Czytaj książkę: «Нежная Ева»

Солнечные лучи прожигали мозг и совершенно разлагали сознание, а вместе с ним и мысли по теме сочинения. Я думал. Думал сосредоточенно и усердно. Но сочинение постоянно плавилось, растекалось и уплывало куда-то. Не очень далеко. На второй план. Всё внимание поглощала тоненькая изящная рука Капитолины, усердно выписывающая что-то в тетрадке. Какие невероятные усилия – перевести взгляд на разлинованный лист. Капа словно купалась в солнечных лучах. Тёмно-русые волосы при каждом наклоне или повороте головы переливались то золотом, то бронзой. И имя у неё такое весеннее – Капитолина. На капель похоже.

Вытянув шею, я заглянул в тетрадные владения Капы, пытаясь прочесть хоть что-то из её литературного творения. Не отрываясь от написания предложения, она плавно прикрыла свою “тайну” рукой.

“Не идёт сочинение!” Я отвернулся и тут же наткнулся на строгий испытывающий взгляд Толика Покровского. Торчащие в разные стороны взлохмаченные волосы, причёсанные утром наспех пятернёй, и изрисованные шариковой ручкой запястья и кисти рук а-ля татуировки, которые уже начали слегка расплываться – Толик смешной, но решительный и уверенный в себе. С ним надёжно, поэтому и дружим.

Толик кивнул, явно пытаясь задать вопрос: “Ну что?” Я помотал головой и пожал плечами. Возмущению Покровского не было предела. Он поджал губы и скривил осуждающе-угрожающую мину. Я вздохнул и уткнулся в тетрадку, пытаясь сконцентрироваться хоть на чём-нибудь важном. На парту шлёпнулась свёрнутая вчетверо записка. Я снова посмотрел на Толика. Тот активно жестикулировал, тыча ручкой в направлении Капитолины. Я развернул записку и прочёл: “Не тупи!!!” Собравшись с духом, я написал в тетрадке: “Приглашаю тебя…” – но тут же зачеркнул и перевернул страничку. “Есть идея пойти сегодня…” – я снова жестоко перечеркал выплывшую строчку и вывел с новой страницы: “Мы с Покровским идём в ночной клуб. Пойдёшь с нами?” Сочтя такое изложение мыслей наиболее приемлемым, я аккуратно вырвал лист из тетради и подсунул под локоть соседке. Капитолина прекратила писать и с удивлением вскинула на меня взгляд.

– Тебе, – тихо пояснил я.

Капа придвинула к себе листок и пробежалась по нему глазами. Я боялся даже взглянуть на девушку, мысленно прорабатывая всевозможные варианты её ответа и своей реакции. Мне казалось, что минута ожидания длится целый час, мучительный и беспощадный. Проще было высидеть пару алгебры или физики, чем пережить эту минуту. Наконец, Капа вынесла вердикт и, чиркнув что-то на листке, пододвинула его мне.

Я нерешительно прочёл: “Пойду”

Чуть заметно улыбнувшись, я сложил драгоценный листок и убрал во внутренний карман пиджака.

Ощутив себя героем, решившимся на отважный поступок и мужественно совершившим его, я почувствовал прилив творческих сил. Меня переполняла гордость за самого себя. Сочинение полилось как-то само собой.

Мне казалось, что сейчас я способен на всё. На всё, что вдалбливал Покровский длительными беседами, пытаясь вытравить робость и смущение из присущих мне черт характера. Сегодня я приглашу самую красивую девчонку класса на медленный танец и, может быть, даже поцелую её. Почему может быть? Обязательно поцелую! Приглашу и поцелую.

– Как только поддаёшься ситуации – поддаёшься судьбе, – наставлял Толик по дороге, – а следовательно, судьба над тобой, а не ты над ней. Понял?

– А если не всё зависит от тебя?

– Значит, плывёшь по течению.

– Ну судьба есть судьба, от неё не уйдёшь.

– Фаталистические глупости! Нельзя ей поддаваться.

– Не понимаю.

– Ну и дурак. Кто творит судьбу? Человек! А если ты позволяешь ей управлять собой… слабак, значит.

Я промолчал. Толик продолжал излагать свою теорию, а я мысленно давал себе установку, что должен пригласить Капу на танец и поцеловать. Обязательно поцеловать. Тогда, по теории Покровского, я буду владеть ситуацией, буду выше её.

Нет, для начала всё-таки пригласить, – засомневался я, когда увидел Капитолину у клуба. Это была не та юная симпатичная девчонка, у которой можно тайком списать формулу или задачу, перед нами стояла красивая девушка, наверное, самая красивая из всех, которых я видел в своей жизни. Я как-то сразу оробел и, если бы не Толик, наверное, не смог бы вымолвить и слова.

Никогда ранее я не бывал в подобных ночных заведениях. Едва я переступил порог клуба, мысль о танце тут же накрыло мощной волной впечатлений. Это не походило на школьные тусовки и дискотеки. Всё по-другому, всё солидно и серьёзно. Я вдохнул воздух взрослой жизни, и ощутил себя самостоятельным взрослым человеком, способным на самостоятельные взрослые поступки.

Мне захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы и Капа увидела во мне не просто соседа по парте, а вполне зрелого мужчину.

– Что будем пить? – спросил я и остановил взгляд на Капе. Ничего лучшего я не придумал.

– Не знаю. Шампанское, – мило улыбнулась она.

– Это немодно, – поморщился Покровский, – текила, баккарди, ром. Ром настоятельно рекомендую!

Всегда так! Покровский неизлечим! Я готов был убить друга. Произвести впечатление – его конёк. Но не сейчас же! Мне стало обидно, захотелось отойти в сторонку и молча сесть за свободный столик, но вдруг я передумал.

– Тогда мы – по текиле, а даме – мартини и мороженное, – решительно и бесповоротно постановил я и направился к бару.

– Ковбой угощает? – донёсся за спиной ехидный голос Толика.

Ничего, Толян, эффектный жест того стоит! Я восхищался своим поступком, ликовал и наслаждался этой временной победой. Я не узнавал себя и по-новому оценивал свои действия. Если так всё пойдёт и дальше, завтра мы с Капой придём сюда вдвоём, без Покрова. Но блаженствовал я недолго. Бармен грациозно выполнил заказ и объявил сумму, которую я также красиво должен был сейчас выложить. К этому моменту я оказался не готов. Под коленками прошла странная дрожь, а на лбу выступила лёгкая испарина. Стараясь сохранять спокойствие, я залез в карман и медленно, оттягивая момент позора, пошарил там рукой. Я и без этого знал, что денег не хватит. Подумал было отказаться от своей порции текилы, но заказ был уже выполнен, да и Толик тут же раскусил бы мою уловку и высмеял. Нет, это хуже. Надо придумать что-то другое.

Я покрутил часы на руке. Договорюсь с барменом, завтра подвезу деньги. Это лучше позора перед Капой.

– Неужели всё осилишь?

Я обернулся. Рядом сидел солидный мужчина лет сорока с бокалом в руке.

– Простите, что?

Мужчина кивнул на две рюмки текилы и бокал мартини:

– Плохо не будет?

Я усмехнулся:

– Похоже, будет… Если я сейчас не расплачусь.

– У-м-м… – протянул он и отпил из бокала. – Неприятная ситуация.

Я промолчал. Ситуация была не просто неприятной, а позорной.

– Тебя как зовут? – поинтересовался мужчина.

– Илья.

Он протянул руку:

– Николай.

Бармен не торопил с расплатой, он словно не замечал меня и спокойно занимался текущими делами.

– За знакомство… – Николай чокнулся со мной бокалом.

Я нерешительно поднёс рюмку к губам и осторожно отпил. Горло словно обожгла вулканическая лава. Я закашлялся.

– Ну-у… – Николай постучал мне по спине и подсунул лимон. – Заешь.

Запихнув лимон в рот, я проглотил его, практически не жуя и даже не почувствовав вкуса.

– Я могу дать тебе денег, – предложил Николай, – в долг, естественно.

– Конечно, я отдам! Я завтра приеду и привезу деньги.

– Завтра?

– Я могу сейчас съездить.

– Откуда я знаю, что ты вернёшься?

Я кивнул в сторону Толика и Капы:

– У меня здесь друзья.

Он обернулся:

– Они остаются?

– Да.

Николай снова сделал глоток из своего бокала, затем достал бумажник и расплатился с барменом. Ура! Сегодня мой день!

– Спасибо вам огромное! – я радостно соскочил с табурета. – Я только скажу им что-нибудь и мчусь домой. Я быстро.

– Не привык я верить на слово. Даже таким милым как ты, – Николай допил и поднялся с места, – иди, я подожду в машине, съездим вместе. Заодно потолкуем.

– Спасибо. Я мигом!

Покровский и Капа уже сидели за столиком, бросая любопытные взгляды в сторону бара, и, видимо, строили версии, о чём я мог говорить с незнакомцем.

– Тебя за смертью посылать! – набросился Толик. – Чего так долго?

– С хозяином клуба разговаривал… – с чувством собственного достоинства ответил я на выпад друга и присел рядом с Капитолиной.

– Правда, что ль? – усомнился Покровский.

– Да. Предлагает у него поработать.

– Кем?

– Для начала барменом, а там видно будет.

Капа смотрела на меня широко раскрытыми глазами и никак не могла понять, шучу я или говорю серьёзно.

– Заливает, как мерин! – разочарованно махнул рукой Толик.

– Ну правда! – я вошёл в роль, да и отступать было поздно. – Видишь, он в офис идёт, сейчас подготовит контракт, и если меня всё устроит, сегодня и подпишем.

– С чего это такая милость? – всё ещё сомневался Толик.

– Я обаятельный.

Я посмотрел на Капу. Девушка словно светилась изнутри, и излучаемые ею потоки тепла и света согревали меня и наполняли чем-то воздушным и праздничным, как в детстве, когда я сидел на плечах у отца и сверху с замиранием сердца обозревал прохожих, машины и всё, что снизу мне казалось большим и величественным. Конечно, тогда меня переполняло чувство превосходства над окружающими. А в данный момент – над Покровским.

– Да ты гонишь! – снова попытался принизить меня Толик.

Я спокойно пожал плечами:

– Не веришь – не надо… – и обернулся к Капе. – Это ненадолго. Потанцуем потом?

Она благосклонно кивнула и улыбнулась.

Везёт как никогда! Толик сегодня, безусловно, на втором плане. Я и сам не ожидал от себя таких способностей. Я уже чувствовал себя барменом этого модного заведения, с гордым видом направляясь к выходу и спиной ощущая провожающий взгляд Капы. Расстраивало только одно – с ней, хоть и ненадолго, оставался Покровский.

Я вышел на улицу. Стоявший неподалёку лимузин подал мне световые сигналы. А вдруг он действительно хозяин клуба? – подумалось мне. Только большой босс может позволить себе такую машину ещё и с личным шофёром!

Переполняемый чувством собственной значимости я прошёл мимо охраны, открыл заднюю дверцу и сел рядом с Николаем.

– Где ты живёшь? – спросил он.

– Таганка. Там дворами, я покажу.

Он кивнул водителю, повелевая следовать указанному адресу. Машина мягко и плавно тронулась с места.

– Прости, что не доверяю тебе, но, сам понимаешь, в клубах много разных прохиндеев…

Я по гроб жизни обязан ему, а он ещё оправдывается!

– Если б не вы, не знаю, как бы я выкручивался! – поблагодарил я и тут же подумал о Покровском. Толик, пытаясь взять реванш, наверное, уже пригласил Капу и танцует с ней. Но, кажется, я сумел произвести впечатление. Один танец с Покровским ничего не изменит. Сейчас мне надо будет незаметно вытащить у мамы деньги или, если она проснётся, объяснить ей, в какую неприятную ситуацию я попал. Мама поймёт и не осудит.

– Расскажи про свою подружку, – голос Николая вывел меня из раздумий.

– Какую?

– Там в баре. Это не твоя подружка?

Я почему-то смутился:

– Мы вместе учимся… Сидим за одной партой. Она… очень хорошая, правда…

– Я заметил, хорошая.

Иногда бывает легче поделиться самым сокровенным с незнакомым человеком, чем с близким, тем более Толика в этой ситуации близким считать не приходится.

– Наверное, плохо, что я оставил их вдвоём в баре, да? – высказал сомнения я, ожидая совета умудрённого жизненным опытом незнакомца.

– Почему? – как-то спокойно отреагировал он. – Это нормально.

Не получив поддержки своих опасений, я попытался объяснить:

– Просто она мне нравится, а Толик…

Николай неожиданно перебил:

– Она не может тебе нравится.

– Почему?

Он странно покачал головой:

– Ты милый.

– И поэтому она не может мне нравится? – его логика поразила меня.

– Ты красивый мальчик… Нежный… – Николай провёл кончиками пальцев по моей щеке. Я вздрогнул и машинально отдёрнулся в сторону. – Ты – нежный. Понимаешь, что это такое?

Я испуганно взглянул на своего ночного попутчика. Николай взял мою руку в свою и, перебирая пальцы, продолжил:

– И пальцы у тебя такие тонкие. Музыкой, наверное, занимаешься?

Я помотал головой и попытался высвободить руку.

– Не надо стесняться… – Николай удержал её и притянул к своей ширинке. – Нежность – не порок…

Мороз пробежал по коже. Я испугался:

– Остановите, пожалуйста, я выйду.

– Всё хорошо, не бойся.

– Я хочу выйти. Остановите. Пожалуйста, – я дёрнулся к дверце и принялся отчаянно дёргать ручку. Дверца не поддавалась. – От…кройте!

Водитель невозмутимо поднимает стекло в салоне и прибавляет громкости, заглушая мои отчаянные крики.

Масса потного тела плотно прижалась ко мне, и я ощутил слюнявое прикосновение его губ.

– Не трогайте меня! – я начал остервенело лупить ставшее ненавистным и омерзительным лицо. – Пустите!.. Остановите! Остановите же!

Николай начал стаскивать с меня одежду. Отталкивая давящее тело коленками, я стал бить руками всё пространство перед собой, попадая то по спинке сиденья, то по лицу Николая. Неожиданный резкий удар головой о стекло. Я вскрикнул, перед глазами поплыл слабый туман. Ещё удар – лицо вдавилось в кожаную обивку салона. Сопротивление оказалось невозможным, я не мог даже пошевелиться, всё труднее становилось дышать. Боль, отвращение, ненависть, стыд – всё стало нелепым и ничтожным по сравнению с желанием умереть. Умереть немедленно и мгновенно.

