Czytaj książkę: «Когда ты нарушишь мои правила»

Пролог

Зои

У каждого журналиста есть золотое правило: никогда не становись частью истории, которую освещаешь.

У меня было ещё одно — куда более важное для выживания на этом чертовом кампусе: никогда, ни при каких обстоятельствах не подпускай к себе хоккеистов. Особенно тех, чей номер на свитере знает весь штат, а лицо регулярно мелькает в заголовках спортивных колонок рядом со словом «сенсация».

Но правила созданы для дураков. А сегодня ночью я вела себя как последняя идиотка.

Дом «Титанов» сотрясался от басов так, что стаканы с дешевым пуншем звенели на полированных стойках. Команда праздновала очередную победу, разорвавшую соперников в клочья, и воздух был буквально пропитан смесью разлитого пива, пота, дорогого парфюма и тестостерона. Где-то в дальнем углу гостиной Коул Мерсер — наш грозный нелюдимый «Жнец» — прижимал к себе Рори так бережно, словно она была сделана из хрусталя, и на его лице впервые за весь год не было привычной маски убийцы. Я искренне радовалась за лучшую подругу.

Вот только мой собственный вечер летел в пропасть с грацией подбитого «Боинга».

— Прячешься, Миллер?

Этот голос с хрипотцой и ленивой, абсолютно невыносимой уверенностью я узнала бы даже в эпицентре ядерного взрыва.

Я резко обернулась, уперев руки в бока. Броди Каллахан стоял в дверном проеме полутемной кладовой второго этажа, куда я сбежала, надеясь перевести дух от духоты и криков. Двухметровая гора чистых мускулов. Его пшенично-русые волосы были взъерошены после душа, на рассеченной скуле темнела свежая ссадина, а серая тренировочная толстовка висела на широченных плечах так свободно, будто он даже не замечал собственного масштаба.

Он держал пальцем кольцо с ключами от своего купе, раскручивая их с раздражающим металлическим звоном.

— Я не прячусь, Каллахан. Я соблюдаю гигиену. На нижнем этаже передозировка чужого эго.

Броди усмехнулся. Той самой знаменитой «улыбкой на миллион», из-за которой половина студенток университета забывала собственные имена. Его зеленые глаза в полумраке опасно блеснули.

— Звучит грубо для девушки, которая пробралась в дом без приглашения.

— Меня пригласила Рори, — отчеканила я, инстинктивно делая шаг назад, пока спина не уперлась в холодные стеллажи с запасными коробками. — И вообще, вернись к своим фанаткам. Тебя там, кажется, искала половина группы поддержки.

— Они шумные. — Броди шагнул вперед. Всего один шаг — и он заполнил собой всё пространство тесной каморки. Запах морозного воздуха, геля для душа и опасности ударил в голову сильнее любого алкоголя. — А ты… ты на удивление тихая сегодня. Ни одного язвительного вопроса. Ни одного диктофона, прижатого к моему носу. Даже блокнота нет. Непривычно.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моих волос. Две шариковые ручки, скреплявшие мой небрежный пучок, тихо звякнули и упали на пол. Золотистые кудри рассыпались по плечам, и по телу мгновенно пробежала предательская дрожь.

— Руки, Каллахан, — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

— Или что? — он наклонился ближе. Так близко, что его горячее дыхание обожгло губы. — Напишешь разгромную статью о том, как капитан нарушил твое личное пространство?

— Напишу, что ты переоцененный плейбой, который не умеет держать дистанцию.

— Проверь, — шепнул он прямо мне в губы, и его насмешливый тон внезапно сменился чем-то первобытным, темным и совершенно неконтролируемым. — Проверь, Зои. И напиши правду.

Его ладонь легла мне на талию, прижимая к крепкому, твердому как гранит телу, и весь мой цинизм, все мои железные принципы рассыпались в пыль за десятую долю секунды.

Я должна была оттолкнуть его. Должна была рассмеяться ему в лицо и напомнить, что такие, как он, не играют честно.

Вместо этого я вцепилась пальцами в ткань его серой толстовки и потянула на себя.

Мы оба знали правила. Мы оба знали, чем это закончится. И в ту самую ночь мы оба решили, что правила созданы лишь для того, чтобы сжечь их дотла.

ЧАСТЬ I. ПРАВИЛА ИГРЫ И КОНСПИРАЦИЯ

Глава 1. Утренний побег

Зои

У похмелья есть свой особый, ни с чем не сравнимый звук.

Это не звон и не гул, а тяжелая, вибрирующая тишина, которая медленно раскалывает черепную коробку изнутри тупым топором. Следом за звуком всегда приходят запахи: металлический привкус пересохшего рта, приторная сладость выветрившегося пунша и… кедр.

Свежий, горьковатый кедр, влажный лед, дорогой мужской гель для душа и тяжелый, обжигающий аромат чистой, разгоряченной мужской кожи.

Мои веки весили тонну. Комната вокруг плавала в туманном предрассветном сумраке — сквозь тяжелые темно-синие шторы пробивались лишь бледные, холодные полосы осеннего света, рисуя на высоком потолке геометрические тени. Воздух был морозным, спальню явно проветривали перед сном, но под слоями плотного пухового одеяла было невыносимо, жарко до испарины.

И причина этой жары лежала в десяти сантиметрах справа от меня.

Я не повернула голову — инстинкт самосохранения сработал быстрее, заставив меня замереть и превратиться в соляной столб. Медленно, почти не дыша, я скосила глаза.

Первое, во что уткнулся мой взгляд, было широкое, рельефное плечо, усыпанное золотистыми волосками, блестевшими в полосе света. Гладкая, смуглая кожа, пересеченная парой белесых тонких полосок — застарелых следов от хоккейной экипировки. Чуть ниже, вдоль мощных ребер, поднималась и опускалась грудная клетка — глубоко, размеренно, гипнотически.

Человек, занимавший три четверти гигантской кровати размера «king-size», спал на животе, уткнувшись лицом в темно-серую льняную подушку. Простыня сбилась к его бедрам, бесстыдно и щедро открывая идеальную линию позвоночника, переходящую в крепкую поясницу и край подтянутых ягодиц.

Его пшенично-русые волосы были дико взлохмачены — некоторые пряди прилипли к взмокшему затылку, а одна рука, тяжелая, с выступающими венами и мозолистыми от клюшки пальцами, лежала всего в дюйме от моего бедра. На тыльной стороне его ладони темнела свежая ссадина.

Броди. Чертов. Каллахан.

Мое сердце не просто забилось — оно с разбегу врезалось в ребра, выбивая из легких весь кислород.

Боже мой. Господи. Черт возьми. Нет.

Воспоминания накрыли меня с яростью океанской волны, сбивая с ног и лишая ориентации. Тесная полутемная каморка на втором этаже. Грохот басов, пробивающийся сквозь деревянный пол. Холодная стена, в которую он вжал меня своими бедрами. Запах опасности. Его губы — требовательные, горячие, на вкус как чистый яд и запрет. То, как легко он подхватил меня за бедра, словно я ничего не весила, и как мои ногти впивались в его спину, пока он нес меня по коридору в свое крыло дома, шепча в мои губы бессвязные, хриплые, сводящие с ума глупости.

А потом — эта самая кровать. Жадность. Спешка. Звук рвущегося хлопка, тихий стон, сорвавшийся с моих губ, и его руки — везде, на каждом сантиметре моего тела, не оставляющие шанса вспомнить ни о принципах, ни о гордости, ни о том, что этот парень — ходячая катастрофа с капитанской литерой на груди.

Я зажмурилась так сильно, что перед глазами заплясали красные искры.

Ты журналистка, Зои Миллер. Ты рациональный, циничный человек, который планирует выиграть национальную стипендию и уехать из этого захолустья в высшую лигу. Ты не заводишь интрижек с золотыми мальчиками. Ты не просыпаешься в их чертовых постелях.

Но факт оставался фактом: я лежала здесь абсолютно голая, с ломотой в мышцах и горящими от поцелуев губами, пока самый популярный спортсмен университета мирно сопел рядом, заняв почти всё одеяло.

Правило номер один для выживания: беги. Немедленно. До того, как эти чертовы зеленые глаза откроются, на его лице появится победная, самодовольная усмешка, и он произнесет что-то вроде: «Понравилось, Миллер?». От одной мысли об этом мои щеки залило такой волной жара, что комната показалась раскаленной духовкой.

Я медленно, сантиметр за сантиметром, начала высвобождаться из-под пухового кокона. Каждое движение ощущалось как спецоперация по разминированию. Холодный утренний воздух коснулся обнаженной кожи, вызвав мгновенный табун мурашек. Каллахан что-то неразборчиво пробормотал во сне, его пальцы шевельнулись, сжимая край простыни, и я замерла на целых тридцать секунд, боясь даже моргнуть.

Он не проснулся. Только перевернулся на бок, подмяв подушку под щеку, открывая вид на волевую челюсть с темнеющей двухдневной щетиной.

Я бесшумно опустила ноги на пол. Темный деревянный паркет обжег босые ступни ледяным холодом, отрезвляя лучше любого кофе.

Теперь — спасательная операция под кодовым названием «Найди свои вещи».

Спальня Броди Каллахана была гимном небрежной роскоши и спортивного хаоса. Никаких плакатов на стенах, в отличие от комнат первокурсников. Дорогая мебель темного дерева, тяжелый дубовый комод, панорамное окно с видом на заиндевевший сад за домом. В углу, прислоненные к стене, стояли три запасные клюшки с белой изолентой на крюках. На кресле высилась гора из командных толстовок, на комоде валялась россыпь монет, наручные часы со стальным браслетом и неизменные ключи от его машины.

А вот мои вещи… мои вещи превратились в абстрактную инсталляцию по всей площади комнаты.

Мой черный кружевной лифчик сиротливо висел на абажуре прикроватной лампы. Джинсы лежали у порога ванной, вывернутые наизнанку.

Крадучись, как вор в собственном кошмаре, я на цыпочках скользнула по холодному полу. Пол предательски скрипнул под левой пяткой. Звук в утренней тишине показался оглушительным, как выстрел стартового пистолета.

Я затаила дыхание и оглянулась через плечо.

Броди нахмурился во сне, его ресницы дрогнули, но он лишь глубже зарылся лицом в подушку, вытянув длинную мускулистую ногу. На его бедре виднелся темный синяк от шайбы — свежий трофей со вчерашнего победного матча.

Двигайся, Миллер. Быстрее.

Я сдернула лифчик с лампы, лихорадочно натягивая его через голову и едва справляясь с застежкой дрожащими пальцами. Подобрала с пола джинсы, втиснулась в узкие штанины, молясь, чтобы молния не загремела. Мой свитер валялся под кроватью — пришлось опуститься на колени, пытаясь достать его и одновременно не заглянуть под покрывало слишком глубоко, чтобы не встретиться взглядом с забытыми там спортивными трофеями капитана.

Свитер пах им. Тем самым кедром и дымом от камина. Я натянула его через голову, чувствуя, как ткань обнимает ноющие плечи.

Оставались ботинки. Мои тяжелые ботинки на шнуровке стояли у самой двери спальни.

Я подобралась к выходу, подхватила обувь в охапку и уже потянулась к бронзовой ручке двери, как мой взгляд упал на ковер возле кровати. Там, на темном ворсе, поблескивала моя любимая металлическая заколка со стразами — та самая, которую мне подарила Рори, и которой я обычно закалывала непокорные пряди, когда они выбивались из пучка. Она лежала в паре дюймов от свесившейся с кровати руки Броди.

Чтобы забрать ее, нужно было подойти вплотную. Наклониться над ним. Рискнуть всем.

К черту заколку, — панически пронеслось в голове. — Жизнь дороже.

Я бесшумно нажала на ручку двери. Механизм щелкнул тихо, почти незаметно. Проскользнув в узкую щель, я прикрыла за собой дверь спальни и наконец выдохнула воздух, который держала в легких, кажется, целую вечность.

Коридор второго этажа дома «Титанов» напоминал поле боя после химической атаки.

В полумраке тянулся шлейф из разбросанных красных пластиковых стаканчиков, чьих-то брошенных кепок, конфетти и стойкого аромата пива, впитавшегося в ковролин. Из комнаты Коула в конце коридора не доносилось ни звука — там наверняка всё еще спала Рори, укрытая широким крылом своего мрачного хоккеиста. За закрытыми дверями других спален раздавался заливистый храп кого-то из нападающих.

Сжимая ботинки в одной руке и носки в другой, я на цыпочках, крадучись вдоль плинтуса, двинулась к лестнице. Ступеньки скрипели, отзываясь болью в моем пульсирующем виске.

Гостиная на первом этаже выглядела еще живописнее: перевернутые пуфики, гирлянда, свисающая с карниза, и два защитника из второго звена, спавшие прямо на полу, укрывшись одним командным пледом на двоих. Один из них обнимал пустую коробку из-под пиццы, как плюшевого мишку.

В этот момент второй защитник — крепкий второкурсник Робинсон, растянувшийся на полу в одном командном носке, — шумно всхрапнул, приоткрыл мутный со сна глаз и уставился на меня снизу вверх:

— Эй… — прохрипел он заплетающимся языком. — Ты кто вообще такая? Привидение?

Я замерла на одной ноге, прижимая ботинки к груди, и зашипела на него:— Я твой персональный кошмар, Робинсон. Закрой пасть и спи дальше, если не хочешь попасть в мою колонку как парень, который спит в обнимку с картоном из-под пепперони.

Робинсон пьяно моргнул и снова уткнулся носом в ворс ковра:— Пепперони хотя бы не орет за ошибки в защите…

— Вот и женись на ней, — шепотом бросила я, осторожно перешагивая через его лодыжку. — И не вздумай протрезветь до полудня.

Я перешагнула через чьи-то вытянутые ноги в спортивных штанах, проскользнула мимо разгромленной барной стойки и оказалась у массивной дубовой входной двери.

Только здесь, привалившись спиной к холодному дереву, я торопливо натянула носки и влезла в ботинки, даже не пытаясь завязать шнурки — просто запихнула их внутрь. Пальцы нащупали в кармане куртки, висевшей на вешалке у входа, ключи от моей старой «Хонды» и спасительный блокнот. Все на месте. Все под контролем.

Я повернула защелку замка, открыла дверь и выскользнула наружу.

Утренний воздух кампуса ударил в лицо ледяной пощечиной. Влажный, резкий, пахнущий приближающейся зимой и прелыми листьями. Небо над крышами общежитий только начинало светлеть, окрашиваясь в пепельно-розовые тона. Ни одной живой души вокруг — только редкий ветер гонял по пустым дорожкам обрывки праздничных флажков.

