Czytaj książkę: «Исповедь следователя»

Перед вами черновик книги, в котором ещё встречаются неотредактированные фрагменты, спорные формулировки и недоведённые до конца сюжетные ходы. В дальнейшем будет выпущена финальная версия со всеми исправлениями и дополнениями. Прошу отнестись с пониманием к возможным несовершенствам этой ранней редакции.

Первая часть.

Знаете ли вы, что значит быть следователем? Это — не иметь ни спокойного сна, ни праздника в кругу семьи; это — называть свое существование жизнью на жалкие триста тысяч песо в год, отдавая дань налогам, и при этом, почти с улыбкой мученика, уверять окружающих, будто твоя стезя — благородна и романтична. Но истина, как всегда, — мрачнее.

Быть следователем — значит шаг за шагом погружаться в отвратительный ад человеческих преступлений. Это работа, которая извращает душу, лишает ее последних искр самоуважения. Она толкает вас в безумное подозрение: в каждом лице прохожего вы начинаете угадывать серийного убийцу, в каждом взгляде ребенка — запуганную жертву насильника, в каждом жесте — жест наркоторговца, чья рука готова протянуть вам дозу. Вместо того чтобы свободно гулять среди людей, как среди братьев, вы скользите мимо них, как по узкому мосту, переброшенному через бездну, полной демонов, тянущих к вашим ногам корявые пальцы. Такова — работа следователя. Не служение закону, а проклятие, которое давит, душит и медленно, неотвратимо уничтожает в человеке все человеческое, превращая кровь в желчь.

Зачем, Рамон, тебе, в двадцать три года, понадобилось после университетского образования искать себе приют в правоохранительных органах — в мрачном месте, где Бог давно замолчал, где Его свет иссяк, оставив после себя лишь холодную тень закона? Почему ты избрал путь сорной травы, выросшей на пепелище совести, а не путь ахуэхуэте, питаемого дыханием реки? Я часто думал об этом. Думал с упорством, с каким больной прижимает ладонь к незаживающей ране, надеясь — не исцелить, но хотя бы ощутить ее живую боль. И все же теперь мне кажется, что я способен разгадать эту загадку — не умом, а собственной судьбой. Но… на каком опыте, Боже мой! Кто поверит в него? Кто осмелится признать, что столь безумное, столь страшное — могло выпасть на долю одного смертного? Никто. Никто не поверит — и, быть может, именно потому это правда.

Впрочем, я знаю — многие живут под тем же неумолимым гнетом, в тех же темных условиях, что и я. Они, быть может, и сознают временами, что опутаны сетью порока, — но слишком слабы духом, чтобы порвать те нити, в которые сами себя вплели.

И все же я сомневаюсь: извлекут ли они урок, данный мне столь страшным образом? Примут ли участие в той же суровой школе, где учителем является сам Судия, чье молчание — громче грома?

Познают ли они когда-нибудь тот необъятный, деятельный Разум, что непрестанно трудится в безмолвии, направляя вселенную? Познают ли они Вечного, Живого Бога — не отвлеченного, не книжного, а Действительного — так, как я был принужден познать Его всеми фибрами своего мыслящего существа? Если да — тогда мрак их судеб просветлеет, и то, что ныне кажется бездной несправедливости, обернется мерой неизреченной справедливости.

Но я не питаю надежды — ни убедить, ни просветить своих собратьев по плоти. Я слишком хорошо знаю их упорство, ибо сам им заражен. Было время, когда моя горделивая вера в собственную силу казалась неколебимой — ни одним человеческим существом, ни даже высшей, паранормальной волей нельзя было поколебать ее. И теперь, взирая на других, я узнаю в них прежнего себя — ослепленного, самоуверенного, непокорного. И потому я пишу не как учитель, не как пророк, а как свидетель.

Я лишь намерен поведать некоторый случай из своей жизни — по порядку, как он произошел, — предоставляя более дерзким и просвещенным умам разгадывать загадку человеческого бытия… и бытия Сатаны.

Это случилось двадцать восьмого октября — в день, когда поминают всех, погибших насильственной смертью. С раннего утра и до позднего вечера я трудился, упрямо вгрызаясь в бумажную рутину, в ней можно было укрыться от самого себя. Я не хотел возвращаться в дом — холодный, безжизненный коробок, что достался мне от отца, умершего от рака легких. Дом этот стоял, как надгробие над памятью о счастливой полной семье. Жены у меня нет. Девушки — тоже. Да и откуда им взяться? Кто захочет связать свою жизнь со следователем, чьи нервы пропитаны алкоголем, а душа — усталостью? Женщины отворачиваются от меня; я читаю презрение в их глазах, как приговор. Все мои попытки завести семью оборачивались жалкой насмешкой. Порою мне кажется, что даже Бог — или, быть может, тот, кто стоит на противоположной стороне, — проявляет больше милосердия к заключенному убийце, чем ко мне.

Войдя в мой кабинет, шеф швырнул на стол стопку бумаг, упал в кресло и выругался. Это облегчало его; и хотя дело, с которым он пришел, потом оказалось по-настоящему ужасным и отвратительным, оно не стоило слез. Но сильное, грозное ругательство было для начальника тем же, чем для расстроенной женщины бывают слезы — своеобразным лекарством, позволяющим выжить в минуту бессилия. Я подозревал, какое это было дело, и не ждал никаких приятных известий. И все же решился спросить, рискуя собственным спокойствием: не то ли это дело, о котором я догадываюсь? Внутри меня бушевало предчувствие беды, и без сомнения, ответ шефа оказался страшен. Я колебался; каждое слово, которое я произносил, давалось с трудом, прежде чем согласиться выехать на место преступления.

— Ты веришь в чертовщину, Рамон? — почти кричал он.

— Конечно же, нет, — ответил я не раздумывая.

Ветер со свистом ворвался в кабинет, пронзая воздух ледяными струями — холодный, как дыхание смерти, и острый, как игла, вонзающаяся под ногти. Он завыл в пустых углах, заглянул в каждую щель, словно сам мрак решился вторгнуться в этот мир. Начальник полиции дрожал, не только от холода, но и от чего-то более глубокого, невидимого. Он нагнулся к папке, пальцы его слегка дрожали, и приготовился открыть ее, словно к открытию приговора, в котором сплелись ужасы, от которых трепещет душа. Едва начальник открыл папку, как из нее вывалился снимок. Сердце мое дрогнуло, и холодный ужас сжал грудь — фото, сделанное камерой, запечатлело кошмар, который нельзя было забыть.

— Господь Всемогущий! — вырвалось у меня, почти шепотом.

Я с дрожью взял папку и, глубоко потрясенный, начал читать описание места преступления. Оно было коротким, составленным, очевидно, в спешке, дрожащей рукой полицейского. Но каждая строчка, каждый невнятный штрих казался мне пророчеством, окутанным мраком, и я ощущал, как сама тьма опускается на комнату вместе с этим зловещим документом.

Погруженный в мрачные мысли о природе зла и своей судьбе, я не сразу заметил, как оказался возле своей машины. Холодный ветер, пробирающий до костей, словно пытался вырвать меня из омута размышлений. Но даже он не мог заглушить тот странный смех, что доносился из пустоты.

Приведя, не без усилия, в некоторый порядок свои мысли, я сел в машину и перечитал каждое слово рапорта, взятого у начальника. Мое изумление росло с каждой строчкой. Сходил ли я с ума? Или меня начинала терзать горячка? Могло ли это быть правдой — такое невероятное, такое чудовищное известие?