Сколько это продолжалось, я не понимал. Ощущение времени также растворилось в жгучем желании смерти. Эта мысль словно молоточками стучала в висках до тех пор, пока волна свежего воздуха не охватила всё тело. Несколько метров я пролетел по шершавому асфальту, ударившись коленом и ободрав щеку и локоть. Хлопок дверцы и шум удаляющихся протекторов, – последнее, что я услышал. Невидимое пространство заполнилось отрезвляющей тишиной, нарушаемой чуть слышным комариным писком то с одной, то с другой стороны. Ощущение времени ещё не вернулось. Если это уже смерть, то почему так холодно?.. Почему сознание не уходит в далёкую бесконечность? Почему реальность жжёт как кипящее масло, попавшее на кожу? Почему не хватает воздуха и перехватывает горло?

Когда озноб охватил всё тело, я открыл глаза. Круг от тусклого фонарного света строго очерчивал свою территорию, частично захватывая моё тело на проезжей части. Всё та же тишина и отдалённый, чуть различимый плеск воды. Неподалёку – набережная.

Я натянул брюки и попытался встать. Никаких чувств, кроме ненависти и отвращения. К самому себе. Ни одной мысли, кроме желания смерти. Чем быстрее, тем лучше.

Я добрался до моста и посмотрел вниз. Вода, загнанная в искусственные рамки каменных берегов, тихонечко плескалась, стараясь не нарушать всеобщей тишины. Ласковые волны манили своими мокрыми ладошками, шёпотом уговаривая без излишних раздумий присоединиться к ним и нарушить размеренный ритм жизни. Их обещания казались такими заманчивыми, что я почти решился и прислонился к чугунной ограде. К реальности вернуло ободранное кровоточащее колено, которое сильно заныло от соприкосновения с холодным металлом. Я схватился за колено и присел. Надо кроссовки снять. Они хорошие, почти новые. Может, кто подберёт. Вообще-то, было бы неплохо, если меня похоронят в них. Хотя, какая разница? Разве это имеет какое-то значение?

Развязывая шнурки, я почему-то подумал о том, что скажет на моих похоронах Покровский. Несмотря ни на что, он был единственным моим другом и многому научил. Я пытался понять его философию подчинения судьбы человеку. В ней что-то было, что-то важное и серьёзное, непостижимое для меня. Толик понял это важное, я – пока нет. Но ещё есть несколько минут, чтобы осмыслить теорию владения ситуацией и властвования над судьбой. Уверен, мне будет легче принять смерть, разобравшись в своих отношениях с фатализмом.

Сейчас я переступлю чугунную границу омерзительного для меня существования и чего-то неизведанно-загадочного, ожидающего меня под тёмным покровом водяной глади. Но если смерть – значит, смирение и покорность. Значит, судьба надо мной, а не я над ней.

Мама всегда спала чутко. Заслышав поворот ключа в двери, она накинула халат и вышла из комнаты:

– Что так рано-то?..

Я молча скинул кроссовки.

– Хорошо погуляли?

Не отвечая, я прошёл в комнату и ничком упал на кровать. Только никаких расспросов! Ради Бога, мама!

– Ты пьян, что ли? – она вошла в комнату и присела рядом на кровать. – Алкоголь – не лучшее средство самовыражения, поверь мне. Это примитивно. Так каждый может… – мама ласково провела ладонью по моим волосам. – Всю жизнь я тебе говорю, ты особенный, ты не похож на других. Это не для тебя… – мама коснулась моей влажной щеки. – Что это, Илюша?.. Ты плачешь? Что случилось?

Я не отвечал, и только с каждым её словом становилось всё труднее и труднее сдерживать слёзы.

– Толик, да? Это он, скажи, он? Он тебя ударил, да? Бил? Тебе больно? Илюша, миленький, что случилось?

Я молчал и очень старался дышать ровно.

– Я позвоню его матери, я этого так не оставлю! Не можешь сам, я отдеру ему всё, что можно!

И тут я не выдержал. Слёзы словно прорвали большой накопившейся резервуар бурным потоком рыданий. Я уткнулся в плечо матери и, не в силах больше сдерживаться, разревелся.

Мама испугалась:

– Что случилось? Скажи мне. Что этот малолетний подонок сделал?

Я помотал головой и, глотая сопли, чуть слышно пробормотал:

– Это не Толик…

– А кто? Кто тебя обидел?

Рассказать матери правду я не мог.

– Меня ограбили…

– Ограбили? В клубе? – мама крепко прижала меня к груди и, стараясь успокоить, гладила по спине. – Разве ж можно из-за этого так плакать, дурачок!.. Господи, да чёрт с ними, с деньгами! Пропади они пропадом! Не смей, слышишь? Прекрати. Вот удумал! Пусть это будет самым большим горем в твоей жизни!..

Она искренне верила в это. А мне тогда казалось, что большего горя быть не может.

Сегодня назревает паршивый день. Я понимаю это, открыв глаза. Из окна ординаторской, насупившись, словно я – цель истребления, на меня косятся серые облака, тянущие за собой как тяжёлую артиллерию свинцовую тучу. Вероятно, её грозный вид должен привести меня в смятение, а если не поможет, нанести подлый мстительный удар по настроению. Я принимаю вызов и, отключив паникующий будильник в телефоне, встаю.

Первая атака хмурого утра отбита холодной водой и мятной зубной пастой. Включаю чайник и, прихватив на посту градусники, отправляюсь на утренний обход.

В четвёртой палате пациенты ещё спят, приходится их будить:

– Господа выздоравливающие, подъём! Проверка градуса здоровья.

Раздаю пробуждающимся пациентам градусники.

Один из них усмехается:

Лучше б ты его наливал, а не проверял!

– С утреца пораньше хорошо зашло бы! – смеётся второй.

Подхожу к тяжелобольному – пожилой мужчина с острым приступом панкреатита.

– Доброе утро. Как самочувствие? – протягиваю ему градусник.

– Илюшенька, – мой “тяжёлый” еле слышно стонет, – дай таблетку, что ли, какую… Болит…

Подхожу к нему, трогаю лоб, проверяю капельницу:

– Не надо вам таблеток, хватит болеть.

– Как же, Илюшенька, без таблеток? Сильно болит ведь…

– Вот приучили организм к таблеткам, он и не борется совсем.

– Да куда там бороться? Лет-то мне сколько…

– Ну сколько? Сейчас укольчик сделаем, и после обеда можно к невестам!

Вздыхает, пытается приподняться и наклонится к тумбочке:

– Мы же договорились, сначала укольчик.

– Илюш… Достань-ка там в тумбочке… Видишь, рубашка?

– Переодеть?

– Ага. Достань.

Достаю рубашку, она тёплая, байковая.

– Мёрзнете?

– Есть маленько.

Помогаю старику надеть рубаху поверх тельняшки. Он суетливо шарит в карманах, достаёт скомканные деньги, протягивает мне:

– Вот, возьми…

Пытаюсь пошутить и подзадорить его:

– Обижусь, укол не сделаю.

– Ты со мной сколько возишься… Возьми.

Поправляю подушку у него под головой:

– Иван Григорич, проехали.

Старик смущённо предпринимает ещё одну попытку:

– Илюша, я ж от чистого сердца…

– Чистое сердце для большой и чистой любви.

Старик посмеивается.

– Свидетелем меня возьмёте?

Морщинки на лице старика собираются и расплываются в мягкой улыбке.

– Сначала я на твоей погуляю! – говорит он с хитрым прищуром.

Охотно соглашаюсь:

– Договорились!

Пациенты уже окончательно проснулись.

– Кому сватов засылать будем, Илюш? – подмигивает первый второму.

Тот с удовольствием включается в нашу игру:

– У нас тут любая, кого ни возьми, хороша! Глаза разбегаются.

– Поэтому надо не глазами, а душой выбирать, – парирую ему.

Старик снова предпринимает попытку подсунуть мне деньги:

– Возьми, а? Тебе ж пригодятся.

– Всё, тема закрыта!

После обхода – записи в температурных листах и уколы лежачим. Вот и Лида пришла. Сдаю пост. Дежурство закончилось.

Толик примчался на следующий же день, узнать, почему я не вернулся в клуб. Не то чтобы он переживал, было любопытно.

Пролежав весь день в постели, я не поднялся даже при посещении друга. Толик не возражал, но сильно удивился:

– Охренел, что ли? Третий час, а он ещё в постели! Подъём! Шнель! Шнель!

Он попытался стянуть с меня одеяло, но тщетно. Вставать я не собирался. Поняв это, Толик присел рядом на кровать.

– Ну в чём дело-то?

– Ни в чём. Я не выспался, спать хочу.

– Не выспался он! Интересно… И куда ты вчера пропал?

– Никуда. Домой поехал.

– Домой?! Ладно гнать!

Я промолчал.

– Ну что там у тебя? – не унимался Толик. – Выкладывай.

– Ничего.

– Уж мне-то мог бы не врать. Подписали?

– Что?

– Ну, контракт.

Я уткнулся в подушку.

– А-а! Напился как собака и даже нас не позвал! Нехорошо. Капка весь вечер о тебе вспоминала, ждала, а ты…

В тот момент я не думал о Капе. Я, вообще, ни о чём не думал. Толик был единственным, кому я мог рассказать о том, что произошло этой ночью. Он мудрый и рассудительный.

Я развернулся и посмотрел ему прямо в глаза:

– Поклянись, что никому не скажешь.

– Не скажу что?

– Сначала поклянись.

– Ну клянусь. А в чём дело?

Я притянул его к себе и чуть слышно на ухо поведал мою позорную историю.

Несколько секунд Покровский молчал и тупо смотрел на меня, не понимая, говорю ли я серьёзно или шучу. В его взгляде не было и доли сочувствия, скорее искра чего-то сенсационного.

– Старик… – растерянно протянул он. – Ну ты это… держись… Кто бы мог подумать, что…

– Жить не хочу, – признался я.

– Прекрати! Ты чего? – Толик ударил меня в плечо. – Жив, здоров и радуйся! Со временем забудется.

Легко ему говорить! Он весь вечер провёл с Капой, пил, плясал, веселился и ни о чём подобном и помыслить не мог.

Я снова лёг и накрылся одеялом.

– И прекрати хандрить! – набросился на меня Покровский. – Давай поднимайся, сходим куда-нибудь.

– Не хочу.

– Подъём. Пойдём в кино, развеешься.

Я помотал головой.

– Что? Весь день валяться будешь?

Мне не хотелось ничего. Абсолютно ничего. Даже присутствие Толика начало тяготить. Я не ответил.

– Как знаешь… – Покровский, как мне показалось, немного обиделся, он поднялся и направился к выходу. – Звони, если надумаешь.

Толик ушёл, а я, снова уткнувшись в подушку, стал размышлять, что бы стоили его рассуждения о судьбе, окажись он на моём месте? Кто был бы хозяином ситуации – он одолел бы судьбу, или она раздавила бы его? Покровский был прав в одном: замыкаться в себе – самое гиблое дело.

Пересилив себя, в понедельник я отправился в школу.

Я шёл той же дорогой, заходил в то же самое здание, поднимался по тем же лестницам, проходил по тем же коридорам… Но что-то изменилось. Что-то было не так. Школа стала какой-то чужой, а я словно новичок, пришедший в первый раз. Казалось, на меня не смотрят, а странно косятся, не здороваются, а ёрничают и посмеиваются. Конечно, я поторопился, надо было окончательно прийти в себя, а потом только выходить из дома. Теперь, вероятно, придётся идти к психиатру, чтобы восстановить адекватное отношение к окружающему миру, но всё восстановилось само собой, когда в ответ на моё приветствие Капа демонстративно собрала свои вещи и пересела на свободное место последней парты.

Я обернулся и посмотрел на Покровского. Повышенно активно он беседовал с соседкой по парте. Спина Толика сказала мне о многом. Я вовсе не сошёл с ума, мир вокруг меня действительно изменился. Мне не показалось, что девчонки тайком перешёптываются и похихикивают, а одноклассники игнорируют моё присутствие.

Стараясь не подавать вида, я разложил тетради, сел и продолжил наблюдение за напряжённой спиной Покровского. Не выдержав, он обернулся и столкнулся со мной глазами. Этой секунды было достаточно, чтобы понять, что клятва друга для Толика ничего не значит. Он быстро отвёл глаза в сторону и отвернулся. О моей истории знали все. Я ошибался, думая, что самое страшное позади.

Воспоминания не из приятных. Что вдруг накатило? Видимо, туча сделала своё мрачное дело. Покорившись непогоде, принимаю ничью.

– …Илюша – скромный мальчик, ни за что не расскажет… – доносится из комнаты. – Но мать-то он не проведёт, я чувствую.

Опять мама моет мне кости, нанося маску на лицо очередной клиентке.

Нарочито громко хлопаю дверью и бросаю сумку.

– Илюша, ты? – мама выглядывает из комнаты. – Привет. Голодный?

Я скидываю ботинки и прохожу в кухню. Мама с перепачканными какой-то масочной грязью руками следует за мной:

– Сынуль, сырники в сковороде, поешь. Хорошо? Я скоро закончу.

Киваю, включаю чайник, беру пульт, пролистываю каналы, останавливаюсь на новостном. Что хоть в мире произошло за истекшие сутки?

Через пятнадцать минут статная дама средних лет покидает нашу квартиру, не без интереса оглядев меня из коридора. Что мама опять напридумывала?

Проводив клиентку, с загадочной улыбкой на лице мама возвращается ко мне и присаживается рядом. Отрываюсь от телевизора:

– Что?

– Я всё знаю… – заговорщицки тихо говорит она.

Включаюсь в её игру:

– Рассказывай.

– Я думала, ты расскажешь.

Смотрю на неё с недоумением. Выдержав паузу, поясняет:

– Я нашла в твоей комнате женское бельё.

Выключаю телевизор:

– Зачем ты рылась в моих вещах?

– Во-первых, не рылась, а убирала в комнате, во-вторых, не кричи на меня!

– Я не выношу, когда роются в моих вещах! – как заведённый, вскакиваю со стула и ухожу в свою комнату. Меня трясёт от злости и негодования. Как она могла?

Мама появляется следом:

– Ты – мой сын. В первую очередь об этом должна узнать я!

Я взбешён как никогда! Лучшая защита – это нападение. Нападаю:

– А если я не хочу, чтобы?..

– Рано или поздно я всё равно узнала бы! – перебивает она. – Я человек современный, ты знаешь, у меня прогрессивные взгляды…

– Я устал, хочу спать! – чтобы не выдать своего раздражения, начинаю раздеваться.

