Czytaj książkę: «Детектив Крайонов. За гранью том 6»
Глава 1
— Чешир! Женя! Вы где?! — Сел рывком и схватился за голову. Голос сорвался в хрип, в основании черепа прострелило. Затылок ныл и тянул вниз.
Передо мной плыла серая стена. В спальне висели обои, в кабинете стояли книжные шкафы. Взгляд скользил по однотонной серой поверхности.
Сидел на голом матрасе с полосатым узором, на железной раме, и ждал, пока комната перестанет качаться. Секунды шли, память возвращалась кусками, проступая, как фотография в проявителе. Роман Крайонов, двадцать один год. Барон — титул за этот год пригодился реже, чем профессия. Детектив, и этим кормился честнее, чем именем.
Между лабиринтом и этой комнатой память обрывалась. От этой пустоты делалось по-настоящему страшно.
«Прости, но тебе так будет лучше.»
Это было последнее, что я услышал.
Прокручивал фразу, пытаясь определить хотя бы пол говорившего. Отчаянно хотелось вспомнить хоть что-нибудь ещё. То мерещился мужской голос, то женский; стоило вслушаться, и звучание расплывалось.
Спустил ноги на пол, и холод прошёл сквозь носки. Встал, качнулся, переждал, держась за раму кровати, и огляделся.
Голые серые стены смыкались вокруг кровати. Светился сам потолок; оглядел комнату ещё раз, выискивая что-нибудь, что помогло бы понять, куда меня притащили и как отсюда выбраться. Серая дверь сидела вровень со стеной. С моей стороны открывалось только гладкое полотно. Провёл по нему взглядом сверху вниз, надеясь разглядеть хотя бы место для ручки.
Положил ладонь на матрас. Жест давно вошёл в привычку, как у других — тереть переносицу. Психометрия, мой дар: через прикосновение она снимает с предметов чужие эмоции — страх, злость, остаток чувства, иногда последние слова, если след ярок или совсем свеж. Часто стул рассказывает о человеке больше, чем сам человек, и этот дар много раз выводил меня из тупиков.
Матрас молчал. Присел, прижал пальцы к полу — опять глухо, будто за стеклом, через которое пытаюсь достучаться, пусто. Омерзительно было чувствовать себя настолько беспомощным.
— Чешир, ты хотя бы живой тут? Отзовись, — позвал я и наклонился, заглядывая под кровать. В глазах ещё плыло; под рамой всё сливалось в тёмное пятно.
Пришлось тянуться ко второму козырю — к родовому кольцу. Дома, на территории поместья, контур держится полностью: ощущаются люди, звери, чужой пульс за стеной. За пределами имения кольцо молчит, и всё же потянулся. Окажусь на своей земле — почувствую. А так хотя бы узнаю, что меня вывезли за границу родового контура. Такую комнату в поместье я встретил бы впервые. Но отец оставил мне столько секретов, что проверить стоило и это. Часть наследства уже успел раскопать; остальное, похоже, ещё ждало своей очереди.
Кольцо молчало — значит, за пределами контура. Расстояние предстояло выяснить другим способом.
Закрыл глаза, вспоминая последнее.
Садовый лабиринт чужого поместья. Чужой праздник, то ли свадьба, то ли юбилей: шары на воротах, машины рядами, музыка, сотни нарядных людей. Мы пришли туда по следу Ксюши — Чешир вёл по запаху. Моя бывшая помощница, маг иллюзий, которая явилась ко мне ночью перепуганная, наговорила страшного и исчезла, сменив лицо. Единственная живая ниточка к тому, кто хотел меня убить. За эту ниточку и ухватился, пошёл в зелёный сумрак между стен живой изгороди. Женя шёл следом и отставал — мой друг, который до последнего требовал держаться подальше от ловушки. Гравий шуршал под ногами. За спиной захрустело, Чешир заорал «беги», я начал оборачиваться — и здесь память оборвалась. Потом в памяти вспыхивала боль от удара. Лицо того, кто бил, терялось в темноте.
Остался только голос. «Прости, но тебе так будет лучше.»
Кому — лучше? Мне? Тому, кто бил? Тем, кто вокруг?