Я сбежала по ступеням крыльца, чувствуя, как холодный ветер остужает пылающие щеки. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с остатками алкоголя и диким, необъяснимым триумфом: я сделала это. Я сбежала. Никаких утренних неловкостей, никаких взглядов, никаких разговоров о том, «что это было».

Добежав до своей побитой синей машины, припаркованной через две улицы от капитанского особняка, я захлопнула дверцу, заперлась изнутри и уронила лоб на руль.

Мое отражение в зеркале заднего вида выглядело пугающе: золотистые кудри торчали во все стороны, тушь слегка размазалась под нижними веками, а нижняя губа была припухшей и отчетливо алой от поцелуев. А на ключице, прямо над вырезом свитера, наливался отчетливый, темный след от чужих зубов.

— Идиотка, — вслух прошептала я в тишину салона, заводя чихающий мотор. — Какая же ты безнадежная идиотка, Миллер.

Он капитан команды. Он плейбой, который меняет девушек чаще, чем ленту на клюшках. А ты просто сделала самую большую ошибку в своей студенческой жизни.

Я резко включила печку, сжимая руль побелевшими пальцами, и вдавила педаль газа в пол, уезжая как можно дальше от дома с номером «9».

Я была абсолютно уверена, что смогу сделать вид, будто этой ночи никогда не существовало. Я искренне верила, что держу ситуацию под контролем.

Господи, как же жестоко я ошибалась.

Глава 2. Холодный душ капитана

Броди

Первое, что вернулось ко мне — это боль в правом плече. Привычная, тупая, пульсирующая после того, как в третьем периоде защитник «Северных ястребов» попытался впечатать меня в борт за чужими воротами. Парень забыл, что масса всегда побеждает наглость, и в итоге сам уехал на скамейку штрафников с сотрясением, но моим связкам от этого легче не было.

Второе — это тепло. Тягучее, ленивое, разливающееся по паху и низу живота воспоминание о том, как несколько часов назад мои пальцы сжимали тонкую девичью талию, а в темноте спальни эхом отдавались сдавленные, прерывистые всхлипы удовольствия.

Я улыбнулся в подушку, не открывая глаз.

Черт возьми, эта ночь стоила каждого синяка. Больше чем стоила. Она была как авария на полной скорости — яркая, оглушающая, сминающая к чертовой матери все тормоза. Кто бы мог подумать, что под язвительными репликами, мешковатыми свитерами и вечной красной шапкой самой невыносимой журналистки кампуса прячется такое чистое, неразбавленное пламя.

Я лениво вытянул правую руку, намереваясь сгрести миниатюрное, мягкое тело в охапку, подмять под себя и продолжить начатое в четыре утра. Моя ладонь нащупала простыню.

Пусто.

И не просто пусто — холодно. Ткань подо мной давно остыла.

Я резко распахнул глаза. Резкий утренний свет резанул по зрачкам, заставив поморщиться.

Я перевернулся на спину, оглядывая спальню. Никаких следов. Ни шороха в ванной, ни звука льющейся воды, ни брошенного на кресло шарфа. Одежда, которую я лично срывал с нее вчера ночью с таким нетерпением, будто от этого зависела моя жизнь, исчезла с пола без остатка.

Дверь спальни была приоткрыта на пару дюймов.

— Миллер? — мой голос прозвучал хрипло, растрепанно со сна.

Тишина. Только мерное гудение вентиляции и скрип половиц где-то на первом этаже.

Я сел на кровати, спустив ноги на паркет и запустив пятерню в растрепанные волосы. По вискам мягко стучало похмелье, но уязвленное самолюбие ударило по мозгам куда сильнее любого алкоголя.

Она сбежала.

Зои Миллер сбежала из моей постели на рассвете.

Я уставился на пустое место рядом с собой, чувствуя, как внутри закипает нелепая, абсурдная злость. Девушки не сбегали от Броди Каллахана. Обычно всё происходило с точностью до наоборот: это мне приходилось к десяти утра деликатно намекать на утренний лед, заказывать чертово такси, варить кофе и натягивать ту самую вежливую капитанскую улыбку, которая говорила: «Было здорово, детка, но продолжения не будет».

А эта девчонка… она испарилась, как чертов призрак. Словно я был для нее случайным промахом, грязным пятном в идеальном ежедневнике, которое нужно срочно стереть и забыть.

В грудь кольнуло что-то острое. Я опустил взгляд на подушку.

На темно-сером льне, прямо там, где еще недавно лежали ее растрепанные золотистые кудри, поблескивала металлическая заколка. Дешевые стеклянные стразы, серебристый зажим. Я протянул руку и поднял ее. Вещица была крошечной, почти невесомой на моей широкой мозолистой ладони.

Она всё еще пахла ею — мандаринами, свежей бумагой и каким-то сладковато-пряным кремом.

Я сжал заколку в кулаке так, что металл впился в кожу, и не сдержал кривой усмешки.

Думаешь, сможешь просто захлопнуть дверь и сделать вид, что ничего не было, Миллер? Плохо же ты меня знаешь.

В дверь спальни забарабанили с такой силой, будто за ней стоял отряд спецназа с тараном.

— Каллахан, поднимай свою задницу! Десять минут, или я уеду на арену без тебя и скажу Дженкинсу, что ты сдох от сифилиса!

Голос Коула Мерсера был способен воскрешать мертвых — или окончательно их добивать. Низкий, глухой, не знающий пощады с раннего утра.

— Заткнись, Мерсер! — рявкнул я, пряча заколку в ящик прикроватной тумбочки и натягивая серые спортивки, брошенные на спинку кровати. — Открыто!

Дверь распахнулась, и в комнату шагнул Коул. В отличие от меня, выглядел он так, будто провел ночь в санатории, а не на самой дикой пьянке семестра: свежий, в темном командном худи, с идеально уложенными темными волосами и огромной термокружкой в руках. Правда, на шее у него, прямо над воротом, виднелась крошечная царапина — Рори явно не давала ему спуску, даже когда они оставались наедине.

Коул окинул мою развороченную кровать тяжелым, сканирующим взглядом, задержался на помятых простынях, затем перевел глаза на меня. Его губы едва заметно дернулись.

— Судя по виду, тебя переехал грузовик.

— Я в полном порядке, — огрызнулся я, поднимаясь на ноги и потягиваясь. Спина отозвалась ноющей судорогой.

Коул хмыкнул, сделал глоток из кружки и прислонился плечом к дверному косяку:

— Двадцать минут назад синяя развалюха вылетела с нашей подъездной дорожки так, будто за рулем сидел каскадер, спасающийся от мафии. Глушитель этой колымаги разбудил Рори.

Я замер, делая вид, что очень занят поиском чистой футболки в комоде.

— И что?

— И то, Каллахан. Я знаю только одну машину на этом кампусе, которая звучит как умирающий трактор. Она принадлежит Зои.

Коул сделал паузу, буравя меня своим фирменным взглядом «Жнеца», от которого у нападающих соперника подгибались колени на вбрасывании.

— Ты спал с лучшей подругой моей девушки? Серьезно?

— Мы просто… зависли после вечеринки, — соврал я, натягивая черную хлопковую футболку через голову. Ткань обожгла свежие царапины на лопатках. Черт. Она расписалась на моей спине, как на чертовом контракте.

— «Зависли»? — Коул скептически изогнул бровь. — Каллахан, ты можешь дурить первокурсниц своей улыбкой, но не меня. Миллер тебя терпеть не может. Она полгода ходит за нашей командой и вынюхивает грязь для своей газетенки. Если ты впутал ее в свое дерьмо…

— Ничего я не впутывал! — взорвался я, разворачиваясь к нему. — Она взрослая девочка, Мерсер. Это была одна ночь. Никаких драм. Никаких обязательств. Все довольны.

Коул Мерсер медленно отпил кофе из кружки и смерил меня тяжелым, немигающим взглядом «Жнеца»:— «Довольны»? — с ядовитым спокойствием переспросил он. — Каллахан, ты стоишь посреди комнаты в одних боксерах и выглядишь так, будто тебя только что бросили у алтаря в Лас-Вегасе.

— Никто меня не бросал! — огрызнулся я, сжимая в кулаке найденную футболку.

— Конечно, — хмыкнул Коул, кивнув на кровать. — Именно поэтому ты последние пять минут гипнотизируешь пустую подушку с мордой побитого лабрадора.

— Я просто не выспался, Мерсер. Отвали.

— Ну да, охотно верю, — Коул усмехнулся в бороду. — А синяя колымага сорвалась с нашей парковки со скоростью звука исключительно потому, что Миллер дико опаздывала на утреннюю мессу.

— Пошел к черту, Коул, — процедил я сквозь зубы.

— Она уехала отсюда так, будто дом заминирован, а ты стоишь посреди комнаты со взглядом брошенного щенка, — ровно констатировал Коул, абсолютно не впечатленный моей вспышкой. — Если Рори узнает, что ты обидел Зои, спать на диване будешь ты. Потому что меня она выставит из спальни за компанию.

— Никого я не обижал, — процедил я сквозь зубы, хватая полотенце. — Дай мне пять минут на душ.

— Три минуты. Дженкинс сегодня не в духе. До него дошли слухи о комиссии лиги, так что он будет гонять нас до кровавой рвоты.

Коул развернулся и пошел по коридору, но на пороге притормозил и бросил через плечо:

— И да, Каллахан. Замажь шею. У тебя там засос размером с шайбу. Будет неловко, если скауты из «Бостона» решат, что капитан перед драфтом увлекся вампирами.

Дверь за ним захлопнулась.

— Пошел ты, Мерсер, — пробормотал я в пустоту.

Я зашел в ванную, включил ледяную воду и уперся руками в края мраморной раковины, глядя в запотевающее зеркало.

Коул был прав. Слева на шее, аккурат под челюстью, алел четкий, дерзкий след зубов. Я коснулся его подушечками пальцев. Кожу обожгло фантомным воспоминанием: ее горячее дыхание, ее пальцы, запутавшиеся в моих волосах, ее сдавленный стон: «Не смей смеяться надо мной, Каллахан».

Я чертыхнулся и шагнул под ледяные струи душа.

Вода обожгла кожу, выбивая дурь из головы. Мне нужно было собраться. На носу драфт. Отец звонит каждые сорок восемь часов, напоминая, что третье место в списке проспектов — это позор для семьи Каллахан, а второе — утешительный приз для лузеров. Тренер Дженкинс ждет лидерства. Команда ждет побед. Мэйси… черт, Мэйси уже здесь, на кампусе, и мне нужно убедиться, что моя взбалмошная сестра не наломает дров в первую же неделю.

У меня не было времени думать о светловолосой фурии с диктофоном.

Это был просто секс по пьяни. Физиология. Сброс напряжения после тяжелой игры. Сегодня на утреннем раскате я выброшу ее из головы.

Я выключил воду, вытерся жестким полотенцем и вышел обратно в спальню. Мой взгляд невольно метнулся к тумбочке, где лежала ее дурацкая заколка со стразами.

«Никаких обязательств, Миллер», — мысленно повторил я, натягивая командный бомбер с нашивкой «C» на груди. — «Ты сама это начала. Сама и расхлебывай».

Но глубоко внутри, там, куда не проникали ледяные струи душа и голос разума, холодное предчувствие шептало: спокойная жизнь капитана «Титанов» закончилась в ту самую секунду, когда Зои Миллер переступила порог этой спальни.

Глава 3. Сделка с дьяволом

Зои

Если ад существует, он выглядит в точности как редакция The Campus Herald в понедельник утром: запах дешевого пережженного кофе из капельной кофеварки, бесконечный треск механических клавиатур, заваленные черновиками столы и неоновые трубки под потолком, которые гудят на одной противной ноте, ввинчиваясь прямо в виски.

Особенно когда твои виски и без того готовы расколоться на сотню мелких осколков.

Я сидела за своим рабочим столом в самом углу опенспейса, стянув с головы фирменную красную вязаную шапку с помпоном и бросив ее поверх пожелтевшей стопки прошлогодних номеров газеты. Мои золотисто-светлые кудри, еще хранившие следы утренней паники, сырого ветра и безумной ночи, торчали во все стороны. Я привычным, отработанным до автоматизма жестом скрутила их на макушке в тугой небрежный узел, нащупала в пластиковом органайзере две шариковые ручки с черными колпачками и крест-накрест вонзила их в волосы вместо шпилек. Конструкция держалась на честном слове и моем упрямстве — впрочем, как и всё мое хрупкое душевное равновесие за последние двенадцать часов.

Воротник укороченной джинсовой куртки я натянула повыше, плотно прижав его к горлу. Зудящий след от зубов Броди на левой ключице под тонкой черной водолазкой горел так, словно капитан «Титанов» всё еще стоял за моей спиной, обжигая шею своим тяжелым, хриплым дыханием.

Выброси его из головы, Миллер. Сотри. Забудь. Это был программный сбой. Разовая ошибка системы.

Я сделала жадный глоток из картонного стаканчика. Горький, обжигающий эспрессо немного разогнал похмельный туман. В левой руке я нервно перекатывала черный прямоугольник своего диктофона, ощущая пальцами холодный ребристый пластик.

На экране смартфона в чехле со стразами высветилось входящее сообщение от Рори:

«Ты куда испарилась на рассвете? Коул сказал, что твоя колымага вылетела со двора так, будто за тобой гналась полиция. Ты жива вообще? Отзовись, я волнуюсь».

Пальцы замерли над сенсорным стеклом.

Рори знала меня лучше, чем кто-либо на этой планете. Она потеряла способность говорить год назад, но за время своей тишины научилась сканировать людей быстрее и точнее любого рентгеновского аппарата. Если я напишу хоть одно неверное слово, она сложит два и два раньше, чем Коул прикончит утренний кофе. А если Мерсер узнает правду, он первым делом вытрясет душу из своего капитана, после чего кампус станет зоной боевых действий.

Я торопливо отстучала ответ:

«Жива, всё нормально! Срочный вызов в редакцию, Маркус устроил утреннюю истерику. Вечером забегу к вам, честно-честно!»

Ложь кольнула кончики пальцев мерзким холодом. Признаться подруге, что я проснулась абсолютно голой в постели Броди Каллахана, было выше моих сил.

— Миллер! Оторви задницу от стула и зайди ко мне. Сейчас же.

Из стеклянного аквариума кабинета в конце зала раздался резкий, дребезжащий голос.

Маркус Вэн. Главный редактор The Campus Herald, пятикурсник с манией величия, идеальным пробором и вечно выглаженными воротничками рубашек Ralph Lauren, купленных на бездонные чеки папочки-корпоративного юриста. Маркус искренне полагал, что наша университетская газета — это восточноамериканское бюро The Athletic, а сам он — непризнанный гений спортивной расследовательской журналистики, временно сосланный к студентам.

