Czytaj książkę: «Бездельники»

Художественное электронное издание

Художник – ВАЛЕРИЙ КАЛНЫНЬШ

В оформлении использованы фотографии АСИ ДУБИНИНОЙ, АЛЕКСАНДРА КАНАЕВА, ДМИТРИЯ БАБИЧА, РУСТАМА СУЛТАНОВА

Автор благодарит добросердечных ридеров-редакторов МАРИЮ ТОНКОНОГОВУ И АНАСТАСИЮ ШЕВЧЕНКО за скорую филологическую помощь

© Соя Антон Владимирович, 2021

© «Время», 2021

* * *

Памяти Коли Михайлова, Димы Бабича, Саида, Коньяка, Алекса Оголтелого, Свина, Рикошета и многих-многих других ярких представителей пропащего поколения 80-х, не доживших до этих дней. Хотя эта история не совсем о них.

Хай!

Для начала перейдём на «ты». Ты же ещё здесь? Тогда я сосчитаю до трёх, и ты проснёшься. Да-да, проснёшься. Да, я знаю, что ты не спишь. Один, два, три…

Ты просыпаешься. Но глаза ещё закрыты. Веки нежно щекочут солнечные зайчики. Ты ещё немного во власти сна. Но уже не помнишь, о чём он был. Что-то важное и тягучее. Целая жизнь. Но она осталась там. Во тьме. А ты уже здесь. На белом свете. Ты проявился. Ты – Энди. Друзья зовут тебя так. И даже родители иногда так зовут. Когда настроение хорошее. Тебе уже почти семнадцать лет. Взрослый – не то слово. Ты сладко, до беззвучного хруста потягиваешься в родной кровати в своей детской комнате. Смешно, ты уже такой взрослый, окончил школу, поступил в институт, а комната всё ещё детская. Все стены её заплатаны пёстрыми постерами из «их» музыкальных журналов и самопальными фотками-плакатами твоих героев из ленинградского рок-клуба. Ты болен роком. Не пугайся. Это пока не смертельно. Ещё раз повторяю – пугаться нечего. Смело открывай глаза. Ты властелин мира, бессмертный, гениальный поэт, чувачок с чёлкой, которую три раза можно обмотать вокруг конопатого носа. За окном бушует, цветёт и пахнет сексом твоё семнадцатое ленинградское лето, стучит ветками черноплодки в твоё окно на первом этаже. У кровати скачет и позвякивает-поскуливает от нетерпения-недержания верный лохматый чёртик Кузя породы московский тойтерьер. Ему нужно на улицу. А у тебя утренний стояк и стойкая необходимость отлить. Значит, тебе пора вставать, Энди. Открывай глаза. Нас ждут великие дела. А, да, напоминаю тебе – сейчас 1984 год. Настоящий 1984-й. Не какой-нибудь там тоталитарный орруэлловский. Наш советский – трудовой, ударный, кондовый 1984 год. Вставай, Энди! Хватит валяться! Открывай уже свои чёртовы разноцветные глаза и дуй в дабл.

День первый
Мои друзья всегда идут по жизни маршем

Глава 1
В рабочий полдень

Ты молодец, чувак! Послушался меня. Встал, погулял с собакой, сбегал в магазин за пивом и добрался до квартиры лучшего друга. Дорога была трудной, но ты справился. Перешёл двор наискосок. Мимо пустой хоккейной коробки и малышни, играющей в войнушку у куцых яблонь. От своей девятиэтажки к девятиэтажке Дэна. О эти блочные серые величественные памятники архитектуры позднего застоя в прекрасном спальном районе Купчино, гордости города-героя Ленинграда!

Ясный солнечный день только начался, а вы с Дэном уже столько всего успели. И пива выпить, и виски выбрить, и приколы новые придумать. Тут же надо не простой серый мозг иметь, как у большинства путешествующих на работу и обратно сограждан с угрюмыми лицами. Тут творческий подход, находчивость и прирождённая весёлость требуется. А у тебя и Дэна этих добродетелей как раз в избытке. Хватает и на причёски, и на трафареты для футболок, и на вставки для значков. Вот сегодня родились совершенно зашибенские лозунги – «Пора кончать!» и «Плютики не потерпят!». Первое попало на значки, второе на трафареты. Значки вы купили в киосках Союзпечати – огромные круглые пластмассовые значки с прозрачными крышечками, которые легко снялись и встали обратно, но уже с вашими весёлыми картинками. Так вместо эмблемы Олимпиады-80 в значках появились пацифик и «Sex pistols». Трафареты вы вырезали бритвами в ватмане, а потом напечатали на футболках надписи и рисунки самодельными тампонами из поролона, которым обычно затыкают оконные рамы на зиму. Ах да, чуть не забыл – ещё и чёлку Дэну обновили перекисью водорода. Ну молодцы же?

Следят за своим внешним обликом юные строители коммунизма. Не срамят славных стильных предков. Вот и сейчас кипит работа адова в тесной дэновской двушке. Кипит в буквальном смысле. На маленькой кухне в большущей кастрюле варятся в хлорке купленные вчера в магазине «Рабочая одежда» на Лиговке за сущие копейки модные пролетарские комбинезоны. Мастер Дэн вчера весь вечер ушивал штаны и для себя, и для своего лучшего друга. Для тебя, то бишь. Он такой – Дэн, ему для корефана ничего не жалко, и руки у него не из жопы растут, как у некоторых, и лицом и ростом он вышел на славу. Не то что ты, суслик. Дэн – спортсмен, легкоатлет и каратист, и, в отличие от тебя, у него отбоя нет от крутых жаб. Ты, конечно, и без меня это прекрасно знаешь, но я всё-таки не премину напомнить. Извини, чувак, – по части девушек ты неудачник. Но с другом тебе офигенно и незаслуженно повезло. Цени.

На улице жара. В квартире Дэна тоже жарко. Все окна открыты, но кипящие комбезы добавляют градусов. Приходится повышать свои холодным пивом. С этим вы отлично справляетесь. Так держать! На столе стоит батарея пустых бутылок. И столько же ещё полных ждут своей очереди в холодильнике. Ждут, потеют от напряжения. По радио, спрятавшемуся на стене, идёт передача «В рабочий полдень». Сельчане поздравляют местного героя труда, колхозного тракториста Ковальчука. Для него звучит песня про горбушку хлеба. Которую пополам. Песня про вас с Дэном. Когда-то в пионерском детстве ты её очень любил. Но новые песни придумала жизнь. Не будем, ребята, о песне тужить. Не надо, не надо, не надо, друзья. Гренада, Гренада, Гренада моя. О! Это уже следующее поздравление. У вас тоже рабочий полдень. Ты сидишь за кухонным столом, нога на ногу, лениво потягиваешь горькое жигулёвское из коричневой бутылки и иронично глядишь через чёрную пластмассу очочков-кисок на кривляющегося Дэна. Он крутится перед зеркалом в прихожей в остроносых ботинках родом из хрущёвского времени. Ботинки-инвалиды. Вы только что молотком отколотили от них каблуки. Так круче. Крутость – это вообще ваш главный жизненный критерий. Ваш – битнический. Потому что вы считаете себя битничками. Не битниками, как те, кто носил эти ботинки в 50-е, а именно битничками. Весёлыми человечками из клуба весёлых человечков. Незнайками, Петрушками и Гурвинеками. Плютиками – одним словом. Дэн крутится, танцует, то и дело застывая в вычурных позах (да-да, он ещё тот позёр, впрочем, как и ты), и поёт дурным голосом:

– А когда сказал четыре – получил синяк под глаз! Три-два-раза, три-два-раз!

– От тридвараза слышу! – не выдерживаешь ты. – Бляха-муха, Дэн. Все уже поняли, что круче плютика мир ещё не видел! Харэ вертеться. Дыру в линолеуме протрёшь.

В ответ тебе из коридора прилетают два фака. Но Дэн всё-таки отрывается от зеркала и возвращается в кухню. По-хозяйски умело проверяет готовность комбезов, поднимая их на вытянутой руке деревянной ложкой с длинной ручкой. С варёных штанов в кастрюлю стекает сырой седой кипяток.

– Не дошёл пока наш холодец. Надо ещё поварить чутка, – деловито ставит диагноз шеф Дэн.

– Тебя батинок за ботинки-то не прибьёт? – деланно беспокоишься ты за друга, на самом деле страшно завидуя узким носам его шуз и привычно играя словами. Это твоя любимая игра.

Дэн любуется знатной обувью. Не может наглядеться, гад.

– Так это не его боты. Я их в комке на Литейном за три рубля купил. И очочки ещё вот такие всего за рубль. Зацени, какие клёвые!

Дэн достаёт из кармана пиджачины совершенно неимоверные солнечные очки. Узкие, но прямоугольные. Из тех же кукурузных лет. Он в них похож на робота-стилягу. Это уже совершенно невыносимо. Удар ниже пояса. Вот везёт же человеку во всём. Даже с прикидом. В комиссионках он вон какие клады просто запросто отрывает. А тебе приходится экспериментировать с отцовской одеждой, которая размера на четыре больше, чем надо. Даже булавка в ухе не делает тебя круче Дэна. Потому что у него ухо реально проколото и в нём настоящее колечко, а твоя булавка подпилена и тупо натянута на мочку. Эх, злоба, эх! Но есть одна мощная вещь, которая, возможно, спасёт ситуацию. И как ты мог про неё забыть? Она же так приятно оттягивает карман польской джинсни. Унитазная цепь от сливного бачка с деревянной ручкой. Ты снял её позавчера в привокзальном сортире в Павловске. Длинная, местами ржавая, с крупными жестяными звеньями – настоящая панковская жесть. Стильная вещь. Покруче вашего мексиканского тушкана, ситечка, шуз без каблуков и суперочков. Ты словно невзначай вынимаешь её из кармана и наматываешь на шею, наслаждаясь изумлённым и восхищённым взглядом Дэна. Это победа, чувак! Нет? Ладно. Пусть будет хотя бы ничья.