Второе крупное похищение меня за месяц. До бешенства надоело приходить в себя там, куда меня притащили чужие люди. Что с Женей — ушёл ли он своими ногами или его держат в соседней комнате, как и меня? Что с Ксюшей — сумела спрятаться от тех, кого боялась, или они поймали её?
Повернул запястье, посмотрел на кольцо. Перстень был на месте — тяжёлый, холодный, по-настоящему дорогой мне. Тот, кто рассчитал всё до шага, сохранил его на моём пальце, словно подчёркивая: нужен сам Крайонов. Вот и ответ, насколько серьёзно за меня взялись. От этой мысли по спине прошёл холод. Жутко расчётливо со мной обошлись.
Под кроватью зашуршало.
«Ну наконец-то проснулся. А то я уже заколебался тебя охранять. — Из-под рамы выбрался Чешир, выгнул спину долгой дугой и встряхнулся от носа до хвоста. — Я вообще-то в телохранители к тебе не нанимался. У меня и условия контракта другие: миска, паштет и неприкосновенность.»
Знакомую ленцу узнал бы из тысячи голосов. Господи, до чего же хорошо было снова слышать это ворчание. Жёлтые глаза с вертикальной щелью уставились на меня снизу.
С виду обычный породистый кот, чёрный, с белым пятном на груди — брак, из-за которого от него отказалась княжна, после чего он стал моим. На деле — единственное существо, чьи мысли я слышу и кто слышит мои. Чешир умел пропадать и материализоваться рядом со мной, повисать на моём плече так, что я не чувствовал его веса. Его отличали особенный нюх, особенное чувство юмора и совершенно животный голод.
Он смерил взглядом расстояние до кровати, присел и залез на матрас. Прошёлся по всей его длине, потоптался с дотошностью землемера, продавил лапой в двух местах.
«Жёстко. Эконом-класс. — Он развернулся на месте и улёгся точно в середину, заняв собой больше пространства, чем позволяла его комплекция. — Но раз ты встал, полежу я. Кто-то же должен поддерживать в этой камере уровень жизнедеятельности.»
— Ты меня охранял? Из-под кровати? — Сел на край матраса и подвинулся, оставляя ему место. Пружины подо мной качнулись.
«Это была стратегическая точка удержания позиций. — Он перекатился на бок и вытянул лапы, оттесняя меня с матраса. — Обзор на дверь, тыл прикрыт, противник смотрит в пустую комнату. Классика. Не путать с „прятался“, это оскорбительно. Держал периметр один, целые сутки на голодном пайке! За такое ордена дают, а мне в награду только в животе урчит. Ещё с дома жду свой завтрак! Вместо любимого единственного кота у тебя теперь попрошайка. Так что предупреждаю, боец из меня сейчас слабый. Лапы дрожат, в глазах паштет. Зато орать могу громко, это у меня от голода только крепнет. Кто войдёт — оглушу. А ты пока думай, где взять паштет.»
Он задрал заднюю лапу и принялся ожесточённо чесать за ухом. Замер, чесанул ещё раз, медленнее, прислушиваясь к себе. Он уставился на меня в ужасе.
«Рома. РОМА!!! У меня блохи! — Он затряс головой и с такой силой чесанул себя за ухом, что матрас заходил ходуном.»
— Откуда здесь блохи? — Оглядел голый пол и провёл ладонью по матрасу. — Тут даже пыли нет.
«Вот именно, откуда?! Значит, подсадили! Диверсия! Сначала память, теперь блохи! Они хотят сломать меня изнутри! — Он крутанулся, пытаясь дотянуться зубами до собственной спины, свалился на бок, вскочил. — Осмотри меня. Немедленно!! Вот здесь, за ухом. И вдоль хребта. Только аккуратно, я ослаб.»
Подвинулся к нему, раздвинул чёрную шерсть за ухом, потом прошёлся вдоль хребта.
— Нет у тебя блох, успокойся. — Прекратил осмотр и почесал его за ухом, ровно там, где он просил.
«Точно!? — Чешир замер под моей рукой и вытянул шею, подставляя другое ухо.»
— Точно, ни одной, — подтвердил я и провёл большим пальцем вдоль хребта.