Я тяжело выдохнула, спрятала диктофон в глубокий карман куртки, подхватила потрепанный блокнот с логотипом команды и поднялась. Узкие черные лосины и мягкие кроссовки позволяли двигаться абсолютно бесшумно, но Маркус поднял взгляд от экрана макбука ровно в ту секунду, когда я толкнула тяжелую стеклянную дверь.

— Закрой плотнее, — бросил он, даже не утруждая себя приветствием.

Я прикрыла дверь до щелчка, демонстративно прислонилась бедром к краю полированного деревянного стола и скрестила руки на груди. Моя лучшая защита — непробиваемый сарказм и ледяной прищур зеленых глаз — включилась автоматически.

— Надеюсь, ты оторвал меня от работы, чтобы подписать заявку на национальный грант The Athletic, Маркус? Дедлайн подачи портфолио в пятницу. Мне нужна твоя подпись как главного редактора и официальная характеристика.

Маркус медленно откинулся на спинку дорогого кожаного кресла, переплетя холеные пальцы в замок. На его тонких губах заиграла та самая самодовольная, маслянистая улыбка, от которой у меня внутри всё мгновенно натянулось, как тетива перед выстрелом.

— Твоя заявка, Зои. Разумеется. Я перечитал твое портфолио сегодня утром. Прекрасные репортажи. Отточенный слог. Твое интервью с тренером женской сборной по плаванию вышло... на редкость милым.

— Выкладывай свое «но», Маркус, — отрезала я, не собираясь тратить драгоценные нервы на его словесный балет. — У меня нет времени ходить вокруг да около.

Маркус манерно поправил манжет своей накрахмаленной рубашки и скривился, глядя на меня сверху вниз:

— Знаешь, Зои, в спортивной журналистике женская эмоциональность часто мешает видеть общую картину. Тебе не хватает лоска.

Я демонстративно скрестила руки на груди и приподняла бровь:— А тебе не хватает базовых знаний о хоккее, Маркус.

— Прости, что? — нахмурился редактор, явно не ожидая отпора.

— То, что слышал, — отрезала я. — На прошлой неделе ты назвал синюю линию «той синенькой полосочкой посреди площадки», а вратарскую трапецию перепутал с фигурой из школьной геометрии. Так что давай опустим твои лекции о лоске и перейдем к делу, пока я не начала экзаменовать тебя на знание правил проброса.

— Но этого мало, — жестко отчеканил он, подавшись вперед всем корпусом. — Для студенческой стенгазеты твои материалы безупречны. Для попадания на главную спортивную стажировку страны — пустышка. В The Athletic не ждут прилежных девочек-хроникёров, которые аккуратно считают забитые шайбы и цитируют протокольные фразы Дженкинса. Им нужна кровь, Миллер. Им нужен нерв. Настоящий скандал.

— Моя аналитика тактики «Титанов» при игре в меньшинстве — самый читаемый спортивный материал на нашем сайте за прошлый месяц, — напомнила я, чувствуя, как внутри разгорается опасное, злое пламя.

— Плевать на тактику! — Маркус скривился, словно надкусил незрелый лимон. — Кого колышет тактика, кроме пары сотен гиков? Ты вообще слышишь, о чем говорят в кулуарах последние две недели? Слухи об инспекции из Студенческой лиги. Шепотки о том, что наши непобедимые мальчики в третьих периодах летают по льду подозрительно бодро. Что в раздевалке гуляет рецептурная фарма, а тренерский штаб аккуратно прикрывает это дерьмо, чтобы протащить команду в Frozen Four и выгодно продать лица парней на предстоящем драфте.

Мое сердце пропустило глухой, тяжелый удар.

Перед глазами тут же вспыхнул ночной сумрак спальни Броди. Запах кедра. Его широкие ладони, сбитые костяшки пальцев, темные синяки от шайб на бедрах. Каллахан мог быть заносчивым, самовлюбленным плейбоем, который менял девушек как перчатки, но трусом или жуликом он не был никогда. На льду он пахал как проклятый, подставляясь под удары ради каждого сантиметра площадки. Точно так же, как и Мерсер.

Мысль о том, что эти парни могут жрать запрещенные стимуляторы, вызывала внутренний протест.

— Это бессмысленные сплетни с анонимных университетских веток, Маркус, — холодно парировала я. — Банальная зависть конкурентов из Мичигана после того, как Броди раскатал их в щепки. У нас нет ни единого прямого доказательства.

— Вот именно поэтому ты их и добудешь, — Маркус выдвинул верхний ящик стола и с глухим стуком швырнул передо мной толстую белую папку с золотым тиснением университета. На титульном листе черным маркером было выведено: «Спецпроект: Закрытый лед».

Я нахмурилась: — Что это?

— Деканат дал добро на расширенный проект к столетию спортивной программы. Полный карт-бланш для прессы. Допуск на закрытые утренние тренировки, совместные выезды, раздевалки, клубный автобус. Ректорат ждет глянцевую жвачку о героях кампуса, которую можно продать спонсорам. А я жду от тебя бомбу, которая взорвет эту лигу к чертям собачьим.

Маркус постучал кончиком дорогой ручки по картонной обложке: — Ты пойдешь с ними до самого финала. Напишешь цикл из четырех репортажей о темной изнанке «Титанов». Деньги, драки за закрытыми дверями, вечеринки, таблетки. Ты выпотрошишь их идеальные золотые свитера наизнанку. Найдешь источник слухов о стимуляторах. Выяснишь, чем именно они накачивают себя перед решающими сиренами.

— Нет, — отрезала я, отталкиваясь ладонями от столешницы. — Я спортивный журналист, а не бульварная ищейка. Если там действительно есть нарушения, этим должна заниматься комиссия лиги и антидопинговый комитет, а не студентка с блокнотом наперевес. Я не стану рыться в чужих аптечках ради твоих кликов и дешевого хайпа.

— Вот как? — Маркус медленно изогнул бровь, и в его глазах блеснул неприкрытый, расчетливый яд. Он неторопливо пододвинул к себе другой лист бумаги — официальный бланк рекомендации для гранта The Athletic, где в правом верхнем углу красовалась моя фотография. — Какая принципиальность, Зои. Прямо слезы умиления наворачиваются. Вот только у меня на столе лежит еще одна заявка на этот грант. От Брайана с выпускного курса. У парня, конечно, нет твоего таланта, но зато у него нет дурацких моральных принципов. Он напишет всё, что я прикажу, и глазом не моргнет.

Воздух в кабинете словно заледенел, превратившись в колючее стекло.

— Ты шантажируешь меня? — мой голос упал почти до шепота, но в нем зазвенела такая ярость, что Маркус невольно вжался в кресло.

— Я делаю тебе деловое предложение, Миллер, — мягко, с омерзительной снисходительностью процедил он. — Ты берешь этот проект. Ты едешь с ними на выездную серию в этот четверг. Ты приносишь мне материал, который гарантированно обеспечит тебе национальную победу. Ни одно крупное спортивное издание в стране не откажет девушке, вскрывшей допинговую схему в топ-дивизионе. Либо… твое место занимает Брайан, а твое резюме отправляется в шредер прямо сейчас. Выбирай сама.

Мои пальцы сжались в кулаки с такой силой, что ногти болезненно впились в ладони. В груди всё кипело от бессильного бешенства.

Три года. Три чертовых года бессонных ночей, отчетов с матчей с температурой под сорок, снисходительных ухмылок двухметровых громил, уверенных, что блондинка ростом метр шестьдесят годится только для группы поддержки. Этот грант был моим единственным шансом выбраться отсюда, встать на ноги и доказать отцу, что спортивная журналистика — это мое призвание, а не пустая блажь.

И этот слизняк держал мое будущее мертвой хваткой.

— Кто дал согласие на доступ журналиста внутрь команды? — сквозь зубы спросила я. — Дженкинс ненавидит репортеров. Он скорее скормит меня заливочной машине, чем подпустит к своим игрокам.

Маркус торжествующе осклабился: — Ректор лично провел беседу с тренером. Дженкинс скрипел зубами, но согласился при одном жестком условии: за тобой будет неотступно закреплен один из старших игроков. Чтобы ты не совала свой нос под коньки и не мешала тренировочному процессу.

У меня внутри шевельнулось дурное, липкое предчувствие. — И кто эта нянька?

Маркус снова постучал ручкой по папке: — А ты как думаешь? Их капитан. Броди Каллахан лично вызвался присмотреть за прессой. Сказал, что с огромным удовольствием покажет нашей лучшей журналистке всё, что ее интересует. От и до.

Внутри меня будто оборвался трос скоростного лифта.

Броди. Вызвался сам.

Он знал. Каким-то непостижимым образом он уже был в курсе этой сделки, пока я в панике собирала свои шмотки по его спальне на рассвете. Это была не случайность. Это была его игра. Ответный ход плейбоя за то, что я посмела сбежать от него первой.

Я медленно протянула руку, схватила со стола белую папку и сжала ее так, что плотный картон хрустнул под пальцами. Мои зеленые глаза встретились со взглядом Маркуса — и на этот раз в них не осталось ни тени сомнения. Только чистая, холодная ярость.

— Цикл из четырех статей, — отчеканила я каждое слово. — И если там нет нарушений, Маркус, я напишу чистую правду. И ты напечатаешь ее без единой своей правки. А в пятницу утром твое подписанное рекомендательное письмо ляжет мне на стол. Ты понял меня?

— Договорились, Миллер, — он расплылся в улыбке и протянул руку для рукопожатия.

Я демонстративно проигнорировала его жест, развернулась на пятках и толкнула стеклянную дверь с такой силой, что та жалобно зазвенела в раме.

Выйдя в душный коридор редакции, я натянула красную шапку глубже на лоб, скрывая горящие виски. Сердце колотилось в горле тяжелыми, глухими ударами.

Мне предстояло провести ближайшие недели нос к носу с человеком, который помнил каждую родинку на моем теле, чьи следы на моей коже горели огнем под одеждой, и чью карьеру я, возможно, должна была похоронить своими собственными руками.

Я крепче прижала папку к груди, чувствуя, как диктофон в кармане приятно холодит бедро.

Ну что ж, капитан Каллахан. Ты сам напросился на эту партию. Посмотрим, чьи правила сломаются первыми.

Глава 4. Проблема по имени Мэйси

Броди

Запах арены в понедельник утром невозможно спутать ни с чем во Вселенной.

Это не просто холод — это густая, въедливая взвесь из сухого морозного озона, свежесрезанной ледовой стружки, резины от шайб и тяжелого, застарелого запаха мокрой защитной экипировки, пропитавшей шершавые деревянные стены сушилки. Когда дышишь этим с шести лет, легкие привыкают реагировать на этот воздух быстрее, чем мозг успевает сварить первую чашку кофе: пульс подскакивает до сотни, плечи непроизвольно расправляются, а в пальцах появляется знакомый голодный зуд.

Я сидел на деревянной лавке перед своим шкафчиком в углу раздевалки «Титанов». Над головой, прямо над крючками для амуниции, блестела приклеенная металлическая пластина с выгравированным именем: CALLAHAN #9. Рядом алела вышитая вручную нашивка — белая литера «C», которую тренер Дженкинс бросил мне на колени перед началом сезона со словами: «Если облажаешься с дисциплиной, Каллахан, я лично сорву ее вместе с твоим мясом».

Вокруг меня кипел привычный, размеренный утренний ад.

Мэтт Донован — наш двухметровый непробиваемый голкипер — сидел на соседней скамейке в одних компрессионных шортах, методично, дюйм за дюймом, наматывал на черенок клюшки белый рифленый пластырь, не поднимая головы и не проронив за последние сорок минут ни единого слова. Для Мэтта мир делился на две категории: то, что летит в створ ворот, и всё остальное, не заслуживающее внимания. Чуть дальше по проходу Коул Мерсер молча перешнуровывал свои коньки «Bauer», затягивая вощеные шнурки с такой нечеловеческой силой, будто пытался переломить сухожилия, а на его широкой спине играли рельефные тени от неоновых ламп под потолком.

Картер, затягивавший шнурки на соседней скамейке, повернулся к нашему вратарю:— Слышь, Донован, скажи честно: ты хоть раз в жизни улыбался? Ну, например, когда щенка увидел или когда сопернику ключицу в щепки разнесли?

Мэтт Донован даже не поднял головы, методично разглаживая слой белой ленты на черенке клюшки:— Я обязательно улыбнусь, Картер. В тот самый день, когда ты научишься не привозить контратаки два в одного в наши ворота.

— То есть никогда? — заржал защитник из второго звена с дальнего конца скамейки.

— Ты сам ответил на свой вопрос, — глухо бросил Мэтт, перекусывая ленту зубами.

— Закрой рот и мотай щитки.

Я уже натянул термобелье, серые хлопковые штаны и застегивал наколенники, когда смартфон, лежавший на скамейке рядом с рулоном черной изоленты, ожил.

Он не завибрировал весело, не издал мелодичную трель. Он зарычал.

Короткая, глухая, вибрирующая дробь на полированном дереве лавки заставила меня замереть. На черном стекле высветилось имя, от одного взгляда на которое в горле моментально встал сухой колючий ком:

АРТУР КАЛЛАХАН

Коул, сидевший напротив, даже не поднял головы, но его пальцы на шнурках на долю секунды замерли. В раздевалке все знали, кто такой Артур Каллахан. Легенда «Бостон Брюинз», трехкратный обладатель Кубка Стэнли, человек с титановыми пластинами в коленях и гранитным надгробием вместо сердца. Человек, для которого серебряная медаль сына в детском турнире в двенадцать лет означала неделю тренировок на выживание в неотапливаемом гараже.

Я сжал зубы, чувствуя, как свежая ссадина на скуле отозвалась резкой вспышкой боли. Медленно провел пальцем по экрану, поднося телефон к уху.

— Да, отец.

В трубке не было шума. Ни радио, ни музыки, ни дыхания — только кристальная, стерильная тишина его кабинета в загородном поместье в Массачусетсе.

— Твое звено вчера пропустило шайбу во втором периоде, — голос Артура звучал ровно, сухо, без малейшей эмоциональной окраски, как зачитываемый судьей смертный приговор. — Позиционная ошибка на синей линии. Ты засмотрелся на чужого центрального и оставил правый фланг открытым. Если ты повторишь этот цирк на глазах скаутов «Монреаля» через месяц, на драфте тебя скинут в третий раунд. Ты меня услышал, Броди?

Я прикрыл глаза, шумно втягивая носом ледяной воздух раздевалки. В висках тяжело застучала кровь. Мне было двадцать два года, я был капитаном команды из первого дивизиона NCAA, меня признавали лучшим ассистентом лиги, но в телефонных разговорах с отцом я каждый раз снова превращался в перепуганного десятилетнего пацана с тяжелыми щитками на худых ногах.

