Czytaj książkę: «Конец прекрасной эпохи. Эссе и переписка с друзьями»

Name: Конец прекрасной эпохи. Эссе и переписка с друзьями
Author: Аркадий Ровнер
ISBN: 978-5-00228-133-6

Аркадий Ровнер

Czcionka:

* * *

Эссе

Отсветы сакрального

Искусство, которое не для масс

1

Что такое искусство? Глоток чистой воды для жаждущего. Маяк для блуждающего во тьме.

Искусство создается теми, кто причастен к высшим состояниям, и поддерживает тех, кто стремится к этим состояниям. Остальным оно непонятно и бесполезно. Искусство не для народа, не для масс.

Великое искусство прошлого – это сокровищница запечатленных прорывов в неведомое, в нем мерцают отсветы сакрального. Оно светит ровным и ярким светом освободившемуся и – прерывистым, конвульсивным – вырывающемуся из тьмы. Оно расплавляет застывшие формы старого опыта, шаблоны старых состояний.

Оно – снаряд, разбивающий стереотипы, огонь, испепеляющий инерцию, нить, связывающая времена и цивилизации с духовной вертикалью.

Оно – победа формального над феноменальным. Такое искусство несет в себе весть о транссубъективном мире.

Субъективное искусство стерильно и сфабриковано для массового употребления.

Субъективное искусство отливается из замеса старого опыта и порождает феноменальных роботов, олицетворяющих систему духовного рабства. Субъективное искусство – это трясина, в которой гибнут попавшие в нее. Опустошительный ветер пустыни для тех, кто в пути.

У субъективного искусства нет сверхзадачи. Оно предсказуемо и горизонтально. Оно несет в себе флюиды психической истощенности и болезни. Оно не воскрешает, не будит и не тревожит. Оно загоняет мертвецов в гроб и заколачивает его гвоздями. Оно дает мертвым образы и идеи, оправдывающие их состояние.

Художник должен «родиться на Небе», которое за Я, и войти в мир, который в нас и перед нами. И тогда возникает великое искусство, которое не для масс.

2

«Любой, кто пытается мыслить честно, должен признать недостоверность какой бы то ни было метафизической позиции, в том числе недостоверность всех вероисповеданий», – писал в 30-х годах прошлого столетия молодой Карл-Густав Юнг.

Одновременно он утверждал: «Есть и всегда были люди, которые не могли удержаться от интуитивного понимания того, что мир и переживание мира имеют одну и ту же природу и отражают что-то такое, что скрыто в глубинах самого субъекта, в его собственной транссубъективной действительности».

На растяжке между этими двумя утверждениями запечатлен итоговый опыт Западной цивилизации. «Да, любая метафизика недостоверна…», но – «есть и всегда были люди, которые не могли удержаться от интуитивного понимания…». Недостоверно все, о чем свидетельствует мир перед нами и его переживание в нашем субъективном опыте, однако в «транссубъективных» глубинах субъекта есть «что-то такое», что не от мира сего, но что отражается в нашем переживании мира, а следовательно, и в мире.

Итак, с одной стороны «транссубъективная действительность», или Небо, которое за нами, с другой – феноменальный мир, платоновская пещера, которая в нас и перед нами. Между ними – человеческое Я, щель, через которую свет проникает в пещеру.

Небо – это то, о чем человек не может иметь достоверного и надежного представления. Это пространство приоткрывается в редчайшие счастливые мгновения на глубочайших глубинах нашего за-личностного пространства через язык мифов, символов и метафор. С другой стороны, всем нам дан мир «субъективных» переживаний и мир «объективного» опыта. Это иллюзорный мир теней, христианская юдоль скорби, откуда рвется человеческая душа, устремленная в «транссубъективное», небесное.

3

С одной стороны, непостижимое Небо, которое за нами, с другой – феноменальный мир, который в нас и перед нами. А между ними Я – призма и щель, неуловимый центр.

Транссубъективный Луч достигает призмы Я и, преломившись в ней, разделяется на два луча: субъективный и объективный, психический и физический. Эти два плана и составляют нашу среду обитания.

Эти два плана, «мир и переживание мира, имеют одну и ту же природу и отражают что-то, что скрыто в глубинах самого субъекта, в его собственной транссубъективной действительности», – пишет Юнг.

По ту сторону Я, в таинственной глубине, куда не может заглянуть глаз человеческого разума, находится область, где нет форм, где формы только рождаются. Отсюда через щель, через искажающую их призму Я, они проникают в нашу психофизическую вселенную. Здесь они подвергаются безжалостной цензуре в целях согласования нового опыта с накопленным прежним.

«Мир и переживание мира, – утверждает Карл Юнг, – отражают что-то, что скрыто в глубинах самого субъекта, в его собственной транссубъективной действительности».

Мир индивидуума есть проекция луча, бьющего из области «за умом», «за Я» и «за субъектом» – из области высших состояний. Восточная традиция знает эти состояния. Запад их знал, но забыл. Религии предлагают нам свои расшифровки «транссубъективного». Мистика дает нам опыт высоких состояний. То же делает художественное творчество в своих высочайших достижениях. В нем мы находим отсветы сакрального. Но это искусство не для всех, для большинства оно бессмысленно или просто не существует.

4

Запад сделал акцент на человеческой личности, на ее свободе и разуме. На Востоке личность не заслоняет собой вечного, сверхразумного и фатального. Поэтому на Востоке нет личностного Бога наподобие Иеговы, Аллаха или Иисуса. Там боги перетекают один в другого и образуют ансамбли как в случае индуистского Тримурти: Брама-Шива-Вишну.

Личностный Бог репрезентирует Я, или Щель между сакральной Реальностью и пещерой феноменального мира. Здесь происходит преломление (и искажение) Реальности, здесь Луч Творения обнаруживает себя в многообразии тварного мира. Великие религии и мистические учения, пробиваясь через Узкое Горлышко Я, возвращают нас не к личностному Богу, а к за-личностной Реальности, к Небу.

Так же как великие религии и мистические учения, подлинное искусство основано на вне-пещерном, сакральном, за-личностном опыте. Подлинное искусство причастно к этому опыту и репрезентирует его в мире феноменов. Однако сакральный опыт невозможно вместить в рамки субъективных интерпретаций. Его невозможно адекватно «понять» и «объяснить» в человеческих понятиях и образах. На него может только намекнуть тот, кто имел этот опыт, и намек может услышать только тот, у кого есть «глаза» и «уши».

Такое искусство предполагает создание художником особого языка символов и метафор. Это язык пластических форм, проистекающих из Реального и тонко соотносящихся с опытом феноменального, с историей и культурой.

Этот язык ничего не говорит потребителю массового искусства. Сниженный до уровня эмблем, он может войти в культурный и даже религиозный обиход того или иного времени, но тогда это уже язык товарного обмена, язык потребительского искусства, не имеющий коррелятов в за-личностном луче. Искусство не подлежит товарному обмену.

Художник говорит с вечностью, нам же достаются лишь отсветы сакрального.

Русская идея

Страна, как человек, пробует понять себя через идею и через действие – мысль и историю. В рисунке истории, в ее повторяющемся узоре выявляется ритм и характер ее судьбы. Она ищет самосознания и в формах мысли: в литературе, музыке, архитектуре, философии. В том и другом случае она бьется о свой Божественный образ, смысл, идею.

Русская идея – эти слова вобрали в себя лучшие порывы национальной чести и гения. Россию хотели видеть как светильник чистого благочестия, принятый бережно из рук завершающей свою миссию Византии. Или как христианскую преемницу двух великих империй, призванную осуществить надмирную высоту Нагорной проповеди. Рядом с вертикальным вектором этих двух идей прозвучала горизонтальная идея вселенскости и универсальности – Достоевский – призвание вобрать и объединить в своем гении далекое и близкое. Предпринимались и запоздалые попытки найти утраченную сердцевину уникальной национальной сущности – Хомяков – в то время как рельсы европейского духа уже легли вдоль петербургских болот и смоленских лесов. С другой стороны, размышления на эту тему вызвали порывы чаадаевского уничижения и сокрушения по поводу того, что Россия оказалась на окраине многовековой духовной работы, инициированной европейскими монахами и рыцарями.

Понятие «русской идеи» начинает светить неверным умозрительным пламенем уже у Владимира Соловьева, поместившего абстракцию России между абстракциями мусульманства – где частное растворяется в Едином – и европеизма – где Единое растворяется в частном. Россия, противопоставленная этим двум оппонентам, оказалась без каких-либо исторических или психологических претензий – кроме одной: отказываясь от частного и особенного – чем можно было бы самоудовлетвориться, самоограничиться, – она хотела видеть себя восприемницей самого Духа Святого – третьей ипостаси Единого. Если в начале века на волне духовного подъема Россия могла говорить о своей миссии, являя собой счастливый феномен платоновского мира идей, страну, где по словам П. Д. Успенского, появился высший тип человека, то сегодня в сумерках подпольно-подвального существования русской культуры и русской мысли можно ли брать на себя смелость учить другие племена и народы? Действительность оказалась иной. Готовя себя к великой миссии, Россия стала служить идее механической справедливости, впав в рабство материи. Злорадствовать по поводу этой трагической трансформации – удел низости. Однако, осмысления ее нельзя избежать. Заключалась ли причина метаморфозы, как думал Бердяев, в женственной податливости русской души, соединяющей в себе глубины созерцания с безволием? То ли судьба ее является судьбой нового Израиля, призванного стать печальным уроком плодов национальной гордыни и предостережения другим народам. Но сколько таких уроков дала история – Египет, Рим, Византия! Что может добавить еще один? К тому же уроки всегда предполагают вдумчивого ученика и уроки для созерцательности, то есть именно то, чего лишает нас ускоряющаяся история нашего века.

Если взглянуть на Россию в перспективе существенных процессов, то можно увидеть, что она оказалась одним из самых главных русел всемирного потопа и из проводников логики неблагородного ума. Это – жесткая и в своем контексте непробиваемая логика, обладающая императивностью для душ со срезанной духовной перспективой, которые видят жизнь в категории экономики: трудодней, покупательной способности и капитала. Другим аспектом этой логики является слепая самодостаточность и обольщение мыслью, что человек управляет своей судьбой – логика, отрывающая человека от гравитационной мудрости Провидения, выводящая человека из духовной сферы и оставляющая его наедине с метафизической пустотой, которую он не в состоянии заполнить. Это логика людей, с детства не знавших и не культивировавших в себе чувство благоговения, превращающих мир в марксистско-дарвиновский зверинец с борьбой видов и классов.

Благородный ум – это не социальная привилегия, отсчитывая ее сверху или снизу. Это – духовная привилегия, заключающаяся в восприимчивости к воздействию благодати: благодарности вместо ненависти, дара вместо экспроприации. Конфликт этих двух сил, двух логик был главной темой знаменательных статей Блока 1908 года.

Блок писал: «Никто не хочет видеть, что существуют два стана. Один стан непрерывно строит по нездешним неземным законам. Идет непрерывное упорное строительство. Но почва, на которой строится этот мир, уходит из-под ног, материки этой культуры заливаются волнами низкой реальности. Другой стан – часть стихии».

Развивая эту тему, Блок цитирует Дж. Рёскина: «Наше время породило громадный класс черни, совершенно не способной к благоговению и к самому представлению о нем». С тех пор прошел почти век – и процесс, только обозначивший свои черты во времена Рёскина и Блока, обрел монументально законченные формы. Победившая низкая логика является сейчас общедоступным и общеизвестным полем идеологических манипуляций. В этой логике можно, уничтожив религию, торговать иконами, уничтожив культуру, лепить вместо нее суррогаты; убивать суверена, стрелять в папу, «освобождать» английские территории от англичан и т. д. без предела. Мы видим, что границы ее действия национально не зафиксированы.

Идея бунта против действительности (понимая последнюю как духовную закономерную последовательность событий) чужда логике благородного ума. Христос принес миру не бунт, а крест. Он столкнулся с детьми, самаритянкой, с прелюбодейной женой, и три раза человечество поднялось на высоту Бога. Трансформация реальности, облагораживание низких стихий, сострадание к ним, их просветление – вот эти и другие аспекты высшей логики исчезают в поле слепого фанатизма, борьбы за так называемую социальную справедливость, не предполагающую понимания зависимости социума от космического и, тем более, божественного планов.

Одно дело – сострадание просветленной души, самой жизнью облагораживающей пространство, помогающей даже без прямой помощи. Сострадание же неблагородного ума неизбежно ведет к логике бунта, к господству грубых энергий. В индийской традиции говорится о трех видах сострадания и помощи: помощи духовной: молитвой, медитацией – помощи наиболее высокой; интеллектуальной: советом, подсказкой, анализом – помощи, которую люди быстро забывают; и, наконец, самой грубой и буквально-материальной. В логике неблагородного ума идея сострадания сводится к идее экспроприации у другого и оборачивается насаждением всех видов ненависти: классовой, расовой, ненависти поколений и полов. Чувство справедливости оправдывает ненависть, а ненависть оправдывает любые средства для достижения цели. Объединенные усилия ненависти и социальной справедливости – «благородная ярость» – обрушивается против главного противника – логики благородного ума, исключающей идеи ненависти и бунта.