«Это нервное. На почве голода. У меня тонкая организация, между прочим, за такие переживания положен двойной паёк. Организм требует компенсации и продовольствия! Нет, ты вдумайся, до чего кота довели. — Он опустил лапу и отвернулся от меня, всей чёрной спиной выражая обиду. — Я чувствую на себе блох! Я!!! У меня была комната!!! Своя… Сто пятьдесят метров… У тебя офис был меньше моего туалета, помалкивал из деликатности, но сейчас скажу. Горки с травой. Тоннели с тремя выходами. Мостики под потолком, где гулял, когда хотел подумать. Лежак из шёлка — из настоящего, его ткали по образцу, лично для меня. Княжна лично заботилась о моём воздухе!!! Понимаешь? Целая женщина княжеских кровей следила, чтобы мне легко дышалось!»
— Помню. Ту комнату как раз обыскивал, когда мне сообщили, что ты пропал. — Усмехнулся и погладил его по спине.
«Вот! Ты свидетель! — Он сел и развернулся ко мне всем корпусом, набирая обороты. — А корм! У меня была стена кормов. Основная линия, резервная линия, запасы наверху! Когда что-то заканчивалось, его спускали сверху вниз, как в приличном банке! У меня была нянечка! Личная! Две девушки ей в помощь! Дворецкий проверял мои поставки! Меня звали принцем, и это была не лесть, а констатация! — Он хлестнул хвостом по матрасу и вонзил когти в полосатую ткань. — И где я теперь? Лежу в пыли под чужой кроватью, в камере, ищу на себе блох и мечтаю о половинке паштета!»
— Тебя, между прочим, оттуда выгнали, — сказал я и снял его лапу с края матраса, чтобы самому сесть удобнее. — Из всей твоей роскоши, вместе с охраной и нянечкой.
«Не порть мне монолог фактами! — Чешир выдернул лапу у меня из-под руки и поджал её к груди. — Да, меня отдали тебе просто потому что на моей шерсти маленькое пятнышко. С тобой, конечно, остался по собственной воле, но не приписывай себе лишних заслуг. Шёлк — это шёлк, и большая комната это статус, просто разговаривать со мной умел только ты. Понимаешь меня ты один. Но имей в виду: страдаю с тех пор ежедневно. И страдания принято компенсировать. Паштетом. Запиши в протокол.»
— Тебя, кстати, звал. Почему ты сразу не вышел? Думал, что остался один, — сказал я и снял с колена прилипший чёрный волосок.
«Был в голодном обмороке. — Кот потянулся и запустил когти в матрас. — И вообще, что это за претензии? Я кот, а не собака. Хотел послушания — надо было заводить Шарика. Шарик бы тебе тапки носил и по командам бегал бы. Меня, между прочим, заперли тут вместе с тобой, и это, знаешь ли, не курорт.»
— Ладно, проехали. — Подошёл к двери и постучал костяшками по полотну, прислушиваясь к глухому звуку. — Скажи лучше: ты успел увидеть, кто меня ударил? И где мы вообще?
«Понятия не имею. Это ответ на оба вопроса сразу, экономлю твоё время. — Чешир вытащил когти из матраса и уселся, обернув хвост вокруг лап. — Видел, кто это сделал, но из меня будто высосали информацию! Голова пуста. Как и желудок, заметь, тут полная гармония. Может, это канцелярия постаралась. А где мы — у извергов. Только изверги способны морить такого кота голодом. Как вернёмся, напишу жалобу императору. Пункт первый: похищение барона. Пункт второй, основной: некормление кота. Пусть сам решает, что страшнее, в нём уверен.»
Хвост дёрнулся, и по связи на миг пропала вся ленца. Он сел на матрасе и подобрался.
«Был рядом, смотрел прямо на него — и не помню. — Он прижал уши и втянул голову в плечи. — Очнулся тут, тянусь к тому куску, а там дыра. Гладкая, аккуратная, будто вырезали по линейке. Меня обошли, понимаешь? Меня. Наверно, просто сильно устал, вот и сработало, крысы, а не люди!»
— Эй, меня тоже обошли, целиком. — Присел рядом и почесал его за ухом. — Слышал голос и не вспомнил даже пола. Мы в одной дыре сидим. Так что хватит себя грызть.
Он ткнулся лбом мне в ладонь, секунду постоял и отстранился, возвращая себе осанку. Так жалко его было, что вся эта напускная важность только сильнее щемила.