— Мы выиграли со счетом четыре-один, — спокойно произнес я, стараясь, чтобы ни одна связка в голосе не выдала бешенства. — Я отдал три голевые передачи.

— Меня не интересуют твои подачки со скамейки, когда защита превращается в решето, — безжалостно отрезал Артур. — Победа над второсортным колледжем ничего не стоит. Запомни это. Твой дед играл с переломом ключицы и не жаловался. Я в твоем возрасте уже подписал предварительный контракт. А ты до сих пор красуешься перед студенточками и раздаешь фанатские автографы.

Я молчал, стискивая телефон так, что пластиковый чехол затрещал под пальцами. Возражать было бессмысленно — это всё равно что пытаться остановить бульдозер голой ладонью.

— Я звоню не ради разбора твоих детских ошибок, — после паузы продолжил отец. Тон его стал еще холоднее, приобретя отчетливый стальной оттенок. — Твоя сестра.

Мои плечи мгновенно окаменели. — Что с Мэйси?

— Эта неблагодарная девчонка забрала документы из подготовительного колледжа бизнеса в Бостоне, — Артур даже не пытался скрыть брезгливого презрения. — Собрала свои манатки, погрузила холсты в машину и вчера вечером укатила в твой университет. Она заявила матери, что зачислена на первый курс факультета изящных искусств. Живопись. Чертова мазня красками.

Я медленно выдохнул через нос.

Мэйси. Черт бы побрал твое упрямство, мелкая. Она сделала это. Она всё-таки пошла против него открыто.

— Отец, она мечтала рисовать с детства...

— В нашей семье никто не тратит жизнь на мазню! — голос Артура впервые за весь разговор налился глухим рыком. — Фамилия Каллахан открывает двери в спорте и в большом бизнесе. Если она думает, что я стану оплачивать ее причуды и богемные попойки в студенческой общаге, она глубоко заблуждается. Я заморозил ее трастовый фонд. Карты заблокированы с сегодняшнего утра.

— Ты сделал что?! — я вскочил на ноги, задев плечом подвешенный шлем. Шлем глухо ударился о дерево. Несколько парней во главе с Мэттом на секунду подняли глаза, но быстро сделали вид, что поглощены экипировкой.

— Я преподал ей урок, — невозмутимо парировал отец. — Она продержится без денег ровно две недели. Попробует жить на студенческую подачку, жрать дешевую лапшу и приползет обратно на коленях, готовая учиться там, где я скажу. А твоя задача, Броди — не вмешиваться.

Артур сделал тяжелую, давящую паузу, в которой отчетливо слышался приговор: — Ты не дашь ей ни цента. Ты не пустишь ее в свой дом. Ты не станешь сопливой нянькой для девчонки, которая плюнула мне в лицо. Если я узнаю, что ты оплачиваешь ее счета, Каллахан, я позабочусь о том, чтобы звонок руководству «Брюинз» навсегда закрыл для тебя драфт в оригинальной шестерке. Ты меня понял?

— Она твоя дочь, — глухо выдавил я сквозь сжатые челюсти.

— Она упрямая дура, которую нужно сломать, пока она не сломала себе жизнь, — сухо бросил отец. — Сфокусируйся на хоккее. В четверг у вас выезд в Мичиган. Если я увижу на льду такую же вялую игру в большинстве — разговор будет другим.

Короткие гудки отбоя ударили по перепонкам, как удар шайбой в плексиглас.

Я медленно опустил руку с телефоном. Дыхание сбилось, в висках молотило, а кулаки тряслись от такой дикой, концентрированной ярости, что мне стоило колоссальных усилий не разнести экран смартфона об угол железного шкафчика.

— Что старик? — тихо спросил Коул, не поднимая глаз от шнурков.

— Как обычно, — процедил я, снова опускаясь на лавку и запуская пальцы в растрепанные волосы. — Учит жизни и угрожает переломать ноги.

— Мэйси здесь? — Мерсер знал мою семью не хуже меня самого. Мы играли в одном звене с шестнадцати лет, и он прекрасно помнил те дни, когда Артур запирал меня на арене до полуночи, заставляя бросать по пустым воротам сотни шайб подряд.

— Приехала вчера. Заселилась в общежитие искусств. Старик перекрыл ей все счета. Заблокировал кредитки. Хочет взять ее измором.

Мэтт Донован на соседней скамейке наконец оторвался от своей клюшки, медленно моргнул светлыми, не выражающими ни единой эмоции глазами и бросил глухим басом: — Девчонке восемнадцать. Общага художников — это кошмар. Там вечный притон и оргии на крыше каждые выходные. Долго она там не протянет.

— Спасибо за поддержку, Донован, ты невероятно тактичен, — огрызнулся я, потирая ноющую переносицу.

Мэтт был прав. До чертиков, до тошноты прав. Мэйси была талантливой, яркой и совершенно неуправляемой. В ней бурлила та же безумная каллахановская кровь, что и во мне, только я с детства сливал ее в яростные силовые приемы и разбитые губы соперников на льду, а она — в бунты, кричащие цвета на холстах и дурные компании, где искала признания, которого никогда не видела дома. Если оставить ее одну на кампусе без гроша в кармане, хищники из университетских братств разорвут ее на куски за первую же неделю.

Я полез в карман тренировочных штанов, вытащил ключи от машины и набрал ее номер. Гудки шли бесконечно долго. На седьмом щелчке в трубке раздался прерывистый, запыхавшийся голос, заглушаемый фоновым грохотом инди-рока:

— Если это снова отец с лекцией о семейных ценностях, то передай ему, что я скорее продам почку, чем вернусь в Бостон!

— Мэйси, это я, — резко оборвал я ее тираду.

Музыка на заднем плане стала чуть тише. — Броди? Ты... ты уже знаешь?

— Знаю ли я, что моя младшая сестра устроила революцию и сидит на кампусе без единого доллара на еду? Да, Мэйс, до меня дошли слухи. Где ты?

— В корпусе Б, комната 314, — в ее голосе прорезалась привычная ершистая броня, за которой я безошибочно расслышал дрожь подступающей паники. — И со мной всё в порядке, ясно? Я взрослая. Я сама могу о себе позаботиться. Мне не нужны подачки от него, и тебе не нужно лезть в мои дела.

— Заткнись и сиди в комнате, — жестко приказал я. — У меня сейчас утренний раскат. Через два часа я буду у тебя. И если я увижу рядом с тобой хоть одного мутного типа — я намотаю его кишки на клюшку. Поняла меня?

— Ты тиран, Броди! Весь в папочку! — выкрикнула она и швырнула трубку.

Я замер, глядя на погасший экран. Слова сестры обожгли сильнее, чем удары отца. «Весь в папочку». Худшее, что можно было сказать мне в лицо.

— Каллахан! — тяжелая дверь тренерской распахнулась с грохотом, заставив вздрогнуть всю раздевалку.

На пороге стоял тренер Дженкинс. Седой, приземистый, с вечным свистком на шее и лицом человека, который только что узнал о конце света. В руках он сжимал официальную папку деканата с гербовой печатью.

— Поднимай задницу и дуй ко мне в кабинет. Живо.

Я переглянулся с Коулом. Тот лишь молча пожал плечами, натягивая игровой свитер.

Я поднялся, поправил лямки щитков и шагнул за тренером в тесную каморку, где пахло крепким кофе и мазью от растяжений. Дженкинс захлопнул дверь, обошел массивный заваленный бумагами стол и грузно опустился в скрипнувшее кресло.

— У меня для тебя потрясающие новости, капитан, — в голосе старика сквозил неприкрытый сарказм. — Ректорат продал нас с потрохами.

— В каком смысле? — нахмурился я.

— В прямом. Столетие спортивной программы, бла-бла-бла, открытость для студенческого сообщества. Деканат утвердил спецпроект для университетской газеты. Полный закрытый доступ. Раздевалка, выездные матчи, командный автобус, закрытые тренировки по четвергам.

Внутри меня шевельнулось нехорошее, липкое предчувствие. — Пресса? Дженкинс, вы же сами говорили, что журналисты в раздевалке — это табу. Они будут лезть под ноги, сбивать парней с фокуса перед плей-офф...

— Ты думаешь, я в восторге от этой херни?! — рявкнул Дженкинс, хлопнув ладонью по столу так, что карандашница подпрыгнула. — Меня поставили перед фактом: либо мы пускаем репортера, либо спортивный бюджет урезают на двадцать процентов, и мы поедем на Frozen Four на чертовом рейсовом автобусе! Но я выбил условие. За этой ищейкой будет закреплен сопровождающий. Тот, кто будет следить, чтобы она не совала свой нос туда, куда не просят, и не отвлекала команду.

Дженкинс поднял на меня тяжелый, немигающий взгляд из-под кустистых седых бровей: — Ты капитан, Каллахан. Это твоя головная боль.

Я замер. Воздух в тесном кабинете словно выкачали насосом. — Кто?

Дженкинс открыл папку и зачитал с листа, поморщившись: — Зои Миллер. Журфак, четвертый курс. Острая на язык девка, вечно крутится возле скамейки. Знаешь такую?

Мое сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеное, глухое пике.

Зои Миллер.

Перед глазами мгновенно вспыхнуло утреннее солнце, холодная пустая простыня рядом со мной и крошечная заколка со стразами, спрятанная в ящике моей тумбочки. Ее запах. Ее побег на рассвете. Ее горячая, сводящая с ума кожа, на которой я оставил свои следы всего несколько часов назад.

Она сбежала от меня, думая, что вычеркнула эту ночь из жизни. А судьба швырнула ее обратно мне в руки — с официальным разрешением от деканата не отходить от меня ни на шаг.

Губы сами собой расползлись в медленной, хищной капитанской усмешке. Той самой, от которой у судей на льду начинали дергаться веки.

— Знаю, тренер, — протянул я, лениво крутя на пальце кольцо с ключами от купе. — Прекрасно знаю.

Дженкинс подозрительно прищурился, глядя на мою улыбку: — Не скалься, Каллахан. Держи ее на коротком поводке. Если эта пиранья накопает хоть грамм грязи перед драфтом — я лично спущу с тебя шкуру.

— Не беспокойтесь, тренер, — я шагнул к двери, чувствуя, как в крови закипает чистый, концентрированный адреналин, смывая и похмелье, и тяжесть отцовского звонка. — Я прослежу за ней так, что она даже вздохнуть без моего разрешения не сможет.

Я вышел из тренерской, бросив взгляд на часы на стене.

Через сорок минут начиналась открытая часть утренней тренировки. А значит, Зои Миллер скоро появится у ледового борта — в своей дурацкой красной шапке, с диктофоном наперевес и святой уверенностью в том, что она контролирует эту игру.

Она думала, что сбежала. Она забыла, что на этом льду правила устанавливаю я.

Глава 5. Столкновение у льда

Зои

Университетский ледовый комплекс «Титанов» напоминал гигантский бетонный саркофаг, в который студенческое руководство зарыло больше спонсорских миллионов, чем во все гуманитарные корпуса кампуса вместе взятые.

Каждый раз, подходя к тяжелым стальным дверям служебного входа, я чувствовала себя чужаком, переступающим границу суверенного государства. Здесь царили свои законы, своя валюта — выраженная в очках полезности и контрактах с брендами экипировки — и своя неприкасаемая каста. Если на факультете журналистики люди мерялись количеством прочитанных источников и остротой метафор, то здесь мерилом всего был чистый вес, свирепость и способность разогнать стокилограммовое тело на узких лезвиях коньков до сорока километров в час.

Я поправила лямку сумки, сильнее вцепилась пальцами в плотную папку с ректорской печатью и толкнула дверь.

Запах ударил сразу. Холодный, сухой, насыщенный фреоном из холодильных установок, мокрым деревом, застарелой мазью на основе камфоры и тонким, металлическим привкусом ледяной крошки. Этот воздух обжигал легкие почище мятного леденца. Где-то в глубине коридора, за рядами закрытых служебных помещений, гудела вентиляция, а сквозь бетонные перекрытия доносился ритмичный, вибрирующий грохот: бам. Бам. Вжжжих.

Утренняя тренировка была в самом разгаре.

Мои кроссовки глухо чмокали по мокрому черному резиновому покрытию, уложенному вдоль технических проходов арены. Полосы резины были иссечены тысячами глубоких царапин от лезвий — шрамы бесконечных сезонов. Я стянула с головы красную шапку, скомкала ее и сунула в глубокий карман джинсовки. Мои кудри, собранные ручками в тугой пучок, слегка натянулись у корней, отзываясь привычным зудом.

Я глубоко вздохнула, расправила плечи и заставила лицо принять самое непроницаемое, холодное выражение из своего репертуара. Маска профессионала. Никаких эмоций. Ночь в доме «Титанов» осталась в прошлом. Та постель, те поцелуи, тот темный след на ключице, спрятанный под воротником — просто химическая аномалия, не имеющая отношения к реальности.

Я вышла из тоннеля к борту арены и замерла.

Масштаб стадиона всегда слегка сбивал с толку, когда на трибунах не было десяти тысяч вопящих болельщиков. Ряды пустых темно-синих пластиковых кресел поднимались крутыми уступами к темным фермам крыши, теряясь в полумраке. Основной свет был включен лишь над чашей льда — яркие, белые галогеновые прожекторы заливали белоснежное полотно площадки хирургическим, слепящим светом, от которого резало глаза.

На льду шла двусторонка.

Скорость, с которой двигались эти парни, с трибун казалась быстрой, но вблизи, стоя прямо у прозрачного плексигласа, она попросту пугала. Огромные, закованные в броню плеч и щитков тела неслись по кругу с гулким, свистящим скрежетом стали о лед. Свитер шелестел на ветру, шайба летала от клюшки к клюшке с хлесткими, как выстрелы из мелкокалиберной винтовки, щелчками: пасс — щелк — прием — щелк.

Я сразу нашла Коула. Тринадцатый номер двигался с тяжелой, безжалостной методичностью. Его широкая спина перекрывала весь левый борт: нападающий из резерва попытался пробросить шайбу ему за спину, но Мерсер даже не посмотрел на лед — он просто сместил центр тяжести, впечатал бедолагу плечом в борт так, что пластик передо мной содрогнулся до самого основания, и одним легким кистевым движением выгреб шайбу на крюк. Ни единого лишнего движения. Чистый «Жнец».

А затем мое зрение, вопреки воле разума, зацепилось за центр площадки.

Номер девять.

Броди Каллахан парил надо льдом совершенно иначе. Если Коул был тараном, проламывающим оборону, то Броди был ураганом. Его размах плеч под черным игровым свитером с золотыми полосами казался еще шире из-за массивных наплечников. Пепельно-пшеничные волосы промокли от пота и торчали из-под шлема мокрыми иглами, одна прядь прилипла ко лбу. На его скуле под левым глазом темнела свежая бордовая полоса вчерашнего рассечения, а волевой подбородок был темным от двухдневной щетины.