Если это и вправду было правдой… Боже мой! При одной мысли об этом у меня закружилась голова, и только сила воли удержала меня от обморока. В отчете говорилось, что тринадцатого числа этого месяца из детского приюта при монастыре святой Долорес пропал шестилетний мальчик по имени Диего — аутист, круглый сирота. Его исчезновение сперва сочли побегом, но дальнейший осмотр превратил обычное дело в нечто, от чего стынет кровь. В зале детского дома, под самым куполом, где висел деревянный крест, теперь торчали его обломки, перевернутые и вбитые в пол. Стены были исписаны странными знаками — не словами — кощунственными символами, выведенными кровью. Среди них особенно выделялось одно слово — на искаженном мексиканском наречии, древнем и грубом, — имя, которое не произносят вслух. Имя, от которого, казалось, екает душа. Но страшнее всего было то, что в центре зала на полу мелом была нарисована дьявольская звезда. В каждой ее точке стояли детские игрушки, как будто невидимая рука разыгрывала с ними черную литургию. Я перечитывал строки вновь и вновь, не веря им, — и все же понимал: если хоть половина этого правдива, то не полиция должна туда ехать, а экзорцист. И я ехал по дороге и громко смеялся; смеялся так же, как раньше бранился — просто чтобы облегчить свои чувства. Кто-то засмеялся в ответ смехом, казавшимся смехом маленького мальчика. Я внезапно остановился, пораженный смутным страхом, и прислушался.

Дождь хлестал по лобовому стеклу, ветер бушевал, как сварливая жена. Машина дрожала, будто от холодной лихорадки. И все же… среди этого нестройного шума, сквозь свист и шорох, я мог бы поклясться, что различил детский смех, кто-то, притаившись на заднем сиденье, хихикал. Я резко оглянулся — никого. Только тусклое отражение моих собственных глаз в стекле.

— Это, должно быть, мое воображение, — пробормотал я и с горечью усмехнулся. — Да… пора, пожалуй, завязывать с выпивкой. Но в ту же секунду мне показалось, что в зеркале заднего вида кто-то слегка шевельнулся — или это лишь игра света от фар, отраженных в мокром асфальте.

Мои мысли непрестанно крутились вокруг жуткого содержимого папки, но машина уже неслась по тёмным улицам. Через полчаса пути стрелка спидометра замерла возле ворот приюта — места, где началась эта история…

Кипарисовая дверь медленно отворилась, скрипнув, жалуясь на свое долголетие. Из окутывавшей меня темноты я мог заметить тонкую высокую фигуру, стоящую на пороге. Я хорошо помню то странное впечатление, которое на меня произвело само очертание этого, едва различимого, образа юной послушницы. С первого же взгляда такая неземная величественность в росте и манерах приковала тотчас все мое внимание.

— Сестра Люсия?

— Да.

— Я ожидал увидеть совершенную старуху.

— Что вам нужно?

— Позвольте войти. Меня зовут Рамон Хименес. Я из полиции.

Высокая невеста Христова сделала шаг или два назад, и звучный голос с оттенком печали произнес:

— Входите. Только не шумите.

Я попросил ее проводить меня туда, где, по всей вероятности, произошел акт святотатства, после которого исчез ребенок. Монахиня шла быстро, почти бесшумно, и складки ее темной ризы колыхались, словно тени, оторвавшиеся от стен. Я знал, что должен был заговорить, произнести хоть слово — из вежливости, из человеческой необходимости, — но не мог. Какое-то особенное, странное, почти бесовское раздражение сдавливало мне горло. Оно не имело причины и потому было тем страшнее. Тишина этого места давила на разум, пробуждая темные чувства, которых я не знал в себе. Я шел следом, избегая смотреть ей в спину, будто боялся, что увижу не монашеский силуэт, а нечто иное. Мне не хотелось оскорблять служительницу Божью своим присутствием, но еще больше — оскорблять собственный рассудок мыслью, что я боюсь. Боюсь Дьявола в обители Бога.

— Это ведь вы заявили в полицию об исчезновении? — с усилием спросил я, словно стряхивая с себя наваждение, делавшее меня до этого немым.

— Да, — ответила она, тихо, но в этом «да» звучала усталость и что-то вроде смирившегося страха.

— Из вашего монастыря раньше… сбегали дети? — я старался говорить ровно, но голос все равно дрогнул.

Казалось, вопрос этот застыл между нами, как холодный клинок.

— Сбегали? — томный голос обитательницы монастыря завибрировал серебристыми звуками. — Дети не сбегают отсюда, сеньор полицейский, — произнесла она. — Скорее… они сбегают сюда. В этих стенах они получают защиту от насилия, наркотиков, жестоких законов улицы, кров над головой, питание, образование… — голос сестры смягчился, придавая особенную прелесть ее словам.

— То есть, вы считаете, что у мальчишки не было причин для побега?

— Более чем уверена.

— Вы наказываете сирот?

— Простите?

— Я спрашиваю, вы наказываете детей за непослушание?

— Телесные наказания — не по-христиански.

— Но действенно, — заметил я.

Она не ответила. В этот момент комната раскрылась передо мной. Дочь монастыря внесла лампу, — свет дрогнул передо мной. Сестра Люсия поставила ее на деревянный стол, и колеблющееся пламя осветило стены. Я думаю, я даже тогда чуть не воскликнул — от удивления или ужаса, — но не помню. Быть может, она тоже тогда сказала что-нибудь, — но я не слыхал и не обращал внимания на ее бормотания, так как я был поражен и неприятно очарован тем, что видел перед собой. И когда я смотрел прямо на эти кровяные каракули, нет — письмена, я думал, что мне никогда не приходилось видеть столько абсурда! С быстротой молнии у меня мелькнула мысль, чем могло быть это мистическое необъяснимое нечто. Проделками человека. Розыгрышем. Инсценировкой. Не более.

— У кого есть доступ к этой комнате? — спросил я, медленно обходя зал и окидывая взглядом стены. Но вдруг остановился — в замешательстве, почти неловко, — от неожиданного, острого взгляда блестящих глаз, устремленных прямо на меня.

— Только у служителей монастыря и детей, — ответила сестра милосердия, опуская глаза. — Никто из посторонних не имеет права входить сюда.

— И все-таки кто-то сюда наведывается, — произнес я, глядя на пятна у подножия перевернутого креста. — Кровь свежая, несмотря на то, что прошло две недели. Кто-то сюда захаживает и… подкрашивает знаки, — я усмехнулся, сам чувствуя нелепость собственных слов.

— Но кому это может быть нужно? — в ее голосе прощупывалось недоумение.

— Поверьте, сестра, моей широкой опытности, — сказал я, глядя на нее испытующе, — я много чего видел. Люди способны на странные вещи, когда им нужно скрыть правду. Кто-то похитил ребенка, а все эти багровые реки, — я обвел рукой зал с меловыми символами и кровью, — выгодный способ прикрыть похищение, в котором я теперь подозреваю каждого в этих стенах. — Служительницу монастыря это почему-то оскорбило. — Надеюсь, мои коллеги взяли пробы крови со стен. И надеюсь, что эта кровь не принадлежит Диего.

Я украдкой взглянул на мою немногословную собеседницу; она поймала мой нечаянный взгляд и возвратила его с особенной серьезностью. Опасаясь, чтобы внезапное, смутное недоверие к ней не отразилось в моих глазах, я поспешно сказал:

— Вы упомянули, что сюда никто не заходит. А кто первым обнаружил исчезновение мальчика?

— Я, — ответила она коротко.

— И вы же нашли это? — я указал на стены, где темные следы крови тускло блестели в свете лампы.

— Да, я. Но когда я вошла сюда, все уже было так, как вы видите сейчас, — ее брови сдвинулись, и линия горечи около рта стала глубже и резче.

— Расскажите мне о Диего, окажите такую услугу.

— Святые ангелы направили его к нам, оставив за его спиной дни невзгод и печали. Мать мальчика, так сказать, находилась в неопределенном и легкомысленном, развратном состоянии, не удовлетворяя даже физические потребности своего сына. В один прекрасный день социальные службы изъяли ребенка, когда женщина, давшая жизнь столь прекрасному созданию, находилась в каком-то причудливом сне, навеянным наркотиками. Не смотря на трагическую историю Диего, он был абсолютно здоровым мальчиком, замкнутым, странным, слегка боязливым. Когда у него случались истерики, появлялась унылость духа, когда он говорил о мрачных и страшных вещах, я его успокаивала, ведь главной заботой моей жизни был вопрос помощи, любви, веры.

— О каких вещах он говорил? — спросил я наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Что Бог покинул это место, и Дьявол вступает в свои права.