Остановить поток низкой логики сейчас – значит, прежде всего, отстоять область благородного ума – острова высшей логики. Затопление мира логикой низкой стихии – не это ли сегодня главные контекст и фон для русской идеи? И не является ли общечеловеческая задача восстановления логики благородного ума, помощи жертвам «тьмы низких истин» ее главным смыслом?

Неизбежна последовательность первых усилий: в движении от имманентной логики благородного ума к ее реализации в историческом процессе. И первой сферой приложения этой логики, естественно, является область, отведенная сегодня идеологическому гипнозу с одной стороны, или миру инстинктов с другой, – сфера воспитания, последовательное культивирование логики благородного ума, развитие «внутреннего человека». Это медленный, но верный путь восстановления пирамиды цивилизации, органичный процесс экстернализации ее высшей логики.

Кроме этой внешней задачи выведения логики благородного ума из социальных катакомб, сохраняется внутренняя задача – ее непрерывного обогащения, развития, движение к истине – к логике Платона, Оригена, Чаадаева, Федорова. Ответ на вопрос, как это должно происходить, каждая страна может найти в своем прошлом. Россия должна искать подсказки в «золотых эпохах» своей истории и культуры. Только там ей откроется ее собственный, ей присущий тип нравственного устройства. И вместо умиления своей судьбоносностью с одной стороны, и навязчивой идеи всеобщей ненависти и зависти к России, с другой, она увидит перед собой ту же трансцендентную задачу, которая поставлена сегодня перед всем миром.

1981 г.

Апология культуры

Статья Юрия Мальцева «Симуляция культуры», блестящая по ясности и энергии, выполнила только негативную задачу, выразив накопившееся недоумение. Автор оказался тем самым андерсеновским искренним человеком, который не принял правил неправды и назвал вещи своими именами: подделку культуры подделкой, а симуляцию симуляцией, разъяснив то, что, казалось бы, лежит на поверхности. Действительно, можно ли так беспечно оперировать критерием качества, ставя его выше водораздела истины и лжи, какой бы последняя ни была изощренной и правдоподобной. Ведь качество произведения искусства зависит от эстетики, а эстетика коренится в духовно-философских основаниях. В конечном счете вопрос сводится к этим основаниям, стоящим за культурой; они и отличают подлинную культуру от суррогата, как бы он ни старался пролезть в ранг культуры.

Юрий Мальцев определил подлинную, не участвующую в советских сценариях культуру негативным, отрицающим систему полуистин термином – неофициальная. Я бы хотел коснуться положительного содержания этого понятия. Только коснуться, потому что раскрыть, описать, проанализировать сегодняшнюю подлинную неофициальную культуру можно будет лишь когда эта культура выйдет «из-под глыб». Пока же это – единственная цельная, бескомпромиссная и неконформная сила преодоления затянувшегося «культурно-исторического» недоразумения, неутомимо и настырно навязывающего себя всему миру. Может быть, именно она, к счастью, неуловимая и неучтожимая, является главной нашей надеждой и нашим безусловным будущим. Ее отличие от псевдокультуры со штампом главлита в ее естественной связи с внутренним духовным процессом, который нельзя симулировать.

Духовный процесс связан с внутренним голосом в человеке, с его личным отношением с вечностью. Этот внутренний голос в писателе, художнике императивен. Он требует абсолютной честности по отношению к себе и полной отдачи. Толстой построил всю свою жизнь на слушании этого голоса и на служении ему. Русские символисты чувствовали себя выразителями культуры будущего, его первыми голосами, и они восприняли трагическую утрату духовной высоты. В связи художника с трансцендентным – планом, превышающим человеческое разумение, – в его особом даре духовного ясновидения коренится пророческая миссия культуры.

Есть две функции у культуры – функция духовного прорыва, «интервенции», как говорили французские сюрреалисты, и вторичная утилитарно-дидактическая, героем которой был Чернышевский, поставивший искусство в зависимость от действительности. И странно, что в споре между писателем Толстым и графоманом Чернышевским так часто побеждает Чернышевский, от глухих проповедей которого Толстой бежал в Ясную Поляну, чтобы уберечь в себе метафизические диалоги Безухова и Волконского и небо над Аустерлицем. Трудно представить себе Толстого, пишущего для цензора Чернышевского. Именно здесь в писательской сверхзадаче услышать и предельно точно донести откровение и в невозможности учитывать цензора, задача которого убить, запретить, спрятать в сумасшедший дом или тюрьму этот голос, и лежит вся коллизия сегодняшнего русского искусства. Впрочем, нет никаких сложностей у того, кто глух к этому голосу и притом обладает хлестаковско-евтушенковским бесстрашием во лжи.

Утрата личной связи писателя с вечностью, мистического опыта, утрата пророческой миссии искусства – вот главное, что отличает официальную советскую культуру от ее невидимого оппонента.

Самым близки образом, а во многом и прообразом современной русской официальной культуры является спектр русской предреволюционной культуры, разные части которой претерпели различные судьбы и трансформации. В логике перевернутого революцией духовного треугольника самые высокие инстанции русской культуры оказались обреченными на наибольшее страдание, и подвергались физическому уничтожению в первую очередь. Но по неуничтожимой и правящей миром духовной логике, именно эти аспекты культуры оказались самыми влиятельными и сильными. Я не берусь определять сейчас, чей духовный импульс – Хлебникова или Блока, Малевича или Вячеслава Иванова, Флоренского или Сергея Булгакова, П. Д. Успенского или Мережковского – оказался наиболее устойчивым и глубоким, разумеется, вне советской официальной культуры, но важно увидеть объединяющее их всех предчувствие «великой эры новой культуры, по существу и всесторонне противоположной нашей современной материалистической и позитивно утилитаристической» (Эллис, «Русские символисты», Мусагет, 1910).

Задача формирования новой религиозной культуры будущего лежит в основе духовного процесса, питающего неофициальное русское искусство, которое, отбросив «официальность», давно следует называть просто русским искусством. Эта задача сакральная и элитарная, как бы не претили эти слова сторонникам демократичности во всем и везде. Искусство всегда элитарно, оно спускается «сверху» и «поднимает» сначала самого художника, а следом за ним тех, кто готов услышать его. Эта элитарность означает не привилегии и гордыню, а ответственность, труд и страдания, особый путь и особый опыт избранничества, подобный – иногда до полного совпадения – монашескому, и многострадальный Гоголь тому не единственный пример. И привилегия, и страдания избранничества заканчиваются для русского писателя, если он становится на путь компромисса с официальной культурой. Его долей становятся материальные привилегии и страдания унижения и стыда. Я имею в виду так называемую либеральную советскую литературу, дидактическую по содержанию и задачам, работающую в поле позволенного и непозволенного в дозволенных пределах.

Русская культура 1960-х – 70-х годов, о которой я пишу, не искала компромиссов и оправданий для них. Она возникла с той же неизбежностью, с какой человек возвращается к своему духовному наследию. С самого начала она утвердила собственное поле идей, несовместимое с идеологией атеистического реализма. Что-то важное случилось в России в эти годы: шок, пробуждение от многолетнего обморока, летаргии. Неудержимый процесс вел меня мимо «свежих» советских голосов к русской дореволюционной литературе и философии, а отсюда – к универсальной мировой культуре. Для человека, частью которого стали Лао-Цзы, Дхаммапада и Библия, советская жизнь с ее «культурными» проблемами становилась сферой небытия, провалом сознания, абсурдом, а для писателя-метафизика – еще и областью, в которой он черпает образы нечеловеческого уродства и страдания. Постоянная обращенность к норме, к подлинной универсальной духовности, включающей золото византийского и русского православия, русского любомудрия и литературы, приводит к острому, почти невыносимому субъективному переживанию уродства и страдания – стадии, которая в некоторых случаях прирастает к писателю, начинает определять его художественное лицо. Сострадание приходит позже и обращается в конструктивное духовное делание, в религиозное творчество «великой эры новой культуры», которая начинается «здесь и сейчас». Это было главной темой русского Парижа 30-х годов (журнал «Числа»), и стало лейтмотивом нашего искусства по внутренней логике развития того и другого из общих оснований, сформированных в русской культуре начала века.

Понятна участь бескомпромиссного искусства в России, но странна его судьба на Западе. Оно попробовало выразить себя в двух-трех самоотверженных изданиях, но надрыв самоотверженности сделал эти попытки судорожными и неадекватными возможностям и спектру художественных идей, которые несет в себе это искусство.

Не знаю, удалось ли мне здесь и в издаваемом мною журнале «Гнозис» выразить мое представление о современной русской культуре, какой я ее знаю, независимой от псевдокультуры советской. Я говорю об идеях, об истории, я вижу перед собой лица десятков своих друзей по обе стороны черты. Пятьдесят поэтов, писателей и художников, работы которых мне удалось собрать и объединить в выходящей в свет «Антологии Гнозиса»¹, – и представляют собой это искусство сегодняшнего дня, а может быть и будущего.

«Русская мысль», 29 апреля, 1982 г.

Искусство как путь

Писателя можно сравнить с человеком, переходящим поле. У него двойная задача: перейти самому и оставить путеводные знаки. Есть три возможности для искусства: искусство как путь, искусство как остановка в пути, и третья – искусство как перейденное поле. При этом искусство всегда несет в себе знание других измерений, то есть метафизику, иначе его просто нет, пример чему современное «массовое искусство» – деградировавшее ремесло.

Искусство как перейденное поле – это искусство Священных книг Востока и Запада, это полное осуществление знания, где слово не символ, а живая эманация Бога. Свет, идущий от этого искусства, был постоянным искусом русской литературы, которая, собственно, началась с переживания Библии и в своем дальнейшем развитии постоянно концентрировалась на идеях поэта-пророка и писателя-учителя. Страдая от невозможности войти в «чистое знание», она болезненно сосредоточилась на вопросах нравственности и совести, пытаясь через них вызвать доступное ей видение.

Вторая возможность – остановка в пути в самом его начале – неизбежно задает искусству провинциальный тон и псевдо-эзотерический характер, какой бы «несгибаемой чудовищной волей к трансцендентному² ни наделял себя писатель.* Когда миазмы низших астралов и болезненные напряжения первых встреч со своими двойниками приводят писателя к универсальным обобщениям, это становится тем самым и концом пути. Писатель, который останавливается на этой стадии и, «саморасширяясь»,* накладывает такое видение на весь космос, превращается в транслятора низших клише, хотя сам он воспринимает свой опыт как высшую и единственную духовность. Как бы не интерпретировал он СБОКУ ситуацию, намекая на тонкую связь самых высоких планов с самыми низкими или утверждая, что «не стоит отдавать предпочтения ни свету, ни мраку»,* – для такого писателя «ариманизм оказывается неизбежным».*

История эзотеризма знакома с «саморасширениями», захватывающими в свою орбиту доверчивых. Как правило такого рода претензии апеллируют к некоей высшей реальности по ту сторону света и тьмы или же их сторонники объявляют себя бесстрашными духовными путешественниками:

Хочу чтоб всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа и Дьявола
Равно прославлю я.

(В. Брюсов)

Н. Гоголь, с его романтизированным ведовством, а затем суетным христианством, и В. Брюсов – два классических случая кармического легкомыслия с трагическими результатами.

Духовный космос не гомогенен, и выход в трансцендентное может иметь различные значения. В наше время притупившегося внимания к цветам и оттенкам духовных настроений легко смешивать свет с тьмою, божественное с ариманическим. Между тем, драма высокого и низкого, жертвенности и эгоизма лежит в основе всех мировых традиций, как бы далеко и как бы глубоко мы ни смотрели в прошлое. Уже самые первые шаги неофита связаны с духовным агентом вполне определенного качества и, как правило, со способностью различать его природу, как бы она не маскировалась. Мы знаем, кто вел Данте, кто вел Мухаммеда и кто вел Моисея. Встреча со своим «Я» также не однозначна, ибо как известно, есть вечность блаженная и есть вечность плачевная. Никакая интеллектуальная интуиция не способна выйти за пределы области низших эфирных и астральных образований, пока не сгорит весь ариманизм, эгоизм страстей и соблазнов, гравитация тяжести, накопленная личной и предшествующей кармой. Божественное Ничто потому лишь «ничто», что весь внешний мир тому, кто им ослеплен, кажется «нечто». Когда же внешнее «я» обнаружит себя полным «ничто», «слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют». (Матф., XI, 5).

Пробуждение для бодрствования от сна и для жизни от смерти – эта цель побуждала эзотериков-аскетов уходить в пустыню, неважно была ли она египетской, московской или нью-йоркской. Переход в пустыню был не анархическим выходом в свободу от нравственной и социальной ответственности, а принятием на себя всей полноты и всего веса космических законов. И прежде всего, это было связано с ограничением самоволия, а не с саморасширением. «Саморасширение» было всегда «расширением» низкого – ариманического и гордого – люциферического в себе. Писатель, рассматривающий свое творчество как духовный путь, постоянно видит дистанцию, отделяющую его от Источника. Тогда у искусства появляется возможность развития, как это было у писателей-гностиков, суфийских поэтов, Платона, Данте. «Возлюбленный брат мой пришел ко мне с просьбой приоткрыть ему Истину, скрытую от него множеством завес, которые сам он не в силах раздвинуть», – так начинает свои трактаты суфийский мистик XII века аль-Газали.