– …и почему надо скрывать, не понимаю.

– Это моё…

– Только не говори, что твоя личная жизнь меня не касается!

– Знаешь что? – сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не перейти на крик. – Если ты позволяешь себе рыться в моих вещах и вмешиваться в мою жизнь, я просто-напросто буду снимать квартиру! Это вполне нормальное желание. И тогда сможешь обсуждать меня с кем угодно, вплоть до дворника! А пока я здесь живу…

Воспользовавшись небольшой паузой моего ультиматума, мама мягко вставляет фразу:

– Познакомь нас…

Это сбивает меня с толку, я забываю, что хотел сказать:

– Что?

– Интересно же посмотреть на будущую невестку… – она ласково улыбается, стоя в дверях.

Я смягчаюсь и выдыхаю накопившееся негодование:

– Мам, я, правда, не выспался, а в ночь опять на дежурство.

– Просто пригласи её в гости. Я не прошу ничего особенного.

Смирившись с маминой настойчивостью, сдаюсь:

– Как-нибудь приглашу.

Добившись своего, она одобрительно кивает:

– Меня вечером не будет, я еду к тёте Любе. Заверну тебе бутерброды, не забудь взять.

Аккуратно закрывает за собой дверь. Разведчица! Облегчённо вздохнув, беру книгу и ложусь в постель.

Престарелые женщины любят выделять губы ярко-красной помадой и наносить вызывающий макияж. Глаза с возрастом выцветают и блёкнут. Их обычно выделяют сильными стрелками. Подходящий стиль молодости тридцатых годов. Плюс ко всему глаза будут закрыты большими очками, сползающими на нос.

Ярко-кирпичные румяна сильно подчёркивают скулу. Худая, злая, ехидная и стервозная старушенция! Такие любят мелкие кудельки на голове, повязанные аляповатой цветастой косынкой, и жемчужные бусы вокруг шеи в несколько кругов.

Ну что ж, вполне сносно. Всё, бабуля готова. На выход! Выкатывайся.

В коридоре подходит администратор и протягивает микрофон.

– Опять “Шур”? Где гарнитура?

– Нет гарнитуры.

– Была же.

– Сплыла.

– И как с этим работать?

– Я что должен по клубу бегать гарнитуру искать? – возмущается администратор.

Ненавидит он меня страшной ненавистью!

Отвечаю спокойно:

– Если у вас есть более срочные дела, я подожду. Не проблема. Неудобно работать, когда руки заняты микрофоном.

Он молча отходит, но, слышу, бурчит под нос:

Достал своими капризами, “Звезда” вонючая…

Завидует. Не мне, конечно, моей зарплате. Но действительно ж неудобно работать, когда руки заняты микрофоном.

Останавливаюсь у выхода в зал, рассматриваю и изучаю посетителей клуба. Мне это даже нравится, чувствуешь атмосферу, подстраиваешься под настроение зала.

Сегодня публика какая-то вялая. Опять Трескунов будет орать, что платит много, а отдачи никакой. Какая отдача с такой публикой?

Выхожу в зал незаметно со служебного входа, не привлекая к себе внимания, собираю пустые бутылки и бокалы со столиков, ставлю их на поднос. На меня начинают странно коситься.

За одним из столиков – распластавшийся в кресле мужчина вальяжно беседует со своей спутницей.

Подхожу к нему, беру недопитую пивную бутылку, но тот перехватывает её и недовольно кидает через плечо:

– Рано!

Мужчину пугает его же голос, прошедший через мой микрофон в динамики. Мужчина напрягается, подтягивается и оборачивается.

Меня подхватывает прожектор и высвечивает рабочее пространство.

Возмущаюсь:

– Как рано? Ночь на дворе, спать пора – рано ему!

Публика сразу оживляется и с интересом наблюдает, как я с подносом в руке собираю посуду со стола мужчины.

– А мне до утра за каждой бутылочкой туда-сюда бегать?

Поняв, что он попал в шоу, мужчина смущённо улыбается. Его спутница достаёт телефон, включает камеру, снимает.

Обращаюсь ко всем посетителям:

– Господа мои прекрасные! Давайте цивильненько организуем наш общий досуг. Без толкучечки, культурненько выпили пиво – отнесли бутылочку бармену на стоечку.

По залу проходит волна смеха.

Что не так? Одному – рано, другому – поздно. А мне домой пора. Культурно отдыхать – это не только тихонечко сидеть, это, в первую очередь, помогать обслуживающему персоналу! Сейчас научу, – поворачиваюсь к мужчине, – смотри, родной.

Ставлю поднос на стол, поднимаю его за руку и снова общаюсь со всеми в зале:

– Показываю одному – запоминают все! Повторять не буду.

Беру бутылку, всовываю её в руку мужчины.

– Держи крепко. Идём, сынок.

Мужчина улыбается, следует за мной по направлению к бару.

Спутница мужчины заливается смехом, встаёт, продолжая снимать, идёт за ними.

Мы с мужчиной подходим к стойке бара. Показываю:

– На стоечку бутылочку чпок и идём обратно. Снова выпил – бегом до стойки – чпок – и назад! И на столиках порядок, и попа не засиживается. Красота! Понятно?

Мужчина смеётся, кивает.

Оглядываю зал:

– Всем понятно? Сейчас репетировать будем!

Решив, что с ним я закончил, мужчина собирается отойти обратно к своему столику. Удерживает его:

– Сынок, сынок, ты чего ж бутылочку-то свою бросил? Это мы с тобой для примера, а ты когда допьёшь, сам принесёшь и чпок её сюда. Иди, родной, отдыхай, допивай! – отдаю мужчине бутылку, заботливо поправляю на нём пиджак. – Красавец ты мой!

Смущённый мужчина возвращается к своему столику, делится впечатлением со своей спутницей.

Я продолжаю шоу:

– А чтоб грустно не было, на обратном пути можно в ручеёк поиграть. Хотя в ручеёк лучше по пути в уборную.

Под аплодисменты и свист иду дальше. Прямо передо мной возникает оператор с камерой и пытается снимать. Вот так сюрприз!

– Так! Пора мне на кухню официантов контролировать, а вы тут не балуйтесь! – оборачиваюсь к сияющему от счастья мужчине. – Сынок, ты процесс уже освоил, остаёшься за главного, следи за порядком.

Мгновенно исчезаю из зала, ухожу в гримёоку.

Через пять минут стук в дверь:

– Илюш, это я! – Трескунов притащился.

Ладно, пообщаемся с арт-директором. Открываю дверь и, не дав ему вставить слова, набрасываюсь:

– Почему в зале камера?

– Я разрешил, думал…

– А меня спросил? – со всего размаху захлопываю дверь.

Трескунов суетливо машет руками:

– Да подожди ты! Телевидение хочет о тебе программу сделать…

– Я должен валяться в свинячьем экстазе?

– …“Ночное шоу”, здесь Кирилл с Радугой.

– Да хоть с Мефодием! Я предупреждал – никаких съёмок?

– Это реклама, пойми ты!

– …предупреждал?

В гримёрную заглядывает Радуга:

– О! Нам сюда!

Трескунов бросается к двери и деликатно выталкивает девушку в коридор:

– Одну минутку! Минутку… Я позову… Спасибо. Всего минутку!.. – закрыв дверь на щеколду, подскакивает ко мне. – Тебе знакомо слово “рейтинг”?

– Я не общаюсь с журналистами! – срываю парик и кидаю к зеркалу.

– …рейтинг популярности того или иного артиста?

– Стас!..

– А рейтинг популярности клуба? – он поднимает руку над головой. – Огромный! Тут же! Это ты понимаешь, дурила, или нет? Ты понимаешь, что…

– Ты знаешь моё отношение к съёмкам.

– Конечно, я согласился! И ты согласишься, да?

– Нет.

– Илья, пожалуйста.

– Нет.

– Я никогда ни о чём тебя не просил.

– Я сказал, нет!

– Не просил же? Ведь не просил? Сейчас прошу.

Мне почему-то становится неловко от того, что я на него наорал. Трескунов смотрит на меня преданными собачьими глазами, моля о согласии. Только потому, что он никогда ни о чём не просил:

– Ладно.

Торопливо, пока я не передумал, Трескунов отходит к двери, выглядывает в коридор:

– Пожалуйста…

В гримёрке появляются Кирилл и Радуга, правда, без оператора.

– Добрый вечер, программа “Ночное шоу”, – Радуга весёлая, словно выпила ни один бокал шампанского.

Трескунов суетливо представляет меня:

– Это и есть наша знаменитость…

Кирилл выглядит значительно трезвее. Он протягивает мне руку:

– Кирилл.

– Илья.

– Илья, у вас потрясающий материал, и работаете вы классно.

– Коматоз полный! – радостно встревает Радуга.

Чудная она какая, с экрана я этого не замечал.

– У нас идея – сделать сюжет о вас в “Ночном шоу”, – объясняет Кирилл.

– О “Нежной Еве”! – поправляет Радуга.

– Мы немного поснимали в зале, могли бы снять кое-что здесь, в гримёрке, какие-нибудь комментарии, например. У вас наверняка много образов…

– Много.

– Костюмов разных.

– Илья сам всё придумывает, я даже не знаю, в каком образе он будет завтра, – встревает Трескунов, – он публику чувствует.

Радуга расхаживает по гримёрке как у себя дома и хватает руками всё, на что натыкается, характеризуя это одним словом:

– Шикардос!

Не обращая на неё абсолютно никакого внимания, Кирилл продолжает разговор:

– Вы завтра здесь работаете?

– Нет.

– Работает, – снова встревает Трескунов, – он забыл.

– Мы подъедем и снимем ваше приготовление к выходу.

– Приготовление – нет.

– Ну, расскажете о закулисной стороне шоу.

– Хорошо.

– На всякий случай мои координаты… – Кирилл извлекает из портмоне визитку и протягивает мне. – А так… Завтра мы здесь.

Убираю визитку в сумку.

– Если можно, самые эпатажные образы, – высказывает пожелание Кирилл.

Трескунов не сводит с меня “влюблённых” глаз. Сейчас, гад, что-то гнусное скажет.

– Я пришлю за тобой машину, – прилюдно обещает он и поясняет, – у Ильи много реквизита, костюмчиков прикольных!..

– До завтра, – Кирилл снова протягивает мне руку. Радуга по-идиотски улыбается и машет на прощание, открывая дверь:

– Байюшки!

Трескунов весьма доволен. Поняв, что всё сложилось удачно, он расслабляется и, переключившись на дорогих гостей, кидает мне через плечо:

– И пулей в зал, пулей! – за дверью слышу его голос. – Я говорил, что он очень капризный!..

Ладно, за капризного сочтёмся!

Наверное, телевидение – это вирусная инфекция. Предложения посыпались градом. Пару раз в неделю обязательно кто-то приезжает в клуб или оставляет информацию Трескунову.

Интересным мне показалось предложение сняться в клипе. Не знаю зачем, но я согласился.

Работа на съёмочной площадке оказалась титаническим трудом. Снимали весь день. Постоянная суета вокруг, палящие софиты, грохот, шум, крики, ругань вымотали страшно. Под конец дня я измотан как обессилившая лошадь после длительного забега.

Последние слова режиссёра: “Всем спасибо, съёмка окончена!” звучат как магическое повеление волшебной палочки. Площадка быстро пустеет, аппаратуру сворачивают мгновенно, я сразу становлюсь никому не интересен, и обо мне забывают.

Подхожу к администратору.

– Скажите, кто меня отвезёт?

Администратор удивлённо смотрит, словно видит меня впервые в жизни:

– Машины все заняты.

– И что теперь делать? У меня реквизита много.

– Хотите – ждите.

Он отворачивается и продолжает заниматься своими насущными проблемами.

На улице прохладно. Уже стемнело. Такси приедет через восемь минут. Жду. Очень хочется есть и принять душ. Голова раскалывается. То ли от усталости, то ли от злости и досады. Замечаю подъезжающую машину. Отлично! Присматриваюсь – полиция.

Чёрт! Только этого не хватало. На всякий случай прохожу вперёд и сворачиваю во двор. Машина, стремительно приближаясь, целенаправленно следует за мной. Ускоряю шаг. Машина останавливается, выскакивают двое.

– А ну стой!

Этот точно мне. Почему-то меня охватывает чувство страха, и я бегу. Сейчас дворами оторвусь и выскочу на шоссе. В темноте это удастся.

Где-то за спиной слышны голоса перекрикивающихся стражей порядка. Что им надо? Стоял – никого не трогал, теперь вынужден позорно убегать. Поймают – проверят сумку. Докопаются – мало не покажется!

Проклиная всю администрацию, выбегаю в соседний двор, за тем на параллельную улицу. Без сумки я передвигался бы значительно быстрее, но не бросишь же её.

Неожиданно быстро во дворе появляется один из преследователей. Ситуация становится нешуточной. Справа – дом на ремонте, входной двери нет. Ничего не приходит в голову лучшего, чем забежать в подъезд. Стремительно перескакивая через две ступеньки, достигаю последнего этажа. Нахожу в сумке салфетку, как можно тщательнее стираю остатки тона с лица. Внизу слышны голоса, лифт поехал вниз.

Тихо спускаюсь на этаж ниже. Здесь выбита лампочка, и площадка неосвещена. Шаги приближаются. Я прячусь за выступ мусоропровода и замираю. В нос жестоко ударяет гнусная вонь. Только бы не закашляться от удушливого запаха разлагающихся гнилых продуктов!

Один проскакивает мимо и поднимается выше. Не заметил. Второй поднимается в лифте. Дождавшись, пока первый скроется на верхней площадке, выскакиваю из своего укрытия и бегу вниз. Главное – успеть вынырнуть из подъезда!

Первый этаж оказывается последним. Третий неожиданно ставит подножку и вышибает сумку у меня из рук. Упасть я не успеваю, он хватает меня за руку:

– Попался, сука!

Оказывать сопротивление бесполезно. Я получаю резкий удар по плечу и падаю на колени.

– Сань! Есть! – кричит напарникам мент.

Доволен. Опасного преступника поймал. Только бы по лицу не били.

В отделении меня обыскивают, но ничего подозрительного не находят. Если не считать полную сумку женской одежды и нижнего белья.

– Грабанул кого-то, – комментирует задержавший меня мент.

– Вещи чьи? – сухо спрашивает дежурный, составляющий протокол.

– Мои.

– Значит отметим, что женские вещи, обнаруженные у вас при обыске, принадлежат вам. Правильно?