Сказать правду, я был совершенно утомлен — и столько же нравственно, сколько физически. Моя голова была тяжела от похмелья. В самом деле, мне скорее всего хотелось бы выпить мескаля и броситься на мягкую простынь. Внезапно молния вдруг ярко сверкнула, сопровождаемая страшным раскатом грома. Я ходил взад и вперед по комнате, скорее машинально, чем сознательно, пробуя думать, пробуя разобраться в происшествиях дня, но в моем мозгу царил хаос, и единственным рельефным образом являлась замечательная личность сестры Люсии. Ее необыкновенная внешность, обаятельное обращение, ее боязливый интерес, соединенный с глубоким чувством, которому я не мог найти имени; все ничтожные, но, тем не менее, редкие особенности поведения и характера послушницы преследовали меня и как бы сделались неразрывно смешанными со мной и относящимися ко мне обстоятельствами. Когда я прислушивался к дождю и грому, который теперь рычал в сердитых отголосках, я спросил:

— Почему в полицию позвонили вы, а не директор приюта?

— Отец Рафаэль уже месяц как в отъезде.

— По какому поводу?

— Дела, связанные с нашим орденом… просветительская деятельность, встреча с филантропами.

Она не успела договорить, как я ощутил удар по плечу. Что-то тяжелое и мокрое свалилось на меня сверху.

Божья дева вскрикнула. Я машинально стряхнул это, и, наклонившись, увидел у ног — мертвого белого голубя, с изломанным крылом и кровавыми перьями, липнущими к полу. Я поднял голову — потолок был гладким, пустым, никаких следов. Ни окон, ни балки, откуда могла сорваться птица.

— Святой Боже… — прошептала сестра Люсия. — Уходите, сеньор полицейский, ради всего святого, уходите скорее, — произнесла она нетерпеливо.

Нечего удивляться, если некоторые люди, в своем еще глупом старом суеверии, сохранили слабую веру в существование дьявола. Возможно, дьявол — это просто рогатый, фавн, а человек или группка людей, которым позволили слишком много. Но я — здравомыслящий мужчина, и мертвым голубем меня не запугать.

Выйдя из монастыря, я сел в машину. Город встретил меня непривычной тишиной. Казалось, даже воздух застыл в ожидании чего-то. Когда я подъезжал к своему дому, эта тишина стала почти осязаемой, давящей, словно невидимое одеяло, накрывшее улицы.

Я уже собирался достать ключ, как взгляд мой упал на темное пятно у ступеней.

Там лежал мертвый пес. Кровь отхлынула от моего лица, а потом, наоборот, хлынула обратно, обжигая щеки. На миг мне показалось, что тень от фонаря дрогнула — кто-то прошел за моей спиной. Я вынул пистолет, перезарядил его и сказал — скорее, чтобы услышать звук собственного голоса, чем кого-то убедить:

— Если это розыгрыш, то очень дурного вкуса.

Я снова посмотрел на животное. Кто-то жестоко обошелся с ним: выстрелили в голову и выколол глаза. Не знаю почему, внезапно я заржал — дико, шумно, неистово, что, по-видимому, было защитной реакцией моего организма. Тут же я принялся нервно оглядываться по сторонам. И опять захохотал. Положение казалось мне крайне страшным, но мое сердце не находило этого, выражая столько неподдельной тревоги, что я сделал усилие, чтобы овладеть собой, и мне это, наконец, удалось.

Я толкнул дверь ногой. Она не была заперта, хотя я точно помнил, что закрыл ее на два оборота ключа.

— Полиция! — выкрикнул я. — Я знаю, ты здесь, ублюдок! Выходи с поднятыми руками, или я открою огонь!

Ошеломленный и смущенный, я вошел в прихожую и включил свет. Никого. Заглянул на кухню. Вернулся в прихожую, постоял минуту, прислушиваясь: в доме было слышно только мое собственное дыхание и тихое урчание в животе. Затем направился в гостиную, переступил ее порог — и не удержался от нервного содрогания.

В кресле, где прежде проводил вечера мой покойный отец и в котором иногда засыпал и я, кто-то сидел. Холодная дрожь пробежала по спине; лунный свет, проливаясь из окна, обнажил лишь неподвижный силуэт — в нем я узнал что-то порочное, кровожадное. Тень свисающей руки вытянулась по подлокотнику и смотрелась сейчас как коготь, готовый схватить пусть не совсем невинную, мою плоть. Я приписал свое волнение впечатлениям, привезенным из монастыря, пытался успокоить себя — но страх, тяжелым плащом опустился на плечи и сковал движения. Решив побороть бессмысленную дрожь, я стал медленно приближаться к креслу, держа пистолет навскидку. Доски под ногами предательски застонали.

Я шагнул ближе. Потом еще.

Блестящие, бисерные глаза обычной куколки, сидящей в кресле, злобно сверкали, — и мне показалось, что они следят за каждым моим движением. Какая-то враждебность исходила от этой детской игрушки. Я невольно отступил на шаг, пораженный собственным страхом — абсурдным, нелепым страхом перед тряпичным созданием, которое, казалось, только ждало, чтобы я отвернулся.

В этот миг сверху, с чердака или, быть может, со второго этажа, послышался глухой, осторожный звук — казалось, кто-то передвигал стул, будто, тяжёлое тело, медленно, не желая быть услышанным, переступало по половицам. Звук стих, потом повторился, какие-то шорохи ближе к лестнице. Я молчал и следил то за лестницей, то за куклой. Она, обнажив тонкие, почти явственные зубки фарфорового рта, улыбалась. На её коленях я заметил бумажный клочок, сложенный пополам. Взяв его, я прочитал:

«Любопытство — грех, сеньор следователь»

Эти слова эхом отозвались в моей голове. Ночь выдалась изматывающей — каждая клеточка тела молила об отдыхе. Но сон не шёл. В памяти снова и снова всплывали детали происходящего: зловещая улыбка куклы, таинственные шорохи наверху, загадочная записка.

К утру я всё же сумел привести себя в порядок, хотя тёмные круги под глазами и пульсирующая головная боль напоминали о бессонной ночи. Быстро собравшись, я направился в участок.

— Ты выглядишь на двадцать процентов хуже, чем вчера вечером, Рамон, — с привычной иронией произнёс Карлос Моралес, едва я опустился на стул напротив него. — Полагаю, дела с расследованием идут не столь удачно, как хотелось бы?

Я налил себе кофе, чувствуя, как дрожит рука, и, не поднимая глаз, рассказал ему о ночных событиях: о кукле, сидящей в кресле моего отца, о записке, найденной на ее коленях, о странном ощущении, будто кто-то стоял у меня за спиной, пока я ее читал.

Товарищ слушал внимательно, по временам сдвигая брови к переносице.

— Я бы порекомендовал тебе отстраниться от этого дела, — произнес он тихо, не отводя глаз.

— Я не могу и не хочу пренебрегать своей работой.

— Может, ты и заслужишь себе место в небе за свои благие поступки, но расплачиваться за это придется здесь, на земле. Час расчета уже близок, ты же сам видишь, — он испытующе посмотрел на меня.

— Думаешь, кто-то хочет меня убрать?

— Думаю, кто-то стоит с двадцатью скальпелями у пояса и дышит тебе в затылок.

— А если меня просто хотят запугать?

— Ты можешь быть не из пугливых, — следователь покачал головой, — но потом не спрашивай меня, почему очнулся в психиатрической больнице.

Я рассмеялся над его горячностью.

— Мне кажется, ты прав, — сказал я. — Но то, что пропадает шестилетний ребенок и то, что с ним могут или уже сделали, слишком беспокойно для меня, слишком связывает меня, — мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывал, и это произвело ошеломляющее впечатление на нескольких молодых полицейских за соседними столиками — они уставились на меня в молчаливом изумлении.

— Если бы я был какой-нибудь хорошенькой женщиной, я бы тебя полюбил, друг мой. Женщины любят крутых парней, — хмыкнул Моралес.

— Ты обещал мне узнать насчет анализов. Что там по крови на стенах и отпечатках?