– Знатный имидж, Энди. Улёт, – закрывает Дэн тему имени Эллочки-Людоедки. – Какой же ты у нас толстый и красивый парниша.

Уже не толстый. Теперь эта шутка даже не кажется тебе обидной. Не то что года два назад. Вы смачно чокаетесь бутылками, звоном отмечая собственную крутость. Два прикольных чувачка чётко тусуются на крутом флэту.

– Кстати, про имидж, – довольно улыбаясь, говоришь ты. – Можешь придумать рифму к слову «имидж»?

– Ты поэт – ты и придумывай. Мне с музыкой запар хватает.

Я уже говорил, что Дэн играет на гитаре? И не просто играет. На самом деле сейчас все играют на гитарах. Даже у тебя дома есть новенькая акустическая гитара и ты в состоянии взять пару аккордов – но не больше. Все твои приятели играют песни «Кино», Вилли Токарева и Розенбаума. А по вечерам малолетние преступники на скамейке у твоей парадной дают концерты для своих корешей. Хочешь не хочешь, а послушаешь замечательные песни про «Фантом» или про то, как «остальные проститутки, сняв трусы, задравши юбки, курят в потаённом уголке». Но твой любимый гопницкий хит – это «а вчера опять несчастье – лопнул новый унитаз». Так что сейчас на гитарах играют все кому не лень.

Но с Дэном другая история. Он композитор. Сам сочиняет музыку к песнякам. И ты считаешь, что он офигенный гитарист. А вот его бывшие одноклассники так не считают. И выперли его недавно из своей дурацкой группы, потому что рифы он играть не умеет. Даже название у них дебильное. «Тво степс» – ни ума, ни фантазии. Ничего им с таким названием не светит. Даже с рифами. Но сейчас вернёмся от рифов к рифме.

– А я и придумал, – хвастаешься ты. – Имидж – крепи руками своими ж. Зашибись?

– Обосраться и не жить.

Не очень-то уважительный отзыв, но сойдёт. Бедолага, видимо, никак не может пережить поражения от твоей сногсшибательной цепи.

– Я ночью два новых текста накорябал. Хочешь послушать? – Не дожидаясь ответа, ты достаёшь из кармана аккуратно сложенную бумажку и начинаешь читать.

 
В мир из-под чёрных узких полосок
нагло глядеть – и всё.
Жадно смеяться над вечным вопросом,
к небу задрав лицо.
Волосы – словно сарай после взрыва,
рой волосатых ос.
Руки в карманах, рот скошен криво,
нагло наморщен нос.
В мыслях всегда гениален, бессмертен,
глупых сомнений нет.
Если не верите – с ходу поверьте:
мне ведь шестнадцать лет.
 

И ещё вот один про пиво.

– Да чего там слушать, – обрывает тебя Дэн. – Всё ясно. Офигенные текста́. Давай сюда свои каракули. Буду аккорды подбирать. Лучше зацени песняк.

Он стремительно выходит из кухни и так же стремительно возвращается, держа в руках самодельную электрогитару, украшенную в десяти местах синей изолентой, и самодельный комбик-колонку. Да, блин, – самодельные! – выпиленные и скрученные болтами. Хендмейд и DIY в одном флаконе. Только слов таких ещё нет в вашей природе.

– Смотри, чего я тут на твой дебильный текст накидал.

Дэн подключает гитару к безжалостно фонящему комбику, бьёт медиатором по струнам. Звук у гитары отвратительный, пердяще-пронзительный, но для тебя это самый приятный звук на свете. Дэн начинает петь. Голос у него так себе. Должны же у человека быть хоть какие-то минусы. Но тебе его голос нравится. Особенно сейчас.

 
Иван Факов
любил к пиву раков.
Любил к ракам пиво.
Любил пожить красиво.
 
 
Иван Факов
любил махать лопатой,
работал за троих
и ненавидел экскаватор.
 

Ты поспешно заглатываешь остатки пива и подхватываешь песню, держа бутылку, как микрофон. А как не подхватить, если это твои слова?

 
И если с Ваней энтим
кто-нибудь встречался,
Он мило улыбался
и неизменно представлялся:
Иван Fuck off!
 

Вы уже не в тесной кухне. Вы на сцене. А из зала каждое ваше слово, каждый аккорд ловят прекрасные жабы, открывшие жадные рты. Но вот незадача – жабы вдруг резко прячутся по углам, а потом и вовсе растворяются в жарком воздухе, потому что в кухню заходит усталая суровая женщина с гордо поднятой седой головой. В её глазах горит священная, возможно даже классовая, ненависть. В обеих натруженных руках авоськи с продуктами. Из широких ячеек сетки нагло торчат углы молочных пирамидок. Песня обрывается, на гитаре лопается струна. В тишине мерзко жужжит жирная муха.

– Ма? А чего ты так рано?

– Здрасте, Галина Ивановна.

Мама Дэна мрачно игнорирует ваше несомненное присутствие. Сдвигает бутылки, громко ставит на стол авоськи, заглядывает в кастрюлю, чертыхается, выключает газ, подходит к сыну и всё так же красноречиво молча протягивает сильную руку. Дэн упрямо мотает челкастой головой, умоляюще смотрит маме в глаза. Но волевая женщина не отступает. И Дэн сдаётся. Он отдаёт ей гитару и начинает канючить.

– Ма, только не надо гитару. Ма, я же в институт поступил. Ну чё ты, ма?! Ты чё-о-о?

Гитара летит в открытое окно с седьмого этажа. Красиво летит. Ты высовываешься следом и провожаешь её взглядом до самого приземления на газон. Дэн сидит, вцепившись руками в голову, белый как бумага. Мать торжествующе смотрит на вас, двух несчастных поверженных лодырей.

– А если бы там шёл кто-то, тётя Галя? – искренне возмущаешься ты.

– Ага. Шёл. Конечно. Жаль, что не ты, Андрей. – Маму Дэна прорывает. – Он ещё меня тут поучать будет. Стыдить! Как же ты мне надоел-то. Морда твоя противная. Сбиваешь только Дениску с пути. Понацепляли козлики на себя херни какой-то с помоек. Смотреть противно. Поют они. Нет, орут какую-то хреноту ужасную. Слушать тошно. Кошачий концерт! Андрю-ша! У тебя же родители врачи. Интеллигенты (вшивые – договариваешь ты про себя)! Не стыдно тебе? В шестнадцать лет они уже пьют, как старые алкаши. С утра гужбанят! У Димы вашего вон уже и диагноз есть – алкоголизм! Тоже хотите? Под забором хотите сдохнуть? Глаза б мои вас не видели! Уйдите уже куда-нибудь на хер!

Глава 2
Каждый человек полон красоты

Зелёный двор с хоккейной коробкой, помойками, песочницами, ржавыми качелями, газонами и куцыми остатками яблочных садов, зажатый между улицами Димитрова, Бухарестской и Альпийским переулком, встречает своих главных героев жаркими объятиями полуденного зноя.

Вы в полном обмундировании бредёте сдавать бутылки: в футболках с самодельными принтами и значками, в зауженных штанах и кедах. У тебя на шее болтаются крутецкие сварщицкие очки, у Дэна цепочка от сливного бачка из общественной уборной. Ага, та самая. Твоя гордость. Пришлось отдать другу, чтобы он легче пережил потерю гитары. И хлеба горбушку и ту пополам. У вас так.

На глазах у вас блестят узкие чёрные очки. Они сразу делают вас другими. Из другого времени. С другой планеты. Панками, насекомыми, роботами, плютиками, весёлыми человечками – кем угодно, лишь бы не сливаться с серой скучной толпой с помятыми усталыми лицами. В руках у тебя авоськи с пустыми бутылками. Те самые верёвочные авоськи Галины Ивановны. В них позванивает ваш легальный заработок: пивные, молочные и винные бутылочки. Лето – поют бутылочки – время есть, а денег нету. Сейчас будут. Надо только до пункта приёма стеклотары доковылять. У Дэна в руках раздолбанная гитара. Не может он с ней расстаться. Гладит болезную. Смотрит на неё влюблёнными глазами. Уговаривает себя:

– Да почти и не разбилась.

– Маманя твоя сегодня была в ударе, конечно, – отзываешься ты. – Я думал, она этой гитарой мне сейчас по башке даст. Жуть.

– Ну не дала же. Это её мудаки всякие на работе так доводят в ЖЭКе. – Дэн любит маму. – Зачем вообще такие работы нужны? Да ладно, отойдёт она. Притараню счас десять кг картошки, и всё будет путём. Это она, кста, из-за песни твоей разозлилась. На фиг такое говно писать?

Ты удивлённо смотришь на Дэна, прикидывая – стебётся он или всерьёз. Да нет же. Это ваша обычная манера общения. Пора бы привыкнуть.