– Правильно.

Второй склоняется надо мной, выдыхая прямо в лицо клуб табачного дыма, перемешанный с парами перегара:

– На хрена тебе бабские шмотки, урод?

Сдерживаюсь:

– Я актёр.

– Знаем мы вас, актёров! – усмехается он и, слава Богу, отстраняется.

Поясняю:

– У меня работа такая. Я со съёмок.

Дежурный отрывается от протокола:

– А чего тогда убегал?

– Не хотелось провести ночь в отделении. У меня дежурство с утра.

Теперь ко мне подходит первый и с презрением смотрит, надеясь посеять страх:

– Ну что, актёр, делать будем? Документов-то нету.

Объясняю:

– Паспорт дома. А дома никого нет.

– А дома никого нет… Прекрасно! – по-садистски улыбается второй. – Звучит убедительно.

В этом они, конечно, правы. Звонить домой я не могу. В больницу – тем более. Пожимаю плечами и готовлюсь к тому, что продержат до утра. Это в лучшем случае. О худшем стараюсь не думать.

– Сань, смотри, у него тут карточка какая-то, – обыскивающий мою сумку извлекает из кармашка визитку, – Радунский Кирилл. “Ночное шоу”, – подозрительно коситься на меня, – правда, актёр, что ли?..

Я совершенно забыл о визитке Кирилла! Как она кстати!

– Позвоните Кириллу, он меня знает, – с надеждой прошу я, – он подтвердит.

Дежурный набирает номер. Я с замиранием сердца жду, когда абонент ответит.

– Доброй ночи. Пятое отделение полиции вас беспокоит, сержант Ивантеев. У нас тут задержанный без документов. Да, Корнеев Илья. Говорит, вы его должны знать. Нет? – мотает головой, сообщая коллегам, что собеседник не подтверждает моей информации. – Извините за беспокойство…

Я вскакиваю с места:

– Не Корнеев! Нежная Ева! Скажите – Нежная Ева!

– Сидеть! – ко мне кидается второй и жёстко отпускает на стул.

– Какая нежная Ева? – переспрашивает дежурный и тут же отвечает в трубку. – Что? Да, какая-то Ева нежная. У нас. Пятое, – кладёт трубку и удивлённо складывает брови домиком, – приедет сейчас.

– Педерасты херовы!.. – сплёвывает второй и отходит от меня.

Кирилл приезжает быстро. Его взгляд полон изумления и недоумения. Пожимаю плечами.

Ему сообщают, что задержанного могут отпустить только после уплаты какого-то штрафа. Выясняется, что сам я заплатить штраф не могу, так как денег при мне не обнаружено. Не обнаружено – так не обнаружено, хочется скорее уйти.

Кирилл уплачивает штраф и подписывает какие-то протоколы. На это уходит минут двадцать, затем меня отпускают.

Выходим на улицу. Даже не верится, что отделался так легко.

– Как тебя угораздило-то? – поражается Кирилл.

– Что-то не понравился я им.

– Да, видок у тебя, неважный… – усмехается он.

– Прости, что воспользовался твоим телефоном.

– Ерунда.

– Просто ситуация такая глупая…

– Да всё нормально, перестань.

– Спасибо. Ты меня так выручил!..

– Да, пустяки! – останавливаемся возле его машины. – Тебя подвезти?

– Не, спасибо, доберусь…

– Садись, денег нет, а патрулей – больше, чем фонарных столбов.

– Ничего, здесь недалеко.

– У меня, кстати, компания. Может, присоединишься?

Компания Кирилла оказывается небольшой: два парня – Денис и Руслан – и худенькая девушка Ксюша. Всем примерно за двадцать.

– Повидло будешь? – Денис дружелюбно протягивает пиво.

– Не-не, – Кирилл отстраняет бутылку, – ему полста.

– Я не пью.

Моя попытка отказаться не проходит:

– Давай, давай, хорошо стресс снимает.

Наверное, Кирилл прав. Выпиваю, и становиться легче. Спокойнее. Никто из компании не заостряет внимания на моей персоне, словно мы знакомы и сидим уже давно. Это здорово. Очень не хочется рассказывать о себе.

Слушаю Руслана и наблюдаю – привычка оценивать людей в зале, чтобы понимать, с кем и как общаться. Внешне неприметный, очень простое лицо, неброское и незапоминающееся. Парень выделяется хорошей фигурой, явно оттачиваемой в тренажёрном зале, и желанием быть в центре внимания.

– Конечно, Таиланд – клад экзотики! – обращается ко мне, желая показать свою значимость и превосходство. – Я обзоры делаю. Канал Экзотика. Посмотри. В последнем обзоре я вместе с тайцем жарил цветки банана, – переключается на всех, – это здоровая такая хрень с кабачок! Внутри – зачатки бананчиков. На вкус – трава травой, гадость, но если пожарить с перчиком, лучком, приправками, с классическим тайским соусом…

Миловидная девчонка рядом с Кириллом ведёт себя довольно кокетливо. Слушая рассказ Руслана, Ксюша частенько бросает пытливые взгляды в мою сторону.

– …то ничего более экзотического в своей жизни вы не ели! – распинается Руслан.

Мне захотелось развлечь девушку, немного утомлённую, на мой взгляд, пафосом Руслана. Разогретый выпитым спиртным, вероломно встреваю в беседу:

– А я в детстве ел ракушки.

Ксения заинтересованно переключается на меня:

– Какие ракушки?

– Обычные морские. Мама, правда, ругалась, руки мне связывала за спиной, а я на коленки вставал и ел.

Руслан со своей экзотикой оказывается на втором плане, но пытается взять реванш:

– Бывает. Мой сосед, например, по лестничной клетке наполняет квартиру водой, раздевается и плавает, как аквариумная рыбка. Обычно, по весне и по осени.

Как это напоминает состязание с Покровским! Принимаю вызов:

– Речь не о шизофрении, а о неординарных человеческих возможностях.

Ксюша слушает внимательно, не сводя с меня глаз. Кирилл довольно улыбается.

– И что неординарного в пожирании ракушек? – раздражается Руслан. – Это просто ненормально!

– Почему? Человек, как и животные, подсознательно чувствует, что не хватает организму.

– Я почему-то ничего не чувствую, – огорчается Ксения, – как узнать, чего мне не хватает?

– Ешь всё подряд, что-нибудь сгодится, – отшучивается Кирилл.

– Попробуй представлять еду, – советую я.

Дурацкая манера перетягивать внимание на себя! То ли это издержки профессии, то ли избыток алкоголя. Но девушка явно заинтересовалась моей историей. Один ноль, господин Руслан!

– Как это? – удивляется Ксения.

– Что ты делаешь, когда что-нибудь болит?

– Таблетки пью.

– Это самое последнее дело.

– А что?

– Когда у меня болел желудок, я стал представлять всё, что могло бы мне помочь. Начал с чёрной и красной икры – никакого результата…

– Икра на серое вещество не влияет, – снова делает выпад Руслан.

– Подожди ты! – отмахивается Ксюша.

Второе очко в мою пользу. Проигрываете, господин понтярщик!

– Я перешёл на молочные продукты, каши, фрукты… Мысленно “переел” кучу всего.

Искорка любопытства всё больше и больше разгорается в глазах Ксении:

– И что? Не помогло?

– Нет. Желудок болел. Тогда я начал “есть” всё несъедобное – песок, траву, мел, и когда я представил себе мыло, желудку стало легче.

Изумлению Кирилла нет предела:

– Ты серьёзно жрал мыло?!

– И шампунем запивал от перхоти! – ёрничает Руслан.

– Ребята, он же мысленно! – заступается за меня Ксюша.

Пожимаю плечами:

– Почему? Развёл мыльный раствор и выпил.

Руслан кривится в язвительной улыбке:

– А радиационное топливо не пробовал? Тоже, говорят, помогает!

Зачем я вспомнил эту историю? Глупо было рассказывать её здесь и сейчас.

– Слушай, кто нашёл это чудо? – резко меняет тему разговора Денис, решив уйти от назревающего между нами конфликта. – Радуга, ты?

Кирилл сводит брови, пытаясь понять, о чём речь.

– Шоу ваше последнее с трансвеститом.

Я смотрю на Кирилла. И тут в голову приходит неожиданная мысль: а не десерт ли я для гостей? Надо было это предвидеть!

Кирилл переводит взгляд на меня:

– Не смотрел?

Мотаю головой.

Он поясняет:

– Парень зарабатывает эпатажем, переодевается женщинами.

– Актёр? – оживляется Ксения.

– Наверное, – предполагает Денис и неожиданно кивает на меня, – на Илюху чем-то похож.

– Чумовой парень! – восхищается Кирилл. – Столько образов берёт! Работает гениально.

– А из какого театра? – уточняет Ксюша.

– Не помню. Я не держу такую информацию в голове.

– Интересно посмотреть!

– На сайте запись найди.

Мне почему-то захотелось курить. Пока компания увлечена этим чёртовым шоу, я вытаскиваю из чьей-то пачки сигарету, беру зажигалку и, не привлекая всеобщего внимания, ухожу в кухню. Не включая света, устраиваюсь на подоконнике, закуриваю. Делаю я это редко, и получается у меня плохо. Но мне нравится, как пламя охватывает конец сигареты, и она начинает медленно тлеть, а ты успеваешь подумать о чём-то отвлечённом. Я подумал о Ксении. Она сильно изменилась.

Минут через пять она появляется в коридоре и вглядывается в темноту:

– Илюш, ты здесь?

– Свет не включай, – отзываюсь я.

Она проходит в кухню и останавливается возле меня:

– Не помешаю?

– Нет.

– Сигаретой угостишь?

Протягиваю свою. Ксения берёт её и подносит к губам. Я никогда не видел, чтобы она красила губы.

Затянувшись, спрашивает:

– Кирилл рассказал, как мы познакомились?

– Нет.

– Странно.

– Почему?

– Мне показалось, вы друзья…

Уклончиво отвечаю:

– Так… Приятели.

Ксюша возвращает сигарету:

– А ты совсем не изменился.

Ксюша Колечкина была скромна и дисциплинирована и училась ровно, на “хорошо”. Не на “отлично”, не выделялась даже оценками. Она была самой некрасивой и неприметной девочкой в классе. Её не принимали во внимание и никогда не звали ни на какие тусовки. Исключения составляли только культмассовые общешкольные мероприятия. Две рыжих косички, веснушки на носу и застенчивая улыбка, – пожалуй, всё, что можно было вспомнить о Ксюше, которую я знал восемь лет назад. Сейчас она повзрослела, даже похорошела… Но что-то непорочно-наивное всё ещё оставалось в её глазах. Странно, что именно она оказалась в этой компании.

В тот день я сидел в коридоре на подоконнике, каждые пять минут поглядывая на часы, и ждал звонка с урока. Ждал и боялся. Я не мог простить Покровскому его подлости. Лучший друг, и такое предательство! Почему? Этот вопрос постоянно крутился в голове, но я не находил на него ответа. Видимо, всё моё сознание заполняли ненависть и негодование. Злость бурлила внутри как кипящая ртуть, я почти захлёбывался ею. Чтобы сдержать себя и немного отвлечься, я решил подумать о чём-нибудь хорошем. Сразу всплыл образ Капы. Но легче не стало, наоборот, защемило сердце. И тут я всё понял. Конечно, дело именно в ней! Только ради неё Толик решился на такую низость. Это, конечно, оправдывало его, но не в моих глазах и не сейчас. Решив этот несложный ребус, я почувствовал прилив ярости и ещё большей ненависти к лучшему другу. К бывшему другу.

Громогласно-дребезжащий звонок заставил меня вздрогнуть. Собрав всю свою решимость и гнев в единое целое, я начал считать. Один… Два… Три… Четыре… Пять… Шесть… Семь… Восемь…

Дверь класса распахнулась, и первым вышел Серёжка Моргалин, за ним Сашка Громов, Любка Беседина…

Покровский выходил вполоборота, что-то увлечённо рассказывая Капе. Его выбритый затылок привел меня в неудержимое бешенство. Сжав в руке ручку рюкзака, я спрыгнул с подоконника и решительно направился к обидчику. Никто не успел ничего понять, как, размахнувшись, я, что есть силы, шарахнул Толика рюкзаком по спине. От удара он согнулся и вскрикнул. Этот вскрик немного отрезвил меня, я огляделся: одноклассники замерли и смотрели то на Толика, то на меня, ожидая, что произойдёт в следующую секунду. Толик побагровел. У него надулись вены на шее, и нервно заходил кадык. Я испугался, но отступать было поздно.

Он кинулся как коршун и, первым делом, выбил у меня из рук рюезак. Я остался без средства защиты. Ничего не оставалось, как бить Покровского наугад кулаками. Толик дрался хорошо. Это я понял сразу, когда ощутил тупую боль в челюсти и тёплую струйку крови на верхней губе. Мои удары были беспорядочны и нелепы, Толик бил чётко и больно. Ребята отскочили в сторону и образовали вокруг нас полукруг. Их лица слились в единую враждебную массу и, как мне казалось, злорадно наслаждались.

Толик остервенело бил, а я беззвучно принимал его удары. Один из них был нанесён в живот, я скрючился от боли и схватил воздух губами. Почему не выходит Ирина Александровна? Больше всего на свете мне захотелось, чтобы она вышла из класса и остановила нас. Одноклассники молча созерцали наш поединок.

Разогнувшись, я успел уловить испуганное лицо Капы в толпе. На какую-то долю секунды оно зафиксировалось в моих глазах и тут же растворилось вместе с остальными. В голове помутнело, и я упал. Всё остальное я помнил словно через пелену: к нам кто-то подбежал, и я услышал визгливый девчачий голос:

– Прекрати! Что ты делаешь!

– Пидера пожалела? – это было последнее, что я услышал.

Очнулся я от сильного запаха нашатыря и сразу закашлял. Надо мной как большая грозовая туча нависла толстая медсестра из школьного медпункта и водила под носом флаконом с этой удушливой жидкостью.

– Ну, живой? – расплылась в широкой улыбке она. – Остальное заживёт.

– До свадьбы? – попытался пошутить я.

– Да чему тут заживать? – утешила она. – Пара синяков да царапин – чепуха.

– Очень больно?.. – раздался нерешительный голос где-то сбоку от меня.

Я обернулся. Рядом стояла Ксюша и смотрела на меня испуганными глазами.

– Ну что, родителей вызвать или сам дойдёшь? – спросила медсестра.