— Я узнал. Только не уверен, что тебе это понравится, — он устремил прямо на меня свои темные загадочные глаза.

— Говори.

— Хорошо. Во-первых, кровь человеческая. Мы нашли две разные группы: взрослая и детская.

— Диего?

Карлос пожал плечами.

— Вероятность совпадения — девяносто процентов. Но образцы старые, анализ точным не назовешь. Есть и другое — кое-что, чего я не понимаю. — Он понизил голос, наклонился ко мне через стол. — Следов слишком много. Крови было явно больше, чем могла потерять жертва без летального исхода. Будто кто-то специально окропил все помещение.

— Инсценировка? — спросил я.

— Возможно. Но отпечатки… — он снова замолчал.

— Что с ними?

— Среди множества смазанных отпечатков есть один. Четкий. По базе — принадлежит настоятелю приюта.

Я раскрыл глаза шире.

— Отец Рафаэль месяц как в отъезде.

— Он мог уехать в день исчезновения мальчика. Проверенная информация?

— Из уст монахини Люсии.

Карлос откинулся на спинку стула, наблюдая за моей реакцией.

— На твоем месте, я бы проверил и святую Люсию. А заодно — где именно этот святой отец проводит свой «отъезд». Даже в Ватикане грешат чаще, чем черти.

Не теряя ни минуты, я направился в монастырь. Осенний воздух был прохладным и влажным, а небо над головой затянуто свинцовыми облаками. Каждый километр пути тянулся бесконечно долго, словно невидимая сила пыталась удержать меня, замедлить моё продвижение.

Добравшись до ворот монастыря, я остановился на мгновение, собираясь с мыслями. Затем решительно постучал — три чётких, уверенных удара. Звук разнёсся по округе, нарушая тишину, и в ответ на мое несколько резковатое: «Полиция! Откройте!» — сестра Люсия приоткрыла створку.

— Я думала…

— Не думайте, — прервал я ее резко. — Это дурная привычка. В наше время никто не думает. Люди не могут выдержать этого, их головы слишком слабы. Только начать думать — и основы общества рухнут; кроме того, думать — работа скучная, она препятствует верить в Бога. Вы же верите в Бога? Кстати, не хотите избавить свой дух от мрака?

— От какого? — воскликнула она с некоторой горечью.

— Впустите меня, и я скажу вам это в стенах монастыря, или вам удобнее, чтобы я арестовал вас за дачу ложных показаний и отвез прямиком в участок? — Меня впустили. Я молча следил за служительницей и за тем, как она крестится. — То, что я скажу сейчас, — продолжал я почти меланхолично, — покажется вам прозрачным и само собой разумеющимся, но в этом лежит прозаическая истина: чтобы служить в монастыре и работать с детьми, вы должны обладать чистой душой и любить детей. Очень вероятно, что вы детей не любите, раз покрываете своего настоятеля, который может быть замешан в исчезновении ребенка.

Мой спокойный убедительный тон раздосадовал духовную деву.

— Вы считаете меня за бездушной лгуньей? — воскликнула она. — Вы ошибаетесь, сеньор полицейский: я рассказала вам правду… И я хочу защитить детей!

— В стенах вашего сиротского дома — сотня несчастных, когда-то умирающих от голода девочек и мальчиков, — сказал я тихо. — Возможно, они уже помышляют о самоубийстве, потому что не видят надежды ни в этих стенах, ни за ними. Не от кого ждать ни сочувствия, ни защиты. Чувствуете ли вы ответственность за их жизни, сестра? Чувствуете ли вы, к чему приводит ложь? Попробуем еще раз? Когда уехал настоятель Рафаэль и где он пребывает на данный конкретный момент?

Она не ответила; впервые мои правдивые слова рассердили ее главным образом потому, что они были истинны.

— Увы, сеньор полицейский… — прошептала она наконец, и в голосе дрогнула усталость. — Я не знаю.

— Тринадцатого октября, — продолжил я тем же спокойным тоном, — из вашего сиротского дома пропал ребенок. Это был только первый бедный ребенок. Заметьте: только первый. Даю вам гарантию — совсем скоро вы прибежите в полицию с криком, когда увидите, что еще одно маленькое тельце не лежит на своем месте в вашей божественной обители; и зал молитв превратится в безобразную, окровавленную кучу. Я не желаю морализировать. Я лишь предупреждаю вас о том, что может случиться еще один «печальный случай», подобный тому, что уже имел место. Я убежден: вы сейчас ничуть не скорбите ни о ребенке, которого, как я подозреваю, похитил священник, ни о себе — о той, которая вдруг решила защищать возможного преступника. Не просите меня верить в ваше сожаление о Диего: я знаю, что его нет в вашем сердце и за это вы будете гореть в преисподней.

— Следуйте за мной, — замялась она, медленно шагая вперед и приглашая меня в тайное помещение для разговора наедине. — Наше святое убежище переживает хрупкий и чувствительный финансовый период. Сейчас мы скорбим и содрогаемся… может быть, даже кричим от негодования и в припадке отчаяния простираем руки к богачам, потому что — еще немного, и нам всем будет нечего есть, — она открыла ключом дверь и мы вошли в крошечную келью без окон. — Простите, если я кажусь вам упрямой, — произнесла сестра Люсия, перекрестившись перед образом девы Марии. — Падре… действительно уехал в день исчезновения Диего… но только потому, что ему необходимо было просить помощи… просить милосердия у одного влиятельного миллионера, — она перевела на меня взгляд и добавила с жестом, в котором чувствовалось почти покаянное смирение: — Но я уверена, он ни в чем не виноват. Он не похищал Диего. Мне досадно, что вы так думаете о добром человеке, но понимаю, все играет не на его пользу.

Сестра Люсия закрыла за мной дверь на железный засов и села на стул с высокой спинкой. Я сделал тоже самое. Ее поза теперь выражала глубокую меланхолию; она закрыла глаза рукой, пытаясь заслониться от слез.

Я пожалел о том минутном раздражении, которое испытал к ней — за то, что она боится сказать мне правду, — и слегка коснулся ее другой руки.

— Не грустите, — сказал я мягче. — Я боюсь, что ваше уныние заразительно. А уныние ведь грех, не так ли?

Я отнял руку. Она подняла взгляд — глаза ее были удивительно большие, лучистые. На миг мне показалось, что передо мной не послушница, а женщина из плоти и крови, хрупкая и прекрасная.

— Правда, — вздохнула сестра Люсия, — уныние это грех. Возможно, именно поэтому жизнь казалась мне ненавистной… как она, в сущности, ненавистна всем.

— Что вы имеете в виду?

— Задолго до того, как дать обет, — сказала послушница тихо, — я была «ночной бабочкой»… выставленной как пример грязи и зла перед удивленными глазами людей, занятых только своими собственными делами и амбициями. Каждый думает лишь о себе, и мало кто обратит внимание на человека, носящего на шее петлю. Как представительница прекрасного пола, я привлекала мужчин, зарабатывала деньги своим жеманством… но, быть может, не заслуживала милости Бога, была недостойна его благословения. Я никогда раньше не встречала отца Рафаэля. А он видел меня только издали. Очевидно, наблюдал за мной, а потом пригласил в комнату одного придорожного мотеля… но не в ложе, а чтобы познакомиться с моей загубленной душой.

— Серьезно? — спросил я внезапно.

— Совершенно серьезно. До этого клиенты всегда вредили мне: издевались физически, накачивали алкоголем, плевали в лицо после совершенных любовных утех. Особенно я презирала мужчин за то, что им дана громадная сила, а они растрачивают ее на женщин и не используют там, где она была бы по-настоящему нужна. Они были вульгарны и пошлы — это возмущало меня, но я ничего не могла поделать: нужно было как-то глотать боль и зарабатывать на лекарства больной матери. Падре Рафаэль был другим мужчиной — более сердечным. Он внушил мне уважение, показал, что женщины — не предмет без души и имени, а матери человеческой расы, — на миг она погрузилась в мысли. — Все в мире совершенно, говорил мне падре Рафаэль, кроме одного любопытного творения природы человека. Он единственная ошибка, единственное несовершенное создание Бога. Но именно потому он заслуживает прощения. Падре Рафаэль принял меня в приют святой Долорес такой, какой увидел, — без осуждения. Он помог моей умирающей матери… взамен лишь попросил, чтобы я посвятила остаток жизни детям и религии.