— Стало быть, вдвоём с пустыми головами. Тогда осмотрим коробку: раз нас держат вместе, будем искать вместе, — сказал я и поднялся с пола.
Пошёл вдоль стены, ведя по ней ладонью.
Поверхность оставалась гладкой и прохладной. Стена изгибалась в углах единым куском, словно комнату отлили разом. Материал казался плотнее дерева и штукатурки; надавил сильнее, пытаясь нащупать хоть неровность. От этой сплошной гладкости становилось так тесно, будто стены подступали ближе.
Чешир слез с матраса и двинулся вдоль другой стены, опустив нос к полу и принюхиваясь у каждого угла.
— Ничего? — Дошёл до скруглённого угла и ощупал стык стены и пола. Гладко, как в остальном.
«Гладко, как у них в бюджете на котов. — Чешир провёл усами по стене и фыркнул, задрав морду. — Втягиваю воздух до самого хвоста, а в носу всё равно только моя шерсть! Материал обязан пахнуть, Рома. Деревом, краской, химией! А тут носом тыкаешься, как дурак, и дальше собственной морды дело стоит.»
Дверь ощупал по краю. Полотно сидело впритык, щель тоньше волоса, петли спрятаны снаружи. Ни ручки, ни скважины, ни царапины. Объектив мог скрываться в любой точке этой серой поверхности. Осмотрел полотно, задерживаясь на каждом пятнышке.
Прижал ладонь к двери, потянулся к дару. Дверь молчала, как и всё здесь. Меня заперли в этой коробке нарочно, подобрали её под меня. Мучительно хотелось найти хоть одну промашку тех, кто всё это устроил.
— И что скажет твой нюх? Живую душу за этим полотном чуешь? — Присел у двери и провёл пальцами вдоль нижней кромки.
Чешир возник у моих ног, привстал и припал носом к щели под дверью. Втянул воздух раз, другой, замер с открытой пастью, пробуя его на вкус, как делал в самых серьёзных случаях.
«За ней давно было движение, но след уже остыл. — Он сел, посмотрел на меня снизу, и в жёлтых глазах под всей этой бравадой мелькнуло простое и честное. — Слушай, Рома. Я хочу домой. Настолько, что согласен на сухой корм. Так что когда они придут — соглашайся на любые их условия! Подписывай что дают, торговаться буду я. У меня встречный список готов: двойной паёк до полного восстановления, моё личное кресло переносится к камину, который ты построишь, и официальные извинения от жилета в письменном виде. За что — найдём. И первым пунктом по возвращении — полная миска!»
За дверью зашуршали шаги. Прервал Чешира жестом и прислушался. Кто-то шёл по коридору к нашей комнате.
Чешир мгновенно прижался к полу и утёк под кровать чёрной лентой.
«Стратегическая точка. Подстраховываю и наблюдаю. Помни про согласие на все условия от них.» Отступил к кровати и развернулся лицом к двери. Теперь между мной и тем, кто войдёт, оставалось всё расстояние комнаты.
Замок щёлкнул.
Дверь мягко отошла в сторону. В проёме стоял человек с пустыми руками.
— Роман, вы пришли в себя. Пойдёмте, поговорим по пути, думаю, вы уже насмотрелись на эти стены, — произнёс мужчина и отступил от порога, освобождая мне дорогу. Голос у него оказался негромким, ровным. Я ожидал приказа, а получил приглашение.
— Поговорим о чём? И куда мы идём? — спросил я и перевёл взгляд с его рук на лицо.
— Дорога не самая короткая, успеем обо всём, — ответил он уклончиво и повёл ладонью в сторону коридора. Ни имени, ни должности — этот человек явно не собирался представляться.
Кисти спокойно висели вдоль бёдер; я проследил за пальцами, за рукавами, ожидая, что он достанет хотя бы связку ключей. Он ждал, пока разгляжу его, и это спокойствие чертовски раздражало и заставляло смотреть внимательнее.
Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Плотный, подобранный; так держатся после долгих лет службы, когда тело привыкает быть инструментом. Короткая седеющая стрижка, аккуратные усы с проседью, тяжёлый подбородок, серые глаза, внимательно следившие за каждым моим движением. Похоже, он точно знал, что сейчас происходит. Тёмный френч строгого, почти военного покроя сидел по фигуре. На плечах и груди ровно лежала чистая ткань; знаки различия искать было бесполезно. Под френчем — чёрная водолазка. Я прошёлся по нему взглядом так, как привык проходиться по всякому новому человеку, выискивая, за что зацепиться: потёртость на манжете, чужой волос на плече, складку, выдающую привычку, — одежда выдержала осмотр. Манжеты чистые, воротник лежит ровно, всё словно только что привели в порядок. Такой же аккуратный человек мог войти следующим, и мне пришлось бы различать их по лицам.
После любого преступления у жертв спрашивают про отличительные черты нападавших: татуировки, шрамы, выделяющаяся одежда. Из этого мужчины свидетель смог бы выжать разве что возраст и усы. Он старательно делал себя обычным. Буду считать это первой зацепкой.
«Иди, иди. — Из-под кровати зашуршало; Чешир вытянул передние лапы и устроился на них мордой. — Я отсюда послушаю, через тебя, мне с моей позиции всё прекрасно слышно. А ты по дороге запоминай, где у них кухня. Это, между прочим, единственная информация в этом здании, которая представляет для меня хоть какую-то ценность. Она же должна быть тут?»
У кровати остались мои ботинки; сунул в них ноги и затянул шнурки. Мужчина придержал дверь и пропустил меня вперёд, словно гостя. Плечи сами расправились. Было неприлично приятно, что со мной снова обращаются как с человеком. Уже в коридоре поймал себя на этом и решил пока следить за его учтивостью внимательнее. Пока всё складывалось дружелюбно — посмотрим, что будет дальше.
Выйдя, я обернулся: моя дверь оказалась единственной во всём узком коридоре. Через секунду за мной вышел провожатый и пошёл чуть впереди, показывая направление. Принялся считать повороты и пролёты — на случай, если однажды придётся проделать этот путь обратно одному и быстро.
Глава 2
Коридор удивил меня настолько, что пришлось заново вспомнить последний поворот.
Готовился к бетону, к решёткам на лампах, к казённой зелёной краске до середины стены — ко всему, что в моём представлении прилагалось к тайной тюрьме. А получил тёмный камень: глубокий, почти чёрный, с тем мягким влажным блеском, какой бывает у гальки на дне ручья. Вдоль стен через равные промежутки стояли живые растения в массивных кадках — крупные, с тугими тёмно-зелёными листьями, ухоженные. Свет шёл снизу, тёплыми полосами вдоль пола, и поднимался по стенам мягким сиянием. Я прошёлся взглядом по потолку и по полу. Светился сам камень, изнутри; источник прятался в толще стен. Интересная технология или магия, такое видел впервые. Чертовски любопытно, как им удалось заставить камень светиться.
«Зелень настоящая. Это я тебе говорю как эксперт. — На слове „зелень“ кот протянул мысленное „м-м“, и я едва удержался от ответа вслух. Прикусил губу, пропуская вперёд провожатого. — До моей прошлой комнаты далеко, конечно, но уже хоть что-то.»
Я шёл, смотрел и ждал, пока незнакомец заговорит. Проходя мимо стены, словно оступившись, тронул её кончиками пальцев — глухо. У следующего поворота, нагнувшись поправить задник ботинка, прижал ладонь к полу — тоже глухо. А дальше навстречу попалась дверь с латунной ручкой, и задел её рукавом, коснувшись металла на какие-то полсекунды, — и под латунью наконец шевельнулось живое. Слабый, истёртый тысячами прикосновений след: утро, кофе, бумажная работа. От облегчения до смешного хотелось рассмеяться, но лицо удержал. С даром всё было в порядке. А вот стены и пол глушили отклик, нарочно и тщательно. Видимо, эта дверь уже находилась в той части периметра, куда допускали людей, которым доверяли. От этого знания мне стало одновременно легче и тревожнее. Слишком уж тщательно здесь подготовились к чужим дарам.
Одна из дверей по правой стене была приоткрыта, и я, проходя, заглянул в щель краем глаза. Просторный зал с матами на полу, двое в серой форме отрабатывали что-то рукопашное — медленно, раскладывая движение на части, как разбирают механизм. Третий стоял в стороне, у дальней стены, и над его поднятой ладонью висел, медленно вращаясь, шар тусклого голубоватого света. Все трое продолжали упражнение, пока мы проходили мимо. Значит, спортзал — рукопашный бой рядом с магией.