Духовные клише времени открыты духовидцу и писателю. Показать истину может только живущий в истине. Искусство, а особенно литература, представляющая собой жизнь в слове – одну из наиболее таинственных форм жизни, – есть движение, путь. И для писателя его личная судьба как внутренний путь оказывается сплетением вечного с образами временного, абсолютным выражением чего был путь Христа, внешняя канва жизни Которого явилась моделью истины, инспирировавшей самое высокое искусство многие столетия. Утверждение же себя «через акт саморасширения и абсолютный эгоизм», добровольное избрание «черной короны и инфернального холода» среди «темных невоплощенных остатков»* в мистической тени окружающих в лучшем случае является свидетельством духовной неразборчивости. Писатель, ясно осознающий свою миссию, не может не понимать, что его усилия встречаются с космическими и что подобное притягивает подобное: свет – свет, тьма – тьму.

Журнал «Оккультизм и Йога» № 64

Нью-Йорк, США, декабрь 1976 г.

Ступенька к гнозису

Девятнадцатый век был веком предупреждений. Двадцатый – ощупью высекает искры из абсурда. Ясновидящий, мыслитель, художник, в наши дни, наконец, вытеснены газетчиком, дельцом и чиновником.

Газетчик рассудил, что наглость успешливее совести, а ложь – искренности. Чиновник допустил автономность разума, не связанного с нравственностью. Делец придумал духовные достижения, преступающие заповеди. Грубые начала – азарт внешнего деления – окончательно заполонили социальный космос.

В век «торжества человеческого разума» кто отважится говорить об истинном гнозисе? Рядом с одномерной мудростью идея четвертого измерения должна казаться больной фантазией. Для назойливого наукоподобия высшее знание оказывается бредом.

Картину сегодняшнего будущего нарисовал в 1880 году К. Леонтьев. «Вообразим себе, – писал он, – что все миллионы людей беднейшего класса, составляющего большинство во всех государствах, отказались от религиозных преданий, в которых темные толпы их предков прожили века; вообразим себе, что все без исключения подданные какой-нибудь державы говорят о «правах человека», о «равенстве и свободе», о «достоинстве», о том, что земля обращается около солнца в 365 дней и столько то секунд… еще о том, что есть, положим, какой-то Бог…, а подати все-таки велики при этом, и т. д.».

Апокалиптическое время, Кали-Юга, душа покинула мир – таковы заключения районных диагностиков. Место наибольшего страдания, Мекка современного эзотеризма, третий Рим, – говорят они о России.

Внешне затаённую, но внутренне яркую картину представляет собой Россия последнего двадцатилетия. Невероятные метафизические построения оказываются в непосредственной близости от внешних реалий. Детально разработанная система Р. Штейнера уживается рядом с иронически-многозначительными космологическими фрагментами Г. Гурджиева. Нервная теософская публицистика Е. Блаватской и Н. Рериха, средневековая немецкая алхимия, космизм Н. Фёдорова и К. Циолковского, «третий завет» А. Шмидт – всякий источник находит себе адептов и талантливых интерпретаторов. Есть последователи и у американца Э. Кейси, и у француза Р. Генона, и у космополита Дж. Кришнамурти. Некоторые скрывают свои корни, другие в карьер начинают рассказывать о встречах со Спасителями, с тибетскими святыми, с инопланетянами. Есть создатели новых религий, например, солипсистской религии «Я», рассматривающей все объективные религии (христианство, иудаизм и др.) как проекции этой религии «Я» на плоскость трех измерений. Есть группы, утверждающие, что они работают над созданием нового современного языка Традиции, убежденные, что язык Святых книг, написанных десятки веков тому назад, устарел. Наконец, вовсе недоступные для любознательных группы, подготавливающие Спасителей для России и для всего мира.

Из многочисленных идей одна повторяется особенно настойчиво. Согласно ей в высших духовных планах, занятых судьбой человечества, временный верх одержали инстанции, разработавшие и проводящие в жизнь план перерождения человека в существо низшего разряда без понятий о воле, совести и сознании.

В связи с отдалением традиционных источников, поддерживавших гармонию в социальном космосе, каждый человек оказывается своим собственным законодателем, своим судьей и богом. Такая духовная атомизация ведет к деградации и хаосу, к нравственным катаклизмам или к ситуации массового сна и гипноза. Осознание нового ущербного баланса человеческой нравственности, критической степени преступности в человеческой душе ведут к различным выводам. В первом приближении можно выделить два существующих подхода к ситуации современного духовного кризиса.

С одной стороны, острое недоверие к традиционным инструментам нравственной стабилизации, а отсюда абсолютизация падения и восприятие современного мира (и современной России) как воплощение абсолютной тьмы, раскрывающей повергнутому человеку свет последних истин. Противоположная точка зрения связана с повышенными надеждами на испытанность традиционных инструментов – религиозных институтов, мистических традиций – и с остро-трагической потребностью личного противостояния необратимости процесса. Приверженцы этого подхода нередко определяют современную Россию как место наибольшего духовного потенциала, предсказывают ей расцвет и мировую миссию.

В обстановке духовного хаоса и всемирного нравственного узаконения идей «всепозволенности» и «самоволия» (пользуясь понятиями Достоевского) попытки остановить «всепозволенность» и, прежде всего, в самом себе понимаются часто как единственный содержательный выход из духовного тупика. Отказ от своеволия, самолюбия нередко принимает формы современного юродствования как на православно-христианской, так и на других основах. Юродство в форме шизоидности характерно для атмосферы спиритуалистической элиты, кроме того, оно очень распространено в литературно-художественных кругах. Существующие понятия «шизоидного мира» и «шизоидного движения», на наш взгляд, характеризуют это явление лишь частично.

Даоизм, генонизм, христианство – такова картина русских 70-х годов.

Что, кажется, надежнее и яснее опоры на позитивную религию со всем богатством её предания и разработанностью путей? Однако зерна её, ложась на каменистую почву душ, не культивированных традиционным (читай: религиозным) строем жизни, неизбежно производят схемы и нетерпимость. В самом деле: где найти в современной жизни уголки для богомыслия и молитвы, а в себе силу веры? Где найти братьев по вере? Обращение к традиционной религии неизбежно приводит к вопросу, как согласовать внутреннюю церковь с внешней, религию сердца с всеядностью ума. Дисциплина религии кажется стеснительной для ума, привыкшего к внешнему разнообразию. Хотя обращение к рядом лежащему оказывается наиболее подготовленным – живописью, литературой, музыкой, рудиментами традиции. Духовный импульс живёт, но прервана традиционная преемственность. Отсюда разнообразие подходов. Отсюда поиски форм и обращение к искусству как к одной из возможностей духовной работы.

В религиозном импульсе можно увидеть множество оснований, и религиозность представлена самой неожиданной «палитрой» – от «томления по томленью» и религиозного эстетства до авторитарного наставничества.

Религиозный романтизм – в нем больше порыва, томления, чем результата. В нем благодатная почва для духовных семян любого рода. Очень часто после кружения Штейнер-Гурджиев-дзен неофит возвращается в православие, торопливо сбрасывая с себя заемные одежды, прячась за авторитет и ясность домашней мудрости. Трудно определить, что при этом оказалось важнее – чистые, тяжело-мудрые формы Успенского Собора, Карамазовы Достоевского или крестное знамение старушки, провожающей внука в школу.

Внешне яркие феномены чаще можно встретить в «экзотических» традициях, а также на перекрестке традиций. Одна из самых первых и обманчивых русских встреч – это так называемые дзен-буддисты и даоисты. Подкупающее неприятие на веру, подчеркнутая «невысокость» облика, «свежесть» постоянных занижений, умалчивания: «говорящие не знают», многообещающие отсылки: «хлопок одной ладони», проверка на прочность: «надо обос… все, что можно, и чего нельзя, только то, что выживет, имеет право» и, наконец, мифоборчество – таков типичный облик питерского «дао-дзен-буддизма».

Дао и дзен оказались вотчиной «спасителей», закаленных лагерями и психушками. Ожесточенный, обнаженный ум легко ухватился за перфокарту, где больше провалов, чем картона, больше «нет», чем «да». И главный соблазн – «пафос отрицания вероисповедания» современных гуманитариев. «Бога нет!» – это религия избранных: Бога, который пригоден для ваших кухонных надобностей – нет! В 99-ти из ста, когда человек апеллирует к Богу, – Бога нет. А следовательно, нет и самого апеллирующего и вместе с ним традиции, церкви, обряда, культуры, особенно культуры: «Когда я слышу слово „культура“, рука моя тянется к пистолету».

Потерявший живую связь с традицией винит в этом традицию. Для него это трупная традиция, разлагающаяся культура, лишение «дао»: когда исчезает «дао», появляется добродетель, когда исчезает добродетель, появляется закон, когда начинает давить беспорядок, к Власти приходят «верные слуги».

Пафос отрицания, вырвавшись из традиционного масштаба, роковым образом оказался связанным с эпидемией гигантизма. Гиганты обросли порослью «грибов до поры, до времени», ждущих срока огигантиться. Без промежуточной ступени вчерашний подыгрыватель оказывался новым мессией, спасителем не только российским, но и мировым.

Появились черные пророки: «О, вы не знаете, как жизнь черна! О, вы не знаете, сколько нежности в аду! Христос не пахнет». Реконструкция мифов, лукавый гнозис, направленная реставрация символов – черных символов – работа ведется на поверхности и в глубине. Если мифоборчество опирается на «великую пустоту» («Дао пусто, но в применении неисчерпаемо»), то мифотворчество неуклонно ведет к «поэтике маразма»; единственное исключение составляет «Роза мира» Даниила Андреева.

Появился робкий цветок московского генонизма. Генонизм понят и прочтен как элитарный тоталитаризм, «река рек», «эзотеризм в эзотеризме», представительство вертикального Луча, связывающего Абсолют с горизонтальными планами. Профаническому «аналитическому» гаданию противопоставлено «интегральное» знание изнутри, сбереженное в посвятительных центрах. Противопоставление деградировавшего Запада традиционалистскому Востоку есть в то же время противопоставление Запада своему классическому прошлому – античности и средневековью. Традиционализм понимается как условие для существования посвятительных институтов. В этом смысле единственной живой традицией в Европе до сих пор остается христианство в его наиболее архаичных формах.

Над миром довлеет фатализм космических циклов, наш цикл проходит под знаком деспиритуализации, наш век – темный век, «сезон перед концом» (цикла). Философии (любо-мудрию) – одному из внешних условий для неофитов – резко отказано в обладании мудростью. Теософичный по внешнему абрису идей генонизм сух и категоричен, даже научен, но не в штейнеровском смысле, а скорее в стиле научного структурализма – эдакий эзотерический структурализм, заговоривший вдруг как власть имущий.

Интерпретаторы Рене Генона (отнюдь не пропагандисты, в пропаганде заинтересованы разве только последователи «доктора») в теории неукоснительно подчеркивают несводимость ценностей высших порядков к человеческим ценностям и эзотеризма истинного к эзотеризму профаническому. По капризному узору судьбы сами интерпретаторы нередко оказываются связанными с инфантильными кощунствами, преступлением «плоской» человеческой нравственности и прочими подобными явлениями.

Генонизм, непрерывно работая с символикой позитивных религий (преимущественно – браманизма), подводя к платоновским вспышкам ясности, претендует быть чистым гнозисом. С высот, на которые он себя помещает, позитивные религии выглядят громоздкими, но неизбежными агрегатами – тем внешним психологическим обрамлением, без которого не могут существовать посвятительные институты.

Смешение дзен и дао, недопустимое духовно- и культурно-исторически, оказалось возможным в контексте современной России так же, как и сходство в духовной практике православия и йоги, отмеченное еще в исихазме.

Дзен и дао имели в европейской истории свои гносеологические эквиваленты. Вспомним софиста Горгия: сущее не существует; если бы оно существовало, оно было бы непознаваемо; если бы оно было познаваемо, оно было бы невыразимо, невоспринимаемо и т. д. Или говоря технологическим языком нашего века, мозг человека не является инструментом, предназначенным для ответа на трансцендентные вопросы, для этой цели человеку дан другой «механизм». Гнозис чужд дзену, пожалуй, больше, чем дао, или одинаково чужд обоим.

Что же касается христианства, то в нем существует вполне определенное понятие истинного и лжеименного гнозиса, и генонизм с его эзотерическим универсализмом, безусловно, подпадает под вторую категорию.

Русские 50-е годы шли под знаком открытий, 60-е – под знаком наращивания, 70-е уже оглядываются на свою историю. Мистический нигилизм, традиционалистский эзотеризм, религия со всем богатством её путей и предания – иное конкретное выражение того же размежевания. Существующие формы духовного становления могут отпугивать только тех, кто хочет не знать, и таких много. Удобнее рассуждать в проверенных понятиях: «позитивизм, экзистенциализм, нео-кантианство». Труднее – творчество. Труднее – духовные усилия или хотя бы респект к усилиям другого там, где нет своих. Иначе даже экзистенциализм станет для нас недостижимой вершиной, и нам останется почтительно твердить, что «земля обращается вокруг солнца в 365…»

«В Поднебесной самые слабые побеждают самых сильных» (Дао Дэ Цзин), совесть сильнее наглости, а искренность – лжи, чудо является законом нашего существования, а Богопознание – смыслом его. В наше время размытых ориентиров путь к традиции еще более усложнен, чем во времена религиозно-философских собраний. Духовная истина не гарантирована традицией, она плод работы, которая всегда велась втайне. Она-то и может быть нашей единственной опорой, и нравственность – ступенька к гнозису.

