мало, чтобы это было хуже всякой наготы, потому что нагота — это нагота, а вот эта вечно ползущая, вечно соскальзывающая граница света и кожи держала на самой грани, и взгляд цеплялся именно за грань, за то место, где свет вот-вот соскользнёт совсем и не соскальзывает, держится каким-то чудом, каждую секунду обещая сорваться и каждую секунду обманывая.

Свет жил. Он дышал вместе с ней, медленно пульсировал, то разгораясь ярче, то притухая, и в этом ритме было что-то от прилива, от чего-то очень древнего и очень женского, что включается в голове само, помимо воли, помимо разума. Блики ложились на её кожу двойные: снизу, от моего костра, — тёплые, рыжие, живые, ползущие по линии бедра и ниже живота; сверху, от самого наряда, — холодные, голубоватые, текущие по плечам и шее. И там, где тёплое встречалось с холодным, на изгибе талии, на внутренней стороне руки, кожа будто светилась изнутри, и я поймал себя на том, что разглядываю этот стык цветов так пристально, будто от него зависит моя жизнь, и заставил себя поднять взгляд выше, к лицу, и не смог удержать его там дольше пары секунд, и он сполз обратно, предательски, сам, раньше, чем мозг успел вмешаться.