— Сестра Люсия! — послышалось где-то в коридоре.

Она вздрогнула, встала и поспешно направилась к двери.

— Клянусь небесами, падре Рафаэль — человек благочестивый. Но… у него большие проблемы, вы должны ему помочь.

Дверь открылась и быстро закрылась; она ушла. Я остался один, размышляя, что за странное существо эта женщина — какое причудливое смешение философии и чувств струится в ее натуре, будто пятна на солнце, — через ее изменчивый, тревожный темперамент. Случайно появившаяся в моей жизни, она стала для меня загадкой и — возможно — моим другом. Только дважды, считая сегодня, мы пересеклись, и только сейчас я приблизился к тайне ее подлинной сущности. И, признаюсь, я начал восхищаться ею — этой некогда падшей женщиной, которая сумела возродиться из мрака. Без ее присутствия моя жизнь казалась бы лишенной половины своей прелести. Из всех тех, кого принято называть «друзьями», вокруг меня почти не осталось никого. И, быть может, ни к кому я не испытывал такой искренней симпатии, как к ней — этой серьезной, пугливой даме, в которой было что-то от света и от тьмы, и на которую я, сам того не желая, начинал смотреть с нарастающим трепетом… похожим на любовный.

Я покинул монастырь в полной озадаченности. С сестрой Люсией мы договорились встретиться завтра в это же время — она сослалась на неотложные дела и не могла продолжить разговор сегодня.

И вот, на следующий день, я вновь стоял в её келье. Казалось, я никогда не забуду ту минуту, когда впервые очутился лицом к лицу с идеалом женской красоты. Часто мне встречалась привлекательность — во взглядах, холодных и сияющих, как звезды, что горят не для тебя; в живом, переменчивом цвете лица; в изящной линии тела, обещавшей негу и страсть. Все это я видел в женщинах, мимо которых проходил, и в тех, с кем оставался. Но то были лишь тени, отблески неведомого света. И вдруг все, что прежде было разрозненным и мимолетным, соединилось в едином существе. Сестра Люсия лежала передо мной — чистая, прекрасная и безмятежная, словно ангел, утомленный вечностью. На ее лице покоилось не земное спокойствие, а безмолвие иного мира — страшное и притягательное безмолвие, перед которым дух сжимается, не находя слов. И я, несмотря на всю свою мужественность и волю, ощутил себя ничтожным — рабом, павшим ниц перед своим богом.

Она была мертва.

Я стоял, подавленный и побежденный, наблюдая, как ее зрачки, некогда живые и осмысленные, медленно скрылись в тени густых, темных ресниц. Я помню их последний взгляд — странную смесь боли, страха и нежности, сложного выражения, которое приписывают благородству души, но которое чаще всего лишь обнажает ее уязвимость. Теперь этот взгляд остыл, окаменел — и все же, вопреки смерти, мое очарование ею не угасло. Я не двигался. Лишь через минуту или две, когда лидер группы обернулся ко мне и сказал с раздражением:

— Хименес, найдите все, что может объяснить этот бардак. Все показания — мне на стол до вечера. И, пожалуйста, на этот раз без загадок.

Я повернул голову и медленно взглянул на него. И только едва заметно кивнул. Тот сделал кое-какие замечания относительно оцепления здания, протокола, но я едва слышал их, хотя ответил неопределенно и наудачу. Я чувствовал себя ужасно, как это часто случается в работе следователя, и бессовестный грохот голоса моего начальства звучал в моих ушах, как шум моря.

— Бедняжка… Такие красавицы наверняка имеют темное прошлое за плечами, — за моей спиной прозвучал голос криминалиста Рауля, он неспешно настраивал фотоаппарат. — Не скрывай она свои идеальные черты лица и формы под одеждами, она бы свела с ума многих мужчин.

— А теперь кто-то ее свел со свету, — промолвил я тихо, почти в такт затвору. — По видимому, для женщины с такой красотой и прошлым нет будущего.

— Уж очень быстро она отжила свой век, — сказал Рауль.

Во время разговора с коллегой я невольно отступил на шаг, освобождая место дежурному судебному эксперту, севшему на корточки возле трупа. В тот миг во мне ожило утраченное чувство равновесия: самоуважение, на миг растоптанное красотой мертвой женщины, подняло голову. Лихорадочное смятение уступило место ясной собранности, без которой ни один следователь не способен смотреть в лицо смерти.

Представление судмедэксперта только начиналось, и мы вместе с моим напарником, приподняв ленту, вышли из комнаты послушницы, и, так как начальник завел разговор с другими, пылящими магнитным порошком, полицейскими, я имел удовольствие осмотреть все, что вызывало подозрения. В блокноте я делал краткие заметки — собирал пазл, который должен был сложиться в общую картину ужаса, но все никак не складывался…

Впрочем, шеф контролировал мою работу. Недели не проходило, чтобы он не отправил мне по электронной почте требование срочно предоставить статистические данные или ответить со всей определенностью, почему кривая убийств по нашему штату упорно ползет вверх, в то время как процент остальных преступлений медленно, но все же понижается. Как будто я нес личную ответственность за то, что жителям и гостям Мексики нравилось заниматься самоуничтожением. Сегодня я тоже не мог дать начальнику полиции вразумительного ответа — почему расследование буксует, почему вслед за одним преступлением последовала подозрительно внезапная смерть служительницы Божьей. Какое-то проклятие шло по моим следам. Все мои гипотезы казались крошечными, ничтожными, подобно булавочным головкам, рассыпанным у подножия горы нестыковок и запутанности. Начальник, как вы уже понимаете, человек грубого склада, в эмоциях назвал меня «бумагомарателем» — и, быть может, был прав: я тщетно чертил строки на бумаге, где холодный разум уступал место моему растерянному нутру.

В День всех святых, когда ангелы, должно быть, склоняются над землей в скорби, я отправился к единственному существу, чье молчание могло дать ответ на тяжелые вопросы, — к отцу моему, Алехандро. Он покоился среди каменных крестов на кладбище Санта Крус де Абахо.

Я положил на холодную плиту букет белых калл — он любил их за безмолвную чистоту, — и в растерянности стал теребить свою щетину.

— Дорогой отец… — прошептал я, и голос мой дрогнул. — Я, право, не знаю, что сказать. Прости меня, если я был резок с тобой при жизни; я не понимал тогда, как одинок бывает человек, гонящийся за истиной. Я унаследовал от тебя все самое лучшее — ум, образованность, способность мыслить — и все же я чувствую себя нищим перед лицом этого дела. Не вижу подсказок, не нахожу доводов. Быть может, я слишком земной, слишком жалкий, чтобы постичь тонкость человеческой души… или просто — глуп.

Я умолк. И вдруг — едва уловимо — я ощутил присутствие чего-то. Голос моего отца — исполненный внутренней силы — вспыхнул в моих ушах:

— Все, что я хочу и могу тебе сказать, сын мой, ты уже знаешь. Просто не решаешься признать это себе.

— Что ты имеешь в виду, отец? — спросил я, и сердце мое болезненно сжалось.

— Смерть монашки не внезапна, и она не покончила с собой. Она пыталась рассказать тебе правду — и потому буквально упала, как подкошенная.

Сомнение, подобно тени, вползло в душу мою. Я хотел возразить, но не смог.

— Или, — наконец выдавил я, — она сама причастна к исчезновению мальчика. Совершила преступление, прикрыла заказчика… а он избавился от нее, когда она стала опасна.

— Тогда скажи, — мягко отозвался голос, — зачем ей было звать полицию? Зачем просить твоей помощи, если знала, что обречена?

Я отвел взгляд к туфлям.

— Не знаю. Но как по мне, все указывает либо на сердечный приступ, либо на самоубийство. Ее комната была заперта изнутри, ни одного следа взлома. Никто не слышал крика.