Журнал «Гнозис» № 1,

Нью-Йорк, США, 1978 г.

Современный спиритуализм в России

Вступление

Анализируя круг идей, характеризующих современную духовную ситуацию России, исследователи вовсе не останавливаются на идеях спиритуалистических. Понятно невнимание к этой теме со стороны советской общественной науки, на Западе же историка идей смущает, по-видимому, исключительная трудность и полная неизученность этого вопроса. В результате современный спиритуалистический опыт России по сей день оказывается неизвестным.

История русского спиритуализма – интересного, самостоятельного явления, связанного с богомильством (X–XI вв.), «заволжскими старцами» (XV в), с «ересью жидовствующих» (вторая половина XV и начало XVI в.), с масонами и розенкрейцерами (XVIII в.), а также с теософией Елены Петровны Блаватской, с «третьим заветом» Анны Шмидт и идеями Константина Циолковского, Николая Федорова, Николая Рериха, Петра Успенского, Даниила Андреева и других, внешне прервалась в 20-е годы нашего столетия, хотя в отдельных индивидуумах традиция законсервировалась и сохранялась.

15–20 лет назад в России возникла новая волна интереса к спиритуалистическим идеям. Характерным для этого движения являются интерес к игровым религиям и мистическим традициям, разработка новых космологических мифов, опыты духовного синтеза.

Возможно, что некоторым из названных явлений можно найти аналогии на Западе. Однако, современные российские условия – духовный голод атеистической страны, ограниченность форм внешнего выхода спиритуалистических интересов и прочее, приводит в ряде случаев к большой сосредоточенности, напряженности внутренних поисков, к тому, что я не побоялся бы назвать непрерывной творческой ситуацией. Результатом является создание нового психологического пространства.

Люди религиозной и спиритуалистической ориентации, а также связанные с этими идеями художники, писатели, поэты образуют сегодня странный замкнутый мир внутри России – своеобразное подполье без идеологии, программ, собраний, политических лозунгов.

Для Запада картина современной России до сих пор определяется в основном политически и идеологически активными группами и индивидуумами. Существенным для этой среды является то, что она ориентирована не на политику, а на спиритуализм, искусство, религию, духовные традиции прошлого.

Часть I

Зарождение новой спиритуалистической волны относится к концу 50-х годов. В первоначальном виде это было недифференцированное брожение, где перемешаны были и политика, и мистика, и религия. Многие поплатились за это политическими лагерями Мордовии, Сибири и вернулись с убеждением, что сложный узел экзистенциальных проблем нельзя решать в категориях политических. Уже в это время начинала звучать основная интенция спиритуалистического мироотношения – обращенность вовнутрь, к субъективному опыту и соответственно – к мировым религиям и мистике.

Середина 60-х годов – это время напряженного внутреннего поиска и интенсивного общения, время расцвета кружков и групп, работающих в различных традициях. Здесь можно назвать последователей учения П. Успенского и Г. Гурджиева, затем Р. Штейнера, тантризма, суфизма и других. Живым и интересным делало эти поиски стремление понять и объяснить окружающее в свете различных спиритуалистических идей. Синтез получался сочным и ярким – и отсюда ряд имен уже известных на Западе художников, писателей, поэтов, и много еще неизвестных писателей, философов, учителей жизни, мудрых чудаков и юродивых, всегда составлявших неизбежный колорит русской жизни.

Внешне затаенную, но внутренне яркую картину представляют собой сегодня спиритуалистические круги в России. Невероятные метафизические построения оказываются в непосредственной близости от реалий советской действительности. Детально разработанная система Р. Штейнера уживается рядом с иронически-многозначительными космологическими фрагментами Г. Гурджиева. Нервная теософская публицистика Е. П. Блаватской и Н. К. Рериха, средневековая алхимия, космизм Н. Фёдорова и К. Циолковского, «третий завет» А. Шмидт, – всякий источник находит себе адептов и талантливых интерпретаторов. Есть последователи и у американца Э. Кейси и у француза Р. Генона. Мне думается, что Р. Генон привлекает намеками на некий «эзотеризм в эзотеризме», «реку рек», от которой будто бы все его знания. Между прочим, в 20-х годах он резко критиковал некоторые высказывания Е. П. Блаватской, – видимо он нападал на то, что считал «внешним эзотеризмом». Есть последователи и у космополита Дж. Кришнамурти. Некоторые скрывают свои корни, другие в карьер начинают рассказывать о встречах со Спасителями, с тибетскими святыми, с инопланетянами. Есть создатели новых религий, например, солипсистской религии «Я», рассматривающей все объективные религии (христианство, иудаизм и др.) как проекции этой религии «Я» на плоскость трех измерений. В солипсистской религии богом становится «Я», весь же остальной мир и остальные традиционные боги, в том числе иудо-христианский Бог, оказываются низшими, вторичными, тенью «Я». Последователей у этой религии немного.

Есть группы, работающие над созданием нового современного языка Традиции, убеждённые, что язык Святых книг, написанных десятки веков тому назад, устарел. Наконец, группы, вовсе недоступные для любознательных, подготавливающие Спасителей для России и для всего мира. О новом языке Традиции и подготовке спасителей сейчас трудно говорить. Мой рассказ «Девасур») лишь отдаленно воссоздает психическую атмосферу этих кругов. Не берусь судить их.

Теперь в России есть множество оккультных лекарей, лечащих гипнозом, наложением рук, внушением непосредственным и на расстоянии. Есть астрологи, хироманты, графологи, предсказатели, кладоискатели.

Несколько лет тому назад в Москву приезжали индусские махатмы вместе с юным Гуру Махараджи. Фактически это одно из западных движений, большого интереса оно не представляет. 3–4 года тому назад оно было модным в Европе и Америке. Шестилетним мальчиком Махараджи был объявлен полубогом (это произошло лет 8–9 тому назад). Ашрамы его почитателей существуют во многих странах, – я лично встретил их в Италии, в Риме, по пути в США. Песни о Махараджи поются на манер американских «роковых» групп под гитару, на фотографиях и в фильме о нем – это пухлый 14-ти летний мальчик индус, шаловливый и беззаботный. Последние два-три года, насколько мне известно, движение это пошло на убыль после провала его предсказаний о конце света два года тому назад. Новая религия создавалась достаточно искусно: у них были и массовые ритуалы, и «внутренний круг» для преданных и продвинутых. Этнический колорит индусский, но претензии универсальные. Об этом движении есть в продаже литература на английском языке; меня оно больше не интересует. В данном случае меня больше занимает отзывчивость России, – это важно.

В настоящее время в России есть и полуофициальные клубы оккультных увлечений. Один из мне известных расположен в подвальчике в центре Москвы. Это сомнительное, очень вероятно поднадзорное место, где читаются лекции по П. Д. Успенскому, проводятся сеансы лечения и телепатии, – всё это под никого не обманывающей вывеской «НОТ» (научная организация труда).

Как бы ни отличались между собой различные круги, а различие между ними очень значительное, – их объединяет внутренняя независимость и хорошая защищенность от пропагандистских штампов. Государственная монополия на информацию и контроль за интересами оказываются в данном случае несостоятельными. Нужные книги находятся, переводятся с иностранных языков, перепечатываются на пишущей машинке, попадают к тем, кто в них нуждается. Россия всегда была страной читателей, но книга сегодня стала еще ценней. Достать настоящую книгу можно только тогда, когда она действительно необходима.

Я хочу отдельно остановиться на некоторых книгах с необычными судьбами, влиятельными в этих кругах. Это прежде всего книги П. Д. Успенского и Г. Гурджиева, написанные авторами первоначально по-русски, изданные и переизданные на Западе на многих языках. Они вернулись обратно в Россию в 60-е годы, их несколько раз переводили энтузиасты опять на русский (не зная о предыдущих переводах) – и они ходили по рукам в очень узком кругу последователей этих писателей.

Известно, что Г. И. Гурджиев был одним из самых таинственных людей XX столетия. Он объявился в России в начале Первой мировой войны, создал несколько тщательно законспирированных мистических групп, в которых проводил никому тогда неизвестными методами работу по достижению космического сознания, а после революции через Кавказ эмигрировал в Германию и затем во Францию. П. Д. Успенский был учеником Гурджиева, в начале 20-х годов он разошелся со своим учителем, хотя всю оставшуюся жизнь (умер он в 1947 году, за два года до Гурджиева) пропагандировал знания, полученные от Гурджиева. Одной из причин большого интереса к идеям Г. И. Гурджиева являются, возможно, предлагаемые его учением парадоксальные формы спиритуалистической практики, соответствующие смутным временам социальных пертурбаций.

Другая книга – «Роза мира» Даниила Андреева, сына известного писателя Леонида Андреева. Она писалась около десяти лет в советских тюрьмах и лагерях и посвящена метаистории России, анализу ее прошлого и будущего. Ярчайшие страницы книги рассказывают об императоре Александре I, о Сталине, о Небесной и Подземной России.

Интересный феномен: существование серьезных и важных книг породило некоторого рода «анти-самиздат». Эти книги не циркулируют от знакомого к знакомому и не размножаются по закону геометрической прогрессии. Наоборот, обладатели их больше всего озабочены, чтобы круг их читателей был узким, чтобы книги не попадали в руки людей безразличных, любопытных, безответственных.

Трудность спиритуалистического опыта, ограниченность информации и доступа к книгам приводят к формированию элиты. Элитарность – один из сознательных принципов этой среды, одна из идей, стимулирующих ее активность. Однако отсутствие внешних привилегий у этой элиты и прежде всего существенной для любой элиты привилегии изолированности породили особые формы ее самоутверждения и изоляционизма. Прежде всего, это шокирование и агрессивность в отношении к людям новым, не принадлежащим к внутреннему кругу. Человеку мало знакомому со сложившейся системой ценностей, с иерархией авторитетов часто очень трудно преодолеть волны недоброжелательства и отталкивания, которые обрушиваются на него при первых встречах с «продвинутыми» спиритуальными, или как их называют – «крепкими парнями».

Восхождение по ступенькам иерархии связано с общим ростом личности, с преодолением в себе предвзятостей, самолюбия, привязанности, тщеславия. На вершине иерархии – едва доступные для неофита учителя, посвященные, отшельники-монахи, вчерашние мальчики из соседней школы.

Шоковые приемы с начинающими рассчитаны на отпугивание случайных попутчиков. Часто ученику ставятся невыполнимые условия, по видимости бессмысленные задачи. Имитируется стиль допросов КГБ и пьяных оскорблений. Сложившиеся ритуалы – типичные ситуации встречи учителя и ученика, а также встреча между продвинутыми последователями различных традиций – разыгрываются особенно старательно.

Иногда оккультные спектакли разыгрываются нравственно безответственными людьми, мнимыми учителями в целях садизма, психического вампиризма, патологических видов самоутверждения. Такие учителя устраивают по своему усмотрению браки, требуют от своих учеников смены друзей, службы, места жительства. Для отдельных групп характерна нетерпимость друг к другу, интриги, иногда открытая вражда, борьба за психологическое пространство. Очень характерны игры в таинственность: книги, встречи – все окружено секретами. Умение хранить тайну является одновременно и практической необходимостью, и эзотерическим упражнением, и испытанием новичка.

Нужно несколько слов сказать о языке этих, кругов. Прежде всего прекрасно освоен советский сленг, газетные словечки и лозунги идеологических кампаний. Перевернутые штампы оживают, как и доведенные до абсурда социологические, кибернетические и прочие термины. Уже упоминались «крепкие парни» и «научная организация труда» на базе гурджиевской каббалистической эннеаграммы. Гурджиевцы охотно бравируют плоской на первый взгляд идеей материальности души, которая при приближении оказывается утверждением абсолютной духовности. Высшей ценностью они провозглашают «работу», обыгрывая трудовые лозунги и имея, безусловно, в виду духовную работу. Самобытный язык сложился у последователей Рене Генона и тантристов, называющих себя «санса-йогами».

Из многочисленных идей, циркулирующих в этой среде, хочется особо остановиться на одной. Согласно ей, в высших духовных планах, занятых судьбой человечества, временный верх одержали инстанции, разработавшие и проводящие в жизнь план перерождения человека в существо низшего разряда без понятий о воле, совести и сознании.

В связи с отдалением традиционных источников, поддерживавших гармонию в социальном космосе, каждый человек становится своим собственным законодателем, своим судьей и богом. Такая духовная атомизация ведет к деградации и хаосу, к нравственным катаклизмам или к ситуации массового сна и гипноза.

Осознание нового ущербного баланса человеческой нравственности, критической степени преступности в человеческой душе ведут к различным выводам. В первом приближении можно выделить два существующих подхода к ситуации современного духовного кризиса.

С одной стороны, острое недоверие к традиционным инструментам нравственной стабилизации, а отсюда часто абсолютизация падения и восприятие современного мира (и современной России) как воплощение ада, абсолютной тьмы, раскрывающей повергнутому человеку абсолютный свет последних истин.