Он вел шайбу на невероятной скорости, перекладывая крюк с такой мягкостью, словно резиновый диск был привязан к клюшке невидимой леской. Ложный замах — плечи ушли влево, защитник клюнул, теряя равновесие, — и Каллахан резко ушел вправо, срезая угол к воротам.

Удар.

Шайба просвистела мимо плеча Мэтта Донована и вонзилась в девятку ворот с таким звоном перекладины, что звук эхом раскатился под самыми сводами арены.

— Смена! — раздался оглушительный рев, усиленный простуженным свистком.

Тренер Дженкинс стоял у открытой калитки скамейки запасных, сжимая в руке пластиковый планшет со схемами.

Броди затормозил. Он сделал это с нарочитой, показной резкостью: развернул коньки боком всего в паре метров от борта, прямо напротив того места, где стояла я. Сноп ледяной крошки взметнулся белым веером, с шуршанием ударив в нижнюю часть прозрачного заграждения.

Каллахан оперся обеими руками о верхнюю кромку борта, тяжело дыша. Пар клубами вырывался из его приоткрытого рта. Он стянул шлем левой рукой, тряхнул головой, разбрасывая брызги пота, и лениво поднял глаза.

Наши взгляды встретились сквозь плексиглас.

Его насыщенные зеленые глаза, подернутые азартом только что закончившейся атаки, мгновенно сузились. На губах расцвела та самая улыбка. Не теплая, не дружелюбная — ленивая, хищная капитанская ухмылка человека, который точно знал, какую панику он сейчас вызывает в моих внутренностях.

Он окинул меня взглядом с головы до ног: задержался на моих сжатых губах, скользнул по укороченной джинсовке, сполз к лосинам и снова вернулся к глазам. И в этом медленном взгляде читалось каждое воспоминание прошлой ночи: я помню, Миллер. Я помню вкус твоей кожи, помню, как ты стонала, и знаю, куда ты спрятала следы моих зубов.

Мои пальцы побелели на картонной папке. Пульс подскочил до горла, но я не отвела глаз. Я вздернула подбородок и холодно, с легким оттенком брезгливости окинула его ответным взором, словно передо мной стоял не признанный бог кампуса, а грязный манекен для отработки силовых приемов.

— Миллер! — рявкнул скрипучий голос слева. — Какого черта ты забыла у борта во время тактической раскатки?!

Я оторвала взгляд от Каллахана.

Тренер Дженкинс ковылял в мою сторону по резиновой дорожке. Его лицо цвета несвежей ветчины побагровело еще сильнее, кустистые седые брови сошлись на переносице, образуя глубокую складку. Свисток на шнурке бешено раскачивался на его круглой груди.

— Я задал вопрос, юная леди! У нас закрытая часть тренировки. Проваливай на трибуны, если не хочешь, чтобы охрана вышвырнула тебя на мороз!

К борту тем временем начали неторопливо подъезжать остальные игроки. Коул Мерсер остановился чуть позади Броди, положив предплечья на борт и наблюдая за мной своим немигающим взглядом. Несколько нападающих из второго звена начали тихо переглядываться и гоготать, предвкушая, как старик Дженкинс сейчас сотрет в порошок наглую студентку.

Я шагнула вперед, сокращая дистанцию до минимума. Мой голос звучал кристально чисто, без единой дрожи:

— Доброе утро, тренер Дженкинс. Я здесь не ради праздного любопытства.

Я протянула ему белую папку. На обложке жирным черным шрифтом выделялась эмблема ректората и визитная карточка декана.

— Официальное распоряжение ректора и спортивного департамента. Проект «Столетие Титанов». Газета The Campus Herald получила эксклюзивные права на серию расширенных репортажей с полным доступом к внутренней кухне команды. Включая утренние закрытые тренировки, раздевалку и поездку на выездную серию в Мичиган.

Дженкинс замер с открытым ртом. Его рука дернулась к папке, он вырвал ее у меня из пальцев с такой силой, что картон едва не лопнул. Он перелистнул первый лист, пробежал глазами гербовую печать, подпись ректора и с каждым прочитанным словом наливался всё более ядовитым оттенком багрового.

— Бюрократические крысы... — прошипел он сквозь зубы, комкая угол документа. — Продали команду. Сдали нас с потрохами бумагомарателям.

Он поднял на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти: — Ты понимаешь, что у нас на кону плей-офф?! Что скауты НХЛ будут сидеть на каждой игре до конца месяца?! Мне не нужны здесь сопливые журналисты, вынюхивающие дешевые сплетни для первокурсников! Раздевалка — это храм! Туда не пускают посторонних девок с блокнотами!

— Распоряжение подписано попечительским советом университета, тренер, — спокойно, с легким ядом в голосе парировала я. — Если у вас есть возражения, вы можете обсудить их лично с деканом. Но пока эта бумага в силе, вы обязаны предоставить мне доступ. Или я напишу в завтрашнем номере колонку о том, что руководство «Титанов» панически боится гласности. Как думаете, что скажет комиссия лиги?

За моей спиной послышался приглушенный смешок.

Калитка борта щелкнула. Броди Каллахан шагнул со льда на резиновую дорожку.

На коньках он казался невероятно, пугающе огромным — легко переваливал за два метра, нависая надо мной, как монолитная башня из мышц и черной спортивной синтетики. От него разило горячим телом, холодным льдом и тем самым удушающим кедровым ароматом, который сводил меня с ума всю прошлую ночь.

— Спокойнее, тренер, — ленивый, бархатный баритон Броди разрезал напряженную тишину. Он подошел вплотную, положив тяжелую руку в краге на плечо Дженкинса. — Зачем так нервничать с самого утра? У вас давление подскочит.

Дженкинс зло дернул плечом, но руку капитана не сбросил. — Ты читал эту херню, Броди? Они хотят посадить ее нам на шею. До самого Frozen Four!

— Читал, — Каллахан медленно повернул голову ко мне. Его зеленые глаза блеснули неприкрытой насмешкой. — И мы с вами уже всё обсудили утром, помните? Деканат хочет открытости — они ее получат. А команда получит спокойствие.

Дженкинс перевел тяжелый взгляд с Броди на меня, затем снова на Броди. Его челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки.

— Ты уверен, Каллахан?

— Абсолютно, — Броди стянул вторую перчатку, обнажая широкую сбитую ладонь, и небрежно сунул ее под мышку. — Я капитан. Это моя работа — заботиться о безопасности команды. И о ее... репутации.

Тренер шумно втянул воздух через нос, захлопнул папку и с размаху ткнул ею мне в грудь. Я поймала ее обеими руками, едва удержав равновесие.

— Слушай сюда, Миллер, — прохрипел Дженкинс, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах его мятной жвачки. — Ты получаешь доступ. Но если ты нарушишь хоть одно правило безопасности, если ты сунешься на лед без спроса или твоя дурацкая писанина собьет настрой хотя бы одного из моих парней — я найду способ вышвырнуть тебя не только из команды, но и из университета. Плевать мне на ректора. Ты поняла меня?

— Предельно ясно, тренер, — отчеканила я.

— Отлично, — Дженкинс резко повернулся к Броди: — Ты за нее отвечаешь, Каллахан. Ни шагу без твоего присмотра. Если эта пиранья сунет нос туда, куда не просят — ты лично берешь ее за шкирку и выбрасываешь за дверь. Держи ее на коротком поводке.

Старик развернулся на пятках своих спортивных ботинок и зашагал обратно к скамейке, оглушительно свистя в свисток: — Всё, цирк окончен! Второе звено — отработка большинства! Мерсер, покажи этим придуркам, как нужно перекрывать синюю линию! Живо, шевелите задницами!

Команда нехотя покатила обратно на лед. Коул проезжал мимо открытой калитки, на мгновение задержав на мне тяжелый, предупреждающий взгляд своих темных глаз, но не сказал ни слова.

Мы остались одни.

Точнее, почти одни — на льду звенели клюшки и летели маты, но вокруг нас в узком техническом проходе образовался невидимый вакуум.

Броди стоял надо мной, возвышаясь на лезвиях своих коньков, и смотрел вниз с таким неприкрытым торжеством, что мне захотелось со всей силы впечатать свою тяжелую папку ему в идеально сломанный нос.

— Короткий поводок, Миллер? — протянул он с хрипотцой, опуская руки на пояс и склоняя голову набок. — Звучит многообещающе. Как думаешь, какой цвет ошейника тебе пойдет больше? Красный, под цвет твоей нелепой шапки?

Я скрестила руки на груди, сжав пальцы на ткани куртки, чтобы унять предательскую дрожь.

— Заткнись, Каллахан.

Броди Каллахан оперся локтями о верхнюю кромку борта, нависая надо мной на коньках, и нахально осклабился:— Брось, Миллер, мы оба прекрасно знаем, что в глубине души ты в диком восторге.

Я задрала подбородок, глядя ему прямо в глаза:— В восторге? От чего именно? От аромата твоей пропотевшей формы?

— От того, что ты получаешь эксклюзивный круглосуточный доступ к лучшему телу университета на целых две недели, — Броди подмигнул мне с обезоруживающей наглостью. — Без смс и регистрации.

— Я видела тела и получше в анатомическом атласе за девятый класс, — фыркнула я. — Там хотя бы у экспонатов мозг присутствовал.

— Зато в моем атласе страницы не пылятся, детка, — протянул он с хрипотцой.

— Хочешь проверить плотность пресса перед интервью? Приложи диктофон, ты же им всё подряд измеряешь.

— Еще один шаг ближе, Каллахан, — отчеканила я, вскидывая диктофон, — и я приложу этот прибор тебе прямо между глаз.

— О, какая грубость, — он цокнул языком, делая шаг вперед. Всего один шаг — и расстояние между нами сократилось до жалких дюймов. Тепло, исходившее от его разгоряченного тренировкой тела, волной накрыло меня с головой. — А как же журналистская этика? Как же уважение к ньюсмейкеру? Я теперь твой главный источник, Зои. Твой проводник в мир большого хоккея. Твой... надзиратель.

— Ты моя головная боль, — я уперлась взглядом прямо в его зеленые насмешливые глаза, игнорируя то, как предательски сладко заныло внизу живота от звука моего имени, слетевшего с его губ. — Ты сам вызвался на это дерьмо, Броди. Зачем? Чтобы потешить свое раздутое эго? Думаешь, я испугаюсь твоих мускулов и забуду, зачем сюда пришла?

Броди медленно наклонился вперед. Так низко, что его влажная пшеничная прядь едва не коснулась моего виска. Его голос упал до интимного, обжигающего полушепота, предназначенного только для моих ушей:

— Я вызвался, потому что ты сбежала из моей постели в пять утра, Миллер. Как воровка.

Его взгляд скользнул к моей шее, к плотно застегнутому вороту водолазки.

— И потому что ты забыла у меня одну очень важную вещь.

Мое сердце оборвалось. — Какую еще вещь? — процедила я.

Каллахан криво усмехнулся, обнажив ровные белые зубы. Он полез пальцами под край своего влажного нательного белья и вытащил на свет маленькую серебристую заколку со стразами. Зажал ее между указательным и большим пальцем, покручивая перед моим носом.

— Твои манеры, детка, — шепнул он. — Ты оставила у меня свои манеры. Но не переживай. У нас впереди две недели выездной серии. Я лично научу тебя хорошему поведению.

Он подмигнул мне, ловко спрятал заколку обратно в карман штанов, развернулся на коньках и с легким шорохом выкатился обратно на сверкающий лед арены.

Я осталась стоять на резиновом коврике, судорожно хватая ртом холодный воздух и чувствуя, как внутри меня медленно, неотвратимо разгорается пожар, который ни один лед в мире потушить уже не сможет.

Глава 6. Разбор полетов в сушилке

Броди

Сушильный отсек за раздевалкой «Титанов» — это место, где неподготовленный гражданский теряет сознание примерно через сорок секунд.

Тут не было ни окон, ни намека на цивилизацию: узкий бетонный бункер с глухими крашеными стенами, под потолком которого с надсадным утробным ревом крутились три промышленные турбины вентиляции. Из широких гофрированных труб хлестал сухой, перегретый воздух градусов под сорок пять. На десятках металлических крюков покачивалась мокрая командная броня первого состава: массивные наплечники, истертые щитки, утяжеленные шорты и черные с золотом свитера, пропитанные соленым, едким потом двухчасовой двусторонки на выживание. Пахло жженой резиной, сырой кожей, разогревающей мазью на основе стручкового перца и тем первобытным духом раздевалки, который невозможно выветрить даже напалмом.

Я уже успел сбросить коньки и стянуть экипировку. Теплый душ слегка разогнал молочную кислоту в забитых бедрах, но ссадина под глазом саднила, а в лопатках стреляло каждый раз, когда я поворачивал шею.

На мне были только темно-серые хлопковые треники с низкой посадкой, шлепанцы на босу ногу и тонкая черная футболка, влажная на груди от не до конца высохших после душа волос. Пшенично-русые пряди падали на лоб небрежными иглами.

Я стоял в узком проходе между двумя рядами висящих нагрудников, привалившись плечом к металлическому стеллажу, и лениво накручивал на указательный палец кольцо с ключами от купе.

Цок. Цок. Цок.

Металл мерно звенел о брелок.

Я ждал.

План был прост, как щелчок от синей линии. После того цирка, который Зои Миллер устроила у борта на глазах старика Дженкинса, у нее был только один путь на парковку — через служебный технический коридор мимо боксов инвентаря. Главный холл арены сейчас кишел первокурсницами из группы поддержки, караулившими автографы, а Миллер органически не переваривала толпу. Она пойдет низом. В одиночку.

И я собирался перехватить ее ровно посередине этой дистанции.

Шаги в коридоре раздались через четыре минуты.

Легкие. Пружинистые. Быстрый цокот резиновых подошв кроссовок по настилу. Никаких сомнений: эта походка принадлежала девчонке ростом метр шестьдесят, которая была свято уверена, что может войти в клетку к хищникам, щелкнуть затвором фотоаппарата и выйти целой и невредимой.

Когда ее миниатюрная фигура в укороченной джинсовой куртке поравнялась с распахнутым проемом сушилки, я даже не стал окликать ее по имени.

Я просто шагнул из полумрака вперед, вытянул руку и сомкнул пальцы вокруг ее тонкого предплечья.

— Эй! Какого чер…

Договорить она не успела. Я дернул ее на себя — мягко, но с неотвратимостью корабельной лебедки, затаскивая в душное, ревущее нутро сушилки. Моя нога ударила по тяжелой металлической створке, и дверь с глухим, окончательным щелчком захлопнулась, отрезая нас от арены и запирая автоматический замок.