— А если убийца был уже там, когда она запирала дверь? — спросил он тихо. — Или она впустила того, кому верила?

— Кого? Она жила одна на этаже. На ее окне железные прутья.

— Но следы крови, сын мой, ведь были?

— В том-то и дело, что не было. Она просто лежала на полу. Мертвая. Жизнь вышла из нее без боли и следа.

— Тогда осмотри ее тело снова. — Голос стал тверже. — Сантиметр за сантиметром. Прислушайся не к тому, что видишь, а к тому, чего не видишь.

Я с трудом перевел дыхание.

— Подозреваемый?

— Ммм… Подозреваемый будто есть и будто бы его пока нет. Я уже готовился арестовать настоятеля Рафаэля, его я обвиняю в похищении и насильственном удержании лиц несовершеннолетнего возраста, но сегодня мне сказали… он в Ватикане.

— В Ватикане… Как-то странно это все, я считаю, — голос отца растаял в легкой, почти печальной усмешке.

Сам не знаю почему, но я попытался представить настоятеля Рафаэля в залах Ватикана — среди фресок, мраморных статуй и безмолвных коридоров, где каждое эхо кажется частью многовековой тайны. Но образ не складывался. Слишком уж контрастировало это место с тем, что я знал о нём: с тёмными делами, с исчезнувшим подросткам, с атмосферой тревоги, которая следовала за ним по пятам.

Размышляя об этом, я и не заметил, как добрался до дверей морга.

Я знал патологоанатома только по подписи, которая десятки раз попадалась мне в делах. Но видел его впервые. Репутация шла впереди него: блестящий студент, которого коррумпированная привычка брать «неофициальные гонорары» превратила в человека без остатков былого благородства. Сегодня я смотрел на него как на одного из легальных взяточников в белом халате — равнодушных стражей смерти.

Я явился в морг к семи часам с помятым жизнью и дурной привычкой лицом. Здание, где помещался этот клуб трупов, находилось на таинственной маленькой задней улице, куда еще не успели пробраться репортеры. На крыльце меня встретил седоволосый коротко остриженный доктор. Он докурил сигарету, затушил ее каблуком своих дорогих туфлей, бросил на меня выражающий уважение взгляд, улыбнулся, потом провел внутрь. От едкого запаха в холле у меня немного закружилась голова и врач вовремя подхватил меня под локоть, чтобы я не полетел вниз.

— Благодарю, я в порядке, — пытался я сказать, пристально глядя ему в глаза, но голос изменил мне.

— Головокружение? — моргмейстер неопределенно улыбнулся, убрав руку. — Понимаю. Отвратительный запах смерти ничем не выведешь — ни хлоркой, ни освежителями воздуха, ни открытыми окнами… Ну и… Формалин не каждый переносит. Хотите воды?

Я ничего не сказал в ответ на этот взрыв заботы. Начинал привыкать к мрачному настроению морга, где само время будто бы остановилось, к странной манере человека в белом халате излагать свои мысли. Наше очное знакомство завертелось дальше по коридору и базировалось исключительно на коротких нейтральных репликах.

Находясь в холодильнике — длинной комнате, ярко освещенной электрическими лампами — закрывающимся на ключ, я заметил, что в этом учреждении все усилия были приложены, чтобы все сделать бесшумным. Даже двери двигались на немых петлях. Вообще-то я не выношу шума, но сейчас тишина, в прямом смысле мертвая, действовала мне на нервы. Меня трясло, пальцы были как лед, по ногам пробежали мурашки. Анатомист подошел к стальной стене с ровными квадратами дверец. Каждая была снабжена табличкой с номером. Он равнодушно выдвинул один из стальных лотков — тот выехал с громким пистолетным выстрелом — а на нем, под белой простыней, лежало тело монахини. Когда мысль о смерти пронеслась в моем мозгу, я невольно посмотрел на ангела вскрытия, встретив его пристальный испытующий взгляд. Он усмехнулся и тотчас надел одноразовые перчатки. Через несколько секунд простынь с тела была стянута.

— Будьте хладнокровны, сеньор.

— Покойников я не боюсь — чего их бояться. Живые — вот с кем надо быть начеку.

Тем не менее, я вздрогнул; моя душа болела от мысли, что в нескольких шагах от меня лежало бездыханное тело человека, с которым так недавно я еще разговаривал, и, несмотря на слова врача, я признавал себя ответственным за номерок, болтающийся на большом пальце.

— Итак, — произнес патологоанатом сухим тоном ведущего прогноза погоды, — субъект: женщина, возраст около тридцати лет. На самом деле точно назвать время смерти не так-то просто. Скажу больше: если нет свидетеля или если часы убитого не остановились вместе с его сердцем, определить точное время гибели человека вообще невозможно. Трупное окоченение частично проходит, полагаю, женщина умерла не более двадцати-двадцати двух часов назад. Трупные пятна выражены умеренно, расположены симметрично по спине, что говорит о неподвижности тела после смерти, — медик наклонился над трупом, приподнял веко, чтобы показать мне глаз. — Зрачки мутные, но не расширены. Сосуды склер хрупкие, стенки ослаблены, — он оставил глаз в покое и теперь проводил пальцами по шее, легко нажал на яремную вену, и добавил: — Сердечная недостаточность, внезапная. Гипоксия тканей умеренная, смерть наступила мгновенно.

— Повреждения?

— Никаких. Ни ссадин, ни кровоподтеков, следов удушья, ни следов борьбы. Смотрите сами, инспектор.

Я ничего не отвечал. Был охвачен своими собственными горестными ощущениями. Водил глазами по телу сестры Люсии почти бессознательно, и когда я взглянул на нижнюю губу ее прекрасного рта, где засохла слюна, логика запрыгала и закружилась перед моими глазами.

— Что-то не так? — поинтересовался медик.

— Что это на губе?

— Пена. Дегидратация.

Вдруг я перестал тормозить и слабая дедукция озарила меня.

— Я, конечно, медицинских университетов не кончал… Но! Вы проверяли, есть ли на теле следы чужого ДНК? Волокна? Частицы под ногтями?

— Проверял. Ноль.

— Содержимое желудка?

— Овощи, хлеб, сок.

— Токсикология?

— Возьмем все. Слюна, кровь, стекловидное тело, желудочное содержимое. Яд исключаю, — сказал он, будто ставил точку, но я продолжил:

— Исключаете — на основании чего?

В уголках глаз едва заметно дернулись «гусиные лапки».

— Отсутствуют характерные признаки интоксикации. Ни рвотных масс, ни изменения запаха желудочного содержимого.

Доктор метнулся к рабочему столу, где стоял компьютер, и тут же встал около меня, ткнув в меня уголком черной папки.

— Вот, — протянул он ее мне и одарил меня полным презрения взглядом. — Я сам печатал отчет о вскрытии. Но я догадываюсь, что вы имеете ввиду. Точнее, вижу по выражению вашего лица, что вы жаждите какой-нибудь интересной интриги, друг мой. Но, уверяю вас, смерть женщины ненасильственная. И легкие, и печень, и почки были без патологий. Все было здоровым, кроме сосудов. Так что женщина умерла сравнительно здоровой и не изнасилованной. Если человек умер — он умер и всему конец.

— Жить вообще вредно — от этого умирают.

— Вот-вот! Золотые слова! Полный отчет вы получите через две-три недели.

Около девяти я покончил с неприятными делами в морге и канул в солнечный полдень — предстояли не менее неприятные дела.

Мне начинало казаться, что сегодняшний день намерен довести меня до отчаяния. Головная боль, зародившаяся где-то у основания черепа, медленно и упрямо ползла вверх, к темени, ядовитой змеей, ищущей удобное место для укуса. Я перебирал завалы на собственном столе — груды протоколов, фотографий, — пытаясь выудить из них хоть что-то, что могло бы послужить мне опорой. Щитом. Защитой. Хоть какой-то зацепкой: снимком, предметом, словом, взглядом, — чем угодно. Но время — этот ленивый, вредоносный бог — тянулось долго и нудно. Стрелки, казалось, двигались через силу. Мистика, да и только.