Противоположная точка зрения связана с повышенными надеждами на испытанность традиционных инструментов (религиозных институтов, мистических традиций) и с остро-трагической потребностью личного противостояния необратимости процесса. Приверженцы этого подхода нередко определяют современную Россию как место наибольшего страдания и вместе с тем наибольшего духовного потенциала, предсказывают ей расцвет и мировую миссию.

В обстановке духовного хаоса и всемирного нравственного узаконения идеи «всепозволенности» и «самоволия» (пользуясь терминологией Достоевского), попытки остановить «всепозволенность» и прежде всего в самом себе, понимаются часто как единственный содержательный выход из духовного тупика. Отказ от своеволия, самолюбия нередко принимает формы современного юродствования, как на православно-христианской, так и на других основах. Юродство в форме шизоидности приводит нас опять к уже упоминавшейся атмосфере кругов спиритуалистической элиты, а с другой стороны – сюрреалистической живописи и литературе. В литературно-художественных кругах этого типа существуют понятия «шизоидного мира» и «шизоидного движения», на наш взгляд характеризующие это явление лишь частично и внешне.

Три портрета

Вот несколько психологических портретов представителей разных школ. Это портреты реальных людей, но в них, естественно, содержатся элементы обобщений.

1. Штейнерианец. Человек с меркурианским темпераментом, ртутный, быстрый, деловой. Его «прыжок» от Бертрана Рассела и Норберта Винера к Рудольфу Штейнеру произошел с меркурианской стремительностью. Человек дела, он сразу нашел людей со сходными интересами. Вместе они изучали, трактовали и пропагандировали идеи Р. Штейнера среди своих друзей.

Чтение многочисленных произведений «доктора» (так приверженцы учения Р. Штейнера во всем мире называют своего учителя) на долгие годы заполнило его жизнь. Скоро он увидел, что его собственная концепция Штейнера не вписывалась ни в одну из концепций его друзей. Это сделало его одиночкой, верным читателем трудов учителя. Каждая новая книга возбуждала его энтузиазм. «Оказывается…», – говорил он, восторженно пересказывая недавно прочитанную работу о загробных странствованиях души, о предыдущих воплощениях Карла Маркса или Александра Македонского или же огорошивал слушателя живыми подробностями из Лемурийской эпохи.

Склад мышления у штейнерианца манихейский, он постоянно видит в окружающем борьбу черных и белых сил и имеет готовые, разумеется, штейнеровские оценки всех духовных явлений. Он не особенно дружен с Музами, а искусство он воспринимает только концептуальное. Намек, абсурд ему чужды. Он находится в постоянно напряженных отношениях с друзьями, родственниками, ссорится, уходит, возвращается. Он добр, щедр, любит дарить, делает это легко и радостно. Он служащий. У него семья. Родители, разумеется, считают его психически ненормальным.

2. Гурджиевец. На руке его время от времени звенит «брегет», – живая иллюстрация главной гурджиевской идеи: «борьба со сном». Как и все гурджиевцы, он старается сам быть немного Георгием Ивановичем Гурджиевым. Любит появляться неизвестно откуда и неожиданно растворяться. Любит многозначительность, загадочность. Любит устраивать шоки новичкам.

Он живет в постоянном поиске новых людей, книг, слухов, – всего, связанного с его интересами. У него прекрасная способность находить неофитов – будущих неофитов «четвертого пути». Многолетнее систематическое изучение интеллектуальных мистических кругов создали ему ореол человека всезнающего, точнее – знающего всех.

Идея самонаблюдения – другая гурджиевская категория. Она стоит за его подчеркнутым вниманием к себе, к своей внешности, к своему поведению, занятиям. При этом ему свойственна неуловимость личности: никогда нельзя быть уверенным в его отношении к окружающему. Он смотрится одинаково естественно в пьяной богемной компании, в чванном академическом кругу и среди искушенных эзотериков. Он жадно вбирает самые различные влияния, настроения, при этом оставаясь верным своей традиции. Степень вживания в гурджиевские схемы в нем так сильна, что когда он рассказывает о них, в словах его нет налета книжности, – он напоминает скорее пловца, показывающего вам добытую со дна океана жемчужину.

3. Православный йог – новое российское явление. Мальчик едва из школы, болезненно бледный, высокий, с длинными волосами и тихим голосом. Неразговорчив: молчит, вглядывается. В недавнем прошлом – хиппи, поклонник Че Гевары. Позже открыл для себя йогу.

Христианский перелом наступил внезапно и глубоко захватил его. Он ушел из дому, построил для себя скит. Прожил год в одиночестве, прежде чем нашел в себе старца-наставника. Однажды его спросили, читал ли он Петра Успенского? Он ответил своим тихим голосом: «Зачем мне читать еще одну книгу про молитву и медитацию. Я делаю это все время». В круге его чтения только несколько книг: «Добротолюбие», книги по йоге. Он ведет очень трудную жизнь, в дожди его келью заливает, в мороз он погибает от холода. Он собирает грибы, коренья, ягоды. В том месте, где он живет, свои легенды, традиции. Это поддерживает в нем атмосферу душевной экзальтации, внимание к знакам, снам, видениям. По слухам, в тех краях находится Шамбала – место наибольшей благодати, которое безуспешно искал в своих экспедициях по Востоку Н. К. Рерих.

* * *

Государственные инстанции, занимающиеся контролем идей и общественной «незапланированной» активности, сталкиваются в случае со спиритуалистическими кругами с особыми и неожиданными затруднениями. Простыми для учета и наблюдения оказываются явления, так или иначе стремящиеся к организации. Беспокойство властей вызывали штейнерианцы в период их наибольшей активности в конце 60-х годов. Не найдя в них серьезной политической угрозы, власти ограничились предупреждениями. Серьезнее отношение к людям с теми или иными парапсихологическими силами: некоторые берутся под контроль, другие привлекаются для нужд секретных парапсихологических лабораторий, третьим попускается их полузаконспирированная деятельность.

Не так давно внимание привлекли группы, практикующие панэвритмию (мистические движения) по образцам, завезенным в Москву из Болгарии, а также почитатели юного гуру Махараджи. Тех и других вызывали, переубеждали, предлагали отрекаться и сознаваться в заблуждениях. Но в целом новое спиритуалистическое движение находится вне компетенции властей в связи с их отказом от всякой публичности, просветительства и иных видов социальной активности.

Часть II

Литературная среда, сложившаяся за последние 15 лет в России, представляет собой также явление новое и неизученное. Как и спиритуалистические круги, литературная среда внешне никак не организована. Как и в мистических кругах, защита от навязанных эстетических и идеологических образцов постигается позитивной работой с идеями, качественно резко отличными от плоских пропагандистских штампов. Это, в первую очередь, идеи классической русской литературы, а также формальные, с одной стороны и метафизические с другой, параллельные тем, которые питают последние полвека современную западную литературу.

Существенной, однако, является неразрывная идейная связь со спиритуалистическим движением. В литературной среде происходит то, что в ней обычно происходит: формируются новые литературные вкусы, тона и настроения, возникают поэты, писатели, критики, которые бедствуют, голодают, болеют, пьют водку и мечтают о чистоте и аскетизме. Как бы ни был широк диапазон интересов этой новой литературной среды, преобладают в ней мистические и религиозные поиски. В произведениях, создаваемых писателями этого круга, читатель не встретит привычных литературно-политических разоблачений, полемики на навязанном уровне. Для лучших авторов характерны такие качества как легкость и самоуглубленность, модернизм и интерес к традиции, эстетство или же погруженность в темы уродства, страдания и т. п.

Можно ли называть эту литературу «самиздатной»? Известное понятие «самиздат» оказывается в данном случае или недостаточным, или слишком широким. «Самиздат» включает в себя и трактаты по хатха-йоге, и письмо известного диссидента, и переводы Хайдеггера, и романы Солженицына или Набокова, и безымянную повесть или эссе, и многое другое. Говорят, что нередко «самиздат» фабрикуется в государственных учреждениях, ответственных за контроль за «самиздатом» – хитрые, двусмысленные листки антисемитского и шовинистического толка.

В некоторых случаях писатели, критики и поэты сознательно работают на «самиздат», но чаще всего эта литература существует в «малом кругу» и предназначается немногим слушателям и ценителям, близким друзьям и критикам писателя. Потому произведения, прежде всего, адресованы не массе, а умному, требовательному слушателю. Только в избранном и проверенном кругу может происходить серьезный разговор, можно ставить кардинальные вопросы человеческого существования: какие силы господствуют сегодня в душе человека? На что он может опереться? Чего ждать от будущего?

Часто нет ответов, – есть одна только постановка вопроса. Часто нет даже вопроса – только новый ракурс состояния, новый образ идеи. В одних случаях эта литература рассматривает себя как самостоятельный мистический путь, а в других она сконцентрирована на задачах эстетического плана.

Заключение

Ограниченные размеры журнальной статьи не позволили нам дать исчерпывающую характеристику духовной ситуации современной России. Мы остановились на наиболее творческих, с нашей точки зрения, ее сторонах: на поисках нового религиозного опыта в условиях атеистической страны. Поэтому мы не затронули круг вопросов, связанных с оживлением интереса к традиционным религиям. Кроме того, мы дали беглую предварительную характеристику зарождающейся на наших глазах литературы, выросшей на идеях новой спиритуалистической волны. Россия в прошлом в лице своих писателей, мыслителей, спиритуалистов давала самобытные подходы к сложным духовным коллизиям. Новый опыт ее в этой области не может не вызвать интереса.

Легко постфактум изучать сформировавшиеся явления, идейные и литературные движения, их истоки и следствия. Намного трудней, но зато и благодарней, исследовать зарождающиеся духовные процессы, суметь распознать, услышать и понять их, когда они только формируются. Определить явление, тщательно проследить закономерности и особенности его развития – задача будущего исследователя этого сложного творческого процесса. Большие неисследованные пространства ждут ученого, который займется этим интересным феноменом.

Журнал «Оккультизм и Йога» № 64

Нью-Йорк, ноябрь 1976 г.

Конец постсовременности

1

Известно: новое явление, резко отвергающее все, что делалось до него, и упрощающее опыт предшественников с тем, чтобы легче разделаться с ним, может рассчитывать только на короткий успех. Такова неизбежная судьба того направления мысли, которое родилось во французских неомарксистских кругах, пышно расцвело на американских университетских кампусах и, наконец, докатилось до провинциального мирка российских элитарных журналов.

Речь идет о «постмодернизме», недоразумения по поводу которого начинаются уже с самого его названия. Действительно, что может быть бестолковее и беспомощнее этого слова, состоящего из приставки «пост», прилепленной к столь притягательному для начала нашего трагифарсового XX века слову «модернизм». Этот громоздкий неологизм самоуверенно вызвался означить черты новой философии, культурологии, эстетики. Представьте себе «постклассицизм» вместо сентиментализма и «постсимволизм» вместо футуризма. Правда, термин «постсимволизм» давно в ходу в западном литературоведении, но применяется исключительно в отношении явлений позднего символизма, не претендуя ни на какие глобальные обобщения. Мне возразят, что постмодернизм, или постсовременность пробует сообщить этим «пост» еще и нечто содержательное: мол, не просто кончился модернизм – кончилась современность и кончилась сама история – и здесь вышеозначенный термин начинает заявлять претензии на некий новый онтологизм.

Обратимся к чертам этого направления. Их нетрудно перечислить. Некоторые из них симпатичны автору этого эссе, другие – менее привлекательны, но не в этом суть. Дело в том, что и мысли, и художественный опыт постмодернизма отличает какая-то постоянная нарочитость, увертливость, преувеличения, упрощения, дурная диалектика и терминологические зиккураты, позволяющие адептам этого направления с легкостью перескакивать с одной позиции на другую, размывая всякую оппозицию в духе столь им любезной фрагментарности, коллажности и абсурда. Результатом оказывается нарочитая коллажность, реминисцентность, онейрологичность, то есть, сновидческий характер постмодернистского стиля и изобилие цитат. Конечная цель этого стиля все же не эклектика, а «эстетика возвышенного» в кантовском смысле, то есть изображение неизобразимого.

Однако что-то слишком часто он ломится в открытую дверь и слишком робко останавливается там, где требуется решительный шаг, ведущий к обобщению, пониманию, точному обозначению. Чего стоит хотя бы пассаж наподобие следующего: «коль скоро репрезентация пытается абсорбировать симуляцию, интерпретируя ее как фальшивую репрезентацию, симуляция включает в себя всю репрезентацию как единое целое, понимаемую как симулякрум» (Ж. Бодрийяр, Silentrom, 1991, с. 207). При этом пугает слепота и глухота по отношению к его главному врагу: западной культуре, у которой отсекается ее живая тайная душа и которой оставляется только зад для битья.

Однако без небольшого очерка обсуждаемого предмета легко быть обвиненным в резонерстве. И потому предоставим слово самим постмодернистам. Voilà!

Начнем с многозначительного понятия «постсовременность», которое было создано Жаном-Франсуа Лиотаром и Жаном Бодрийяром, основоположниками идей и подходов, которым суждено было заполнить идейный и художественный вакуум последних европейских десятилетий прошлого столетия.