Реакция у Миллер была мгновенной. Никакого испуганного писка, никаких слез — чистый инстинкт самосохранения уличного бойца.

Она резко крутанула корпусом, пытаясь вывернуть руку из моего захвата, и одновременно с этим выбросила вперед правую ладонь.

Тюк.

Черный ребристый корпус ее цифрового диктофона с размаху врезался мне точно между ребер, аккурат в то место, где под черным хлопком футболки колотился пульс.

— Руки убрал, Каллахан! — прошипела она, задрав подбородок.

Воздух в сушилке мгновенно стал тяжелым и густым, как смола.

Зои тяжело дышала, упираясь пластмассовой коробочкой мне в грудь, словно это был крупнокалиберный револьвер. Разница в сорок сантиметров роста делала ее попытку казаться смертоносной почти комичной, но пламя в ее глазах… боже, эти зеленые глазища полыхали такой чистой, отборной яростью, что могли прожечь насквозь бетон.

Ее знаменитая прическа снова терпела полное фиаско. Пышные золотисто-светлые кудри наполовину выбились из пучка, обрамляя разгоряченное лицо влажными завитушками. Две черные шариковые ручки, заменявшие ей шпильки, накренились под опасным углом. Красная вязаная шапка торчала из кармана джинсовки, а на бледных щеках горел лихорадочный, ядовитый румянец.

И эти губы.

Пухлые, розовые, чуть припухшие после нашей ночи, вызывающе приоткрытые, жадно глотающие перегретый воздух.

Я не шелохнулся. Напротив — медленно опустил руку, удерживавшую ее локоть, и засунул обе ладони в карманы спортивных штанов, лениво подавшись вперед всем корпусом. Я нависал над ней монолитной скалой из ста килограммов мышц, вынуждая ее задирать голову еще выше.

— Осторожнее с аппаратурой, Миллер, — мой голос прозвучал низко, с хриплым срезом, легко перекрывая гул вентиляторов. — Ты так старательно тычешь этой штукой мне в сердце, будто надеешься записать предсмертные хрипы. Боишься, что я не дышу?

— Я проверяю, есть ли у тебя там хоть что-то, кроме стероидов и завышенной самооценки, — отчеканила она, но диктофон от моей груди не убрала, используя его как символический щит между нашими телами. — Ты совсем берега попутал, капитан? Затаскивать репортера силой в подсобку с вонючими тряпками? Если Дженкинс или кто-то из парней увидит…

— Дженкинс сейчас в кабинете декана глотает таблетки от давления и кроет матом твоего главного редактора, — перебил я, сокращая дистанцию еще на полдюйма. — Парни ушли в сауну. А эта дверь закрыта изнутри на магнитную защелку. Мы здесь совершенно одни, Зои.

Звук ее имени, сорвавшийся с моих губ мягко и тягуче, заставил ее длинные светлые ресницы предательски дрогнуть. Она попыталась отступить на шаг назад, но ее поясница мгновенно уперлась в подвешенную защитную амуницию Мерсера. Металл звякнул. Сзади был глухой тупик из сохнущей брони, спереди — я.

Ловушка захлопнулась.

— Чего ты хочешь, Броди? — ее голос потерял часть командного напора, в нем прорезалась настороженная, натянутая как струна нота. — Потешить эго? Показать, кто здесь хозяин арены? Тренер приставил тебя ко мне надзирателем, а не конвоиром. Так что отойди и открой чертову дверь.

— Я хочу закрыть один очень важный академический долг, — я медленно вытащил правую руку из кармана.

Зои напряглась всем телом, готовая ударить меня коленом в пах при первой же попытке распустить руки, но я не стал хватать ее.

Я просто поднял руку и кончиком указательного пальца зацепил плотную ткань высокого воротника ее черной водолазки.

Ее дыхание мгновенно застряло в горле. Глаза расширились.

Я плавно потянул эластичный воротник вниз. Всего на пару сантиметров.

Ровно настолько, чтобы тусклый желтый свет ламп упал на бледную, шелковистую кожу ключицы.

И на темный, наливающийся багрово-синим отпечаток моих зубов.

След был идеальным: четкий контур моих резцов на ее нежной коже, метка, оставленная в четыре утра, когда она сжимала мои волосы на затылке и умоляла меня не останавливаться.

Я медленно провел подушечкой большого пальца по краю этого следа. Кожа под пальцем была горячей, гладкой, как фарфор, и я отчетливо ощутил, как под тонкой кожей судорожно, словно пойманная птица, забилась жилка ее сонной артерии.

— Спринтерский забег на рассвете, Миллер, — прошептал я, глядя, как ее зрачки затапливают зеленую радужку. — Ты вылетела из моей спальни со скоростью олимпийской чемпионки. Без записки. Без «спасибо, капитан, это было потрясающе». Даже кофе мне не сварила. Это чертовски задело мои нежные чувства.

Зои судорожно втянула горячий воздух сушилки, вскинула руку и с силой хлопнула ребром ладони по моему предплечью, сбивая руку.

— Твои чувства сделаны из бронебойной стали, Каллахан. Не строй из себя брошенную невинность, тебе это идет так же, как Картеру балетная пачка.

Она дернула подбородком, расправляя воротник, и на ее красивых губах расцвела та самая ядовитая, высокомерная улыбка, от которой у половины журналистов кампуса начинался нервный тик:

— Ты хотел обсудить прошлую ночь? Серьезно? Ладно. Давай обсудим, раз уж ты так напрашиваешься на конструктивную критику.

Она сделала шаг вперед. Сама. Вплотную. Так дерзко, что ее грудь под укороченной курткой почти коснулась моей груди.

— Твердая троечка с плюсом, Каллахан. Не обольщайся.

В сушилке словно выключили звук турбин.

Я замер.

— Что? — переспросил я очень тихо. Опасно тихо.

— Что слышал, номер девять, — Зои не моргнула ни единым глазом. В ее взгляде плескалось чистейшее, отборное издевательство. — Физические данные, конечно, впечатляют. Размах плеч отличный, бицепсы зачетные, старт резкий. Но вот техника… техника хромает, капитан. Слишком много прямолинейного напора, полное отсутствие тактической гибкости и нулевой контроль за сменой темпа. Для парня, чье имя полощут все чирлидерши университета, это было… пресно. Так что твой утренний кофе остался не сваренным по сугубо объективным спортивным показателям.

Она безбожно, нагло, феерично врала мне прямо в лицо.

Я слишком отчетливо помнил каждую секунду этой ночи. Помнил, как дрожали ее бедра под моими пальцами, как ее ногти впивались мне в лопатки, оставляя кровавые борозды, и как она кусала подушку, чтобы не перебудить весь дом криками от оргазма, когда я брал ее в третий раз перед самым рассветом.

«Пресно»? «Троечка с плюсом»?

Чертова пиранья точно знала, какую кнопку нажать, чтобы сорвать с петель все мои предохранители.

Внутри меня что-то с глухим звоном лопнуло. Тонкая корка капитанского самообладания разлетелась в пыль.

Я не стал отвечать словами.

Я сделал один быстрый, резкий шаг вперед. Мое левое предплечье сбило ее руку с диктофоном в сторону — пластиковый прибор с глухим стуком отлетел в угол, упав на скомканный тренировочный свитер.

Прежде чем Зои успела хотя бы вдохнуть для крика, мои руки легли ей на талию. Я оторвал ее от пола так легко, будто она ничего не весила, и с размаху припечатал лопатками к металлическому каркасу стеллажа.

Бам!

Стеллаж содрогнулся. Подвешенные коньки позади нее жалобно звякнули стальными лезвиями.

Зои ахнула, ее руки инстинктивно взметнулись вверх и вцепились в ткань моей футболки на плечах, сминая плотный хлопок в маленьких кулаках.

— Каллахан…

— Троечка с плюсом, значит? — мой голос упал до низкого, вибрирующего рыка у самого ее лица. Я вжался в нее бедрами, вбивая ее в каркас и не оставляя между нами ни миллиметра свободного пространства. Она должна была чувствовать каждый дюйм того, как сильно мое тело отзывалось на ее дерзость. — Плохая техника, Миллер? Недостаточно тактической гибкости?

Ее грудь вздымалась так тяжело, что я чувствовал удары ее сердца через два слоя ткани. Ее зрачки расширились, почти полностью поглотив зелень радужки. Она пыталась выглядеть невозмутимой, пыталась удержать на лице маску сарказма, но я видел, как мелко подрагивает ее нижняя губа и как судорожно сжимаются ее пальцы на моих плечах.

Страх? Возможно, капля. Но под этим страхом полыхало такое же первобытное, голодное, темное влечение, от которого у меня плавились мозги.

— Отпусти меня, — выдохнула она, но хватку на моей футболке не разжала. Напротив — ее пальцы натянулись сильнее, не отталкивая, а удерживая меня на месте. — Броди, клянусь, если ты…

— Хочешь пересдать норматив прямо здесь, Зои? — я наклонился ближе, обжигая ее губы своим тяжелым дыханием со вкусом морозного льда и адреналина. Мои пальцы на ее талии сжались сильнее, сминая куртку. — Прямо на этом чертовом полу? Среди сохнущих свитеров? Давай проверим твою объективность еще раз. Посмотрим, сколько баллов ты поставишь мне, когда будешь умолять меня заткнуть тебе рот поцелуем, чтобы за дверью не услышали твои стоны.

Ее ресницы дрогнули. Она закусила нижнюю губу — ту самую, которую я целовал до крови несколько часов назад, — и этот жест окончательно добил остатки моего разума.

Я не выдержал.

Моя рука скользнула вверх по ее шее, пальцы запутались в растрепанных золотистых кудрях, выбивая одну из ручек. Черная пластмасса со звоном упала на кафель. Я впился в ее губы жадным, злым, сокрушительным поцелуем, выбивая из нее весь воздух.

Зои издала сдавленный, прерывистый звук — что-то среднее между протестом и всхлипом облегчения.

Ее губы на долю секунды замерли, сопротивляясь, но уже в следующее мгновение раскрылись навстречу. Она ответила на поцелуй с той же дикой, остервенелой яростью: ее зубы прихватили мою нижнюю губу, пальцы зарылись в мои влажные волосы на затылке, притягивая меня к себе так близко, будто она пыталась врасти в меня сквозь одежду.

Это не было нежностью. Это была драка на льду, перенесенная на территорию плоти.

Я целовал ее так глубоко, что во рту появился солоноватый привкус ее блеска и моей крови. Мой язык властно хозяйничал в ее рту, диктуя тот самый темп, на отсутствие которого она жаловалась минуту назад. Зои выгнулась в моих руках, ее бедра инстинктивно качнулись навстречу моим, и низкий, протяжный стон сорвался с ее губ прямо мне в рот.

Она горела. Вся. До кончиков пальцев.

Я оторвался от ее губ с влажным звуком, тяжело хватая ртом воздух.

Наши лица разделяли считаные миллиметры. В ее глазах плясали безумные, шальные зеленые искры. Ее губы были пунцовыми, влажными, блестящими от поцелуя, а на щеках пылал такой яркий румянец, что на его фоне веснушки на носу казались золотыми крапинками.

— Ну как? — прохрипел я, глядя прямо в ее расширенные зрачки. Моя рука все еще сжимала ее затылок, удерживая на весу. — На четверку наскреб, Миллер?

Зои часто и неровно дышала, ее грудь ходила ходуном под джинсовкой. Она медленно перевела дыхание, сглотнула и… на ее лице снова проступила та самая убийственная, несгибаемая усмешка.

— Тройка с двумя плюсами, Каллахан, — прошептала она сорванным, охрипшим голосом, в котором звенела неприкрытая издевка. — За старание. Но над эмоциональным контролем тебе еще работать и работать. Ты слишком легко ведешься на провокации.

Я тихо рассмеялся — хриплым, грудным смехом, в котором смешались бешенство и дикое, пьянящее восхищение.

Чертова девчонка. Она была сделана из титана и битого стекла. Любая другая на ее месте уже дрожала бы в моих объятиях или закатила истерику, но Зои Миллер продолжала огрызаться, даже когда ее колени дрожали от оргазмического послевкусия.

Я медленно разжал пальцы на ее талии и сделал полшага назад, давая ей возможность встать на ноги твердо.

Зои тут же оперлась спиной о каркас стеллажа, незаметно переводя дух, и принялась торопливо поправлять воротник водолазки и сбившиеся набок кудри. Вторая шариковая ручка держалась на честном слове, но она гордо проигнорировала этот факт.

Я наклонился, поднял с пола ее упавший диктофон, сдул невидимую пылинку с дисплея и протянул ей.

— Твое оружие, Миллер.

Она выхватила прибор из моих пальцев с такой резкостью, будто боялась, что я передумаю: — Не надейся, что этот цирк что-то изменит, Каллахан. У меня есть официальное разрешение ректората. Я еду с вами на выездную серию в Мичиган. И если я найду хоть один повод для статьи о вашей внутренней кухне — я напишу ее. Без купюр.

— Ищи, — я широко, нагло улыбнулся своей фирменной капитанской улыбкой на миллион долларов, от которой у фанаток на трибунах подкашивались ноги. Но для Зои в этой улыбке был вызов. — Рой землю носом, Зои. Заглядывай под лавки. Допрашивай первокурсников. Но помни: ты будешь делать это на моих глазах. От звонка до звонка.

Я подошел к двери, нажал на механическую клавишу разблокировки замка. Металл щелкнул. Дверь приоткрылась, впуская в душный отсек струю свежего, пахнущего льдом воздуха арены.

Я повернулся к ней, взявшись за ручку: — И еще кое-что, Миллер.

Зои замерла на пороге, сверля меня подозрительным взглядом: — Что еще?

Я скользнул взглядом по ее пылающим губам, затем опустил глаза к ее карману: — Вытащи шапку из кармана и натяни на уши. На арене сквозняки. Если ты простудишься до четверга, с кем я буду спорить на заднем ряду автобуса?

Зои фыркнула, с силой впечатала красную вязаную шапку себе на макушку, скрывая растрепанные кудри, и бросила на меня уничтожающий взгляд через плечо:

— Пошел ты к черту, капитан.

— Только после вас, репортер, — подмигнул я ей.

Она выскочила в коридор, хлопнув дверью с такой силой, что в сушилке жалобно звякнули коньки.

Я остался стоять посреди ревущих вентиляторов, опустив руки в карманы штанов. Мои губы все еще горели от привкуса ее кожи, а сердце колотилось о ребра, как шайба в пустых воротах.

Внутри всё пело. Дикий, голодный, первобытный азарт, какого я не испытывал даже перед финалами плей-офф.

Она думала, что ведет расследование. Она думала, что держит дистанцию.