Похититель мальчика, возможно убийца сестры Люсии… он ведь не призрак. Не может быть невидимкой. Такой маньяк — с его методичностью, с его хищным расчетом — не приходит из пустоты. Он наблюдал. Он выбирал. Он знал, кого похитить, кого убить, кого оставить в живых лишь затем, чтобы мучить страхом. Не бывает, чтобы подобный психопат проходил незамеченным.

И все же — ничего. Ни одного внятного свидетельства. Ни одного голоса, который можно было бы принять всерьез. Звонки поступали один за другим, телефоны криминалистического отдела буквально взвывали от нагрузки, но среди всех этих испуганных шепотов и пустых домыслов — ни одного зерна истины. Мальчика Диего так и не нашли — ни живого, ни мертвого. И чем дольше длилась эта тишина, тем громче в моих ушах звучало безмолвие.

И вдруг — как вспышка — я вспомнил. Едва ступив на порог собственного дома, я почувствовал странный запах миндаля. Он скользнул мимо, как непрошеная тень, и исчез. А потом вернулся — в комнате сестры Люсии, вплетенный в ее смерть так же, как в мою память. Не аромат — предупреждение.

Я не успокоюсь, пока не найду его источник.

Пока не пойму, что именно преследует меня — запах или тот, кто его оставляет.

Несколько дней спустя ко мне явился мой старый новый напарник — детектив Рауль Кабрал, назначенный мне в помощь начальством, и не с пустыми руками. Он уселся на стул напротив, вынул из кармана джинсов пачку сигарет. Обычно, когда этот добросовестный сыщик заходил ко мне по делу, он стоял над душой зависшим призраком, не желая опускаться на стул. Сейчас же он сел, и мы могли смотреть друг другу прямо в глаза, не пряча наших следовательских мыслей. Вероятно, блюститель порядка намеревался у меня задержаться. Я обратил внимание на его взгляд — это был взгляд человека с истощенным запасом симпатии к людям. Охота за правдой сделала из него холодно-равнодушного полицейского. Он вытащил сигарету, зажег и медленно затянулся. Дым извивался вверх кольцами. Отойду от темы и признаюсь сразу, что при первой встрече Кабрал мне не понравился — его внешность и манера держаться слишком точно вписывались в образ «золотой молодежи» — в ту пору у меня были на этот счет собственные предубеждения. Четкие, несколько жесткие черты лица, ранняя благородная седина, наводившая на мысль, что в молодости волосы у него были угольного цвета, поджарая фигура — все это вызывало устойчивые ассоциации с экранным типажом из дорогостоящих боевиков о плохих парнях. Кабрал носил хорошие туфли, безупречные костюмы, галстуки и запонки, которые всегда сочетались с идеально белыми, накрахмаленными рубашками. Я ни разу не видел его не при полном параде, может, поэтому у него не было отбоя от женщин, У Кабрала было профильное образование. В прошлом он преподавал в полицейской академии. Начинал обычным оперативником, затем работал под прикрытием в группе взяточников, позже его перевели к нам. Теперь он занимается допросами. В этот отдел случайных людей не берут: необходимы аналитический ум и жесткий внутренний стержень, чтобы ломать сопротивление подозреваемых. Иногда мне кажется, что этих качеств недостаточно — требуется еще нечто, что трудно выразить словом.

— Я несколько часов допрашивал духовника, — начал он, извлекая из внутреннего кармана пиджака микрокассету и осторожно кладя ее на стол. — Я был ошеломлен. То в уголках его глаз вспыхивала редкая мужская слеза, то голос дрожал, то инок бледнел, то вдруг краснел. Это был не допрос, а театр, — Кабрал откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, освобождаясь от внешней условности. — Сидит, значит, послушник прямо, как натянутая струна, с изящно сложенными руками на коленях, весь такой благостный. Знаю, ничего нет бесполезнее или вреднее, как привычка вмешиваться в чужие дела, но послушай, у бедного священника на запястье часы — как моя годовая зарплата, туфельки ручной работы, не из дешевых. Тот, кто отмывает деньги, как правило выстраивает образ святости, использует веру как прикрытие. Отец Рафаэль полагал: ищейка католик — клюнет, и его можно обвести вокруг пальца.

Я не ответил. Поставил кассету в плейер. Я слушал внимательно, анализируя каждое слово служителя Божьего, разгадывал код. Выискивал хоть малейшую зацепку, намек на нечто странное, доказательство того, что человек из монастыря скрывает, а может и вовсе участвует в преступлении.

Я встал и закрыл дверь в кабинет. Тихий голос на пленке продолжал:

«… я уже несколько раз видел подозрительное поведение Диего. Последнее время он таскал с собой стопку странных рисунков. Его вид был отрешенный, он все время кричал и плакал.

Кабрал (на записи): Как вы реагировали на его истерики?

Отец Рафаэль: Молился, говорил с ним, старался успокоить его чувства.

Кабрал: Почему вы выступали против медицинского наблюдения и помощи психолога? Диего — особый ребенок с особенным диагнозом. Ему был необходим уход, который никто в обители обеспечить не мог.

Отец Рафаэль: Я боялся.

Кабрал: Чего именно?

Отец Рафаэль: Мальчику морально вредили визиты в клинику. После них он становился серьезным и угрюмым. Господи, да я просто хотел уберечь его от неприятных ему людей и хотел, чтобы у него было нормальное детство!

Кабрал: У него априори не было нормального детства судя по тому, с какой семьи его забрали и что он в ней пережил. Если у ребенка появлялись приступы, молитва их не вылечит.

Отец Рафаэль: Я не могу назвать это приступами. Его единственной ошибкой можно было счесть склонность переходить границы дисциплины, но в других отношениях он был прекрасным немного капризным мальчиком, и мы не требовали от него ничего больше. Если ребенок негодует или испуган, нам нужно за каждым разом бежать в госпиталь?

Кабрал: Где может быть Диего?

Отец Рафаэль: Святые угодники, я не знаю.

Кабрал: Тогда объясните, где вы находились в день его исчезновения?

Отец Рафаэль: В тот день я вынужден был покинуть монастырь. Дело требовало личной встречи с филантропом — патроном нашего монастыря. После встречи у меня был запланированный визит к кардиналу в Ватикан.

Кабрал: Патрон. Расскажите о нем.

Отец Рафаэль: Я обещал не разглашать тайну человека, предпочитавшего анонимно и бескорыстно помогать нам.

Кабрал: При исчезновении вашего воспитанника и смерти монахини вы обязаны раскрыть все, что известно. Вы понимаете, что рискуете оказаться в тюрьме? А этот ваш филантроп-инкогнито и кардинал — единственное доказательство невиновности.

Последовала долгая пауза.

Отец Рафаэль: Послушайте, сын мой, моя встреча с меценатом и поездка заграницу — необходимость, а не побег. Боже упаси. Я здесь, чтобы сотрудничать с вами, потому что я в скорби, я разбит.

Кабрал: Ваш «патрон» — кто? Имя. Фамилия. Контакты.

— Вот здесь, — детектив Кабрал нажал на «стоп» на плеере, — выражение его лица изменилось. Его трудно было определить однозначно. Оно стало набожным и одновременно напряженным, словно он знал о своем патроне нечто постыдное, о чем не мог сказать вслух ни при каких обстоятельствах. Сжатые губы, круглые, потерявшие цвет глаза и застывшее выражение уязвленной добродетели усиливали это впечатление. На него невозможно было смотреть долго, не задавшись вопросом, что за человек этот патрон, если его одно имя оставляет такой след на лице отца Рафаэля. Мне казалось, он охотно унижает себя и собственное положение, принимая у него деньги.

— Богатые, но вульгарные люди, стремящиеся подражать высшему обществу, нередко получают удовольствие от власти над теми, кто слабее, — сказал я. — Включай дальше.

Отец Рафаэль (на записи): Мария Могуэль — женщина, много лет поддерживающая наш приют.

Наступила пауза. В тишине звучал только сухой скрип шариковой ручки — Видимо Кабрал делал пометки.