«Видал шарик? Бесполезная штука, есть нельзя, играть со мной он ею не станет. — Чешир заурчал у меня в голове; я отвернулся от приоткрытой двери и ускорил шаг, догоняя мужчину. — Но признаю, эффектно. Вот бы такой над миской повесить, чтобы корм сам подсвечивался. Запиши в список, который ты для них составишь.»
Незнакомец сам завёл разговор, когда коридор отмерил себе два поворота и вывел нас в галерею пошире.
— Вы наверняка уже поняли, что у нас тут особое место, — произнёс он, продолжая идти и глядя прямо перед собой. — Поэтому перейдём сразу к делу. Начнём с самого главного: вы находитесь в Сибири. На закрытой территории, о существовании которой известно очень узкому кругу людей.
Он сделал паузу, давая словам улечься.
— Определённая территория Сибири закрыта и отдана нам, — продолжил он и замедлил шаг, пропуская меня к себе поближе. — Здесь находятся научные центры, испытательные полигоны, здесь безопасность, наука и магия ушли дальше, чем где-либо в империи, здесь готовят людей для работы под прикрытием и решают дела, которых официально не существует. Империя знает о нас — точнее, знают те, которым положено знать. Сюда попадают те, кому было предопределено тут появиться или те, кому срочно понадобилось исчезнуть из прежнего мира: свидетели, жертвы, люди, на которых покушаются, которые мешают и чья жизнь теперь измеряется часами. Это важно, Роман, поэтому усвойте сразу. Власть родов заканчивается на границах этой территории. Канцелярии и каждому её сотруднику вход сюда запрещён; это условие, на котором всё держится. Родовые счета и титулы оставляйте снаружи. Здесь княгини, графы и бароны становятся просто людьми. Всё, что привыкло решать за вас половину жизни ещё до того, как вы открывали рот, остаётся по ту сторону периметра. Эта земля табу для всех. Запрет обязателен для родов, для канцелярии и даже для самого императора. Хоть бы ему очень захотелось его нарушить.
Слушал и пытался представить, как это устроено. После моей смерти в прежнем мире успел убедиться, что канцелярия дотягивается до всего, что имя и герб открывают одни двери и наглухо запирают другие, как чужая власть достаёт человека в самой глухой дыре. А теперь мне рассказывали про целую территорию внутри империи, закрытую даже для трона. До одури хотелось поверить, что от них всё-таки можно укрыться.
— Целая земля, закрытая от канцелярии и родов. В такое трудно поверить сразу, — сказал я и поравнялся с ним, чтобы следить за его реакцией.
— Верить не прошу. Запомнить прошу, — ответил он и вышел на полшага вперёд.
— Тогда запомню и вопрос, который вы аккуратно обошли. Если сюда хода нет снаружи, — я поймал его темп и держался рядом, — то как отсюда выходят те, кого вы здесь спасаете? Дверь, что заперта со всех сторон, — это и защита, и клетка в одном флаконе. Очень хотелось бы знать, какая половина достанется мне.
— Выходят через те же двери, через которые вошли, — ответил он, не сбавляя шага. — Просто в другую сторону и по своей воле. Клеткой это место делают не стены, Роман, а то, что ждёт вас за ними. Стены тут скорее лечат.
«Спроси у него, действуют ли тут законы кормления. Потому что если эта земля вне всех законов, то и мой режим питания тут вне закона, а это уже произвол, и я этого так не оставлю.» Кашлянул, пряча улыбку, и перевёл разговор на то, что волновало меня сильнее миски.
— Получается, я в ссылке? — спросил я и остановился, вынуждая его обернуться.
Он впервые посмотрел на меня прямо, через плечо, и уголок усов у него дрогнул.