Приставка «пост» означает несколько вещей. Прежде всего она характеризует определенное отношение к истории и ко времени. Речь идет не о новом историческом этапе, пришедшем на смену прошлому, не о новом времени, а о нашем отношении к нему. Декларируется следующее: человек потерял связь с временем, время идет «не туда». Время неадекватно нашему представлению о нем, оно не идет из прошлого к будущему, а либо кружит на месте, либо вообще не движется. Далее, «пост» отсылает нас к состоянию сознания, которое характеризуется размыванием границы между реальностью и ее выражением.

Разрыв «с идеей прогрессивной реализации социального и индивидуального освобождения в масштабах человечества» Ж.-Ф. Лиотар считает важнейшей чертой постсовременности. С этим связан также «отказ от задачи глобальной реконструкции пространства, обитаемого человеком». Лиотар говорит о роковом расхождении актуальной истории Запада последних веков с теми идеями, во имя которых творились и творятся невообразимые жестокости. Он озабочен бурным развитием технологии, которая скорее усугубляет, нежели смягчает общий недуг. «Создается ощущение, что результаты и плоды этого развития постоянно дестабилизируют человеческую сущность, как социальную, так и индивидуальную». Туманные интуиции Лиотара связаны с «какой-то автономной силой» и «неким роковым предназначением», помимо нашей воли увлекающим человечество в бездну усложнения. Некоторые из постмодернистов, пишет он, принимают этот «вызов сложности», в то время как другие, понимая угрозу дробления сознания и жизни, отстаивают здоровую цельность за счет огрубления и упрощения реальности.

Третий смысл понятия постсовременности связан с идеей «проработки» современностью своего собственного смысла, то есть с кропотливым психотерапевтическим выяснением предпосылок исторических катастроф нашего времени и сегодняшнего невроза. Лиотар утверждает, что без этой «проработки» мы обрекаем себя на бесконечное повторение ошибок и на слепое хождение по кругу.

Постмодернисты считают, что все хаотично, фрагментарно, что мир – это большой и не очень удачный коллаж. Предполагается, что знаковые системы с абсолютными центрами отсчета, например, религии, отжили свой век. Все системы относительны. Можно выбирать или создавать любую или любое их сочетание. Мир абсурден и нелогичен. История ведет в тупик, и системы, претендующие на абсолютный смысловой ранг, продемонстрировали свою тупиковость.

Человечество слепо повторяет те же ошибки, спотыкаясь на тех же кочках, проваливаясь в те же ямы, оказываясь в тех же ловушках. Мы никуда реально (исторически) не движемся. Прогресс – это угрюмая сказка рационалистов. Время не линейно – оно живет своей таинственной жизнью (типичное кантианство – А. Р.). Оно мерцает, пульсирует или замирает на века и тысячелетия.

Между человеком и миром, человеком и историей, человеком и временем нет реальной связи (опять кантианство). Реальность оборачивается к человеку видимостью: моделью, символом, знаком, симулякром. Не существует предустановленной гармонии (что было бы регрессией от Канта к Лейбницу), но существует «некий в высшей степени условный и ритуализованный пакт», некие правила игры, которые никогда не формулируются и не излагаются. Эти отношения описываются как «безумное головокружение», «головокружительное отсутствие смысла» и «взаимное поглощение». «Невозможно провести различие между реальностью и моделями, всякая реальность есть лишь секреция симуляционных моделей», но и «симуляция тоже неразрешима» (Ж. Бодрийар).

Жак Деррида, теории которого известны под названиями постструктурализм и деконструкционизм, утверждает, что значение языка скрыто и неуловимо и что нельзя рассчитывать на успешную интепретацию какого-либо определенного текста при исходном утверждении, что все есть текст. Критический метод Дерриды «деконструирует» текст, выявляя скрытые в нем лингвистические и философские допущения, то есть расщепляет и расплавляет мир, живя в котором, мы, как он считает, слишком беспечно перестали задавать вопросы.

Все постмодернисты соглашаются с тем, что завершенные рациональные системы, трактующие бытие и стремящиеся к истине, еще больше закрывают от нас реальность. Это, по их мнению, мастодонты, время которых ушло. Нужно не вытеснение и бессознательное (Фрейд), и не оппозиция и структура (Маркс) – нет: мир открывается «в терминах игры, вызова, антагонистических дуальных отношений и стратегии видимостей». Мир заморачивает, искушает, «блазнит». «Игра видимостей» и «стратегия видимостей», утверждают они, мгновенно опрокидывают все системы смысла и власти, заставляют видимости взаимообращаться, флуктуировать, дразнить. «Бесполезно ставить на бытие против бытия, на истину против истины – так попадают в ловушку подрыва основ – но достаточно лишь легкой манипуляции видимостями» (Ж. Бодрийяр). «Божество соблазна» обращает против наивных рационалистов свое «абсолютное господство над царством видимостей». Невнимательное отмахивание от него, по мнению постмодернистов, чревато суровой расплатой.

Люди не хотят больше верить в то, что все – Бог или что все – производство, или что все – борьба и вытеснение или – проявление бессознательного (компенсации, страха и т. д.). «Все – искушение, – заявляет Ж. Бодрийяр, – и нет ничего, кроме искушения». Искушение – это «аморальный, фривольный, поверхностный, избыточный процесс, имеющий отношение лишь к строю знаков и видимостей». Существует только «момент искушения – подвешенность искушения – рискованность искушения – случайность искушения – бред искушения – пауза искушения».

Искушение, соблазн неустранимы. От них не ускользает ни один живой человек – не ускользают даже мертвые, благодаря своим именам и памяти о себе. Все соблазняется или соблазняет – даже имя и память и даже пустота забвения, отсутствие, ничто, сунья, куда все возвращается и откуда все возникает.

Бодрийяр иллюстрирует свое положение о первичности знаков-симулякров сомнительными рассуждениями об Америке: «В Америке жизнь – кинематограф, кинематограф лишь пародия внешнего мира». «Начинаешь задумываться, не является ли здесь сам мир лишь рекламой в каком-то совершенно другом мире». Здесь мелькает догадка о сценарии, определяющем ход как мировых, так и индивидуальных событий – классической «Книге перемен», в гексаграммах которой «уже все есть». Мы живем в тотально смоделированном мире, где знак-симулякр функционирует лучше, чем реальность, полностью заслоняя последнюю. В этом мире, ставшем плохим кинематографом, истину надо оставить в покое и не пытаться ее обнажать.

При всем этом постмодернисты легко пользуются обязательными для нашего времени агрессивными идеологическими клише, такими как антирасизм и антиэлитизм, последний понимается ими как отрицание культурной элитарности в европейском смысле слова. Их привлекает то, что они называют поликультурностью, т. е. включение на равных культур разных уровней.

Художественная практика постмодернистов определяется несколькими конкретными чертами, по которым легко отличить постмодернистское произведение от всякого иного. Такими чертами являются: обильное цитирование из произведений прошлого и использование цитат и разного рода отсылок в качестве строительного материала; переосмысление и разрушение элементов культуры прошлого посредством иронии, пародии, китча; многоуровневость текста; элемент игры: обман, упрятывание, утаивание смысловых ключей.

Следует еще сказать несколько слов о стилистике героя постмодерна. Герой постмодернистских романов ставит себя в особую роль подталкивателя падающего (имеется в виду все та же злополучная западная культура); чем скорее она упадет и разобьется, тем для него лучше. Он сильный человек, и он живет не во времени и уж во всяком случае не в линейном времени.

Наконец, любое отклонение от главных постмодернистских идей – то есть от принципиального смыслового релятивизма и выявления абсурдности всего – расценивается постмодернистами как регрессия в изживший себя модернизм и в допостсовременность (простите меня за этот зубодробительный воляпюк). Постмодернизм предусмотрительно клеймит своих потенциальных оппонентов, так что каждому пишущему о нем предстоит признать себя бесконечно и безнадежно отсталым, записавшись в клуб приверженцев изживших себя, по их мнению, абсолютных смысловых систем отсчета и основанных на этих системах ценностных ориентиров (это как быть геоцентристом после Коперника или сторонником Эвклида и Ньютона после Римана, Миньковского и Эйнштейна). Если же кто-то не принимает эту дихотомию и отстаивает любую третью позицию, он становится объектом постмодернистской иронии, для которой нет никакой разницы какого рода ценности – католические, шаманистские или генонистские – он представляет.

Очень легко потеряться, защищая в наш век любую идеологическую или рациональную платформу. Любая из них в этом заранее выстроенном контексте будет выглядеть беспомощной и бесперспективной. Но ведь нужно же на что-либо опираться. Ведь сегодня все религии и культуры в глубоком тупике, и европейская культура, возможно, в самом безнадежном. Как же быть?

2

Смирившись с грозящей мне постмодернистской анафемой (особенно – со стороны пылких постмодернистских неофитов) в связи с неизбежной до-постсовременностью моих представлений, вынуждающих меня ходить по кругу моего «непроработанного» (в терминологии постмодернизма) опыта, я опыт этот и эти представления (за упорным нежеланием сменить их на другие, более конформные) выношу на суд строгих читателей.

Действительно, мы живем в не совсем обычное время. Такого история не знала. Во всяком случае, трудно предложить какие-либо аналогии в истории как Запада, так и Востока. Мало сказать, что это время нелепое, нелогичное, дикое, пустое. Хуже: оно выхолощенное и бездарное. Бездарен беспощадный Сценарист и Постановщик нашего времени. Мы с ним давно друг друга не выносим. В его сценарии я – а bad guy, а он в моем – злая бездарь (не путать со злым гением).

Сценарий его состоит в добивании случайно уцелевших живых узлов западной культуры и в полной деконструкции нашей – а другой у нас пока, как известно, нет. И не то чтобы было мне очень жаль Петрарку и Проперция, Оригена и Евагрия, Парацельса и Баратынского. Снявши голову, по волосам не плачут. Судьба человечества в его сегодняшнем оскотиненном состоянии меня еще меньше волнует. Противно, конечно, ездить в нью-йоркском сабвее, и московский транспорт тоже не малина. Человечество в этих местах и положениях представлено не в самом лучшем виде. Но и не в самом худшем, я думаю. Зато уравнительная идея представлена в ее наибольшем приближении.

И критика нашего времени должна выражаться не в постмодернистской иронии и стратегии видимостей, а в практике трезвения в отношении к набору идеологических клише нашего времени и прежде всего в отношении эгалитарных идей, определивших мировоззрение Нового времени со времен диктатуры Великой Французской Гильотины.

Интересно, кто первый сказал, что все люди равны и начал выравнивать их по низшей отметке на планке? Если мы все и равны, то равны какому-то среднеарифметическому от всех людей – можете вы это себе представить? – какой-то модели надтворческого, надкультурного, надрасового, наднационального, надполового человека. Адам определенно не был усредненным человеком. Человеческая история началась с небывалой высоты – с явления на земле образа и подобия Божия, а не с дарвиновского зоопарка. Но даже обезьяна, наверное, обиделась бы на подобного рода эгалитарные инсинуации. (Здесь мы идем с постмодернистами нога в ногу). Мы изначально и онтологически друг другу не равны, и слава Богу. В качестве неравных друг другу величин, мы, естественно, распадаемся на категории. (И здесь мы круто расходимся с постмодернистами, ибо я делаю шаг, не предусмотренный этим направлением). Я выделяю несколько категорий людей. Вот они:

1. Люди с погашенными фитилями. Такими они рождаются или становятся. «Молю тебя, сохрани в себе героя!» – тщетно взывал к нам Ницше. Большинство не послушало его и продолжало предавать своего героя или гения – от страха или за чечевичную похлебку. Нельзя быть судьей другого, но нужно постоянно и строго спрашивать свою совесть: жив ли я сегодня? И не позволять своей совести ускользать от прямого ответа. Да или нет? Отвечай!

Нельзя судить другого за то, что в нем погас фитиль, но нужно видеть состояние тех, с кем нас сталкивает жизнь. Нужно отдавать себе отчет в том, что человеческая погашенность (философ Мамардашвили называл это явление мировым антропологическим кризисом) в сегодняшнем мире тотальнее, чем когда-либо в человеческой истории. Принадлежность к какой-либо религии часто является одной из форм этой тотальной непробужденности, «темноты», а атеизм или агностицизм – другой.

Орды таких «темных» людей волей-неволей вписываются в готовый сценарий, невольно втягивают в него друзей, детей и т. п. Они автоматоны Сценариста, но они его не видят и не знают, следуя (за неимением альтернативного опыта) большинству его указаний. Они верят в естественность и стихийность (и в этом смысле – случайность, игру) исторического процесса, в стихийность возникновения человека и его истории, в стихийность рождения и гибели культур, и, в частности, в стихийность поражения фашизма и распада коммунизма в нынешнем веке. Они вообще редко выходят за пределы сценария, и их недовольство своим положением означет лишь, что они пробуют его улучшить в рамках системы.

2. Вторую категорию составляют люди с тускло и чадно мерцающим фитилем. Это – социально ангажированные люди, интеллектуальная элита, так сказать. Они не слепы, как большинство, они что-то видят, что-то понимают. В частности, для этой второй категории людей история человечества не такая хаотическая и случайная, как для первой. В прошлом, как и в настоящем, они угадывают некоторые иероглифы, наблюдают некую цикличность и видят проступающий в событиях замысел или рок – течения, несущие индивидуумов и народы по определенному руслу. Они даже могут позволить себе субъективное неприятие современности, но не могут этого позволить себе актуально, догадываясь о контроле за ними со стороны Постановщика. Это – интеллектуалы, и разработанные ими понятия широко представлены в современной культуре.