– Не нравится – пиши сам.

– А я и написал уже.

Дэн начинает петь, елозя пальцами по раненым струнам разбитой гитары.

– Мои друзья всегда идут по жизни маршем…

Ага, точно – и остановки только у пивных ларьков. Тоже мне хохмач. Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие.

– Это же «Кино»!

Дэн ржёт как полный придурок и показывает тебе длинный (но не такой, конечно, как у Джина Симмонса) язык.

– Кино, вино и домино! Всяко лучше, чем твоё говно!

Ты пытаешься пнуть нахалёнка ногой в кеде. Дэн уворачивается, отбегает. Детский садик на прогулке!

Навстречу вам идут три расфуфыренные старшеклассницы на выданье: химия, мини-юбки, каблучищи, килограммы косметики. Как ни странно – совершенно незнакомые вам девки.

Дэн подпускает их поближе и голосит:

– Ой, Энди, смотри, какие жабы страшные!

Девчонки злятся. Через румяна и белила проступают красные пятна праведного гнева:

– Сами-то какие! Пугала огородные!

Проходят мимо вас, крутя налаченными когтиками у висков. На самом деле они не страшные, а смешные. Но вы ещё смешнее.

Вы с Дэном хохочете, показывая друг на друга пальцами.

– Пугала! Огородные! Страшилы купчинские!

А ведь точно. Пугала и есть. Только вас никто не боится.

– На дело идёте? – Не очень понятно, чего больше в этом вопросе – глумления или восхищения. Это Андрюха Садов из второй парадной высунулся из окна на восьмом этаже, чтобы поприветствовать вас. Можно помахать ему в ответ. А можно и не махать, сохранить важный вид. Андрюха – малышня. На год тебя младше.

– Я в чешский «Луна-парк» у СКК устроился на работу с июля по сентябрь. Там жаб крутейших будет до фига и больше. Не хочешь вписаться? – говорит тебе Дэн.

– Чё-то не очень, – отвечаешь ты, морща нос.

Не объяснять же ему, что ты в августе собрался с отцом в турпоездку по Грузии. Ведь застебёт же нещадно.

Но Дэн понимает твой отказ по-своему.

– Ну да, ты же всё сохнешь по своему Объекту. Неоромантик, бляха-муха. Что, так и не дала до сих пор?

Ты угрюмо молчишь. Типа уходишь в себя. Объект – слишком личная тема, чтобы обсуждать её всуе. Даже с Дэном. Твоя любовь. Первая и, естественно, несчастная. Во всяком случае, муторная и непонятная. Ты и сам не особо понимаешь, чего ты от неё хочешь. Но требуешь понимания твоему непониманию. Понятно?

– Энди, ау! Не спи – замёрзнешь! Ты говорил, у Объекта день рождения скоро?

– Ну да. Через неделю. А тебе-то что?

– А давай-ка ей в подарок песню запишем. А ещё круче – альбом твоих песен запишем и ей посвятим! От такого подарка ни одна жаба не устоит.

У Дэна практический ум. Он привык все проблемы решать быстро, без размазывания соплей. И вроде как он действительно переживает за тебя. Настоящий друг.

– Альбо-о-о-м? – удивлённо тянешь ты. – Какой на хрен альбом, Дэн? У нас и группы-то нет. Можно было бы с «Тво степс» записать, но они же тебя выгнали.

– Да пошли эти козлы. – Серые глаза Дэна темнеют от обиды. – Сами они играть не умеют. Фанаты Антонова и Кузьмина. Гопорокеры. Долбят всякую муть. Ник ваще в наши телеги не въезжает ни разу. А мы с тобой соберём группу и запишем реальный панковский альбом. Кайф?

– Кайф! – Кайфовое слово «кайф». Его ещё Чехов употреблял, между прочим. А ещё от него куча кайфовых словообразований: по кайфу, кайфовать, кайфный, кайфоломня. – А как группу назовём?

Вашу светскую беседу прерывает прокуренный баритон:

– Здорово, Андрюха! Чё, забурел вконец? Со старыми друзьями не здороваешься?

У последней парадной твоей девятиэтажки деловые гопники назло жаре в ватниках с красивыми надписями шариковой ручкой «АС/DC», «LeviS» и «Puma» и в модно подрезанных и подвёрнутых кирзачах возятся с перевёрнутым мопедом. Что-то подкручивают там, подмазывают. Один из них, с перебитым острым носом, машет тебе перемазанной маслом рукой с гаечным ключом. Ты отвечаешь ему с фальшивым воодушевлением:

– Привет, Бита! Как там брат?

Бита расплывается в довольной улыбке:

– Ништяк. Всё чики-пуки. Отдыхает брат. А вы всё хиппуете, я смотрю.

Ага, хиппуем. Местной урле слово «панк» ещё неведомо. Может, оно и к лучшему? Когда вы заворачиваете за угол дома и выходите на Альпийский, обогнув старый дзот, дежурящий тут ещё с войны, Дэн всё-таки решает полюбопытствовать:

– Хиппуете? Это что за друг такой? Первый раз вижу.

Ты вяло отмахиваешься:

– Таких друзей за хуй да в музей. Бита-младший. Месяц назад из колонии вернулся. А старший срок мотает. Мужику в лифте всё лицо бритвой изрезал ни за что. Просто так, сука, изрезал. И меня всю школу тряс у мороженки. «Двадцать копеек есть? Давай сюда».

Дэн негодует:

– Гопота несчастная! А давай так группу и назовём? «Гопники»! Будем всех злить. Представь себе: сегодня в клубе – «Аквариум» и «Гопники». «Кино» и «Гопники». «Чайка Джонатан Ливингстон» и «Гопники»! Ха-ха-ха – это гопники, они мешают нам жить! Круто же?

Круто, конечно, но ты же не совсем дурак соглашаться на первое, что пришло в безумную голову Дэна. Правильно назвать группу важнее, чем альбом записать. И ответственнее, чем назвать ребёнка. Сколько групп погибло, даже не родившись толком, из-за своих тупых названий. А сколько промучилось с ними всю свою несчастную жизнь? Тут нужен долгий, серьёзный, научный подход. Филологический анализ. Психологическая экспертиза. Таргет-группы, опрос населения. Народный референдум, наконец! Жаль, что вся эта терминология тебе пока незнакома. Но ты находишь более весомый аргумент.

– Нет, нет, не покатит, это не панковское название, – отважно не соглашаешься ты. – Панковское должно из двух слов быть. Обратимся к классике – Народное ополчение, Отдел самоискоренения, Министерство страха, Автоматические удовлетворители, Ебущиеся тела, наконец. Как-то так.

– Из двух слов, значит? Так давай её «Каждый человек» назовём, – накидывает Дэн. – Ну у тебя же есть стишок такой.

– Так он же хипповский! – недоумеваешь ты. – Каждый человек полон красоты, каждый человек – дети и цветы. Каждый человек – прекрасное созданье. Каждый человек – основа мирозданья… Какой тут панк-рок?

– Ага! Прав был твой дружок гопник. Хиппуешь, плесень!

Дэну весело, собаке. А ты задумчиво молчишь. Крутишь в голове варианты названий. Но, похоже, зря. Твой друг уже определился, всё решил и не хочет отступать. Не любит он долго мять говно. Дэн останавливается, встаёт перед тобой, кладёт крепкую руку тебе на плечо и начинает орать и трясти тебя аки грушу:

– Знаешь что, Энди? Мне пофиг! Текст хипповский! А группа будет панковская! Как там у тебя? Каждый человек – вершина мирозданья? «Каждый человек» – отличное название! А сокращённо «КЧ». Кач, Энди, кач! Качнём этот сраный мир! Лёд тронулся, лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

И вот попробуй возрази ему. Бутылки в авоськах празднично звенят благовестом. Похоже, вы только что назвали свою группу.

Глава 3
Просто гениальное всё

На Альпийском переулке, что тянется средь купчинских равнин аж до платформы «Проспект Славы», рядом с вашими домами и двумя школами – итальянской и английской – стоит центр притяжения местного населения, культурная мекка микрорайона – типовой торговый центр. Кроме самого магазина продуктов (в котором этих продуктов почти и нет – зато есть кубинские сигары в деревянных коробках и ром) в чудесном здании разместились химчистка с прачечной и даже подростковый клуб, где репетируют «Тво степс». Ну и, конечно же, с обратной стороны в подвале есть пункт приёма стеклотары.

Но в такую-то жару в первую очередь к этому храму манит пивной ларёк. Когда завозят пиво, это святое место не бывает пусто. Даже в разгар рабочего дня. У ларька очередь страждущих. Рядом с ними мирно беседуют добродушные купчинские ханыги с кружками пива в руках. Некоторые счастливчики сгруппировались по трое, оккупировали пустые ящики из-под стеклотары, разложили на них «Правду» и «Известия», нарезают жирную степную колбасу или копчёную ставриду и мутят ерша. У них своя мода, свой непобедимый суровый стиль – затёртые кепки из кожзама, белые майки-алкоголички, синие и чёрные треники с оттянутыми коленками, жёлтые стоптанные сандалеты на несвежих носках, руки синие от наколок, железные зубы в щербатых ртах и мёртвые, но всё ещё весёлые чёртики в испитых глазах. Они уже полностью познали ту самую жизнь, которую вы с Дэном только начинаете юзать, и вполне могут поделиться с вами своим важным опытом. Особенно если вы протянете им дружескую кружечку пива. Каждому молодому человеку в этом жёстком мире нужен добрый и мудрый наставник.