– Сам… – я поднялся с топчана и тут же ощутил боль во всём теле и лёгкое головокружение.

– Я провожу! – Ксюша подскочила ко мне и подставила руку, чтобы я смог опереться.

Мне было стыдно, но на геройство не хватало сил. Я опёрся на её руку.

Оказалось, что живёт Ксюша неподалёку от меня. Мы шли не спеша и почти всю дорогу молчали. Я думал о том, как на всё это отреагирует мама, и что я ей скажу.

Возле дома я остановился:

– Дальше я сам. Ладно?

Она не стала спорить и отпустила мою руку:

– Тебе что-нибудь надо?

Я помотал головой.

– Может, лекарств или?..

– Спасибо, Ксюш. Всё нормально.

– Ладно, увидимся… – попрощалась она.

Я кивнул и собрался уйти, но задержался. Ксюша теребила ремешок школьной сумки и смущённо улыбалась.

– Не верь ему… – тихо попросил я.

Ксюша, желая что-то сказать, немного замялась. Воспользовавшись её заминкой, я развернулся и ушёл.

Не скажу, что с того момента мы подружились. Ксюша звонила, справлялась о моём самочувствии, сообщала домашнее задание, пару раз даже заходила в гости. Не более того. Я замкнулся и не шёл на контакт. В конце концов, ей это надоело, и наши отношения сошли на “нет”.

И вот спустя восемь лет мы идём по той же дорожке, только теперь я провожаю её.

Взглянув на мою огромную сумку на плече, Ксюша удивляется:

– Чего так много таскаешь? Дом на колёсах?

– Да хотел в химчистку зайти, не успел, вот и таскаю с собой весь день.

– Давай я постираю.

– Не надо, спасибо., я сам. Расскажи лучше, чем занимаешься.

– Закончила театральное, работаю в театре… – охотно принимается за рассказ Ксюша. – В кино снялась.

– Здорово! В каком?

– Ещё не вышло… – уклончиво отвечает она.

Вероятно, неудачная работа или крошечный эпизодик.

– На премьеру пригласишь?

– Приглашу. Теперь давай ты о себе.

– Всё прозаичней. Я – медбрат.

Ксюша улыбается:

– Надо же!

– Что, плохо?

– Нет, просто неожиданно. Редкая для мужчины профессия.

– С Кириллом-то вы как познакомились?

– Забавная история… – усмехается Ксюша. – Я на съёмки торопилась после спектакля… Неужели он не рассказывал?

– Нет.

– Выскочила из театра в костюме, в гриме, переодеться не успела, жду машину. А тут Кирилл… У него тогда ещё не было шоу… – она засмеялась. – За проститутку меня принял. По дороге разговорились, посмеялись, телефонами обменялись.

Я задумываюсь и улыбаюсь. Ксюша растолковывает это по-своему и решает, что требуются пояснения:

– Я ему контрамарки делаю, а он меня, когда надо, машиной выручает. Полезное знакомство. А иногда вот компаниями собираемся. Он славный.

Неожиданно для неё я спрашиваю:

– Можешь оказать мне одну услугу?

– Да, конечно.

– Мама просит, чтобы я пригласил в гости свою девушку… Можно, это будешь ты?

– Чай у нас всегда заваривает Илюша. У него свой ритуал, я в это не вмешиваюсь.

– Очень вкусно, правда, – хвалит Ксения.

– Он, вообще, хорошо готовит. Удивительно, да?

– Почему? Мой папа тоже хорошо готовит. И потом, говорят, лучшие в мире повара – мужчины.

Мама, как может, старается угодить Ксюше. Она очень довольна. Ксюша ведёт себя легко и естественно, словно мы давние тайные любовники. Загадочные взгляды, полу-улыбки… Наверное, она неплохая актриса. Во всяком случае, эта роль ей удаётся.

– Наш папа картошки-то сварить не мог! Слава Богу, Илюша от него мало что взял. Внешне только. Нос похож, губы…

– А где он сейчас?

– Бог его знает! Разошлись – ни слова, ни звонка. Открытку Илюшке на день рождения прислал, на этом участие в воспитании закончилось.

– Мам, ну не грузи Ксюху.

Звонит мой мобильный. Беру телефон, ухожу в комнату. На том конце провода Трескунов:

– Илюш, спасай! Всё летит к чертям собачьим! – раздаётся перевозбуждённый голос Трескунова. – Игнатов орёт как свинья резаная, и никому дела нет! А что я? Чуть что – Трескунов!

– Ну что опять?

– Потом, не телефонный разговор. Егоров не может, выйди сегодня за него.

– Стас, у меня гости.

– К чёрту гостей! Гони всех в шею, нашли время! Любую программу, слышь, любую!

Отработав номер, ухожу за кулисы. Не успеваю дойти до гримёрки, меня перехватывает Трескунов.

– Илюш, выручай!

– Стас, устал… – умоляюще смотрю на вечного “авральщика”. – Я домой.

Он продолжает в своей манере вести односторонний диалог:

– Завтра за Егорова отработаешь?

– Он заболел, что ли?

– Да вышвырнут его – доиграется, урод кокаиновый! Я прикрывать не буду!

– Где он?

– У себя. Мне уже хватит, я по горло!..

Отталкиваю Трескунова, устремляюсь к гримёрке Серёги.

– Да не трогай ты его! От него толку как от трупа!

У меня холодеет душа. Серёга – талантливый парень, гробит себя. Завязать хотел, лечился… Опять срыв!

Врываюсь в его гримёрку – картина жуткая. Этого лучше не видеть. Нащупываю пульс – еле уловимый, лицо, руки серо-синего цвета, вместо глаз – ввалившиеся чёрные круги. Трескунов прав, покойники выглядят лучше. Стас выглядывает из коридора и не понимает, насколько серьёзна ситуация. Времени – считанные минуты.

– Сядь здесь! – хватаю Стаса за руку, усаживаю рядом с Сергеем.

– Ты что? Зачем?

– Затем! Говори с ним, тряси, бей… Что хочешь! Не отходи ни на секунду!

Он пытается возразить, но я не слушаю. В коридоре проходит местная девушка-администратор, болтая по телефону.

– Телефон! Быстро! – уговаривать некогда, ждать тем более. Вырываю мобильный из её рук, нажимаю сброс линии. Сто три.

– Алло. Девушка, срочно свяжитесь с бригадой Михальчука или Тарасова, институт скорой помощи. Экстренный вызов по адресу… – сую трубку притихшей оторопевшей администратору. – Дай адрес!

Пока она, ничего не понимая, называет адрес, возвращаюсь в гримёрку. Трескунов сидит возле Серёги и что-то говорит. Завидев меня, вскакивает:

– Что ты делаешь, а? Могу я узнать, что ты делаешь? У меня дел, как…

– Где аптечка?

– Илья, я не собираюсь с ним сидеть, он ничего не соображает! Он не в состоянии говорить!

– Если ты не скажешь, где аптечка, он не заговорит никогда!

Трескунов с перепугу бледнеет, протягивает ключ:

– Посмотри у меня, там в шкафу…

– Сиди здесь!

Нахожу аптечку, достаю шприц, жгут и бегу на улицу.

Слава Богу, ночью нет пробок! Скорая приезжает быстро.

При виде меня Тарасов недоумённо замирает на месте:

– Корнеев?

Естественно, мой рабочий костюм приводит если не в шок, то, по крайней мере, в состояние недоумения, но мне некогда думать об этом:

– Ребята, “Налоксон” срочно!

– Кому?

– Никитич, умоляю!

Тарасов выдыхает пары свежепринятого спирта, берёт чемоданчик, с чувством полной готовности доктора Айболита смотрит на меня:

– Пойдём, посмотрим.

– Ему секунды остались!

– Очень хорошо, идём.

Прекращаю спорить, стремительно добегаем до гримёрки Сергея. Трескунов молча отходит в стороночку, пропуская врача.

Тарасов ставит чемоданчик возле зеркала, склоняется над телом Серёги, осматривает глаза, приоткрывает веки, пытается нащупать пульс.

– Корнеев, сбегай, пусть носилки захватят.

Каждая секунда может быть последней. Бежать уже некогда. Не спрашивая разрешения, раскрываю чемоданчик Тарасова, перерываю лекарства, ампулу нахожу быстро. Набираю дозу “Налоксона”.

Тарасов звереет от такой наглости и хамства:

– Ты что делаешь, а?

– Пусти! – бесцеремонно отталкиваю Никитича.

– Ты в своём уме, ты?..

Перетягиваю руку Серёги жгутом выше локтя, протираю спиртом, нахожу вену. Игла входит быстро.

Тарасов как-то злобно смотрит на всё происходящее. Спасибо, не вмешивается.

Ввожу спасительный препарат. Всё решат несколько секунд. Мысленно считаю.

Цвет лица Сергея начинает меняться, покойницкую синеву сменяет бледность. Появляется дыхание, дёргаются веки. Серёга приоткрывает глаза, пытается открыть рот и что-то вымолвить. Очумевшим взглядом коситься на столпившихся вокруг, не понимая, где он, что с ним, и в каком он состоянии.

Только сейчас ощущаю, что у меня трясутся руки и дрожат губы. Ничего не могу с собой поделать, бессильно опускаюсь на стул и извиняюсь перед Тарасовым:

– Прости, Никитич, до носилок не дотянул бы… – голос срывается, а слеза предательски бежит по щеке.

– Ладно, – он присаживается на корточки возле Серёги.

Тот пробует шевелиться и от бессилия прикрывает глаза.

Я сижу напротив Анны Николаевны Зарянской – женщины лет шестидесяти со строгой холодной внешностью и железным характером. Аккуратно собранные в густой пучок-ракушку тёмные волосы придают ей ещё больше строгости и официоза.

– С полной ответственностью заявляю – вам не место в медицине! Вы не можете продолжать работать в больнице. Вы понимаете, о чём я.

– Нет.

– Хорошо. Как вы это объясните? – Анна Николаевна приоткрывает папку на своём столе, извлекает лист бумаги и кладёт его передо мной.

Докладная Тарасова. Пробежавшись по ней глазами, возвращаю лист:

– Просто я знал, что надо делать.

– Вы – не врач! Вы, вообще, не имели права предпринимать никаких серьёзных действий! Вызвали бригаду – всё! Дальше – работа профессионалов. И не ваше дело решать, как поступать в данной ситуации.

– Он умер бы.

– Знаете что… В отличие от вас, Тарасов – специалист. И специалист высочайшего класса!

Молчу.

– И потом… Мне даже неприлично об этом говорить… Александр Никитич рассказал мне… Вы вчера… В общем, в каком виде вы… – не подобрав подходящих слов, она заминается. – Что это значит?

– Это имеет отношение к моим профессиональным обязанностям?

– А вы как думали?! – она чуть не захлёбывается от негодования. – Человек, работающий в медицинском учреждении, не имеет права…

– Да, я работаю в ночном клубе. Что в этом ужасного и неприличного?

– Это ваше личное мнение. А мы не можем допустить, чтобы наш сотрудник таскался по грязным притонам!

– Анна Николаевна, к чему вы клоните?

– Я жду от вас заявления. По собственному, конечно.

Снег падает. Тихий, спокойный. Покорно ложится на ветки деревьев, окутывая их заботой и зимним теплом. Не такой, правда, он и тёплый, когда на лицо попадает. Наверное, это оттого, что не очень-то я люблю зиму.

В детстве я не понимал, почему снег падает неровно. Половина снежинок – вертикально, а остальные, непослушные, – по диагонали. Отец, чтобы я отвязался, отвечал так: “Прямо падает нужный снег, а вбок отлетает ненужный”. Простое и понятное ребёнку объяснение. В детстве, вообще, проще воспринимать правильное и неправильное, прямое и диагональное. И я верил. Верил и не задумывался, а почему, если все снежинки одинаковые, одни – нужные, другие – нет.

Из состояния задумчивости меня выводит звонкий окрик:

– Илья!

Я оборачиваюсь. На скамейке сидит Ксения и улыбается:

– Не замечаешь уже?

Я целую её в щёку.

– Прости, задумался.

– Что ты так поздно?

– В больнице задержался. День был тяжёлый.

– А я в гости. Можно?

– Конечно. Мама обрадуется.

– А ты?

– Я всегда рад тебя видеть.

Мама действительно очень обрадовалась и расцеловалась с Ксюшей прямо в дверях.

– Как хорошо, что вы пришли. Ксюшенька, ужин на плите, разберётесь, ладно? А то я уже опаздываю.

– Конечно, Инна Сергеевна.

– Мам, ты куда?

– Мы с тётей Любой идём в театр на премьеру. Так что…

Мама, надевая на ходу серьги, уходит в комнату.

– Извини… – оставляю Ксюшу в кухне и вхожу в комнату. – Мам…

– Не волнуйся, я вернусь поздно.

– Подожди…

– Я просто предупреждаю. Если что-то изменится, позвоню.

– Я не об этом.

– Если хочешь, останусь у тёти Любы.

– Не хочу.

– Она замечательная девушка… – тихо шепчет мама.

– Я знаю. Мам, мне на дежурство.

– Ты же вчера дежурил.

– Сегодня тоже. Я поменялся.

– Ну что ты как маленький? – мама стремительно выскакивает в коридор, спешно надевает пальто и сапоги. – Ксюшенька, проследи, чтобы этот деятель поел, последнее время питается кое-как.

– Хорошо, Инна Сергеевна, не беспокойтесь.

– Я вас целую. Всё, ушла, пока!

Мама выходит из квартиры и захлопывает дверь.

Почему она так неожиданно ушла? И Ксения появилась без предупреждения? Сговорились, что ли? Чёрт! Как это всё некстати! Сейчас девять. В одиннадцать тридцать мне работать вместо Серёги…

Ксюша уже колдует возле плиты, разогревая ужин. Не хочется ей врать. Она обидеться.

Захожу в свою комнату и устало падаю на кровать. Надо что-то придумать… Голова совершенно не варит.

В комнату заходит Ксюша с тарелкой в руках:

– Ужин готов. Есть лёжа будешь?

– Спасибо, Ксюх, не хочется.

Беру пульт и включаю телевизор.

Ксюша ставит тарелку на пол возле кровати и присаживается рядом со мной:

– У тебя плохое настроение?

– Да нет.

– Ты смурной какой-то.

– Просто думаю, от кого зависит наша жизнь?

– Конечно, от Бога.

Сомневаюсь, что она права:

– А представь, я не сделаю больному укол…

– И что?

– Он умрёт. Значит? Его жизнь зависит от меня.