Надо различать их понятия и их позицию в сегодняшнем обществе. В понятиях они – свободные мыслители, но их положение – внутрисистемное и ангажированное, а теперь еще и социально успешливое – накладывает тень на ясность понимания и свободу выражения.

Теперь необходимо сказать несколько слов о доминирующем сегодня социальном строе – втором идеологическом фетише нашего времени. Начнем с того, что его сегодняшняя социокультурная модель выросла из определенных тенденций прошлого века и что в нашем столетии в результате серьезной и продолжительной конфронтации она одолела двух своих сверхмощных противников: коммунизм и фашизм. Истоковую тенденцию, идущую из XIX века, определяют обычно как либерализм, маскирующий жесткую систему анонимного политико-экономического авторитаризма. Победа же над могучими врагами, свидетельствующая о безусловной жизненности этой системы, была одержана за счет эффективного баланса между, так сказать, «мякотью» и «жестким остовом» системы, то есть, между ее либерализмом, плюрализмом, при внешнем идейном индифферентизме, с одной стороны, и идейно и политико-экономическом центризме и авторитаризме, с другой. Эти две – «мягкая» и «жесткая» – стороны доминирующей системы соотносятся друг с другом как маска и морда, причем первая призвана скрывать и приукрашивать зловещую природу последней, изображать ее с противоположным, то есть, положительным знаком, говорить о ней в терминах нормы и с «окейными» интонациями: все, дескать, в полном порядке. Если маска не выполняет своего назначения, она отбрасывается, зачеркивается, объявляется маргинальной, идиосинкретической. Ей вежливо говорят: «То, что вы утверждаете, может быть, и интересно, но нам не нужно». Хозяин всегда найдет достаточное количество конкурирующих друг с другом масок, готовых выдавать результат.

Для достижения подстановочного эффекта массированно используются такие понятия, как «демократия», «свободный мир», «открытое общество», «цивилизованное общество», «общество свободного предпринимательства», «общество изобилия», «потребительское общество», «правозаконное общество» и т. п. При этом путем затенения и отвлечения внимания скрывается пугающий уровень политической, экономической, культурной, социальной и бытовой несвободы западного мира. Баланс между знаковой системой и означаемым объектом достигается посредством тотальных подтасовок, замещения катастрофической актуальности (лицемерие, оставленность, бездомность, эксплуатация) благодушным оптимистическим знаком. Черное изображается белым, ложь мультиплицируется, повторяется, нагнетается и становится доминирующей истиной, за подкопами под которую ведется тщательное наблюдение с целью оперативной их нейтрализации. Методы борьбы с внутренним врагом достались сегодняшней системе почти что даром. Они были заимствованы у далекого и недавнего прошлого и их не так уж много: выставление противника в смешном или жалком свете и превращение его в одиозную фигуру, упрощение и потом уничтожающая «критика» его и, наконец, изоляция и замалчивание противника и его платформы, превращение его в невидимку. При тотальном политико-экономическом контроле эти методы работают безупречно и осечек не дают. Оппозиция становится частью системы за счет ввода ее понятий в понятийную сетку системы и соответственного искажения и подгонки под свою систему понятий. Тем самым понятия кастрируются, приручаются, ставятся под контроль, превращаются в свою противоположность. Либо они остаются за скобками, и их никто не знает. Или – или. Система остается неколебимой. Пробить стену этих подстановок практически невозможно.

В этой схеме определяется классическая подсобная роль социально ангажированной интеллигенции. Ее роль: разработка манипуляционной симулятивной знаковой системы, ее постоянное обновление, оживление, реанимация знаковых трупов и создание гомункулов в колбе. Интеллигенты – жертва своих собственных магических пассов, обращенных против бессловесного темного большинства. Отсюда – противоречивое соединение в сегодняшних интеллектуалах самоуверенности и кастрированности, осведомленности относительно артефактов культуры и непричастности к культуре. Отсюда и неэффективность выступлений интеллигенции против системы как таковой в тех редчайших случаях, когда она на это отваживается: сказывается привычка смотреть изнутри и растерянность, вызванная страхом перед самостоятельным общением с артефактами культуры – самостоятельность в них атрофирована. Отсюда неуверенность, страх перед определенностью, многозначительность, усложненность, позерство, намеки. Отсюда расплывчивость и полистилистика. Отсюда – постмодернизм.

3. В последнюю группу включаются те, кто знает секрет яркого горения в современном мире. Лава, расплавленная их огнем, является единственной силой, противостоящей Сценаристу и Постановщику и единственной надеждой выхода из видимой безвыходности современного мира. А если вы скажете, как можно сравнивать эти вещи, я отвечу китайскими стихами эпохи Тан:

тонкое сильнее грубого,
слабое устойчивее сильного,
высокое пластичнее низкого,
а грандиозные империи
обваливались от дуновения ветерка.

Есть ли абсолютная система отсчета? И да, и нет. Ее нет в наличии. Она есть как старые абсолютистские парадигмы, которые действительно продемонстрировали свою беспомощность перед задачами времени.

Истину действительно пора перестать насиловать.

Теперь перечислим другие категории и понятия из обихода постмодернистов.

Постиндустриализм. Век массовых коммуникаций и манипуляций. Социальная магия обнажена как никогда. Мы живем в магической камере, мы – подданные злого волшебника (или волшебницы), может быть, Цирцеи, скорее всего Киклопа. Я писал об этом в «Короле» двенадцать лет тому назад без и вне постмодернизма. Я писал и говорил о вечных родах Реальности в мире Творца. Я говорил, что только в Нем надежда на освобождение. Христианство вовсе не линейно и не ответственно за идею прогресса. Оно говорит о начале и конце мира. Что ж, все имеет начало и конец. Ориген инкорпорировал цикличность в свою теологию. Христианство (точно так же, как иудаизм и мусульманство) – это прорыв линейной истории и скандал воплощения Логоса. Христианство зрело, а «пост» ребячлив и подростков.

Напуск, цинизм, жестокость и т. п. «Я (Маяковский) люблю смотреть как умирают дети». Как тут не удержаться от зевка?

Мир озверел. Хозяин мира – Суперпрограммист, Сценарист.

Их нельзя упрекнуть в противоречивости: нелогичность, непоследовательность, нелепость – их принцип. Два других принципа: отрицание прогресса и рацио.

Мы вступили в мир, где все и уживается, и не уживается. Все – коллаж, китч, симулякр. Постистория, постсовременность, симулякры возникли как приятные пузырящиеся усложнения. Противостоянием им могут быть стоицизм, элитизм и содружество отчаявшихся, ироничных философов. В реальности всегда остается нечто, не сводимое к известному, то, что прячется под покровом, и только в этом неявленном и непроявленном и может – вопреки всезанижающему обману постмодернизма – крыться высокий соблазн: «Се бо истину возлюбил еси, безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси» (Пс. 50).

1993, 2006–2007 гг.

Гурджиевская традиция – продолжение следует?

1

Гурджиевская традиция, известная как Четвертый Путь, после ста лет своего существования почти окончательно растворилась в многочисленных феноменах современной эзотерики, искусства, науки и философии, испытавших на себе ее влияние. Хотя число публикаций о Гурджиеве и Четвертом Пути неуклонно растет, особенно в области мемуаристики и общих обзорах, только немногие знают сегодня, что такое гурджиевская Работа и еще меньше людей ее практикует. Четвертый Путь постепенно сводится к гурджиевским Движениям, серии упражнений под специально написанную Гурджиевым музыку, созданных в качестве существенного, однако далеко не центрального элемента его учения.

Сегодня гурджиевская Работа ведется как «лицензированными», так и «нелицензированными» инструкторами Четвертого Пути. В течение длительного времени исключительное право определять, что есть истинная традиция, брал на себя Гурджиевский Фонд, созданный после смерти Гурджиева его верной последовательницей Жанной де Зальцман. Гурджиевский фонд стал как бережным охранителем, так и тюремщиком наследия учителя. Двух самых ярких учеников Гурджиева, П. Д. Успенского и Д. Г. Беннетта, Гурджиевский Фонд объявил исказителями традиции, другие инакомыслящие также им жестко осуждались.

Однако Гурджиевский Фонд сегодня далеко не единственный институт, ведущий гурджиевскую Работу. В Европе, Америке, Азии и Австралии имеются группы и индивидуумы, практикующие Четвертый Путь на свой страх и риск, беря на себя всю ответственность за свою работу. Другие последователи Четвертого Пути начали заново открывать для себя почтенные древние традиции, такие как суфизм, шаманизм, адвайта-веданта и даже христианство, считая их главными источниками гурджиевской традиции. Третьи пошли по пути создания новых синтетических учений из элементов Четвертого Пути и иных традиций.

Сегодня, когда практически не осталось никого из тех, кто учился у Гурджиева и встречался с ним лично, когда у традиции нет живого авторитетного центра, мы можем с известной долей уверенности сказать, что гурджиевская традиция вплотную подошла к точке своего распада. Несмотря на эти факты некоторые люди продолжают настойчиво рассуждать о продолжении и прямой линии передачи традиции.

В этой связи перед нами со всей настоятельностью встают следующие вопросы:

Каковы подлинная история Г. И. Гурджиева и подлинный облик создателя Четвертого Пути?

Каковы важнейшие части и каков основной элемент гурджиевского учения?

В какой мере Четвертый Путь является собственным творением Гурджиева и каковы его важнейшие источники?

Каковы метафизические основания Четвертого Пути, и не построен ли он на сочетании нескольких метафизик?

И, наконец, важнейший вопрос: какими могут быть продолжение или новая форма Четвертого Пути? Не выступит ли подлинная гурджиевская традиция в форме бунта против этой традиции? Не случайно Гурджиев при жизни не нашел себе преемника, потому что среди его учеников не было ни одного, кто был бы достаточно наивен, прям и невежествен. Эннеаграмма, закон Трех, закон Семи, Луч Творения, Таблица Водородов и другие научные тонкости были созданы Гурджиевым только для европейского, западного ума, неспособного к прямому научению (direct learning). Есть закон, по которому только наивные, чистые сердцем глупцы – Иванушка – Дурачок русских сказок, Парсифаль, Жанна Д’Арк и т. д. – могут обрести Жар-Птицу, Елену Прекрасную, Грааль…

Однако одной наивности недостаточно: нужна еще всесокрушающая воля, соединенная с духовной одаренностью – качества, которые кристаллизуют обстоятельства и личную судьбу и ведут к победе Духа над инерцией и косностью.

2

Гурджиев был «универсальным» человеком, обладавшим богатыми природными данными, которые он в себе развил и приумножил. Он вобрал в себя сокровищницу эзотерических учений начала XX века и сумел синтезировать новое учение, отвечавшее ожиданиям своих российских, европейских и американских последователей. Он обладал силой магического влияния на людей и умело пользовался этой способностью.

Интеллектуальная часть учения Гурджиева запечатлена как в его собственных книгах и беседах с учениками, так и в воспоминаниях его учеников. Учение, принесенное Гурджиевым, было цельным и замкнутым на нем самом: сам он выступал в роли центра, собиравшего вокруг себя остальные части. С уходом Гурджиева у его учения не стало центра, остались его интеллектуальная часть, которая была реконструирована и формализована Успенским и Беннеттом, его Движения и музыка и, наконец, его мифологизированный образ. Эти три части стали независимыми друг от друга и сегодня живут самостоятельно.

Гурджиевские Движения стали сегодня ведущим и настолько самодостаточным явлением, что нередки случаи, когда практиканты только после нескольких лет занятий Движениями обнаруживают, кто же на самом деле был их создатель. К счастью, пик увлечения Движениями пришелся на 1980–1990-ые, сегодня он уже позади.

Музыка, сочиненная Гурджиевым и обработанная Томасом де Гартманом, – самый гармоничный и тонкий элемент гурджиевского наследия. Среди людей, интересующихся Гурджиевым, сложился небольшой круг ценителей гурджиевской музыки. Музыка Гурджиева воспринимается этими людьми, прежде всего, как эстетический феномен в духе ретро, интерес к ней поддерживается реминисценциями на атмосферу духовных практик различных восточных традиций.

Мифы и анекдоты, связанные с основателем Четвертого Пути, достигли предельного уровня пошлости и продаются коммерсантами от массовой культуры оптом и в розницу. С другой стороны, обыватель относит учение Гурджиева к сектанству и призывает спасать от него шаткие умы. Созданные на основании учения Гурджиева его блестящими систематизаторами Успенским и Беннеттом, доктрины превратились сегодня в инертные структуры, утратившие пластичность живых развивающихся идей. Сам язык Четвертого Пути катастрофически устарел, и все, кто им пользуется, вынуждены постоянно его расширять и тем самым расшатывать фундамент учения.

Такое омертвение стало судьбой многих учений – иудаизма, христианства, буддизма и других классических традиций. Учения создаются гениями, переживают расцвет и медленно умирают. Этот процесс занимал в прошлом тысячи лет. В нашу стремительную эпоху гурджиевской традиции хватило ста лет, чтобы пройти весь цикл.