Вам с Дэном ужасно хочется как можно скорее сдуть пену с большой ребристой кружки и охладить бушующие чувства знатной горечью, щедро разбавленной фирменной невской водицей. Но сначала нужно отстоять очередь в пункт приёма стеклотары. К счастью, она гораздо меньше, чем очередь за пивом. Народ сдавать бутылки стоит смирный – пацанва да пенсы. Пацаны смеются, глядя на вас, а пенсы хмурятся. Но вы давно уже привыкли к подобному вниманию. Зачем ещё быть яркими?

Не проявляет интереса к вашим персонам в очереди только один несчастный тип. Он то ли псих, то ли просто с тяжёлого бодуна – неистово жрёт селёдку, держа целую, переливающуюся на солнце красками рыбину в трясущейся руке. Жадно откусывает огромные куски прямо с чёрными кишками. По лоснящемуся небритому подбородку стекает слюна. Не самое аппетитное зрелище. На облупленной стене, уходящей в прохладный подвал, где спрятался пункт приёма, – крохотные фанатские граффити, начерканные горелыми спичками: хард-группа Пепел, рок-группа Форвард. И вот он – момент истины – толстая загорелая волосатая рука с наколкой-якорем из маленького окошечка выдаёт вам ваши трудовые жёваные рубли и звонкие копейки.

Уставший от долгого бездействия и утомлённый жарой, Дэн просыпается:

– Ну чего, чувачина? По кружечке? Отметим великий момент создания группы?

И вы снова встаёте в очередь. Теперь за пивом. Пиво – это не просто тонизирующая синька, это сакральный напиток плютиков, это – свобода. Жёлтое вожделенное море. Ты посвятил ему уже несколько поэм. Вот, например, отрывок из новенькой – с пылу с жару, как говорится. И где же им ещё поделиться с другом, как не в очереди за пивчанским.

 
Пивные моря не наносят на карту,
они в наших думах живут,
и плещутся жёлтой волной они в марте
и в августе вновь окунуться зовут.
Пивные моря населяют селёдки,
варёные раки, лещи и снетки,
в глубинах клокочут источники водки
и тухнут утопшие наши братки.
 

Дэн одобряет твой очередной шедевр. Для этого и нужны друзья. А вот и вожделенный момент счастья. Дождались! Кудрявая злая тётка-крановщица выставляет вам наполовину пенные кружки с волшебным зельем. Вы отходите в тенёк и одухотворённо сдуваете пену. Гремят победу небесные фанфары. Самое время сдвинуть кружки.

Но тут из-за ларька, как черти из преисподней, на вас выскакивают два ярких весёлых скомороха, оглушительно гнусавя:

– Эй, эй, эй! Мужики, подождите нас! Помогите музыкантам! Налейте пивка! Ленинградский рок-клуб! Аквариум, Зоопарк, Кино, Пикник! Тво степс, твою мать!

Странная парочка. Даже несколько комическая. Один – огромный, мосластый с длинными немытыми лохмами, в заплатанном пиджаке поверх майки, штанах от школьной формы и отцветающим фингалом на пол-лица. Но при всём этом весьма харизматичный и артистичный. Его небритые щёки, поросшие жёсткой щетиной, разъехались в весёлой издевательской улыбке. Есть в его совершенно славянских чертах, ещё детских, но уже слегка подёрнутых алкогольным разложением, что-то очень трогательное, родное, такое, что прямо ух – и в прорубь с головой. А ещё из них, из этих скуластых черт, как это ни странно, издевательски выглядывают Элвис Пресли с Полом Маккартни. Это Ник. Бывший одноклассник Дэна, бессменный вокалист «Тво степс» и по совместительству местный демон, буян, гуляка и ухарь.

Второй, явно младше, тоже волосатый. Худой и невысокий. Яркой семитской внешности: чёрные кудри, неуёмный нос и сияющие счастьем и горем одновременно, карие печальные маслины глаз. Печальные, несмотря на радостную улыбку идиота. Одет бедно, но чисто. Даже светлая бежевая рубашка поглажена. Хотя ворот уже чёрный. Жарко. В руке эмалированный жёлтый бидон. Оба чувака уже изрядно нетрезвые. Стоят вплотную к вам, жадно вцепившись глазами в ваше кровное пиво.

Ты редко пересекаешься с Ником, но он друг твоих друзей и тебе интересно всё, что с ним связано. Личность-то по местным масштабам легендарная. А вот Дэн что-то совсем не рад этой встрече. И всеми силами пытается это показать. Видимо, от волнения он вместо приветствия заглатывает треть своей кружки (чего там осталось-то после ухода пены). И демонстративно рыгает на непрошеных гостей. Рыгает и изрыгает:

– Блин, Ник! Да ты совсем охуел. Ничего мы вам не нальём! Вы меня из группы выперли, гитарасты сраные. Отлить могу, конечно, но через часик.

Ник обиженно надувает толстые губы. В его глазах искреннее непонимание, как можно быть таким козлом.

– Дэн, ну ты чё, с дуба рухнул? Ты же сам знаешь, что со сложными партиями не справлялся. Нам же лажать нельзя, пойми, блядь, мы ж в «Рок-клуб» вступаем. Я-то чё? Я всегда за тебя был. Вспомни, блядь, кто тебя на гитаре играть научил.

– Хреново научил. – Дэн совершает ещё один решительный глоток.

Но долго смотреть в обиженные собачьи глаза Ника просто невозможно. Дэн с неохотой даёт ему отхлебнуть из своей кружки. В один присест Ник допивает всё, что там оставалось.

Ты не вмешиваешься в отношения бывших друзей. Себе дороже. Вместо этого ты изучаешь второго персонажа, выбравшего в качестве жертвы твоё пиво. Где-то ты его видел. Эти упорно пробивающиеся усишки на детском бледном лице и длинные пальцы Паганини.

– Эй, а я ведь тебя знаю. Ты из нашей школы. Из седьмого класса! Ник, да ты точно охерел. Малышню спаиваешь?

Ник довольно вытирает пену с губ, смотрит на тебя оценивающе, словно только заметил, снисходительно улыбается, но всё-таки удостаивает тебя ответом. И звучит ответ вполне благодушно и дружелюбно. Вот что пиво волшебное делает с людьми:

– Это Рецептор. Наш юный гений, блядь! Играет теперь у нас на клавишах. Мы же только с репы. Энди, у тебя там, кстати, текстов для нас не завалялось?

Рецептор (интересно, это кликуха или фамилия) всё так же упрямо гипнотизирует пиво в твоей руке.

– Я уже в восьмом, между прочим, – бормочет юный гений.

Но ты его не слышишь. Перевариваешь вопрос Ника. Ничего себе, чувак! Слава твоя бежит впереди тебя. Сам Ник просит твои тексты. Вот так! Охренеть можно. Но главное тут не охреневать. Хорошо, что рядом с тобой верный друг.

– Отвали, Ник! Текстов лишних нет. Самим нужны, – грубит Дэн, оставшийся без пива. – У нас с Энди тоже теперь своя группа. «Каждый человек»! Панк-рок будем рубить!

– О, панк-рок! Прэлестно! Одобряю.

Говорит Рецептор, протягивая руку за кружкой, и ты сдаёшься. Юноша всасывает в себя живительную влагу так жадно, будто скитался пару дней по пустыне.

А добряк Ник сияет очередной улыбкой. Хотя, может, это прошлая доходит до своего настоящего размера.

– Так вы теперь панки, значит. А я-то думаю, чего вы обвешались, как ёлки новогодние. Ну-ну, блядь! Флаг вам в руки. Барабан на шею.

– Ну нет, всё-таки, наверное, мы не панки. Какие в СССР могут быть панки? Только Хряк. А мы ростом пониже и говном пожиже. – Что-то вдруг тебя потянуло в сомнения и самоуничижение.

– Точно, – решает поддержать тебя Дэн. – Не панки мы. Мы битнички. Или нет даже – плютики!

– Плютики, значит? Клёво, – радуется Ник. – А мы с Рецептором тогда ультрики!

– Кто-кто? – в один голос изумляетесь вы с Дэном.

Рецептор довольно отдувается, покончив с твоим пивом:

– Ультрики! Мы ультрики! Хиппи, пацифисты, панки – вчерашний день. Ультрики теперь главные. За нами будущее.

Юное дарование протягивает руку Нику, и они начинают кривляться, тряся руками, пуская волну и изображая в безумном танце паралитиков известных им одним новомодных ультриков. Похоже на нелепую пародию на брейк-данс. Сквозь чуваков будто бы пропустили нехилый разряд тока. Рожи у них при этом такие забавные, что от смеха удержаться просто невозможно. Ультрики в гостях у плютиков. Пивная вечеринка на свежем воздухе вполне удалась. Хотя какая это вечеринка. День только начинается. И Ник об этом отлично помнит.

Закончив трястись, он по-дружески приобнимает тебя за плечо и заговорщицки вещает своим медовым баритоном:

– А давайте-ка, блядь, возьмём бидон пивка и завалим к Больному. После дурки его родаки никуда не выпускают, зато к нему всегда можно. Отметим рождение вашей группы. Кто у вас, кстати, на басу играть будет? Больной может, блядь. Реально может. Я сам его учил.

– А я на клавишах могу. Как в «Stranglers».