Ксения странно улыбается:

– А если ему предначертано умереть от рук медика?

– Откуда ты можешь это знать?

– Никто не может этого знать. И советую не забивать голову тем, что не имеет отношения к настоящему.

– Мудро.

Ксюша подпирает голову рукой и задумчиво произносит:

– Что делать будем?

Я пожимаю плечами и щёлкаю каналы:

– Не знаю. Смотреть нечего…

Она аккуратно забирает у меня из рук пульт и переключает какой-то музыкальный канал. Затем поднимается и гасит верхний свет:

– Так лучше?

Киваю.

Ксения забирается на кровать и, подсев ко мне ближе, кладёт голову на моё плечо. Чуть уловимый аромат её духов приятно пьянит, а от прикосновения мягких волос, пахнущих дорогим шампунем, перехватывает дыхание, и к горлу подкатывает сухой ком.

Девять сорок. Мы молча лежим рядом, уставившись в телевизор, и изредка обсуждаем того или иного исполнителя. Я не могу ни на чём сосредоточится и не понимаю, что со мной происходит.

– Слышал Капа с Покровским разошлись? – неожиданно спрашивает Ксюша.

– Я не знал, что они были женаты.

Она усмехается:

– Семь лет гражданским браком. Сына жалко.

– С кем он?

– С ней, конечно, – немного помедлив, Ксюша спрашивает, – ты хотел бы её увидеть?

– Нет.

– Странно… Ты же был влюблён в неё.

– Так, детство. Школьное увлечение.

– Первая любовь самая сильная…

– Ерунда.

– Ты так думаешь?..

Мы снова молчим. Я искоса поглядываю на часы. С невероятной скоростью стрелки переползли на десять ноль пять.

– Поцелуй меня, – нарушает паузу Ксюша.

Облизнув пересохшие от волнения губы, я прикасаюсь к её губам. Ксения крепко обхватывает мою шею и притягивает к себе. Меня словно обжигает её горячее дыхание, я ощущаю страстный поцелуй. Неожиданным всплеском меня охватывает волна возбуждения.

Не отрываясь от моих губ, Ксюша нетерпеливо расстёгивает блузку, снимает её и откидывает куда-то в сторону. Мне кажется, я уже ничего не соображаю. От прикосновения её обнажённого тела по коже пробегает дрожь, а у висков выступает испарина. Ксюша снимает с меня свитер. Кончики её тонких пальцев ласково выводят на моей груди неровные линии. Она целует мою шею, плечи, я касаюсь её спины и провожу ладонью по нежной как шёлк коже.

– Как же я ревновала тебя!..

– К кому?

– К Капе… Ко всем… – Ксения расстёгивает ремень моих джинсов и, взявшись за замок молнии, тянет его вниз. – Я знала, что встречу тебя, я ждала… Знаешь почему?

Мотаю головой.

– Потому что я… до сих пор…

Она замолкает, нежно прикасаясь губами к моим щекам, губам, векам. Осторожно отстраняюсь и отвожу её руки от себя.

– Что? – тихонько спрашивает она.

Сердце колотится как сумасшедшее и от волнения готово выскочить наружу. Я глотаю слюну:

– Не знаю.

– Всё хорошо… – Ксения вновь прижимается ко мне, обнимает и шепчет на ухо. – Расслабься и ни о чём не думай…

Усилием воли разрываю её объятия и отстраняю от себя.

– Ну что ты?

Бросаю взгляд на часы. Десять тридцать.

– Мне надо на работу.

– Не ври. Ты только что из больницы.

– Это другая работа.

– Какая? Ночной секс по телефону? Могу помочь… – она склоняется к моему уху и томно шепчет. – Малыш, что ты хочешь услышать? – кончик её языка касается мочки моего уха, озноб снова пробегает по всему телу.

Если не сейчас, то никогда. Я поднимаюсь с кровати, застегнув джинсы, включаю свет, открываю шкаф и решительно извлекаю из сумки первое попавшееся платье. Приложив его к себе, разворачиваюсь к Ксюше.

Подперев голову рукой, она оглядывает меня с ног до головы:

– Прикольно! Что это?

– Реквизит.

– Ты шьёшь? Здорово. Кому?

Она пока не поняла. Я откладываю платье и сажусь рядом.

– Помнишь, ты заинтересовалась парнем, который эпатирует переодеванием в женские платья?

– Это для него? – она чуть не захлёбывается от восторга. – А можно с ним увидеться?

– Просто он и я…

– Это секрет? Я никому не скажу!

– …один и тот же человек.

– Кто?

– Он и я.

Лучезарная улыбка сходит с лица Ксении:

– Ты? Нежная Ева?.. – она в ужасе мотает головой, испугавшись только что произнесённых слов.

– Знают всего несколько человек. Теперь и ты…

Словно её застали врасплох, Ксюша притягивает к себе покрывало. Что-то по-детски растерянно-беспомощное в её взгляде.

– Ты же хотела с ним познакомиться.

Ксения становится серьёзной:

– Почему ты не сказал раньше?

– Случая не было.

Вдруг она стремительно вскакивает с кровати и подхватывает с пола блузку:

– А сейчас случай подходящий, да? – Ксюша второпях одевается. – Не мог сразу сказать, что…

– Что?

Она останавливается и со злостью смотрит на меня:

– Ты вообще с женщинами не спишь?

Этого я не предвидел!

Она выбегает в коридор, застёгиваясь на ходу.

– Ксюша, подожди! – я соскакиваю с кровати и натыкаюсь на оставленную Ксенией тарелку. От удара ногой тарелка отлетает в сторону и со звоном разбивается о стену.

– К счастью! – выкрикивает Ксюша и захлопывает за собой дверь.

– Да постой же ты!.. – я беспомощно опускаюсь на пол.

Всё происходит так стремительно, что я не могу опомниться и сообразить, что теперь надо сделать. Всё летит к чертям, всё рушится. Остаются лишь осколки разбитой тарелки и мой несъеденный ужин.

Клуб переполнен. Корпоратив. Бизнесмен празднует день рождения. Много гостей, родственников. На сцене работают музыканты. Прежде чем выйти, тщательно разглядываю веселящихся людей в гостевой зоне, спрашиваю у тамады, кто есть кто. Намечаю несколько человек, с которыми можно работать.

– Дамы и господа, прошу минуту вашего внимания! – тамада проходит в зал к гостевой зоне, прося у музыкантов небольшой паузы, и останавливается посреди зала. – У нас для вас сюрприз. Сейчас в этом зале появится запоздавшая гостья. Она приехала издалека, и так торопилась поздравить именинника, что по дороге потеряла свою туфельку. Поприветствуем бедную девушку бурными аплодисментами! У нас в гостях – Нежная Ева!!!

Его зычный выкрик подхватывают музыканты, и я появляюсь в зале. Аплодисменты раздаются действительно бурные.

– Добрый вечер, милые дамы и уважаемые господа! Здравствуй, мой милый принц! Как я ждала этой встречи! – подхожу к имениннику, эксцентрично обнимаю его и целую.

Гости заливаются громким хохотом, слышен женский визг. Сам именинник немного смущён, но счастлив и доволен. Аж светится!

– Прости, родной, опоздала грешная на твой бал, но в дороге такое приключилось!..

Именинник смеётся, включается в игру:

– Знаю – пробки.

– Принц мой сладенький, пробки – у тебя в шах! Говорю же «приключилось», а не образовалось! – беру его за руку, пытаюсь увести за собой, – Идём, поведаю на ушко…

Именинник поднимается. Жена именинника улыбается и от смущения хватает мужа за руку.

Останавливаюсь и переключается на неё:

– Что за посторонние женщины в наших отношениях?

– Это моя жена.

– Как жена? – разочарованно оглядываю гостей, словно желая получить поддержку, сокрушаюсь. – Не надо было маникюр делать. Успела бы! – достаю из сумочки веер, обмахиваюсь. – Воды!

Именинник смеётся, протягивает бокал вина.

– Яда, поди, подсыпал? Не буду! – шлёпаю именинника веером по щекам. – Воды! Дайте запить измену! Я не переживу этого!

Публика веселится. Мужчины подскакивают, подносят бокалы с вином, с шампанским, бутылки водки.

Кто-то из пьяных гостей выкрикивает из-за стола:

– Убить изменника!

Осуждающе смотрю на него:

– А гонорар кто выплатит? Не, это не наш метод!

Замечаю парня, который не принимает участия в шоу, он флегматично наполняет фужер кока-колой. Подбегаю к нему, забираю фужер:

– Подожди, родной! Тут судьба брошенной девушки решается! – ставлю фужер на стол. – Как тебя зовут?

Гости начинают фотографировать и снимать на телефоны.

– Евгений Борисович.

– Ой, Евгений Борисыч, всю жизнь такого ждала. Очень рада знакомству! – кокетливо протягиваю ему руку в шёлковой перчатке. – Ева. Нежная… – томно. – Очень нежная…

Бесцеремонно устраиваюсь к нему на колени, глажу волосы, оставляю на щеке смачный след от губной помады.

– Вот, всё, пометила. Бабы! Чтоб знали – это мой!

Женя смущается и заливается румянцем.

– Женечка, Борисыч, желанный мой! Я вручаю тебе своё разбитое сердце! Склеишь?

Поворачиваюсь к гостю справа, кокетничаю.

– Столько мужчин вокруг симпатичных! Глаза разбегаются. Кого выбрать? – резко поднимаюсь с колен Жени, выхожу в центр и активно привлекаю всеобщее внимание. – Господа! Давайте-ка, чтоб всё как в сказке, по-честному. У всех есть шанс!

Задираю юбку и выставляет босую ногу в кружевном чулке на поясе.

– Я в дороге туфельку потеряла. Кто найдёт – моё сердце в награду. Борисыч сейчас склеит.

Порядком подвыпившая компания начинает резвиться и снимать ботинки с себя и туфли со своих дам. Женщины сопротивляются, визжат, кто-то, наоборот, с охотой предлагает свою обувку.

– Господа, торопитесь! Скоро полночь, исчезну, и халявное сердце никому не достанется!

Из-за стола выбирается сильно пьяный гость, подходит ко мне, достаёт из кармана пиджака перочинный ножик и пытается срезать какую-то ленточку с костюма Золушки:

– На сувенирчик!

Резко останавливаю его:

– Родной, у меня туфельки нет, сердце разбили, мужа увели, и ты последнее умыкнуть норовишь!

– Дай ленточку! В инстаграм выложу!

Он тычет пальцем в приятеля, который снимает его на телефон.

Понимая, что гость сильно пьян, перестаю шутить и, стараясь поскорее от него отделаться, отвязываю ленточку и отдаю:

– Держи, родной! Всё?

Пьяный гость принимает ленточку, победоносно машет ею перед снимающим его приятелем, обнимается со мной и протягивает свой ножик:

– Честный ин… ста… граммный обмен!

Классный ножик, можно привешивать к костюмам и использовать в работе. Беру его, сочтя подарком.

Гости подходят с телефонами и просят сфотографироваться с ними. Сегодня неожиданный экстаз!

Во всеобщем ажиотаже натыкаюсь на пристальный взгляд женщины за столиком вне гостевой зоны. Она так вызывающе смотрит, что невольно привлекает моё внимание. Примеряя женские туфельки и позируя для фото, я улавливаю моменты и ненавязчиво пытаюсь разглядеть женщину, не сводящую с меня глаз.

И тут меня пробивает электрическим током. Как она могла оказаться здесь? Мама никогда не ходила в подобные заведения! Рядом с ней не тётя Люба, а солидный средних лет мужчина. Молю Бога, чтобы мама меня не узнала.

– Господа принцы! Примерка заканчивается, торопимся! Дамы, не волнуйтесь, кавалер не подойдёт – верну!

Шоу продолжается, но мои мысли заняты этой нелепой встречей.

– Время, господа женихи, время! В полночь ваша судьба исчезнет! – достаю из корсета картонный циферблат с нарисованными стрелками, которые указывают на 11:55, и показываю гостям. – У-у-у, родные мои, пора, пора! Как стрелки не подкручивай, а полночь наступит в полночь!

Нервы сдают, я комкаю финал и заканчиваю шоу на десять минут раньше.

За кулисами ко мне подбегает администратор:

– Илья, по регламенту ещё десять минут! Вернись в зал!

– Нет! – бросаю через плечо и скрываюсь в гримёрке.

Стаскиваю парик и второпях снимаю грим.

Как это могло случиться? Бред какой-то! Она же пошли в театр! Что за мужик? Всё, спокойно, никакой паники. Ничего не случилось. Мама впервые попала в этот клуб, ей в диковинку подобное шоу, поэтому она так смотрела на парня, одетого Золушкой. Причём комичной. Не могла она меня узнать, никак не могла!

Стаскиваю парик и второпях снимаю грим.

Успокаиваю себя, а внутри всё трясётся и клокочет. Не слишком ли много стрессов за один день?

В дверь стучат.

– Нельзя!

Ненавижу, когда не понимают с первого раза. Упрашивать ведь начнут, деньги предлагать. Ни за какие деньги не выйду!

Снова стучат.

– Сказал – нельзя! – меня начинает трясти от злости.

Неужели непонятно, что я больше не выйду? Ещё раз стукнут – убью!

Но стучать не стали. Вероломно открыли дверь.

– Я же сказал!.. – оборачиваюсь, внутри всё обрывается.

Она входит и молча встаёт у двери. Я боялся этого. Она смотрит на меня и не верит. Это читается во взгляде. Я должен что-то сказать… Пытаюсь подобрать подходящие слова, но не нахожу ни одного, поэтому тупо молчу. И она молчит. Это мгновение тянется невыносимо долго. Она обводит взглядом мой нелепый наряд, кучу косметики у зеркала, и её глаза наполняются блеском еле сдерживаемых слёз.

– Мама, не надо… – я порываюсь к ней, но она жестом останавливает меня. Я замираю как вкапанный.

– Это и есть твои дополнительные дежурства?.. – мама берёт парик и крутит его в руках. – И давно?

– Давно.

Мама шмыгает носом, поджимает губу:

– Зачем ты врал? Ты же знаешь, я ненавижу ложь.

– Я не врал, просто не говорил.

Как ей объяснить? Как рассказать о той жизни за последние восемь лет, о которой она не знала? Как рассказать об изнасиловании, о предательстве лучшего друга и любимой девушки, об отношении окружающих? Как рассказать о том, что я, как маньяк, ходил по клубам, фанатично ища встречи с человеком, исковеркавшим мою жизнь? Как рассказать о возникшей идее переодеться женщиной, чтобы он не смог узнать меня? О том, как это эпатировало окружающих, и как возникло предложение работать на публику? Как я решил совместить свою цель и коммерческий интерес, и стал получать за эпатаж большие деньги, огромная часть которых уходила на костюмы, макияж, занятия вокалом, уроки актёрского мастерства… А стоит ли рассказывать? Не знаю, поэтому молчу.