— Считайте, что повышением квалификации, — отозвался мужчина и повернулся ко мне вполоборота. — Ссылка предполагает вину и наказание, Роман, а вам здесь обвинений не предъявляют. Давайте я объясню, что произошло, иначе вы так и будете искать здесь решётки. За последнее время вам выпало столько, что другому и жизни мало. Вас похищали. На вас покушались. Люди, к которым вы подбирались близко, имели свойство находить неприятности и оказываться в опасности. Вы тянули за нити, а они давно тянулись в обратную сторону, к вам. Кольцо вокруг вас сжималось, и сжималось быстрее, чем вы успевали распутывать. Вам нужно было срочно исчезнуть, пока вы живы. По-настоящему, бесследно, чтобы преследователи полностью потеряли вас из виду, — и единственное место, где это возможно, находится здесь. Поэтому вы здесь.
— Кто привёз меня сюда? — Я догнал его и преградил дорогу, дожидаясь ответа.
— На этот вопрос у меня для вас ответа нет, — ответил он и встретил мой взгляд так же спокойно, как у двери камеры. Затем обошёл меня и продолжил путь. Нестерпимо раздражала эта учтивость: меня уводили дальше вместо того, чтобы ответить.
— Погодите. — Догнал его и поравнялся с ним. — Меня вырубили в лабиринте, среди чужого праздника. Вы говорите: ответа нет. Так скажите честно, чего нет: у вас ответа или у вас желания отвечать? Это разные вещи, отличу одну от другой.
Он неспешно поправил манжету, давая мне понять, что торопить его бесполезно.
Пришлось шагать рядом и глотать злость — такую, что каждое учтивое слово царапало.
— А остальные ваши гости тоже приходили в себя в серой комнате без ручки? Или это особая честь для меня одного? — спросил я и двинулся следом.
— Каждый попадает к нам по-своему, — ответил мужчина и посторонился, давая мне обойти кадку у стены. — Кого-то приглашают и готовят заранее, как я уже говорил. Кого-то приносят без сознания, потому что счёт идёт на минуты. Способ зависит от того, насколько плотно вокруг человека сжались неприятности к моменту, когда мы вмешались. Из этого, Роман, при желании можно сделать вывод о том, насколько серьёзно обстоят ваши дела. Я бы на вашем месте сделал.
Галерея в этом месте раскрылась, и слева, за высоким стеклом во всю стену, открылся внутренний двор, и на секунду забыл и про вопросы, и про холодок под рёбрами. Внизу, под стеклянным куполом, лежал тёмный сад с подсвеченными снизу дорожками, а над ним, ровно на уровне нашего этажа, неторопливо плыла грузовая платформа — широкая, гружённая ящиками, она держалась в воздухе сама, в полной тишине. Она прошла мимо стекла так близко, что я разглядел стяжки на ящиках, свернула за угол корпуса и исчезла.
«Так, стоп. Ящик летит сам по себе, по воздуху! — Я проводил платформу взглядом и задержался у стекла, а Чешир всё возмущался у меня в голове. — А меня, между прочим, всю дорогу домой возят в переноске, как преступника, или на торпеде вместо навигатора и трясут на каждой кочке. У них тут ящики летают по воздуху, а у кота нет приличного транспорта! Запомни эту несправедливость, мы её ещё обсудим. Кстати, а домой когда? Я уже устал тут.»
— У вас есть выбор, Роман. — Мужчина остановился у стекла и повернулся ко мне. — Сделать его нужно сегодня. Путей перед вами два. Первый: вы остаётесь здесь, на защищенной территории. Людей много, дел ещё больше. Захотите — будете учиться: рукопашному бою, оружию, магии, всему, до чего дотянется ваше любопытство, и поверьте, после арены вам будет с чем сравнить наших инструкторов. Пойдёте во внутреннюю безопасность — желающих стереть нас с лица земли всегда хватало, скучать вам не придётся. Потянет в науку — двери научных центров открыты, там вы увидите такие вещи, что учёные империи рот откроют. Это первый путь, и он целиком внутри этих границ.
— Значит, первый путь — остаться. С работой, защитой и учёбой, — я прислонился плечом к холодному стеклу и посмотрел на него в упор. — А кто в этом пути решает, куда меня ставить завтра? Те самые безымянные, что притащили меня без сознания? Вот в чём затык: у всех ваших лестниц прекрасные перила, но ведут они туда, куда решат ваши.