Ник в шутку, несильно толкает Рецептора в плечо:

– Предатель! А вы хоть одну настоящую панк-группу слушали, блядь? Вот Рецептор хотя бы «Stranglers» слушал, а вы? – Это он уже вам с Дэном. – Не Хряка какого-нибудь и Крокодила с Обалделым, а настоящих кондовых инглишских панков. «Пистолетов» слушали? Может, «Клэш»?

Вы с Дэном растерянно переглядываетесь. Ник попал в вашу болевую точку. Названия вы такие знаете. И значки у вас такие есть. Но вы никогда ещё не слушали настоящий панк-рок. Самопальные поделки ленинградского разлива не в счёт. Если честно, вы и панков настоящих видели только в передаче «Международная панорама» в сюжете про «их нравы» пару лет назад. Но этого вам хватило, чтобы влюбиться в этих злобных клоунов, наглых упёртых подростков, не желающих мириться со скучным, лживым и фальшивым миром взрослых и выливающих свою агрессию в перманентный стёб над собою и всем вокруг себя. А музыку их вы тоже полюбили заочно, так ни разу и не услышав и только лишь представляя себе, какой она может быть.

Ник, воспользовавшись вашим смятением, начинает поигрывать Битлов на раздолбанной гитаре Дэна. «Хелтер-скелтер» – довольно узнаёшь ты.

– Панк-рока вы не слышали. Так я и думал, – отрывается от гитары Ник. – Я, кстати, тоже. Говно-проблема. Пошли к Бобу за пластами. Только пива возьмём. Рецептор, харэ баклуши бить, вставай в очередь.

Глава 4
В логове меломана

Через двадцать минут вы всей честной компанией топчетесь в полутёмном коридоре в квартире Боба. На кухне громко играет радио: «И Ленин такой молодой, и юный октябрь впереди!»

Толстая недовольная тётка, которая открыла вам дверь (наверняка мать Боба), кричит вглубь квартиры.

– Борька, вставай! К тебе ребята пришли.

В коридор выплывает взрослый волосатый парень лет двадцати, босиком и в коротком, явно женском халате в красных маках, на помятом небритом лице болезненная гримаса похмелья. Вместе с ним в коридор, где до этого витал запах жареной картошки с луком вплывает тяжёлое, депрессивное спиртовое амбре. То ли дело ваш духоподъёмный, жизнелюбивый кисловатый запах пива и пота. Боб – известная личность. Меломан и деляга, член подпольного клуба филофонистов. Ты покупал у него свои первые пласты: Элиса Купера и Квинов. Давно это было. Целый год назад. Тогда ты ещё и рок-то толком не слушал. А сегодня решил записать альбом. Тусуешься по району с настоящим рок-музыкантом Ником. Интересно, Объект могла видеть тебя из окна, когда вы с ним проходили мимо её дома?

– Здорово, Боб! Вот парни, блядь, панк-рок хотят играть. Дебилы, конечно, но это их проблема. – Ник грамотно ведёт переговоры. Авторитетно заправляет. – У тебя панковские пласты есть? Сексуальные пистолеты или Клэш там, Стрэнглерз какой-нибудь, например?

Боб лениво чешет пятернёй заросший затылок и одновременно смачно зевает, сворачивая челюсть.

– Панкухи нет. Я такую хуйню сам не слушаю и другим не советую. К «Юному технику» в субботу сгоняйте.

Дэн вздыхает расстроенно:

– До субботы ещё три дня.

Боб всё-таки решает проснуться:

– Есть хеви-метал. Новый стиль и новая группа, ещё никто толком не знает. Только меломаны. «Металлика», хуялика. Название так себе, но запилы офигенно виртуозные. Панкам такие и не снились. Отвечаю. За сорок рублей отдам.

Ты подключаешься к переговорам.

– Не. Нам панк нужен.

– Борь, – кричит мама из кухни, – чего ты ребят в коридоре держишь? Пусть в комнату к тебе пройдут.

– Да они уже уходят, мам, – Боб импульсивно хлопает себя ладонью по лбу. – А! Чуть не забыл. Повезло вам. «Мэднесс» есть. Очень модный коллектив. Охуенно развесёлый. Дудки-хуюдки!

Рецептор мрачно гундит:

– Но это же не панк.

Боб скептически смотрит на него, щуря красные глаза.

– Ага. Много ты понимаешь. Настоящий ска-панк! Отдам за двадцатку.

– А может, мы у тебя послушаем? У нас и пиво есть, – предлагает милашка Ник и поднимает ополовиненный по дороге бидон.

Лицо Боба меняется: складки разглаживаются, глаза загораются.

– Пивко! Холодненькое! Суки, чего ж вы молчали-то? Давай сюда!

Меломан жадно присасывается к бидону. Вы терпеливо ждёте, пока он насосётся. Но вот заметно опустевший бидон возвращается к Рецептору. А Боб так и стоит с закрытыми глазами и блаженной улыбкой.

– Боб, блядь, мы всё ещё здесь! – вежливо напоминает Ник. – Пойдём заценим твой…

– Нет, ребзя. У меня никак, – просыпается Боб. – Мать и так злая со вчерашнего. Приносите двадцатку, я вам ещё сломанных Крэмпсов до кучи докину.

Глава 5
Для «каждого человека» ничего не жалко

Три старушки на скамейке у парадной Рецептора уже двадцать минут осуждающе смотрят на вас блёклыми глазами из-под тяжёлых очков. Мечут молнии. Поминают Сталина всуе. Энергично качают головами в платках. Как они у них не отваливаются от столь усердного качания – загадка. Сталина на вас нет. И даже казавшегося вечным Брежнева нет. И Андропова, при котором закручивали гайки, уже тоже нет. Есть какой-то новый невнятный дедушка Черненко. Но он, похоже, даже бабушек на скамейке не может ни на что вдохновить.

Ник и Дэн курят беломорины и спорят о чём-то своём сугубо гитаристском – про барэ на пятом ладу и прочую ерунду. Тебе это неинтересно. Ты думаешь, говорить ли Объекту о группе или сделать сюрприз через неделю. Лучше бы, конечно, придержать язык за зубами, но сказать ужасно хочется. Ты такой между делом: а мы тут с Дэном группу собрали. А она такая: да ладно, не может быть. Вы – и группу… Мысли текут медленно, спокойно. После шестого литра пива, проциркулировавшего по твоему организму за длинный летний день, ни жара, ни бабки на скамейке не могут помешать тебе наслаждаться каждым моментом бытия. И пития! Ты замечаешь, что жуёшь свою жёсткую пергидролевую чёлку. Забавно. Но надо избавляться от этой новой дурной привычки. Дурная привычка – вот же отличное название для группы. Но попробуй теперь переубеди этого осла Дэна. Кач, кач, кач – а может, и неплохо. Из дверей парадной выходит важный Рецептор. Под мышкой у него художественные альбомы в потрёпанных суперобложках: Илья Ефимович Репин и Питер Брейгель-младший.

– Чё так долго? Обосрался, что ли? – Наставник Ник слегка недоволен подшефным.

Рецептор-бедолага начинает оправдываться, вместо того чтобы послать его подальше:

– Мать обедом кормила. От неё так просто не уйдёшь. Пришлось есть.

Да, кстати, обедом! Ты ж и позавтракать сегодня не удосужился. Пивная диета в полный рост. А что, пиво – жидкий хлеб.

Вы быстренько покидаете своих престарелых фанаток. Теперь ваш путь лежит на проспект Славы к Купчинскому универмагу. Там всегда можно продать что-нибудь ненужное, чтобы купить что-то совершенно необходимое. По дороге Дэн скептически разглядывает альбомы Рецептора. Морщится:

– Блин! Семён Семёныч! Тут даже голых баб нет. Да за эти книжки нам и пяти рваных не дадут. А нам двадцатка нужна.

Рецептор торжествующе вытаскивает из кармана круглые серебряные часы с крышечкой и цепочкой. Красивая вещь дорого поблёскивает на солнце.

– Дедушкины.

Ты берёшь часы в руку. Тяжёленькие! Тебе нравятся старинные вещи. Они интересные. У них причудливые, порой трагические, судьбы. С ними можно разговаривать. Долго разглядывать их шрамы-царапины. Читать гравировки.

– Не жалко?

Рецептор пристраивается к тебе поближе. Идёт рядом. Он совсем мальчишка. Дурачок наивный. Спёр часы и книжки из дома.

– Жалко, конечно. Но это же для вашей группы.

Глава 6
Как быстро и выгодно продать предметы искусства

Проспект Славы. По тротуару рядом с Купчинским универмагом уверенно идёт мужчина средних лет в кожаном пиджаке с кожаным же портфельчиком в руке. Кожа – признак достатка и солидности. Кожаный пиджак – «мерседес» в мире советской одежды. Портфельчик пузатый. Хозяин тоже. Хозяин не только пиджака и портфеля, но и жизни. Которая, несомненно, удалась. И тут из густых кустов на него выпрыгивает чудовищный волосатый гопник с книгами в пудовых кулаках. Хорошо, что не с ножами.

– Товарищ, искусством не интересуетесь? Дефицитные альбомы не нужны? – Склоняется к нему, дышит пивным амбре прямо в лицо и суёт туда же свои альбомы.

Кожа на лысине кожаного мужика покрывается липким потом. Он пытается ускорить шаг, но ухмыляющуюся гориллу с фонарём под лукавым глазом не так-то легко обойти.