Кабрал: Вернемся к Диего. Он легко сходился с людьми? Мог ли сам заговорить с незнакомцем — например, за пределами приюта? Пошел бы за тем, кого никогда прежде не видел?

Отец Рафаэль: Вряд ли. Он был пугливым, замкнутым. Никогда не заговаривал первым, тем более с посторонними… Да и с нашими говорил мало. А уйти один, без сопровождения воспитателя, он бы тем более не решился (отец Рафаэль расплакался).

Кабрал: Кто посещает ваш приют? Кто имеет доступ к детям?

Отец Рафаэль (успокаиваясь): Мы давно научены осторожности. Двери незнакомцам не открываем. Лишних в обитель не пускаем — мир за дверью слишком жесток. А сейчас… когда все это началось… эти знаки на стенах, эти кресты… мы вообще покой потеряли. Вы бы видели сестер — ходят, словно призраки. Едва держатся на плаву, каждую минуту на грани слез. Знаете, мы и прежде жили закрыто, но теперь — словно в осаде. Сотрудницы вздрагивают от любого стука. Все боятся, что зло уже проникло внутрь. И я боюсь.

Кабрал: Значит, каждую ночь вы обязаны были проверять все замки. Не только двери, но и окна. Это ваша прямая ответственность. Вы действительно делали это?

Отец Рафаэль: Разумеется… разумеется, я всегда заставляю всех делать это. Возможно, сестра Люсия… полагала, что все уже заперто. Она часто уставала к вечеру… и могла… (он запнулся), могла не заметить, что какой-то засов не до конца защелкнут.

Кабрал: Насколько мне известно, в ту ночь черный вход не был заперт!

Отец Рафаэль: Я не помню, я не знаю, кто запирал или не запирал дверь. Просто это единственное объяснение, какое приходит мне в голову.

Кабрал: А сестры… Может, сестра Люсия, случайно, не говорила, что кто-то ошивается около монастыря или что видела какого-нибудь подозрительного типа? Припомните, пожалуйста: любая мелочь может оказаться зацепкой. Может, она заметила на улице чужую машину. Может, что-то или кто-то ее пугал.

Отец Рафаэль: Нет, ничего такого сестра Люсия не говорила.

Кабрал: А она вообще стала бы вам рассказывать о подобных вещах?

Отец Рафаэль: Конечно. Все сестры мне рассказывают о церковных вопросах. Несколько недель назад до исчезновения Диего послышался какой-то шум около черного входа — так сестра Патрисия тут же хотела звонить в полицию.

Кабрал: И?

Отец Рафаэль: Оказалось, что это водитель грузовика, который привез нам провизию.

Кабрал: Расскажите о сестре Люсии поподробнее. Нам каждая мелочь может пригодиться. Например, кто ее родители, какой у нее был характер, были ли у нее враги или быть может она кого-нибудь боялась?

Отец Рафаэль (глухо, как по бумажке): Она родилась в Табаско. Отца не знала, а мать боролась с раком груди. У нее было два брата, оба старшие.

Кабрал: Вы сказали — «было»?

Отец Рафаэль: потому что они умерли. Один — от наркотической передозировки, второй — в бандитской перестрелке. Сестра Люсия тоже была грешна. Это все, что знаю. Я не давал себе труда расспрашивать ее о прежней жизни, кто она такая или откуда, — для меня это не имело важности. Я не интересуюсь, ни как люди жили, ни что они делали раньше. Для меня как для верующего важно знать: болен ли человек или здоров, счастлив или несчастлив. Если б я знал больше о людях — может быть, волей-неволей я начал бы их осуждать. Я ведь тоже человек. Но я не хочу ничего знать, знать о бывших деяниях, моя цель проста и ясна: я хочу помогать людям не расставаться с жизнью, а видеть в ней смысл.

Меланхоличный голос отца Рафаэля на последнем слове оборвался. Запись продолжала идти, но в течение нескольких секунд в динамике сохранялась немая тишина. Ни Кабрал, ни я не прерывали паузу.

Кабрал: Вы помогали матери сестры Люсии финансово?

Отец Рафаэль: Да.

Кабрал: Вы помните сумму?

Отец Рафаэль: Помню. Девятьсот тысяч на лечение.

Кабрал: Это существенная сумма. Откуда у вас такие средства? Я понимаю, что вопрос затрагивает личные обстоятельства, но в рамках расследования мы обязаны его задать.

Отец Рафаэль: Наследство. Моя семья была обеспеченной. В прежние годы я владел несколькими ресторанами. Жил без излишеств, а часть доходов сохранял.

Затем Кабрал перешел к вопросам о кровавых следах на стенах и о совпадении обнаруженной крови с кровью отца Рафаэля. Священник отвечал тяжело, с долгими паузами, снова и снова возвращаясь к одним и тем же подробностям. Он твердил, что является донором и что кто-то намеренно пытается его подставить. Говорил, что случившееся разрушило установленный порядок и стало ударом по всему монастырю. Его голос постепенно заполнил кабинет, вытеснив все посторонние звуки и оставив только поток признаний. Он говорил о монахинях, о детях, жаловался, снова и снова сбивался, плакал и причитал, не в силах остановиться.

На этом пленка оборвалась. Кабрал нажал кнопку перемотки и сказал:

— После допроса мы отвезли священника куда следует и составили протокол.

Я машинально кивнул. Было уже четыре часа дня. Меня мутило.

— Чего молчишь? — зевнул Кабрал. — Я же говорил: этот святоша не так прост. Распинался бы до Второго пришествия, если б я ему позволил. Попомни мое слово, этот человек — скользкий тип. О мальчике до сих пор ни слуху, ни духу, бедная монашка подозрительно быстро умерла, а он все пьесы разыгрывает. У меня это просто в голове не укладывается.

Я стал массировать виски. Голова гудела, спина взмокла. Больше всего на свете хотелось забыться и уснуть. Однако я сказал:

— Он не виновен.

***

Они хотели выкормить меня — подкидыша, кукушонка, испорченного, никому не нужного в этом адском мире, в адском гнизде. Адский приют. Со своими пустоголовыми, изнеженными, до фанатизма уверенными святошами, убежденными, что с бедными детками непременно все станет благополучно, стоит лишь прочитать правильную книгу, выслушать правильные проповеди отца Рафаэля и проглотить долбаные правильные травки, превращающие нас в бесчувственных овощей.

Отец Рафаэль. Ты всегда проповедовал мир, справедливость и гармонию. Отец Рафаэль. В действительности ты старался полюбить меня. Но природу не перекроить, и ты понимал: генетически поврежденную плоть и кровь ни заботой, ни милосердием не исправить. Когда я говорил другим людям — тем, что копаются в мозгах, — о том, что творится у меня внутри, я видел боль и ненависть на их лицах и любовь с пониманием — на твоем. Эти психи… психиатры пугались меня и пугали меня. После этого ты перестал водить меня к ним. Аутизм. Эти слова ранили тебя — человека, которого я, вопреки всему, любил и уважал.

Сестра Патрисия — добрая, кроткая, нежная, гнусная самодовольная лицемерка, проливавшая крокодильи слезы над моим исчезновением. Когда меня нашли мертвым, она медленно кивала с влажными глазами и говорила, что, вероятно, не перенесет моей гибели. Это чудовище — садюга — впервые ударило меня в ту ночь, когда я описался во сне. Во мне оборвалось что-то окончательно: сестра Патрисия била меня и не могла остановиться. Я был маленьким мальчиком. Я не умел драться. Не умел отвечать кулаками, силой, давать сдачи обидчику. Я подставлял щеку — правую и левую, левую и правую. А сестра Патрисия била беспомощного ребенка вновь и вновь. И я не понимал, за что. Я всего лишь описался. Сестра Патрисия изувечила мою душу. Отняла меня у меня. Бесноватая.

Потом между нами встала женщина, которую я называл сестрой Люсией. Ее голос прозвучал твердо и уверенно в стенах приюта. Тогда я, вдохновленный ее решимостью, произнес отчетливо, что расскажу правду всем. А сестра Люсия ее подтвердит.