— Решать станете вы, но задачи ставить будем мы. — Он выслушал меня и заговорил всё тем же учтивым тоном. — Так устроена любая служба, Роман. Разница в том, что тут приказа, ведущего вас под нож, дождаться труднее: живой агент полезнее мёртвого, и мы это учитываем в отчётах, а не в надгробиях.
— Второй путь уводит обратно, в империю. Но не Романа Крайонова, — сказал мужчина и двинулся дальше по галерее. — Вы меняете внешность, берёте новое имя и возвращаетесь уже совершенно другим человеком. Скажем, неким Михаилом. И начинаете заниматься делами, в которых заинтересована Ассоциация, а заинтересована она много в чём. Империю надо держать в поле зрения, Роман. Её надо контролировать, а у тех, кому это положено по должности, возможности ограниченны. Жандармерия не справляется, закон не дотягивается, у канцелярии связаны руки или нет права голоса там, где её помощь нужнее всего. И тогда за дело берётся кто-то вроде вас — человек со стороны, под чужим именем. Вы будете работать под прикрытием и делать то, что мы вам будем говорить.
До ужаса противно было примерять чужое имя по чужому приказу.
— А если я откажусь от обоих вариантов? — спросил я и остановился. Он остановился тоже.
— Тогда ничего, — ответил он спокойно и развёл руками, словно снова показывая, что они пусты. — Вы взрослый человек, Роман, и вправе отказаться. Вы просто выйдете отсюда тем же, кем вошли в тот лабиринт, — мишенью, на которую слишком много нацелено стволов. Неделю продержитесь, может быть. Отказ — это тоже выбор, просто самый короткий из всех. Вернуться вы можете только кем-то другим: доставщиком пиццы, продавцом обуви, любым обычным лицом, которое легко затеряется в толпе. Но не собой.
— Вы очень убедительно считаете чужие недели, — сказал и посмотрел в сторону, чтобы голос держался ровно. — Только в вашу арифметику не входит то, что у меня снаружи осталось. Люди, которые меня ждут. Дело, которое обещал закончить. Вы предлагаете спрятаться хорошо — слышу. А пока считаю, чего мне такая сохранность будет стоить, и мне до бешенства не нравится, что выбирать придётся между своей шкурой и своими людьми.
— Это и называется ценой, Роман, — сказал он без нажима и дождался, пока отведу взгляд.
От этого до скрежета в зубах хотелось разбить что-нибудь из вежливого.
«Вот про доставщика — это он зря так пренебрежительно. Доставщик пиццы имеет доступ в любой подъезд, к любой двери и, что важнее, к коробкам. Я бы на твоём месте отнёсся к варианту серьёзно. Подумай о коробках, Рома.» Я прикрыл рот ладонью, сдерживая смешок, и последовал за провожатым.
Мы спустились ещё на один ярус по широкой лестнице из того же тёмного камня, мужчина толкнул ладонью высокую створку двери — и всё, о чём я думал секунду назад, вылетело у меня из головы.
За дверью открылась смотровая площадка, занимавшая целиком торец здания: широкая, просторная, с тем же чёрным мерцающим камнем под ногами и кадками зелени по углам, а вместо стены, обращённой наружу, — стекло от пола до потолка, цельное, холодное, едва ощутимо дышащее прохладой. Я сделал по этому камню несколько шагов, и тут гул в висках, копившийся всё это время, разом стянулся в тяжёлый обруч, перед глазами поплыли тёмные пятна, и меня качнуло. Пришлось упереться ладонью в стекло — оно оказалось ледяным, и от этого холода голова немного прояснилась. Выждал, дал тёмным пятнам разойтись и лишь тогда поднял взгляд. За стеклом передо мной лежала тёмная Сибирь.
У горизонта чёрная земля сливалась с ночным небом. И по этой черноте, сколько хватало глаз, горели белые длинные фонари ровными светящимися нитями, протянутыми над улицами, расчертившими ночь на правильные кварталы и длинные проспекты. Между нитями стояли здания — высокие, стеклянные, в десятки этажей, современнее всего, что знал в империи, — и в них горели окна, сотни тёплых жёлтых окон. По освещённым улицам внизу шли люди, каждый выбирал свой путь, как в обычном городе: кто-то спешил, подняв воротник, кто-то стоял у подъезда корпуса, переговариваясь, кто-то переходил дорогу.