– Безобразие! Совсем распоясалось хулиганьё! – громко подбадривает себя мужчина хоть куда. – Я сейчас милицию позову.

Оборачивается по сторонам. Там никого, кроме девушки с коляской. Но она далеко позади и к тому же затормозила, увидев сложную ситуацию. Вот распустили же эту молодёжь дальше некуда. И ни одного мента, как назло. Когда не надо, так их полно вокруг. У мужика в портфеле шило. Надо было не выёбываться, а носить его в кармане, как Лукич, думает он. А сердце-предатель колотится, как сумасшедшее. Нервы трёпаные. Как бы не гикнуться на такой-то жаре. А может, пронесёт. Он вроде неагрессивный – этот лохматый пэтэушник. Но здоровый как бык. Бычара!

– Дай пройти, – командует мужик, – и убери свои книжки. Мазнёй не интересуюсь.

– Ладно, – на удивление быстро сдаётся коммивояжёр и вытаскивает из кармана что-то очень блестящее. Да он, похоже, квартиру обнёс.

Ник, приобняв мужика, машет часами у него перед носом. Гипнотизирует жертву.

– Прекрасные часы работы Фаберже, почти задаром. Бабушка-старушка умерла, оставила наследство. Графиня, между прочим. А у нас с товарищами трубы горят. Поправиться надо срочно. Выручай, мужик.

Мужик растерянно вертит часы в руках. Из кустов доносится гогот. Дэна и твой, между прочим, дурацкий гогот. Рецептору почему-то не смешно. Кожаному тоже не смешно. Часы реально дорогущие. Он видел недавно похожие в комиссионке на Невском за бешеные деньги. Стоили, как «запорожец». Музейная вещь. Но ведь ворованная, сука, думает Кожаный. Как пить дать ворованная. А если не взять, он её всё равно загонит какому-нибудь лоху. Или ещё пырнёт финкой со зла. Вон там в кустах целая банда уголовников сидит. А если это приманка? Деньги заберёт, а часы не отдаст… Сердце колотится адски. Но вещь-то козырная… Эх, была не была.

– Двадцать пять рублей! Больше не дам.

– Да? – Ник умело выдерживает театральную паузу. – Ну ладно, лысый. Повезло тебе. Бери, блядь… Я тебе ещё и книжки добавлю. И запомни, мужик, – не мазня это, а изобразительное искусство. В человеке всё должно быть прекрасно, блядь. И пиджак, и плешь, и тяга к искусству.

Воистину, если человек талантлив, то он талантлив во всём.

Глава 7
Томный вечер прекрасного дня

Вечереет. Но всё равно пока ещё светло. И темнее уже не будет до самого утра. А чего вы хотите? Это Питер и конец сезона его белых ночей. Ты уже и не помнишь, когда и почему вслед за одноклассниками стал звать родной Ленинград Питером. Есть в этом имени какой-то особый шик. Город становится твоим дружком, сообщником. Ты Энди, он Питер, и сегодня вы вместе тусуетесь снова весь белый день и всю белую ночь напролёт. Ты думаешь об этом, сидя на фанерном ящике из-под молдавского вина. Ящик приятно пахнет свежей стружкой. Рядом чёрный вход в винный отдел продуктового магазина. Штабеля пустых деревянных ящиков, наполненных пахучими ломкими стружками. Ник и Рецептор тоже сидят на низеньких ящиках. Дэн основательно отливает за ящичной стеной. Ник тренькает на гитаре Дэна. Бьёт по струнам медиатором. Каким-то чудом ему удалось её настроить. Звук как из консервной банки. Но всем пофиг. Ник напевает: «Ты любишь свои куклы и воздушные шары, но ровно в десять мама ждёт тебя домой». Ты отлично помнишь, что вы ещё неплохо так выпили пива на площадке детского сада, отмечая удачную продажу часов, и уже наконец-то шли к Бобу за пластами, пока не заглянули по дороге в гости к знакомому Ника. А как к нему не заглянуть, если он работает грузчиком в продуктовом магазине? Тебе хорошо, но немножко ссыкотно. Стрёмность момента заключается в расположении магазина. Он практически на вражеской территории. Вы не перешли проспект Славы обратно, не ушли из вражеского болота, война с которым не затихает ни на минуту, и сидите в горячей точке на чужой территории. Так что понимание рисков и бренности бытия не даёт тебе расслабить юную задницу, притулившуюся на хлипкой фанере. Вопрос «с какой ты стороны» в этих местах задаётся слишком часто, чтобы о нём забыть, и неправильный ответ может стоить дураку жизни. Но с Ником и Дэном тебе сегодня ничего не страшно. Так – ссыкотно слегка, но не страшно.

Из дверей чёрного входа выходит пожилой кряжистый усач в грузчицком фартуке, в синих от наколок руках у него две бутылки портвейна «777».

Ник отставляет гитару.

– О! Три топора! Молодчага! Спасибо, Толян!

Толян степенно присаживается к вам.

– Спасибо не булькает!

Дэн, возвращаясь в тусу, злобно зыркает на дружка Ника. Он ему сразу не понравился.

– Хренасе! Ты ж у нас уже рубль сверху взял, усатый! Ещё и набулькать тебе? А может, по шарам набулькать? Я могу.

Есть у Дэна такая неприятная черта. Чем больше он пьёт, тем злее и агрессивнее настроен по отношению к окружающим. Но только не к своим. Ты же, наоборот, обычно всё добрее и милее с каждым стаканом. Вот и сейчас ты уже на полдороге от Толстого к Ганди. Если в тебе никто не разбудит Чарльза Мэнсона.

– Да ладно тебе, – примиряющим тоном гасишь ты злобу Дэна. – Жалко тебе, что ли? У нас же сегодня «Каждый человек» родился! Набулькаем всем. Каждому человеку! Но не тебе, Рецептор. Иди домой, малыш. Тебе уже хватит! Это я тебе как будущий педагог говорю.

Ник спохватывается:

– Точно. Рецептор, иди домой. Хватит уже бухать! Завтра репа, блядь.

Бедный маленький Рецептор возмущён до глубины души. Блаженная улыбка, не сходившая с его лица последние часы, медленно сползает под грязный воротник. Во взгляде сквозит обречённость и угрюмость. Ты уже жалеешь, что решил проявить заботу.

– Антисемиты сраные! – Юный гений резко встаёт с ящика. – Вы только все деньги не пропейте. Я же их на диски давал, а не на бухло.

– Не ссы, чувак. Мы всё помним. – Для убедительности Дэн поднимает указательный палец.

Но Рецептор его уже не видит. Он понуро плетётся прочь от вас. Домой. К маме.

– Обидели парня, – констатирует Толян.

– А что за репа, Ник? У «Тво степс» что – теперь репы каждый день? – удивлённо интересуешься ты.

– Почему у «Тво степс»? – На лице у Ника опять расплывается его фирменная всеобъемлющая лыба. – У «Каждого человека». Я у вас буду петь, так и быть. Рецептор на фоно поиграет. Дэн на гитаре. Ты постучишь. А Больной на басу.

Что за хрень? Он прикалывается? Ты ошеломлён. Сражён простотой и наглостью Ника. Убит наповал. Вот так подарок для Объекта. Серенады голосом Ника?

– Ничёсе поворотик, – выдавливаешь ты. – Знаешь что, Ник? Ваще-то я сам орать собирался. Тексты-то мои. И группа вроде как моя.

Ты выразительно смотришь на Дэна. Тот разводит руки в стороны и отводит взгляд. Типа а что я могу сделать. Начинает оправдываться.

– Так и есть, Энди. И тексты, и группа – всё твоё. Но врубись, чувак, – у Ника идеальный слух. И можно у них на точке тусоваться. Одни плюсы.

Толян, устав ждать, когда вы закончите свои разборки, зубами срывает пластмассовую пробку с бутылки портвейна. Что-то тебе уже не очень хочется бухать с этой компанией.

– И голос у меня, Энди, всяко получше твоего. Чего ты паришься? Я же для твоей группы стараюсь, – приводит, видимо, железобетонный, по его мнению, аргумент Ник.

Неведомая сила зла волной поднимает тебя на ноги. Ты уже готов уйти. Даже убежать. Послать этих предателей на хуй или ещё куда подальше. Нет, но Дэн-то каков гусь. Они уже, похоже, договорились у тебя за спиной. Когда успели-то?

– Да чего тут говорить, Коля. Голос у тебя отличный. Ты у нас соловей не хуже Владимира Семёныча. – Ну что ж. Отлично, блядь. Теперь ещё и едва знакомый тебе синяк будет решать, кому петь в твоей группе. Пиздец – приехали. – Очень я его за это уважаю, пацаны. Давай, что ли, «Фантом», Коляныч.

Ты в злобе ломаешь ногой ящик, на котором только что сидел. Да-а-а, блин. Собрали группу. Дэн отводит глаза. Ник невозмутимо играет и поёт. Но не гопницкий хит всех времён и народов «Фантом» о нелёгкой судьбе американской военщины, а своего любимого Маккартни: «Гоп гей гоп». Момент красивого ухода, к сожалению, потерян. Надо было орать на них и убегать сразу же. А теперь как-то глупо и по-детски всё это будет выглядеть. Тем более что поёт Ник и правда классно. Тебе так не спеть, как ни старайся. Хотя панкуху вроде можно и не петь – ори себе и всё, как Обалделый или Хряк. Можно даже в ноты не попадать.