– Я так гордилась тобой… – сколько горечи и обречённости в её голосе. – Всем говорила, что у меня самый лучший, самый замечательный сын… – она всхлипывает и плачет. – А оказывается, у меня его нет…

– Мама!

– Молчи! Слышать тебя не желаю! – хлопок двери ставит жирную точку.

Водитель всю дорогу молчит, и меня это радует, потому что ни сил на разговоры, ни настроения нет. Просто хочется поскорее принять душ, завалиться в постель и подумать о жизни. Хотя что о ней думать? Ксюша права – не надо забивать голову тем, что не имеет отношения к настоящему. А в настоящем я еду в машине, уставший и голодный. А мама рано или поздно должна была узнать. Даже странно что все эти годы она ни о чём не догадывалась. Нашла что-то из женских вещей!.. Ей и в голову не пришло… Смешно, конечно. Сейчас она, наверное, не спит.

Я готовлюсь к серьёзному разговору, обдумываю с чего начать и всё ли рассказать. Почему-то в глубине души я уверен, что мама всё поймёт. Будет плакать, точно. Она впечатлительная и эмоциональная, но в моей жизни нет ничего такого, чего надо ужасаться или стыдиться… Думаю, всё будет нормально. А вот что делать с Ксюхой? Перебираю тысячи вариантов, но все они кажутся глупыми и нелепыми. Я даже не знаю, где она живёт.

Вхожу в подъезд и вызываю лифт. Мне кажется, что масса навалившихся проблем давит на голову так, что, если я немедленно не лягу спать, раздавит черепную коробку совсем.

Собравшись с духом, выхожу на своём этаже. Ещё несколько шагов и решиться что-то очень важное для меня. Надо только пережить этот момент и перешагнуть порог дома.

Нащупываю в сумке ключи и возле квартиры замираю: перед дверью – два чемодана. Вещи накиданы наспех, видимо, в эмоциональном порыве, даже замки застёгнуты кое-как.

Я был готов к любым истерикам и скандалам, к ругани и даже слезам… Но только не к этому. Какое простое и безболезненное решение проблемы!

Что это? Опять неожиданный поворот судьбы? Или жестокий война, объявленная ею?

Кирилл уже спал, чтобы разбудить его, пришлось звонить долго. Но идти мне некуда.

– Ты чё?.. Здорово… – выглядывает заспанная голова Кирилла.

– Ты один?

Кирилл оборачивается назад, словно вспоминая, есть ли кто-то ещё в квартире:

– Ну. А что такое?

– У тебя можно пожить пару дней? Или хотя бы переночевать?

Не совсем понимая, что происходит, Кирилл оглядывает мои чемоданы и огромную сумку, открывает дверь и впускает в квартиру:

– Чё случилось-то?

– Я из дома ушёл. Кроме тебя пойти не к кому, тем более времени… – смотрю на часы: три сорок пять.

Кирилл ничуть не удивляется. Потирая глаза, он проходит в комнату и открывает шкаф.

– На полу постелю, ничего?

– Сойдёт, – я ставлю чемоданы, бросаю сумку у входа, скидываю ботинки и прохожу в комнату, где Кирилл уже расстилает на полу матрац.

– Если надо – чистое полотенце в ванной, – любезно предлагает он.

Горячий душ становится, пожалуй, самым приятным событиям сегодняшнего дня. Я стараюсь внушить себе, что день был не так уж плох: на улице я не оказался, душ, чистое полотенце – просто земной рай. Спасибо Кириллу, конечно. Настоящий он друг. Это тоже положительный момент, открытый мною за сегодняшний день. Но почему такой жестокой ценой?

Когда я вышел из душа, Кирилл уже окончательно проснулся и поставил варить кофе в кофемашине.

Кирилл открывает холодильник и заглядывает внутрь:

– Осталась пицца. Будешь?

При упоминании о еде я вспоминаю, что голоден:

– Буду.

Кирилл достаёт из холодильника колбасную нарезку и коробку с остатками пиццы.

– Эх, жизнь холостяцкая! – он ставит на стол нарезку, куски пиццы отправляет в микроволновку.

Я прохожу в кухню, сажусь за стол, беру кусок колбасы и с жадностью запихиваю в рот. Нет, день всё-таки неплохой!

– Может, по пятьдесят? – неожиданно предлагает Кирилл.

Ответить я не могу и только киваю. Напиться – самое подходящее для завершения этого дня.

Кирилл достаёт с полки два бокала, бутылку виски и разливает.

– Давай, за нас… – чокается бокалом о мой бокал.

Я выпиваю и тут же пьянею.

– Что с матерью-то? – интересуется он.

Очень не хочется посвящать Кирилла во все подробности. Отвечаю уклончиво:

– Узнала о моей жизни за последние годы.

– Не поняла?

– Я не объяснял.

Кирилл понимающе кивает.

– У тебя никто квартиру не сдаёт?

– Подумаем…

– Может, у Ксении спросишь? Я сам не могу, мы повздорили…

– Чего это?

– Так… Ерунда.

– Ясно…

– Она говорила, у них в театре…

– В театре? – резко перебивает Кирилл и смотрит на меня осуждающе-презрительно. – Актриса!.. Мать её…

– Ну как?.. Она в фильме каком-то снялась, он не вышел ещё.

– Угу… – Кирилл кивает, снова разливает водку, молча чокается о мой стакан и залпом выпивает. – Мы тогда с Лариской поругались…

– Кто это?

– Неважно… – он кладёт в рот кусок колбасы и активно жуёт. – Я со злости сел в машину и по ночной Москве! Вижу у театра стоит… Хорошенькая такая… О цене быстро сговорились.

– Чё ты несёшь? Она со спектакля на съёмки ехала!

Кирилл сочувственно поджимает губы и, не поднимая на меня глаз, достаёт пиццу из микроволновки:

– Что она ещё сказала?

– На премьеру приглашала…

– В Макдональдс? Мюзикл со шваброй в руках.

– При чём тут Макдональдс?

– Я устроил. Лучше там, чем…

Я отставляю бокал в сторону. Или я слишком пьян, или чего-то не догоняю.

– Подожди, я знаю Ксюху со школы! Не может этого быть…

– Ты запал на неё, что ли? – Кирилл выкладывает пиццу на тарелку и снисходительно усмехается. – Не стоит.

Кирилл уже заснул, а мне не спиться. Столько всего за один день! Почему всё сразу? А может, так лучше? Одно потрясение притупляется другим. Хочется отвлечься от мрачных мыслей и подумать о чём-нибудь хорошем. Но всё, что я считал в своей жизни хорошим, растаяло как льдинка на ладони и утекло сквозь пальцы. В руках не осталось ничего.

Кирилл нашёл мне временное пристанище – комнату в квартире с соседом.

Мы заносим мои вещи в комнату, где вокруг царит страшный бардак. Осматриваюсь:

– Надо навести здесь порядок.

– Постепенно, – соглашается Кирилл.

– По-хорошему, ремонт бы сделать.

– Смысл?

– Мне здесь жить.

– Надеюсь, этот вариант ненадолго.

– Тогда навести элементарную чистоту.

– Вот! Начинать надо с малого! – Кирилл пожимает мне руку, машет на прощанье и уходит.

Пусть эта комнатушка станет стартовой площадкой моей новой жизни. Когда-нибудь я с благодарностью вспомню этот крошечный тараканий рай, приютивший меня на самом тяжёлом этапе жизненного отрезка.

Достаю свой плакат, напечатанный специально для клипа. Теперь я спокойно могу повесить его на стену, не думая о том, что скажет или подумает мама. Пока он выполнит полезную функцию – закроет огромное пятно на обоях.

Раздаётся стук в дверь, и слышно подготовительное покашливание в коридоре.

– Да.

Со скрипом открывается дверь, заходит хозяин квартиры – пожилой затрапезный пьянчуга, высохший и пожелтевший от цирроза печени.

– Ну как, квартирант? Обжился?

– Да, потихонечку.

– Ну не всё сразу. Москва, вон, тоже не сразу… Звать-то тебя как?

– Илья.

– А я – Георгий Тимофеич. Можно без церемоний – дядя Жора.

– Очень приятно.

– Ты, если, чего – зови, я подмогну.

– Хорошо.

– Постучи во… в стенку… Я зайду, если чё…

– Спасибо, постучу.

Приглядывается к повешенному плакату:

– О! А я знаю этого пидера! Ты, Илюх, чего его на стенку-то повесил?

– Нет, всё нормально. Стас, я не могу завтра работать, мне надо немного прийти в себя. Не заболел, нет. Да нормально всё, нормально. Поменяй нас с Егоровым. Подожди секунду!..

Убираю трубку от уха, прислушиваюсь к экстренному сообщению в новостях:

– …просьба ко всем, кто имеет четвёртую группу крови, резус-фактор отрицательный откликнуться и помочь девочке.

Что это? Опять судьба? Услышать среди ночи, что срочно требуется кровь моей группы?

– Голова не кружится? – немолодая медсестра заботливо берёт мою руку и проверяет пульс.

– Нет.

Я смотрю в потолок, а перед глазами расходятся серые почти прозрачные круги, ажурно переплетаясь с чёрными рамками кафеля на стенах. Я просто устал. Не сплю сутки.

Медсестра развязывает жгут. Что-то противно тёплое пробегает по венам.

– Будет кружится – скажи, – просит медсестра.

Киваю и снова утыкаюсь в потолок. Я и сам не понимаю, кружится голова, или меня уносит водоворот мыслей. Пусть уносит. Может, это и правильно – спокойно плыть по течению и не думать о том, что произойдёт в следующую минуту?

Я придумал специальные упражнения, и теперь забиваю плохие мысли стихами или различными выдумками. Мысленно обыгрываю любую ситуацию с позиций Нежной Евы. Она может относиться к жизни легко, может философично, может серьёзно, может безбашенно… Она разная, но никогда не грузится проблемами и не воспринимает всерьёз то, что трагедийно для меня. Это здорово помогает и отвлекает.

Захожу в клуб, прохожу по залу, замечаю у бара Серёгу и несколько знакомых парней, каждый вечер высматривающих солидных клиентов в надежде на удачный вечер. Направляюсь к ним, здороваюсь.

Сергей берёт меня за руку, отводит в сторону.

– Трескунов сказал, что ты… – он смотрит в сторону служебного помещения. – В общем… Я – должник.

– Перестань.

– Между нами, ладно?

– Конечно.

Он несколько секунд смущённо молчит.

– Выпьешь?

– Не, мне работать.

Среди парней происходит некое оживление. Наметили цель, клиента делят. До нас доносятся обрывки реплик.

– …точно, он на прошлой неделе был…

– …смотрит, смотрит…

– …я за столик напротив…

– …спокойно, он мой…

– …отринь, моя очередь…

– Ладно, пойду, – пожимаю Серёге руку, пытаюсь пройти дальше.

На пути возникает Виталик и суёт мне записку:

– Ещё разок, ладно?

– Опять?

– Умоляю, пожалуйста! Эта шлюха… – он осекается и оборачивается, с опаской смотрит, не услышал ли кто из парней. – …опять клиента отбивает.

Быстрым резким движением Виталик засовывает записку мне за пояс.

– Прошлый раз же был последним.

– Там такие бабки, шкурой чувствую! Обломится – отстегну, ты ж знаешь…

– Виталь…

– Ради меня, последний разок!..

Глаза у него горят, словно у влюблённого Ромео, и судьба его любви сейчас в моих руках. Жалко дурака, соглашаюсь:

– Где?

Повернувшись спиной к бару, Виталик комментирует:

– Прямо за мной. В vip-зоне. Видишь? Пиво пьёт…

Смотрю на “клиента” и не понимаю, что со мной происходит. Парализация какая-то. Конечности деревенеют, в голову одновременно вонзается тысяча мелких иголочек.

– В сером костюме… Один сидит… Усёк?

Перед глазами плывёт туман, и на долю секунды кажется, что я теряю сознание.

– Не видишь, что ли? – Виталик нетерпеливо оборачивается и показывает пальцем в vip-зону. – Вон же!

Достаю из-за пояса листок и возвращаю Виталику.

– Что? – не понимает он. – Это отдать нужно!

– Извини…

– Ев, ты чего? Просто отдать.

У меня словно заслонка опускается. Не представлял, что будет такое… Дрожь по всему телу и путаница в мыслях страшная.

Оставив Виталика в полном недоумении, быстро покидаю зал и мчусь в гримёрку. Вытряхнув всё содержимое сумки на пол, судорожно пытаюсь найти необходимое – платье, парик, аксессуары, бижутерию. Простите, парни, сегодня мой вечер!

Сексопильная блондинка в длинном белом платье с разрезом до бедра на высоких шпильках впервые за последние несколько лет волнуется. То она открывает разрез платья и поправляет заткнутый за кружева чулка листочек, то выглядывает в зал и тревожно оглядывает посетителей, то проверяет крепление гарнитуры… Она нервничает и пытается занять себя чем-то вроде коньяка. Бокал почти допит. И это впервые.

Музыканты начинают играть блюз. С Богом!..

Приоткрываю занавес и эротичной походкой выхожу на сцену, томным взглядом обвожу публику и начинаю петь блюз. Этот номер исполняется впервые, что волнительно вдвойне.

В зале оживление, раздаётся свист. Ведомый лучом прожектора, спускаюсь со сцены и прохожу к столикам, заигрывая с порядком захмелевшими господами. Мой столик совсем рядом, и чем он ближе, тем сильнее перехватывает дыхание. Еле справляюсь с охватившим приступом волнения.

Передо мной – Серёга с каким-то солидным клиентом. Осталось пройти ещё один столик… Беру у Серёги со стола бокал и залпом выпиваю. По мне проносится безумный тайфун и, выдув мощным порывом все мысли из головы, сильно ударяет по ногам. Дрянь какая! Кажется, виски… Уже неважно – я рядом с ним. Сидит вальяжно, расслабленно, смотрит на меня, улыбается. Внезапно нахлынувшее опьянение добавляет мне уверенности и, наверное, вульгарности.

Развязано сажусь на стол прямо перед ним, оголив в разрезе платья чулок с поясом. Он делает глоток из бокала и отставляет его. Смотрит, словно не понимает. Боится.