Черт бы меня побрал, Миллер, — подумал я, слизывая с разбитой губы каплю крови. — Ты даже не представляешь, в какую игру ввязалась. И я сделаю всё, чтобы ты проиграла ее с разгромным счетом.

Глава 7. Спасение первокурсницы

Зои

Студенческий городок к вечеру понедельника погрузился в сырую, промозглую мертвую хватку октября.

Листья клена, сбитые дневным ветром, гнили на мокром асфальте темно-бордовой кашей, прилипая к подошвам кроссовок. Из вентиляционных решеток учебных корпусов клубился белый пар, а над темными аллеями, ведущими к жилым блокам, дрожал тусклый свет старых чугунных фонарей.

После стычки с Броди в проклятой сушилке меня колотило мелкой, противной дрожью еще добрых три часа. Пульс упорно отказывался приходить в норму, а кожа под воротником водолазки горела так, будто Каллахан стоял за моим плечом и продолжал жечь меня своими зелеными глазищами. Я выпила два двойных американо в библиотеке, исписала три страницы блокнота яростными тезисами о тактике «Титанов» (хотя половина строчек упорно превращалась в карикатуры на самодовольного нападающего с девяткой на спине) и в конце концов решила, что мне жизненно необходим горячий душ в общежитии.

Западный корпус — пятиэтажное кирпичное чудовище, построенное еще в семидесятых годах прошлого века, — встречал своих жильцов традиционной какофонией звуков. С верхних этажей доносился глухой бас хип-хопа, в холле пахло подгоревшим попкорном, дешевым стиральным порошком и сыростью от мокрых зонтов.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь вестибюля, натянув фирменную красную шапку глубже на уши, и уже сделала шаг к турникетам, как мое внимание привлек шум у подножия широкой лестницы.

— Да ладно тебе, художница, брось ломаться. Мы просто хотим посмотреть, как ты смешиваешь краски в неформальной обстановке.

Голос был визгливым, пьяным и до тошноты знакомым.

Возле автомата с газировкой трое парней из «Сигма-Каппа» — самого пафосного братства юристов на кампусе — окружили девушку.

Она буквально вжалась лопатками в холодный кафель стены, выставив перед собой громоздкий фанерный планшет для черчения и набросков, как средневековый щит. Из-под расстегнутой джинсовой куртки оверсайз, перепачканной пятнами засохшей охры и ультрамарина, виднелась тонкая черная майка на бретельках. Рваные джинсы с цепочкой на бедре, тяжелые армейские ботинки, растрепанные темные волосы, выкрашенные на кончиках в кислотно-бирюзовый цвет, и глаза…

Огромные, ярко-зеленые глаза. В них плескался такой бешеный, отчаянный коктейль из паники и ненависти, что у меня внутри что-то оборвалось.

Глаза. Разрез век. Волевой изгиб бровей. На долю секунды передо мной мелькнуло лицо Каллахана, когда я заявила ему про «троечку с плюсом». Но сходство было смазанным — черты лица девушки были тоньше, острее, а губы подрагивали от подступающих слез, которые она отчаянно пыталась подавить.

— Отойди от меня, урод, — прохрипела она, замахиваясь планшетом. — Я сказала: руки убрал!

Тот, что стоял ближе всех — самодовольный второкурсник с гладко зализанным пробором и в клубном бомбере «Сигмы» — схватил планшет за край, дернув его на себя. Тонкая фанера с треском накренилась, листы плотной акварельной бумаги с шелестом веером разлетелись по грязному линолеуму, прямо под мокрые подошвы.

— Ой, какая грозная первокурсница, — осклабился парень, шагнув вплотную и прижимая ладонь к стене прямо над ее плечом. От него разило текилой за три мили. — Забыла правила кампуса, куколка? Если старшие приглашают тебя на афтепати в особняк братства, ты улыбаешься и говоришь «да, сэр». Особенно если у тебя нет денег даже на жетон в прачечную. Нам шепнули, что твои карточки с утра заблокированы. Так что бартер — твой единственный вариант.

Девушка задохнулась от унижения, сжав кулаки с облупившимся черным лаком на ногтях. Она явно собиралась врезать ему в челюсть, но против троих рослых мажоров у нее не было ни единого шанса.

Мой мозг даже не успел включить логику.

Три года работы спортивным обозревателем в окружении двухметровых хоккеистов научили меня главному: если ты покажешь страх перед стаей гиен, они сожрут тебя заживо. Но если рявкнуть первой — они поджимают хвосты.

— Эй, отбросы юридического факультета! — мой звонкий, хлесткий голос разрезал гул холла, отразившись эхом от плиточных стен.

Троица синхронно дернулась и обернулась.

Я медленно подошла ближе, не вынимая рук из карманов укороченной джинсовки. Мой взгляд был холодным, как лед на арене «Титанов».

— Миллер? — парень с зализанным пробором скривился, узнавая меня. — Какого черта ты лезешь? Иди строчи свои статейки о хоккеистах.

— Я лезу туда, где нарушают уголовный кодекс штата, Чендлер, — я остановилась в двух шагах от него, слегка склонив голову набок. Золотистая прядь, выбившаяся из-под красной шапки, качнулась у щеки. — Домогательство в общественном месте. Порча личного имущества. И, если я не ошибаюсь, ты стоишь в пяти футах от стойки дежурного коменданта в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, находясь на испытательном сроке после весеннего дебоша.

Чендлер нервно дернул шеей: — Мы просто шутили. Она сама...

Я сделала еще один шаг вперед, вынуждая Чендлера окончательно убрать потную ладонь от испуганной Мэйси:— «Она сама»? — мой голос сочился чистым сарказмом. — Чендлер, ты явно перепутал реальный кампус со своими влажными фантазиями.

— Миллер, не суй свой нос! — взвизгнул парень, оглядываясь на дружков в поисках поддержки. — Это дела нашего братства!

— То, что ты напялил бомбер с греческими буквами, не делает тебя мужчиной, — холодно отрезала я, глядя ему в переносицу.

— Это лишь доказывает, что ты заплатил членский взнос, чтобы не бухать в одиночестве. А теперь убрал свои руки и пополз в свой склеп, пока я не вызвала коменданта и полицию кампуса.

— Если ты прямо сейчас не оторвешь свою потную лапу от стены, — я сделала шаг вперед, глядя ему прямо в переносицу с тем выражением лица, от которого даже стокилограммовые защитники Дженкинса предпочитали не спорить, — я достану свой диктофон. На нем уже включена запись. Затем я наберу декана по студенческим делам. А после этого позвоню Мерсеру.

При звуке фамилии Коула у одного из дружков Чендлера за спиной дернулся кадык.

— Думаю, «Жнецу» будет очень интересно узнать, что парни из «Сигмы» отрабатывают борцовские захваты на первокурсницах прямо в холле жилого блока, — сладко добавила я, обнажив зубы в опасной улыбке. — Хочешь проверить, сколько зубов останется в твоей холеной пасти до полуночи, Чендлер?

Наступила мертвая, звенящая тишина.

Чендлер переглянулся со своими дружками. Он был трусом — как и большинство избалованных сынков с юридического, чья храбрость держалась исключительно на количестве выпитого спиртного и отцовских чеках. Связываться со мной — а уж тем более навлекать на себя гнев Мерсера и команды — в его планы явно не входило.

— Психованная, — процедил он сквозь зубы, отступая на шаг и брезгливо отряхивая рукав бомбера. — Идем отсюда, парни. Тут воняет дешевкой.

Они развернулись и торопливо зашагали к выходу, бросая на меня злые, затравленные взгляды.

Стеклянная дверь с грохотом захлопнулась за их спинами.

Я шумно выдохнула, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя привычную усталость в плечах.

— Эй, — я опустилась на корточки, собирая с пола разлетевшиеся листы ватмана. Бумага была плотной, дорогой, покрытой экспрессивными, яростными набросками углем: искаженные человеческие фигуры, сплетения канатов, анатомические этюды напряженных мышц. Рисунки были пугающими, но в них чувствовался невероятный, дикий талант. — Ты цела?

Девушка у стены медленно выпрямилась. Ее грудь тяжело вздымалась. Она окинула меня подозрительным, колючим взглядом своих зеленых глаз, выдернула из моих пальцев собранные листы и прижала их к груди.

— Я не просила меня спасать, — бросила она хриплым, ломким голосом, в котором отчетливо слышался знакомый бархатный тембр.

— Всегда пожалуйста, — фыркнула я, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. — В следующий раз могу просто постоять в сторонке и подождать, пока эти идиоты измажут твои эскизы соусом из автомата.

Она прикусила нижнюю губу. Ее бирюзовая прядь упала на лоб, скрывая тонкий бледный шрам возле брови. Гордость в ней вела ожесточенную войну с очевидным облегчением.

— Спасибо, — наконец выдавила она сквозь зубы, опустив глаза на помятые углы бумаги. — Чендлер с утра крутился возле художественного крыла. Говорил, что может «помочь с жильем», если отец перекроет мне кислород. Откуда он вообще узнал про мои счета, понятия не имею.

«Отец перекроет кислород».

Слова эхом отозвались в памяти. Утренний разговор в тренерской, бешенство Дженкинса, странная напряженность Броди, когда он крутил ключи от машины…

Я внимательнее вгляделась в ее лицо. Острые скулы. Тонкий нос с крошечной горбинкой. Та самая ямочка на левой щеке, которая появлялась у Каллахана, когда он собирался сказать очередную ядовитую гадость.

Боже правый.

— Ты… Каллахан? — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Девушка вздрогнула, словно я ударила ее хлыстом, и в ее глазах снова вспыхнула колючая проволока: — Откуда ты знаешь? Броди подослал тебя? Он уже нанял шпионов, чтобы следить за мной?! Передай моему драгоценному братцу, что я не вернусь в Бостон! И пусть засунет папочкины миллионы себе в…

— Воу-воу, притормози, кавалерия, — я вскинула ладони вверх, останавливая ее словесный водопад. — Никто меня не подсылал. Я Зои Миллер. Журфак. И поверь мне, твоей золотой семейки мне хватает по горло и без шпионажа.

Она замерла, недоверчиво сощурив глаза: — Зои Миллер? Та самая Зои, которая пишет спортивную колонку и полощет «Титанов» за каждый пропущенный гол?

— Та самая, — на моих губах появилась кривая усмешка. — А ты, стало быть, Мэйси?

— Мэйси, — нехотя буркнула она, слегка ослабляя хватку на планшете. — Откуда ты вообще про меня слышала? Броди никогда не говорит обо мне с посторонними. Для него хоккейная команда — это секта, куда вход запрещен.

— У стен кампуса отличная акустика, — уклонилась я от прямого ответа. Я не стала говорить ей, что ее брат сегодня утром выглядел так, будто готов разорвать на части любого, кто косо посмотрит в ее сторону. — Послушай, Мэйси. Холл закрывается через пятнадцать минут. Чендлер может вернуться с дружками, а в общаге художников, говорят, крыло на ремонте и царит полная разруха.

Мэйси опустила плечи. Вся ее напускная агрессия вдруг осыпалась, оставив лишь дико уставшую, замерзшую восемнадцатилетнюю девчонку, которой некуда было идти.

— Меня поселили в резервную комнату на первом этаже, — тихо призналась она, глядя в пол. — Там течет труба под раковиной, воняет сыростью, а замок на двери держится на соплях. Отопление еще не включили.

Я посмотрела на ее тонкую джинсовку, на пальцы с облупившимся лаком, посиневшие от холода, и внутри меня шевельнулось то самое чувство солидарности, которое вечно втягивало меня в неприятности. Я сама помнила свой первый курс: съемный угол на окраине, пустой холодильник и ледяной ужас перед будущим.

— Чай с мятой пьешь? — спросила я, поправляя сумку на плече.

Мэйси подняла голову, недоверчиво моргнув: — Что?

— Я живу на третьем этаже, комната 312. Одноместный блок. У меня есть электрический обогреватель, горячий душ, целая коробка мятного чая и, кажется, половина вчерашней пиццы с грибами.

— Ты... зовешь меня к себе? — ее голос прозвучал почти испуганно. — Но мы даже не знакомы. И ты ненавидишь моего брата.

— Твоего брата я считаю заносчивым кретином, это чистая правда, — честно призналась я, разворачиваясь к турникету и прикладывая студенческий пропуск. — Но ты — не он. И оставлять девушку одну в холодном подвале с незапертой дверью, когда по кампусу шатаются пьяные юристы, я не собираюсь. Идем, Каллахан. Пока я не передумала.

Мэйси колебалась ровно три секунды. Затем подхватила свой фанерный планшет, поправила бирюзовую прядь и торопливо зашагала за мной по лестнице.

Когда мы вошли в мою тесную, но уютную комнату, залитую теплым светом настольной лампы, Мэйси огляделась с почти благоговейным трепетом. Повсюду лежали стопки газет, распечатки тактических схем, на вешалке висела моя запасная куртка, а на подоконнике мерно шумел обогреватель, разгоняя сладковатый аромат коричных палочек.

Пока я щелкала кнопкой чайника и доставала из мини-холодильника контейнер с едой, Мэйси осторожно присела на край кресла-мешка, бережно прислонив свои эскизы к ножке стола.

— Твой чайник пахнет раем, — призналась она, растирая озябшие ладони. — Отец заблокировал мои карты в восемь утра. Я даже кофе не успела купить перед первой парой по композиции. Думает, я приползу обратно в Бостон на коленях и пойду учиться на корпоративного юриста, как его дружки.

— Не приползешь, — уверенно сказала я, ставя перед ней большую керамическую кружку с дымящимся чаем и подогретую пиццу. — У Каллаханов, кажется, патологическое упрямство заложено в ДНК.

Мэйси слабо улыбнулась — впервые за вечер. Ее улыбка была на удивление мягкой, совсем не похожей на хищный оскал Броди.

— Это точно. Только Броди сливает свое упрямство в шайбы, а я — в холсты. Знаешь, он звонил мне сегодня. Орал в трубку, как сумасшедший. Обещал переломать ноги всем, кто приблизится к моей общаге. Он думает, что всё еще может контролировать меня, как в детстве.

— Он просто боится за тебя, — слова сорвались с моего языка прежде, чем я успела подумать.

Мэйси замерла с куском пиццы в руке, внимательно глядя на меня поверх кружки: — Защищаешь его? Я думала, репортеры мечтают разорвать капитана на куски.

— Я не защищаю, — буркнула я, пряча глаза в своей чашке. — Просто констатирую факт. Твой брат невыносим, но если дело касается семьи, он превращается в цепного пса.

Мэйси вздохнула, отпивая чай: — Если бы он еще понимал, что мне нужна свобода, а не поводок. Отец давит с одной стороны, Броди пытается прикрыть с другой… Иногда мне кажется, что в этой семье проще задохнуться, чем научиться дышать самой.