Толян деловито достаёт из бездонного кармана три мятых сырка «Дружба» и гранёный стакан. Наливает портвейна до края и даёт тебе.

– На-ка, прими лекарство. Сразу полегчает. А-то ты нервный какой-то.

Сладкое пойло всеми своими сахарами и спиртами пытается унять, потушить твои злость и ревность. Но тщетно. Они продолжают тлеть и жечь тебя изнутри. Однако ты никуда не уходишь.

Стакан идёт по кругу, и вот Толян уже откусывает голову следующей бутылке.

– А у вас песни-то свои есть? – интересуется ваш новый вокалист. – Что репетировать-то завтра будем?

Дэн берёт гитару, играет и поёт своим противным гнусавым голосом. Сейчас ты прекрасно слышишь, насколько он плох.

 
Праздник скоро, город умытенький.
Народ умильно поспешает на митинги.
В стойке «смирно», всему служа примером,
Голосует за мир и за ответные меры.
Выебли Европу
Рейган и Андропов!
Выебли Европу
С двух сторон!
Тех, кого вывел под флагами Андропов,
Всем охуевшим от команд оперов
Каски смертников надеть надо на уши,
Чтоб позабыли, где чужие, а где наши.
Выебли Европу
Рейган и Андропов!
Выебли Европу
С двух сторон!
А на хера нам, на хуя она –
Военная монархия-а-а! Дайте мне повоевать вдоволь.
Я Статую свободы уделаю вдовой.
А если к жене не вернусь кастратом,
Нарожаю кретинов, чтоб не рожать солдат вам!
 

Толян в полном восторге. Кто ещё тут не верит, что панк-рок народный стиль?

– Ни хера себе! Ну ты дал, сынок! Охуеть не встать. Это же, блядь, чистая антисоветчина! Статья!

А Ник опять улыбается. Как же ты сейчас ненавидишь эту глумливую широченную улыбку!

– Понятно. Нет у вас своих песен. Эту я знаю. Крокодила песня. Очень хорошая.

– Есть у нас песни. Только их доделать надо. Скажи ему, Энди! – вспоминает про тебя подлый предатель.

Ты молчишь. Ник ловко заливает в себя очередной стакан. Интересно, сколько в него может вместиться? Литров двадцать?

– Крокодил крутой. Жалко мы с ним познакомиться как следует не успели. Теперь только через два года. – Ник передаёт стакан коллеге гитаристу.

– Ага. Только не через два, а через четыре. Он придёт, а нас как раз загребут, – вздыхает Дэн.

– А меня в армейку не возьмут, – радуется Ник. – И косить не надо. У меня мама – инвалид. Не дурак, не рахит – просто мама инвалид. Энди, дарю тебе припев.

– Бабе своей подари, – жалко бурчишь ты.

У Ника есть баба. Её зовут Марьяна. Он уже раз десять рассказывал сегодня, как возил её на днях в абортарий. Романтик, блядь. Что ты вообще делаешь здесь с этими козлами, Энди?

Толян наливает остатки портвейна. Держит бутылку над стаканом, пока не выходит последняя капля. Всё когда-нибудь кончается. Только твоё терпение, похоже, безгранично, Энди.

– Ну а я вот отслужил и не жалею. Школа жизни, блядь. – Толян высоко поднимает стакан. – Так что – за тех, кто в сапогах!

– Вот это правильный тост!

Из-за штабеля ящиков выходят три парня и две девчонки типично купчинского разлива. У одного – приземистого мордатого курносого-русоволосого нарядная дембельская форма и бывалая акустическая гитара с овальными наклейками, с которых вам улыбаются полуголые сисястые иностранки.

Ник вскакивает и энергично здоровается с дембелем за руку.

– Здорово, Захарка! Давно дембельнулся?

– О, Ник-бродяга, ты живой ещё? Уже неделю квасим, – докладывает курносый, слегка покачиваясь. И тут его мутноватый взгляд упирается сначала в Дэна, а потом и в твою яркую личность. – А это что за петушки крашеные с тобой?

Двое гопничков из дембельского эскорта услужливо ржут, глядя на вас. Девицы хихикают ярко накрашенными ртами. Они, кстати, ничего для гопницких жаб, вполне приличные. Если б ещё не эта перманентная химия а-ля Анджела Дэвис.

– Эти-то? – удивляется Ник, словно только нас увидел. – Так это панки местные. Вернее, плютики. Короче, битнички. Нормальные ребята. С Дэном так я ваще до восьмого вместе учился.

Захар опасно близко подходит к сидящему Дэну, не переставая пялиться на его выбеленную чёлку.

– Панки? Он же, сука, крашеный. Реально крашеный. А это что ещё за хуйня? Серёжка в ухе? Голубые, что ли? Жопошники? Громозеки? Пидоры?

Жабы и свита Захара продолжают отвратительно смеяться, вторя мерзким отрывистым хохотом каждому тявку своего вожака. В животе у тебя противным липким холодком разливается предчувствие драки. А вдруг тебя сейчас убьют? А ты ведь ещё ни разу не был с Объектом. Да что там не был… Даже ни разу не целовался ни с кем. Надо было сваливать, когда собирался. А теперь…

Дэн не спеша встаёт, лениво сжимает набитые кулаки и как-то чересчур ласково поглядывает на дембеля.

Ник пытается встать между ними. Включает все обертона своего бархатного баритона:

– Кончай залупаться, Захар! Все свои. Парни – музыканты. Музыканты – понимаешь, блядь? Группа «Каждый человек». Панк-рок играют.

Но Захар уже завёлся – хуй остановишь.

– Да мне похуй, чё они играют. Хоть хуй-рок! Не лезь, Ник! Нормальным пацанам волосы красить западло. Ещё и в чёрных очках. Небось глаза накрасили. У нас в Афгане…

К сожалению, узнать, что у нас в Афгане делают с теми, кто красит чёлки и глаза, тебе сегодня не удастся. Потому что Захар получает от Дэна сильнейший привет ногой в выпяченную грудь и улетает в штабель ящиков, который с грохотом погребает его под собой. Тем временем быстрый Дэн вырубает ещё одного чувака локтем в лоб – охнув, он медленно оседает на землю, а третий – самый резкий – уже забегает за угол с криком:

– Ну всё! Пиздец вам, козлы!

Всё это происходит так быстро, что ты даже не успеваешь прочувствовать весь кайф и драйв драки. Только гордость и восхищение Дэном в твоём сердце пылают яростным пожаром, спалив все предыдущие чувства. Девчонки стоят как вкопанные. На их смешно вытянутых лицах растерянность и недоумение сменяются восхищением и обратно.

Грузчик Толян, в отличие от них, всем доволен. Сегодня у него и хлеб и зрелища. Он одобрительно вещает со своего зрительного места:

– Хороший у тебя удар, парень. Чёткий, акцентированный! Тренера бы тебе ещё достойного найти.

А вот Ник чего-то совсем не рад происходящему. На его большом лице редкая для него озабоченность и даже деловитость.

– Дэн, Энди, чего, блядь, встали, мудилы? Валим, валим отсюда. Сейчас этот дрищ всю братву местную притащит и Захара-среднего.

– Главное, чтобы не старшего. Он ваще бешеный, – подливает масла в огонь Толян.

Из-под ящиков тем временем на карачках выбирается подзабытый всеми Захар-младший. С трудом встаёт на ноги. Озадаченный, скособоченный, с подбитым ящиком заплывающим глазом и стружкой в волосах – он и не думает сдаваться и снова уверенно (насколько позволяет сбитый прицел) идёт на Дэна.

– Ху-у, блядь. Ты чё, каратист? А? Пидор-каратист? Ну давай, давай…

Дембель становится в красивую стойку и… И Дэн снова отправляет его в нокаут, точно таким же ударом. Правда, попадает чуть повыше. Просто дубль два на бис. Только штабеля уже нет, и Захар гулко падает спиной в разбитые ящики. Лежит – не шевелится. Что тут сказать – Дэн сегодня в ударе. Второй парень червём на спине отползает в сторону, оборачивается и показывает руками, что ему хватило. Он даже и не пытается встать. Девчонки окончательно очнулись и решили повизжать для приличия. Ты подходишь к ним:

– А вы чего стоите тут, дурочки? Валите отсюда скорей.

Милая пухлогубая блондинка нарочито наивно хлопает ресницами. Хлопочет глазами. Как они так умеют?

– Мы района этого не знаем. Можно мы с вами?

Рядом с ними раскидистым дубом вырастает Ник.

– Конечно, можно! Даже нужно.

Ник хлопает Толяна по плечу, берёт девчонок под руки и быстро, насколько позволяет выпитое, уходит с ними во дворы. К тебе гоголем подходит героический Дэн.

– Пойдём, чувак! Правда, жаб всего две…

– Не, я домой! – Обида возвращается на своё место. А ведь ты уже почти взял её за горло.

– Тогда до завтра! Кач рулит, чувак!

Дэн с двумя гитарами в руках бежит за почти скрывшимся из виду Ником. Ты спешно зигзагами уходишь в другую сторону. Петляешь как заяц. Путаешь следы.

Жаль, что ты не увидишь, как грузчик-философ Толян, так и не покинув своего ящика, задумчиво бормочет себе в ноздреватый пористый нос.

– Да, блин. Подрастает смена.