Беру его руку, кладу себе на колено и, продолжая петь, провожу по бедру, останавливаю его ладонь на вложенном в кружева листочке. Нащупал… Взял!

Зал веселиться, смех, аплодисменты. Он торопливо прячет записку в рукав и снова берётся за бокал.

Отхожу к следующему столику, присаживаюсь на колени к гостю клуба, глажу его по лысине. Хохочет до слёз! Смешно им, а у меня дрожь в коленках, и руки трясутся.

Хватит бродить по залу, пора обратно на сцену. Встаю, делаю несколько шагов, натыкаюсь на ближайший столик. Ноги не слушаются, идут сами по себе, в глазах мутнеет, лица вокруг меня расплываются…

Кто-то подставляет руку, я опираюсь. Доходим до сцены.

– Удавлю, гнида… – сквозь зубы процеживает Виталик, натягивает на лицо милейшую улыбочку и отпускает мою руку.

Знаю, что подло. Надеюсь, он простит. Хотя всё это уже неважно, всё не имеет никакого значения.

Дотягиваю последнюю ноту, раскланиваюсь и, удалившись за занавес падаю на руки Трескунова.

– Охренел, что ли, сучий ты сын?! – он ведёт меня к гримёрке по дороге кричит кому-то. – Быстро газировки какой-нибудь! И “Ноотрапил” из аптечки!

Адская смесь Трескунова немного приводит меня в чувства. Он долго прыгал вокруг, бил меня по щекам и грязно ругался. Наконец, я почувствовал, что способен соображать. В голове восстанавливается полная картина вечера. Даже не верится. Неужели я сделал это?

Поднимаюсь с пола, оказывается, я упал прямо на пол, беру свою сумку и направляюсь к двери:

– Я щас…

Трескунов устало присаживается в кресло:

– Проблюёшься – может ещё раз в зал выйдешь?..

Прохладный ночной воздух улицы как нельзя лучше приводит меня в чувства. Вдохнув полной грудью, ощущаю прилив свежести в мозгах, но трезвости в мыслях по-прежнему не ощущаю. Прохаживаюсь взад-вперёд в том же костюме и коротенькой шубке, с сумкой на плече и думаю, не послать ли всё к чёрту? Невинная шутка трансвестита, кому какое дело…

Припаркованная неподалёку иномарка подаёт световые сигналы. Точно также как подавал лимузин 8 лет назад. Шутка оказалась не такой уж невинной.

Поправляю локоны парика и, пытаясь не выдавать сильного волнения, медленно направляюсь к иномарке.

С каждым шагом цель ближе и достижимее, и это пугает больше и больше. Что я делаю? Вероятно, схожу с ума. Но так упрямо и отчаянно, что самому становится страшно.

Он не выходит из машины. Должно быть, всё ещё сомневается или ожидает какого-нибудь подвоха.

До машины всего два шага. Изнутри опускается стекло. Замираю. Ещё есть время одуматься и остановиться… Нет, отогнав сомнения, заглядываю в салон:

– Сумасшедшая машина! Похоже, в хозяина. А нам, случайно, не по пути?

– Смотря, куда ты едешь.

– Я еду – куда везут.

– Ну садись.

Открываю дверцу, сажусь в салон и перехожу на томный голос:

– Привет…

Он внимательно оглядывает меня, усмехается:

– Прелесть!.. Почему я раньше тебя не видел?

– Смотрел плохо.

– Или ты умеешь хорошо скрываться.

– Так ждать этой встречи и скрываться… Нет! Я искала тебя. Столько клубов обошла!..

– Ты работаешь по клубам?

– Куда зовут – там и работаю.

– Дорого?

– Дорого.

– Ну тогда поехали.

– Поехали.

Что я творю, что? Азарт разгорается сильнее и сильнее, с каждым словом, с каждым взглядом, с каждым жестом, и я понимаю, что остановиться уже не могу, меня затягивает в омут этой вожделенной игры.

– Как тебя зовут?

– Ева. Ты не слышал обо мне?

Он кидает на меня быстрый оценивающий взгляд и снова переключается на дорогу:

– Называть тебя Евой?

– Да. Нежной Евой.

– Тебе подходит.

Ловлю себя на том, что я сильно напряжён. Пытаюсь расслабиться и смеюсь:

– Заедем куда-нибудь поужинать?

– Куда?

– В ресторан, например.

– В таком виде?

– А что? – рассматриваю бахрому на юбке. – Между прочим, очень дорогое выходное платьишко. Даже чистое.

– Не дури.

– А-а! У тебя нет галстука! Ничего страшного, в дорогих ресторанах галстуки дают на прокат. Мы же едем в дорогой ресторан?

– Нет, мы не едем в ресторан, у нас будет частная вечеринка.

– Обожаю частные вечеринки! Они стоят дороже.

– Кажется, о цене мы сговорились… – он кладёт руку на мою коленку.

– Смотря, о чём речь… – аккуратно перекладываю его руку на рычаг переключения скоростей. – Сбавь скорость, мы повернём налево.

– Почему налево?

– Это небольшой сюрприз.

Улыбается:

– Ты меня везёшь? Куда?

– Если я скажу – сюрприза не будет.

– Люблю таинственность.

– Опять налево и не гони, “Звезду” везёшь.

– Может, автограф дашь?

– Тебе дам всё, что пожелаешь.

– Неужели всё?

– Ты пожелай. У меня богатая фантазия.

– О! Я наслышан!

– Слышать, не видеть!

– Давай перестанем играть в загадки. Кто ты?

– Загадка хороша тем, что не знаешь ответа. Когда узнаёшь, становится неинтересно.

– Ты меня интригуешь?

– Тебе же это нравится.

– Не знаю. Пока да.

– Теперь останови здесь.

Он послушно тормозит и паркует машину. Я открываю дверцу.

– Куда ты?

– Выходи, я покажу тебе кое-что.

– Ева!

– Выходи, не бойся.

С большой неохотой он вылезает из машины, приближается ко мне:

– Ну, что такое?

– Пойдём… – беру его за руку и кокетливо утягиваю за собой. – Пойдём, пойдём.

Он как-то скованно смеётся:

– Куда ты меня тащишь?

– Какой нетерпеливый… Каждое шоу я готовлю долго и тщательно и всегда оправдываю ожидания публики.

– И о твоей непредсказуемости я тоже слышал.

– Тогда всего лишь чуточку терпения.

Мы идём по набережной, тускло освещённой фонарями, и каждый стук каблука по асфальту напряжённым ударом отдаётся в моём сердце. Вот этот переулок, вот разворот… На меня обрушивается лавина ненужных эмоций.

– Узнаёшь это место?

Оглядывается:

– Какого чёрта мы сюда припёрлись?

– Я обещал сюрприз. Забыл?

– Поехали отсюда! – он разворачивается, чтобы уйти, но я настойчиво удерживаю его за руку:

– Сейчас поедем, я хочу, чтобы ты вспомнил.

– Я плачу не за воспоминания, поехали!

– Иногда воспоминания обходятся дороже.

– Тьфу ты! – гневно топает ногой. – Ева, я ухожу!

– Ты же не бросишь меня одну, ночью, на грязном холодном асфальте?..

– Что?

– Ты же не способен обидеть нежное невинное беззащитное существо?

– Ты – псих!

– Теперь узнаёшь это место?

Он нервно озирается по сторонам и останавливает на мне подозрительно-тревожный взгляд:

– Кто ты?

– А ты присмотрись, может, узнаешь.

Он кидается на меня и пытается сорвать парик. Я ловко уворачиваюсь, хватаю болтающийся на поясе перочинный ножик и со всей ненавистью вонзаю в него. Нож входит в тело быстро и плавно, словно в кусок масла. Он замирает, открывает рот, хватает воздух губами, пытаясь что-то сказать.

– Теперь ты запомнишь это место так же, как запомнил я!

Бешенная ненависть вызывает сильный приступ тошноты. Следующий удар – нож скользит по ребру, от этого скрежета у меня сводит зубы.

Он отходит от болевого шока и, схватившись руками за раны, дико орёт. Залившая рубашку кровь вызывает у меня спазм в горле. Странно, мне казалось, я привык к крови.

Остервенело вонзаю нож снова и снова до тех пор, пока он не падает на колени и не ударяется головой об асфальт. Кровь заливает всё вокруг, он захлёбывается, пытается издать какие-то звуки, но слышатся только рычащие хрипы.

Я не могу пошевелиться и заворожено смотрю, как истекающий кровью человек корчится на асфальте. Меня лихорадочно колотит, руки трясутся, дрожат губы, сводит виски, но я, не отрываясь, созерцаю эту страшную агонию…

Он приподнимается, тянет ко мне руку и беззвучно шевелит губами, словно моля о помощи. Его обезумевшие от боли глаза мутнеют, красное лицо постепенно бледнеет, слюна пузыриться изо рта, а в уголках губ выступает белая пена. От этого жуткого зрелища начинаю пятиться назад. Он уже не видит меня, он теряет последние силы и падает навзничь, утыкаясь в лужу собственной крови.

Состояние оцепенения сменяется паникой. Я срываюсь с места, мчусь к машине, хватаю сумку и куда-то бегу. Куда – не знаю, только подальше от этого места. На бегу срываю парик, бижутерию, беспорядочно заталкиваю всё в сумку. Остановившись в каком-то тёмном безлюдном переулке, стаскиваю забрызганную и пропахшую тёплой кровью женскую одежду. И тут изнутри поднимается неудержимая волна рвоты. Еле успеваю отскочить к дереву. Мне становиться легче, словно скопившаяся за многие годы грязь вышла наружу.

Надеваю джинсы, свитер, куртку и кроссовки, наспех стираю бумажным полотенцем грим. Меня трясёт, голова раскалывается как под ударами кузнечного молота, а по телу бегают гигантские мурашки. Кажется, в кроссовках вшито по килограмму свинца. Чтобы сделать шаг, мне приходится совершать титаническое усилие. Еле передвигая ноги, иду к шоссе. Страшно думать о том, что произошло. Имел ли я право поддаваться эмоциям? Кто сейчас выше? Я парю над судьбой или всё-таки она надо мной? Пялится свысока и смеётся: глупый, сейчас мне так угодно!.. Кто из нас прав? Когда-нибудь я это обязательно узнаю. Пока не надо забивать голову тем, что не имеет отношения к настоящему.

Платье не загоралось, пришлось полить его спиртом.

Посреди комнаты на табуретке в эмалированном тазу набросаны перепачканные кровью женские вещи.

Из телефона на столе вещает голос диктора новостного канала.

– …возле набережной обнаружен мужчина с множеством ножевых ранений. Он был доставлен в институт скорой помощи, где скончался, не приходя в сознание. По предварительным данным мужчина получил восемь ножевых ранений в живот. Все вещи и деньги остались нетронутыми. Ведётся следствие. В двадцать три тридцать возле дома восемь по Дмитровскому шоссе произошла авария, столкнулись…

Опускаю в полыхающий таз белокурый парик. Сухие кудри воспламеняются мгновенно, и огонь как голодный хищник пожирает их. Локоны плавятся, спекаются в комочки, и каждый обгорающий волосок напоминает падение скорчившегося от боли человека. Завораживающее зрелище. Можно смотреть часами, но усталость и слабость подкашивают ноги, я беру телефон со стола и валюсь на мягкие подушки дивана. Останавливаю запись и возвращаюсь на начало.

– …возле набережной обнаружен мужчина с множеством ножевых ранений. Он был доставлен в институт скорой помощи, где скончался, не приходя в сознание. По предварительным данным…

Выключаю запись.

Самое трудное – подобрать слова… Правильные слова… И произнести их.

Нахожу в контактах номер, нажимаю на кнопку вызова и включаю громкую связь. Долго идут соединительные гудки. Конечно, уже поздно. Все спят. Включается автоответчик. Голос тот же, разве что искажён треском телефонной линии:

– Привет! Если мы не ответили вам сразу – смело оставляйте сообщение, и мы перезвоним.

Словно подгоняя к действию, раздаётся сигнал записи.

– Привет, это Илья Корнеев… Может и лучше говорить с автоответчиком – не бросишь трубку. Хотя, что сказать, не знаю… Глупо, что позвонил… Столько лет прошло… Просто я очень хочу тебя увидеть. Позвони, девять восемь пять, шесть один пять, семь семь, четырнадцать. Буду ждать…

Отключаю телефон, но сил положить трубку уже нет. Зажав её в руке, закрываю глаза и погружаюсь в сладкий мир, в котором ни один грешник не сможет осудить, и никто никогда не скажет: “Ты живёшь не так, не по правилам, не как все”. Это мой мир, где я волен поступать как захочу.

Завтра я вынесу пепел на улицу. Пусть мою биографию разнесёт ветер. Пусть откроется чистая страница, на которой судьба нарисует только ей понятные хитросплетения, которые следует принимать, не задумываясь.

Сознание растворяется в тишине, и откуда-то издалека, сначала чуть слышно, затем более отчётливо доносится голос мальчишки, усердно и старательно декламирующего на весь класс Есенина.

Все живое особой метой

Отмечается с ранних пор.

Если не был бы я поэтом,

То, наверно, был мошенник и вор.

Худощавый и низкорослый,

Средь мальчишек всегда герой,

Часто, часто с разбитым носом

Приходил я к себе домой.

И навстречу испуганной маме

Я цедил сквозь кровавый рот:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму всё заживет»…

Это я. Молодой, смешной, наивный. Никто тогда не подготовился к внеклассному чтению, пришлось за всех отдуваться.

И теперь вот, когда простыла

Этих дней кипятковая вязь,

Беспокойная, дерзкая сила

На поэмы мои пролилась.

Золотая, словесная груда,

И над каждой строкой без конца

Отражается прежняя удаль

Забияки и сорванца.

Учительница выписывала что-то в тетради, но внимательно следила за каждым словом.

Ребята притихли, слушали. То ли я хорошо читал, то ли это элементарный долг вежливости, а может, им просто было скучно.

Как тогда, я отважный и гордый,

Только новью мой брызжет шаг…

Если раньше мне били в морду,

То теперь вся в крови душа.

И уже говорю я не маме,

А в чужой и хохочущий сброд:

«Ничего! Я споткнулся о камень,

Это к завтраму всё заживет!»

С ошеломляющим грохотом, разнося на мелкие кусочки стекло и слившись с девчачьим визгом, в окно влетел футбольный мяч. Весна, каникулы… Вот и всё, конец учебного года, начало новой взрослой жизни.