Я посмотрела на нее и почувствовала неожиданное тепло. Мы были из совершенно разных миров: она — бунтующая дочь хоккейной династии, я — пробивная журналистка без гроша за душой. Но в этот вечер в комнате 312 нас объединяло одно: мы обе отказывались прогибаться под чужие правила.

В дверь моей комнаты внезапно постучали.

Короткий, тяжелый, властный стук. Три удара, от которых задрожала тонкая фанерная перегородка.

Мэйси испуганно вскинула голову, чуть не расплескав чай: — Это Чендлер? Он выследил нас?

— Сиди здесь, — тихо приказала я, поднимаясь с кровати.

Я подошла к двери, заглянула в глазок и замерла.

За дверью на лестничной площадке стояла темная фигура. Не Чендлер. Человек был вдвое шире в плечах, одет в черную кожаную куртку поверх командного худи «Титанов». Его пепельно-пшеничные волосы были взъерошены осенним ветром, а на скуле белел свежий медицинский пластырь.

Броди Каллахан.

Он стоял, прислонившись затылком к стене коридора, скрестив руки на груди, и смотрел прямо в глазок двери с таким выражением лица, будто знал наверняка: я стою по ту сторону и не дышу.

Мой палец дрогнул на защелке замка.

Капитан нашел мою комнату. И вечер окончательно перестал быть томным.

Глава 8. Свод правил Каллахана и Миллер

Броди

Коридор третьего этажа старого студенческого блока пах сырой штукатуркой, дешевым яблочным шампунем и подгоревшим попкорном из чьей-то микроволновки. Освещение здесь было под стать второсортному триллеру: одна люминесцентная лампа под потолком монотонно зудела, мигая синеватым светом каждые три секунды, а потертый коричневый линолеум пузырился под подошвами моих кроссовок.

Я стоял, привалившись широкой спиной к холодной крашеной стене, засунув руки в карманы черной кожаной куртки, и чувствовал, как пульс под воротником бьет тяжелым, глухим набатом.

Официально я поднялся сюда ради сестры.

После раскатки я приехал к корпусу искусств, где мне популярно объяснили, что первокурсницу Каллахан в слезах видели в холле общежития после стычки с местными юристами-мажорами. Я готов был вырвать позвоночник Чендлеру голыми руками прямо на лужайке его элитного братства, но дежурный на вахте буркнул, что Мэйси увела к себе блондинка с журфака — «та, что вечно в красной вязаной шапке».

Комната 312.

Неофициально… неофициально я стоял перед этой тонкой фанерной дверью, потому что последние шесть часов перед моими глазами стояла только Зои Миллер. Ее раскрасневшиеся щеки в душной сушилке. Запах мандаринов и свежей бумаги. Ее зубы, прикусившие нижнюю губу, когда я прижал ее к металлическому каркасу, и та наглая ложь про «троечку с плюсом», от которой у меня до сих пор сводило челюсти.

Она думала, что может дернуть ручку замка, хлопнуть дверью и вычеркнуть меня из своей жизни.

Черта с два, Миллер.

В замке с тихим, сухим металлическим щелчком провернулся ключ.

Дверь приоткрылась на пару дюймов, удерживаемая тонкой страховочной цепочкой. В образовавшемся проеме появилось лицо Зои.

Без своей красной шапки она казалась еще меньше, чем на арене. Золотисто-светлые кудри, собранные на затылке двумя черными шариковыми ручками, окончательно растрепались: мягкие завитки падали на высокий лоб и тонкие виски. Ее огромные зеленые глаза, подведенные темными ресницами, пылали настороженным, злым огнем, а нижняя губа — припухшая, с чуть содранной нежной кожей — была плотно сжата. На ней была объемная серая футболка с выцветшим рок-принтом, сползавшая с одного хрупкого круглого плеча, и узкие темные лосины, подчеркивавшие плавную линию бедер.

— Каллахан, — ее голос прозвучал сухо, сдержанно, но я отчетливо уловил, как на ее тонкой бледной шее судорожно дернулась сонная артерия. — Ты ошибся адресом. Собрание анонимных самовлюбленных качков проходит в восточном крыле.

— Впусти меня, Зои, — я не шелохнулся, лениво окинув ее взглядом сверху вниз. Внутри, в районе солнечного сплетения, сладко и тяжело потянуло привычной горячей волной. — Мы оба знаем, что эта цепочка не выдержит даже легкого толчка плечом. Не заставляй меня выбивать дверь твоего кукольного домика.

— Попробуй только тронуть эту дверь, — зашипела она, придвигаясь ближе к щели, — и я закричу так, что весь этаж сбежится. Дежурный комендант спит в конце коридора.

— Кричи, — я криво усмехнулся, обнажив ровный ряд белых зубов, и склонил голову набок, разглядывая пучок из ручек в ее волосах. — На арене ты кричала куда громче, когда спорила со стариком Дженкинсом. И вообще, я пришел с миром. Нам нужно поговорить.

— Нам не о чем говорить. Наше общение ограничено четырьмя статьями и льдом.

— Зои, кто там? — донесся из глубины комнаты звонкий, чуть надтреснутый голос.

Я замер. Усмешка моментально сползла с моего лица.

Этот голос я знал с пеленок. Я слышал его, когда вытаскивал семилетнюю сестру из ледяного ручья в Бостоне; слышал, когда отец орал на нее за разбитую фарфоровую статуэтку; слышал сегодня утром в трубке телефона.

Зои поняла, что проиграла, в ту же долю секунды. Ее зрачки расширились.

— Отойди, Миллер, — мой голос потерял всякую насмешливость, став тяжелым и глухим, как удар клюшки о борт.

Она попыталась захлопнуть створку, но я успел вставить носок кроссовка в проем. Не прилагая почти никаких усилий, я надавил широкой ладонью на дерево — цепочка с жалобным металлическим звоном вырвала хлипкие шурупы из косяка.

Я шагнул внутрь и задвинул дверь за собой, отрезая шум коридора.

Комната Зои была крошечной — шагов пять в длину и три в ширину. Но в ней было тепло и странно уютно. В воздухе стоял густой, успокаивающий аромат мяты, ванили и подогретого сыра. На подоконнике мерно гудел старый электрический радиатор, отбрасывая оранжевые блики на плотные шторы цвета охры. Вдоль одной стены тянулся рабочий стол, заваленный рукописными черновиками, стопками прессы и спортивными справочниками; на узкой кровати лежал скомканный шерстяной плед в крупную клетку.

А в единственном мягком кресле-мешке у батареи, поджав под себя босые ноги, сидела Мэйси.

В руках у нее была огромная глиняная кружка, от которой поднимался белый пар, а на коленях лежала тарелка с корками от пиццы. Ее темные волосы с бирюзовыми перьями были влажными после умывания, а на лице не осталось косметики — только бледная кожа, россыпь веснушек на переносице и зеленые глаза, в которых при виде меня мгновенно взметнулась глухая, ожесточенная оборона.

— Привет, братишка, — ядовито протянула она, вжимаясь глубже в кресло. — Быстро же ты вынюхал мой след. Натаскивал собак или Чендлер уже настучал тебе в обмен на автограф?

Я шумно выдохнул через нос, чувствуя, как в груди закипает бешенство пополам с диким, душащим облегчением. Жива. Цела. Ни синяков, ни порванной одежды.

— Мэйс, — я сделал шаг к ней, но дорогу мне моментально преградила Зои.

Она встала между нами, уперев кулаки в свои тонкие бедра. Ее макушка едва доставала мне до середины груди, но стояла она так прочно, будто за ее спиной находились ворота в седьмом матче финала.

— Сделай шаг назад, Каллахан, — отчеканила она, глядя мне прямо в глаза снизу вверх. — Она не в полиции на допросе, а ты не шериф этого округа. Ты вломился в мою комнату, выломал замок и ведешь себя как последний придурок. Остынь.

Я посмотрел на нее сверху вниз. В полумраке настольной лампы ее зеленые глаза казались цвета темного нефрита. От нее исходил этот сводящий с ума запах — чистоты, нагретой кожи и цитруса. Мне потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы не перехватить ее за талию и не убрать с дороги одним легким движением.

— Миллер, отойди, — процедил я сквозь зубы. — Это семейное дело.

— Плевать я хотела на твое «семейное дело», — парировала Зои, не шелохнувшись ни на миллиметр. — Пока Мэйси находится в этой комнате, она под моей защитой. Твоя сестра замерзла, была голодной и едва не попала в лапы ублюдков из юридического, пока ты красовался на льду и строил из себя непобедимого капитана. Так что убавь тон, Броди. Или я лично выставлю тебя за эту дверь.

— Ты? — я не сдержал короткого, хриплого смешка, окинув взглядом ее хрупкие плечи под растянутой футболкой. — Ты выставишь меня? Девяносто пять килограммов чистых мышц, Миллер. Ты меня даже с места не сдвинешь.

— Зато я могу прострелить тебе колено диктофоном, — не моргнув глазом, заявила она.

В комнате повисла тишина, разбавляемая лишь гудением радиатора.

Затем из угла раздался тихий, сначала робкий, а потом всё более звонкий девичий смех. Мэйси опустила кружку на подоконник и запрокинула голову, хохоча от души.

— Боже мой, — простонала сестра, вытирая пальцем выступившую слезинку. — Броди, ты бы видел свою рожу. Тебя только что опустила на землю девчонка ростом метр шестьдесят. Это лучший день в моей жизни.

Я медленно потер переносицу, чувствуя, как злость внутри начинает рассасываться, уступая место смертельной усталости. Этот день выжал из меня все соки: разговор с отцом, бешеные скорости на тренировке, стычка в сушилке, паника из-за сестры…

Я обошел Зои — она напряженно следила за каждым моим шагом — и опустился на корточки перед креслом Мэйси.

Она тут же перестала смеяться, поджав губы и глядя в сторону. Я молча протянул руку и коснулся ее холодного запястья. Пальцы сестры мелко подрагивали.

— Он заблокировал счета, да? — тихо спросил я. Мой голос звучал совершенно иначе — без капитанского металла, без напускного цинизма.

Мэйси шмыгнула носом, упорно разглядывая обогреватель на полу: — Утром. Я хотела купить растворимый кофе в автомате у корпуса, а терминал запищал красным. Потом пришло сообщение от банка. «Доступ ограничен распорядителем фонда». Он хочет меня сломать, Броди. Хочет, чтобы я приползла назад и на коленях умоляла его отправить меня в этот чертов бизнес-колледж.

— Я знаю, — я сжал ее тонкие пальцы в своей широкой ладони. — Он звонил мне перед раскаткой. Требовал, чтобы я не вмешивался. Угрожал закрыть драфт через свои связи в Бостоне.

Мэйси резко вскинула голову, ее глаза расширились от испуга: — Он угрожает твоей карьере из-за меня?! Броди, нет… ты не должен…

— Заткнись, мелкая, — мягко перебил я, слегка щелкнув ее по кончику носа. — Плевать мне на его угрозы. Мой драфт зависит от моей игры на льду, а не от звонков старого маразматика. Слушай меня внимательно: завтра утром я открою на твое имя дебетовую карту в городском банке. Переведу туда часть своих подъемных со стипендии. На еду, холсты и краски тебе хватит с головой.

— Броди, я не могу брать твои деньги…

— Можешь и будешь, — отрезал я, поднимаясь на ноги во весь свой гигантский рост. — Но жить в том сыром подвале корпуса Б ты не останешься. Завтра же я поговорю с ребятами. В нашем доме на третьем этаже есть пустая гостевая спальня. Переедешь туда.

— Исключено, — в разговор снова врезался звонкий, возмущенный голос Зои.

Она подошла ближе, скрестив руки на груди: — Каллахан, ты вообще соображаешь своей хоккейной головой? Дом «Титанов» — это проходной двор. Там через день гремят пьянки, половина команды ходит в одних трусах, а к выходным туда съезжаются фанатки со всего кампуса. Ты хочешь поселить восемнадцатилетнюю первокурсницу в эпицентр этого тестостеронового дурдома?

Я повернулся к ней, приподняв бровь: — А какие у нее варианты, Миллер? Оставить ее в аварийном блоке, где замок выбивается пинком, а по коридорам бродят похотливые юристы вроде Чендлера?

— Она может остаться здесь, — спокойно произнесла Зои.

Мы с Мэйси уставились на нее одновременно.

— Что? — вырвалось у меня.

— То, что слышал, гений, — Зои пожала плечами, и ее серая футболка снова опасно соскользнула с плеча, открывая изящную ключицу. — У меня одноместный блок с отдельным санузлом. Раскладушка берется у коменданта за пять долларов в неделю. Мы обе встаем рано, обе не выносим шумных сборищ. До конца месяца, пока в крыле искусств идет ремонт, Мэйси поживет со мной.

Мэйси затаила дыхание, переводя взгляд с Зои на меня, и в ее глазах вспыхнула такая отчаянная надежда, что у меня перехватило горло.

— Зои… ты серьезно? — прошептала сестра. — Я могу рисовать по ночам? Я не буду шуметь, честно!

— Будешь мыть за собой посуду и выносить мусор — и рисуй хоть до посинения, — усмехнулась Зои, и на ее щеках впервые за весь вечер появились мягкие, обезоруживающие ямочки.

Я смотрел на эту невысокую, дерзкую девчонку с растрепанным пучком на голове и чувствовал, как внутри меня трещит по швам очередной защитный барьер. Она знала меня всего ничего. Она презирала мой статус, злилась на меня из-за прошлой ночи, но без колебаний впустила в свой дом мою проблемную, взбалмошную сестру просто потому, что той нужна была помощь.

В ней было столько света и стального внутреннего стержня, что рядом с ней всё мое хваленое капитанское превосходство казалось дешевой мишурой.

— Мэйс, — я повернулся к сестре, стараясь говорить строго. — Иди в душ. Смой с себя этот сумасшедший день. Нам с Миллер нужно обсудить детали наедине.

Мэйси послушно вскочила, схватила свое полотенце с комода, бросила на Зои благодарный взгляд и юркнула в крошечную совмещенную ванную. Дверь захлопнулась, и через секунду послышался шум бегущей воды.

Мы остались одни.

Пространство между нами словно сжалось, став душным и электрическим. Запах мяты и тепло радиатора больше не успокаивали — они обжигали.

Зои медленно отступила назад, пока не уперлась поясницей в край своего рабочего стола. Ее руки судорожно вцепились в полированное дерево позади себя. Взгляд зеленых глаз стал настороженным, защитным.

— Не думай, что я сделала это ради тебя, Каллахан, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Я сделала это ради нее. Она замечательная девчонка, которой не повезло с семьей.