Многие классические традиции пережили периоды реформации, ломки жестких рамок ритуала, догмы, которая часто базировалась на идее возвращения к изначальным идеям и практикам, созданными отцами учений, к очищению от наносных слоев вековых изменений, зачастую полностью или в значительной степени исказивших оригинал. Настало время реформ и для Четвертого Пути. Как и всегда в таких случаях на смену старому и одряхлевшему зданию будет возведено множество новых строений, из которых выживут только самые подлинные или самые прочные. И обломки старого учения послужат для них плодородным и благородным перегноем.

3

Обновление Четвертого Пути пошло традиционным путем систематизации и рационализации. Инициаторами этого процесса выступили П. Д. Успенский и Д. Г. Беннетт. Их работа проходила в атмосфере противостояния «консерваторов» Гурджиевского Фонда и «новаторов». На невозможность сотрудничать с «консерваторами» жаловался еще в 1956 году Джон Беннетт, объяснявший их позицию трепетным отношением к Гурджиеву и его учению. Причиной постепенного омертвения Гурджиевского Фонда стало, по его мнению, отсутствие людей, которые имели бы знание, уверенность и импровизационный дар, подобный гурджиевскому. Фонд составляли люди, обладавшие, по словам Гурджиева, лишь частичным знанием или знанием отдельных сторон учения – лежащее же в глубине «нечто», о котором Гурджиев не раз говорил и писал, в них напрочь отсутствовало.

Вместо жизнелюбивого учителя, который непрерывно провоцировал учебные ситуации, используя для этого любой жизненный контекст, который проводил с учениками дни и ночи в совместных трудах, творчестве и бесконечных застольях, сам готовя для них пряные восточные блюда, ученики нового поколения встречались раз в неделю с учителями и проводили чаще всего молчаливые встречи, учась терпению и вниманию. Некоторые из них принимали участие в Движениях и работах на гурджиевских фермах, которые также были отмечены скованностью и молчанием.

Гурджиевские Движения основывались только на упражнениях, созданных Гурджиевым, и не допускали никаких новшеств. «Мы лишь, так сказать, живем крохами со стола учителя, – признавалась главный инструктор по Движениям Гурджиевского фонда Джессмин Ховард, – никто из нас не способен создавать упражнения, как это делал г-н Гурджиев». Эти слова одной из матриархов Гурджиевского фонда несут в себе приговор всей деятельности преданных и бездарных «консерваторов».

В процессе обновления и экспликации гурджиевской традиции участвовали и другие люди:

Родни Коллин, автор космологических и духовидческих книг, отказавшийся после смерти Успенского от лидерства в группах его последователей, в 1949 году ринулся из Англии в Мексику, чтобы провести там свой экстатический эксперимент в горах Тетакалы и закончить его 3 мая 1956 года смертельным прыжком с колокольни городского храма в городе Куско. После Успенского и Беннета это был самый крылатый дух обескрыленной традиции, однако наполненный элементами фантасмагоричности и дурной мистики. Чего стоит одно его утверждение, что за Гурджиевым и Успенским стояли два христианских святых: Косьма – за Гурджиевым и Дамиан – за Успенским, а за этими двумя святыми находился еще более высокий мистический дух, именуемый «Иван Иванович», он же апостол Лука.

Рене Домаль, литератор, которого в 1932 году привлек к учению Александр де Зальцман, создал аллегорическую повесть «Гора Аналог» – возможно, одно из самых светлых произведений, инспирированных традицией Четвертого Пути. Повесть разрабатывает идею Пути как Экспедиции.

Морис Николл, Жанна де Зальцман, Пьер Эллиотт, Ф. Л. Райт, Виллем Ниланд, Джон Пентланд и другие в меру своих сил и способностей также сделали определенный вклад в распространение и разработку учения.

Наконец, в 1970-е годы Оскар Очацо и Клаудио Нараньхо заменили глубинную интерпретацию эннеаграммы, предложенную Успенским и Беннеттом, типологическим и прагматическим ее применением. Теорию эннеатипов, примененную ими для обслуживания терапевтических нужд, с энтузиазмом встретили психологи, неудовлетворенные растянувшейся на десятилетия стагнацией в их науке, наступившей после З. Фрейда и К. Юнга. Понравилась эта идея и публике, готовой всегда откликнуться на «новшевства для середняков» (novelty for mediocrity).

4

На этом фоне стагнации и разложения традиции Четвертого Пути ярче и значительней стал вырисовываться феномен Георгия Ивановича Гурджиева, человека, не привязанного ни к какой метафизике или традиции практического мистицизма. Главное содержание гурджиевского учения – обретение человеком высшего Я, которым человек нормально не обладает, но может его приобрести путем приложения сверхусилий. Главными приемами обучения у Гурджиева были уклончивый намек и конкретное указание, а не провозглашение тех или иных истин. Фундаментальные основания его учения неуловимы, их не сумели разгадать даже такие его добросовестные комментаторы как П. Д. Успенский, Д. Г. Беннетт и, тем более, Жанна де Зальцман.

Гурджиев был неуловим и потому оказался не уловлен. Любая аффирмация (то – то) – это убийство истины, а апофатика (не то – не то) утверждает лишь то, что не является истиной. Его учение об идиотах, его «Вельзевул» и другие писания, его музыка и танцы, его облик, канва его жизни, наконец, его смерть – это всегда указание на начало нашего собственного пути, а не «столпы истины».

Эннеаграмма и законы Гурджиева – это не «законы природы», как их сегодня трактуют академики, они обращены не к логико-практической сфере, а к области мистико-интеллектуальной интуиции. П. Д. Успенский и Д. Г. Беннетт не могли долго оставаться в окружавшей Гурджиева атмосфере огненной беспочвенности, им нужна была твердая почва под ногами и рациональная среда. Они строили эти фундамент и стены много лет, отойдя в сторону от источника. По той же причине из жизни рано ушел А. Р. Ораж, также стремившийся закрепить в афоризмах гурджиевский карнавал. Томас де Гартман также был инструментом закрепления в музыкальных фигурах вихря, который вдохнул в него Гурджиев, и потому также был своевременно отослан учителем.

В итоге рядом с учителем оставались интуитивные слабые личности, которые, не имея понимания, что-то угадывали. Это они пишут сегодня для нас свои жалкие воспоминания.

5

Учения рождаются, живут и умирают. Нет и не может быть вечного учения. Нет и не может быть единственно истинного учения, единственно правильного пути. Подлинные учения рождаются и живут на своей непостижимой глубине. Для обывателя это область чуда, для мудрых – это сфера сверхразумного постижения «нечто». Может ли человек постичь что-либо по ту сторону разума? Гурджиев говорит о высшем интеллектуальном центре, способном постигать объективные истины. Истина зерна Персефоны, посаженного в землю и прорастающего, когда приходит для этого время, лежала в основе Элевсинских мистерий. Никакой текст, в том числе и этот, не достигает этой сферы. Никакие слова, в том числе и эти, нам не помогут.

Помогут два решительных шага:

Шаг первый: возвращение к развилке. На пересечении всех конфликтующих метафизик есть область внеразумной причастности ко всем метафизикам. Ее называют «темной ночью» ума. Но эта область ярко освещена сверхразумным постижением. Каждому из 28 типов спящих человеческих существ нужна своя единственная метафизика, но людям, живущим на перекрестке не нужна ни одна. Людям, живущим на перекрестке, не нужно никакое учение. Гурджиевское учение отвечало ожиданиям тех, для кого оно было создано, но людям, живущем в межтрадичье, оно, может, послужит иначе.

Садовод Мусо Со́секи (1275–1351) писал: «Имеющие ясное понимание мастера не обладают определенной доктриной как чем-то заданным на вечные времена. Они проповедуют любое учение сообразно обстоятельствам и говорят то, что им приходит на ум. У них нет определенного источника, на который они бы опирались, если бы кто спросил их о Пути. Иногда они ответят в духе Конфуция, иногда в духе Лао-цзы и Чжуан-цзы или буддийских учителей, а иногда в форме народных пословиц или просто потрясут посохом, а то закричат громким голосом. Или попросту поднимут палец, или покажут кулак».

Шаг второй: обновление или замена учения. Тем, кто тяготеет к гурджиевскому учению и пытается его практиковать, но встречается с непреодолимыми препятствиями, как то: отсутствие универсального учителя, отсутствие гурджиевской группы, недостаток мотивации, недостаток воли, – может быть, нужно другое учение. Это другое учение может быть перекроенным старым учением, и оно может быть создано резонантной (резонанс между собой, резонанс со своим временем) группой «имеющих ясное понимание мастеров». Кроме того, оно нуждается в человеке, который понесет это новое/обновленное учение и отдаст тем, кто будет в нем нуждаться. Это должен быть очень «человечный» и очень разносторонний человек – как Гурджиев.

Яйцо находится в скорлупе, а жемчуг в футляре. Плохи не яйцо и не жемчуг, а просто часто скорлупа и футляр не подходят покупателю. В своем воображении он видит другую скорлупу и другой футляр.

Для создания такого учения (скорлупы, футляра) нужны «мастера, имеющие ясное понимание», все остальное – место, деньги, лаборатория и условия для полевых исследований – приложится. Такие условия вполне мыслимо создать, если соберутся нужные люди.

6

В каком мире мы сегодня живем? Каковы условия для полевой работы? Каков новый духовный искатель? Оглянемся на недавнее прошлое.

Мировые бойни 1914–1918-го и 1941–1945-го годов разделили новейшую историю Европы на три части: время до Первой мировой войны, время между войнами и время после Второй мировой войны. Окончательный обвал традиционной Европы произошел в результате этих двух обрушившихся на нее шквалов, уничтоживших миллионы людей. Эти чудовищные жертвы приучили людей к безнадежности и покорности перед жестокостью.

Период до 1914-го года характеризовался ускоренным распадом социального порядка, когда в обществе еще номинально господствовали традиционные европейские ценности и многие люди несли их органично в себе. Но пришел первый шквал, и слабые люди растерялись. Время между мировыми войнами было ностальгическим: люди старались забыть о прошедшей войне и увериться в том, что наступил долгий мир как в довоенные годы, однако в России и Германии опять собирались грозовые тучи и на горизонте маячили новые ужасы. В 1945-м году, после окончания Второй мировой войны, окончательно утвердился новый порядок, продолжающийся и сегодня. Нигде не было рыхлой демократии, отныне «демократия» стала понятием, маскирующим новую техногенную диктатуру, когда покорные массы управляются анонимными магами. Маги взаимозаменяемы, оказавшийся на месте мага человек ведет себя так же, как вел себя его предшественник и будет себя вести его преемник: пользоваться той же машиной управления, включать те же рычаги пропаганды, использовать те же психотронные средства.

Интеллигентный духовный искатель (Гурджиевский человек № 1, 2 и 3) до 1914-го года удовлетворялся теософией или антропософией, бравировал левым радикализмом и заигрывал с черной магией (например, автор книги «Великий бог Пан» Артур Маккен и герой романа Гюисманса «Là-Bas»). Талантливый духовный искатель в межвоенный период (Рене Домаль и Ганс Касторп из «Волшебной горы» Томаса Манна) был сюрреалистом, дадаистом и мистиком. Ему не хотелось думать о бойне, которая только что закончилась, и о той, которая была на подходе. Молодой искатель периода после Второй мировой войны, ошарашенный невиданными масштабами ее жестокости, был антисталинистом или антифашистом и одновременно циником и проходимцем (герои Набокова), все еще мечтающем вернуться в довоенный рай, в котором прошло его детство.

Экологическая или космическая катастрофа грозит стать глобальной и необратимой. Через десять-двадцать лет вся цивилизация может быть разрушена или навечно (непригодность окружающей среды к существованию в ней) или частично (невозможность социума старого типа). Отдельные симптомы уже имеются сегодня. Демография Европы и США изменилась в сторону смешения с выходцами из Африки и Востока. Меняются религии стран – во Франции уже больше мечетей, чем церквей. Происходит глобализация экономики, коммуникаций, культуры. Все это имеет своих сторонников и противников, и это грозит нам войнами и распадами больших стран на мелкие локалы, где начнут воцаряться свои князьки и папы, особенно в связи с приближающейся экологической катастрофой. Сегодняшний финансовый кризис показал, какой хаос может наступить даже в таком, казалось бы, обыденном случае как экономическая рецессия. Мы все живем в этом изменившемся новом мире.

Что привлекает его в Четвертом Пути, а что уже нет? Какую новую скорлупу он пытается найти? Нам нужно точно узнать, какие аспекты Четвертого Пути отвечают его реальным ожиданиям и сохранить эти аспекты. Возможно ли реанимировать Гурджиевскую традицию, вдохнуть в нее новую жизнь? И самый важный вопрос: кто этот искатель, способный воспользоваться сокровищем «истинных мудрецов»? Остались ли еще такие в стремительно разрушающемся мире? На все эти вопросы возможны только практические ответы, полученные путем наблюдений и экспериментов. Призывом к такого рода действиям авторы заканчивают это эссе.

А. Ровнер, С. Родыгин

Москва – Нью-Йорк, 2009

1.«Антология Гнозиса» – современная русская и американская литература и искусство». Нью-Йорк, «Гнозис Пресс», 1982.

2.Как это делает автор статьи «Метафизика как сфера искусства» в № 62 «Оккультизма и Йоги» (стр. 18–27). Все дальнейшие цитаты, отмеченные звездочкой *, взяты из той же статьи.

Darmowy fragment się skończył.