А через пару минут, когда Захар и его друг поднимутся и, сплёвывая кровь, тяжело сядут на ящики, Толян достанет из-за пазухи ещё одну бутылку, на этот раз это будет поллитровка пшеничной водки.

– Так ты из Афгана, сынок? – ласково спросит он Захара. – Уважуха. Прими-ка лекарство. А то нервный ты какой-то.

Глава 8
В поле зрения появляется объект

Ты на автопилоте, чувак. Ноги сами приносят тебя к четырнадцатиэтажке Объекта. Сердце замирает в приятном тягучем оцепенении, когда ты думаешь о ней. В приятном, но немного тревожном. Слишком много ожиданий. Слишком она красивая. Такие не для тебя, говорила мама. Ещё эти душные влажные сны, полные сладкой непонятной печали.

Из окон первого этажа звучит французская успокоительная мелодия – прогноз погоды в программе «Время». Фигасе! Как это день так быстро пролетел. Хорошо, что ты после удачной продажи рецепторского барахла успел забежать домой – покормить и выгулять псюха. Блин. Надо собраться. Ты уже взлетел на третий этаж и стоишь перед её дверью. Не качаться. Дышать в себя. И лицо. Надо его собрать вместе: глаза, брови, рот – прямо кубик-рубик какой-то, а не рожа. Ну ладно, вроде всё на своих местах. Стоим, не разбегаемся, ребята. Слегка покачиваясь, как пиратский корабль, вернувшийся в родную гавань, ты звонишь в круглый, заливающийся соловьиными трелями звонок. Дверь открывает улыбающийся мужчина в морской форме. О! У Объекта папа из рейса вернулся. Капитан очень дальнего плавания. Он прикольный. Главное – не дыши на него.

– Какие люди и без охраны. Катюха! Дочура! Это к тебе. Воздыхатель твой.

Иногда можно и промолчать в ответ. И подержаться за стенку. Ну ладно, не подержаться, картинно упереться.

– А где намордник? – капитан показывает пальцем на очки, висящие на шее Энди. – Ошейник есть, а намордник отсутствует. Непорядок.

– Это очки, – вяло возмущаешься ты, не решив ещё, стоит ли обижаться на отца своей девушки. – Просто у вас тут освещение в парадной так себе.

– Точно, очки. А я сразу и не понял. У тебя ж на носу ещё одни. Это прошлый раз у тебя ошейник был. Хороший такой, жёсткий. Извини. Сварщиком устроился?

Ты киваешь. Улыбаешься. Ты ценишь тонкий стёб.

– Молодец! Хорошая специальность. Нужная.

– Привет!

На площадку выходит высокая девушка в домашнем платье и тапках, кутается в мохеровую кофту. Она задвигает капитана плечом в квартиру (ну, пап), закрывает дверь. Отводит тебя подальше от лифта и чужих дверей. Поздно. Опять сосед будет парить ей мозг, чтобы держалась от тебя подальше. Она выше тебя на полголовы. Тёмные каштановые волосы, голубые глаза. Немножко обиженные, немножко грустные, немножко насмешливые. Ещё не определились, какими им сейчас быть. Но стопроцентно красивые. Прижимается спиной к стене. Прячет тонкие пальцы в рукавах кофты. А ты упираешься руками в стену с двух сторон от неё. Почти объятия.

– Ты чего, совсем уже? Так поздно и без предупреждения? Блин, да ты еле стоишь. Опять с Дэном твоим набрались? Сколько можно бухать? Как маленькие. Да вы хуже панков! Что, так и будешь молчать и есть меня глазами?

Ты млеешь от её высокого голоса. Ага. Даже голос у неё высокий. Вроде бы она ругается, а ты бы слушал и слушал. Молчал и слушал. И так вот тупо улыбался, демонстрируя посттравматическую ямочку на левой щеке – подарок от лучшего друга. Тебе кажется, что ты сейчас неимоверно крут. Хорошо, что ты не видишь себя со стороны, чувак. Ты написал ей вчера свой очередной стих. Но у тебя сейчас есть новость поважнее.

– У нас с Дэном теперь своя группа. Называется «Каждый человек». – Ты ждёшь реакции, смотришь в её прозрачные глаза, но они почему-то не вспыхивают от главной новости дня. И смотрят они куда-то в район твоих кедов. Может, она не въехала в тему? – Я на барабанах буду стучать. Вот так вот. Завтра уже репетировать будем.

– Очень рада за вас с Дэном. Это всё? – Никаких восторгов.

Объект готова выскользнуть у тебя под рукой.

– Я думал, ты обрадуешься.

– Я безумно рада.

Она смешно морщит носик и надувает губы. Значит, точно сердится. Ужасно хочется её поцеловать в эти надутые губы. Но вместо этого ты спрашиваешь:

– Придёшь к нам на репетицию?

Объект округляет и без того большие глаза:

– Зачем это?

– Вдохновлять меня. Ты же моя муза.

Объект внимательно смотрит на тебя. Видимо, хочет сказать гадость. Но в последний момент меняет решение:

– Ладно, я подумаю. Хорошо?

Думать – это очень хорошо. И даже полезно иногда. Вот ты, например, довольно часто этим занимаешься. Но сейчас тебе довольно тяжело думать, и ты говоришь:

– Хорошо. Я буду ждать.

– Тогда пока! И не приходи больше такой пьяный. От тебя несёт, как от…

В этот, прямо скажем, не самый удачный момент ты вдруг решаешь заключить её в медвежьи объятия, но Объект ловко выскальзывает из твоих рук. Но всё же целует тебя (вернее будет сказать – тыкается губами) в щёку и бежит к дверям. Поэтому она и Объект – реально недостижимый и призрачный объект твоих вожделений. И уже из дверей, резко повернувшись, она неожиданно надумывает продолжить общение.

– А почему на барабанах-то? Ты же не умеешь. Значок классный! И очки смешные. Да, кстати, ты слышал – Анькин брат Гена домой вернулся. Там такой кошмар! Такой кошмар. Он в армии отказался присягу принимать. Сказал, что пацифист. Вот придурок! Вроде как даже вены порезал, в дурдоме месяц пролежал. Представляешь, какой ужас?

В этом она вся – такая переменчивая, неуловимая и непредсказуемая девушка-комета. Всё время удивляет тебя, всё время держит в напряжении. А другая тебе и не нужна. И всё, что льётся из её маленького рта, кажется тебе прекрасной музыкой. Постепенно до тебя доходит и смысл того, что она говорит.

– Крокодил вернулся? Да ладно!

Вот это новость так новость.

– Ага. Ну всё, Эндичка, пока!

Объект шлёт тебе воздушный поцелуй и скрывается за дверью. Ты рассеянно жмёшь на кнопку лифта. На твоём лице сияет глупая счастливая улыбка. На щеке горит поцелуй. Какой кайфовый день. Сплошные чудеса. Эндичка! Она тебя любит. Однозначно. Ещё и Крокодил вернулся. А у вас с Дэном группа. Настоящая. Чистый кайф!

День второй
Приходите, тараканы, – я вас чаем угощу

Глава 9
Добро пожаловать в реальность

В обитом чёрным бархатом небе сияют звёзды из серебряной фольги. Внизу под ними город. Он спит. Но не спят мосты, соединяющие острова. Острова, на которых спит город. Мосты удивлённо развели свои сильные руки и смотрят вверх. Там вверху – гонка. Два льва с Банковского мостика меряются скоростями. Машут золотыми крыльями что есть сил. То один вырвется вперёд, то второй. Фонари, висящие на их крутых лбах, рассекают ночь жёлтым светом. На спине одного льва, вцепившись в гриву, сидишь ты, на втором беснуется Ник. Если твой лев прилетит первым – ты будешь орать в своей группе, если нет – извини, чувак. И сейчас лев Ника впереди – тебе отлично видна его блестящая серая задница с вытянутым стрелой хвостом.

– Твой лев лев, а мой лев прав! Ты, Максим, как хочешь, а я сегодня решил напиться, – глумится Ник, повернув к тебе довольную рожу и поднося к огромному рту бутылку с пивом.

Максим, почему Максим, недоумеваешь ты. Но тут прямо перед львом Ника вырастает из тьмы весёлый бородач в тельнике, ватных штанах и ушанке. Он летит на метле. Космический дворник? Нет. Это судья Митёк. В одной руке у него красная карточка. В другой – бутылка портвейна. Он показывает Нику карточку.

– Дисквалификация за плагиат!

Ник краснеет, раздувается и лопается как воздушный шарик. И лев его лопается следом за ним. Ура! Победа! Ты один летишь к звёздам. И это справедливо. Потому что ты такой же красивый и сияющий, как они. А ещё ты победил Ника, и теперь «Каждый человек» твой. Отстоял своё право голоса. Или на голос. Неважно. Главное, что ты теперь главный. Кто орёт в группе, тот и главный. Но тут несколько звёзд отрываются от неба и летят навстречу твоему льву. О, да это не просто звёзды – это суровые крылатые ангелы БГ и Цой. В руках у них не лиры какие-нибудь, а электрогитары наперевес, они же лазерные мечи. Глаза горят праведным гневом. Какие нервные лица – быть беде. Твой лев в почтении зависает перед рок-ангелами, поджав лапы и склонив фонарь.

– У-у-у, транквилизатор-р-р! – рычит Цой.

– Ты не умеешь петь! Спустись на землю, шкет, – командует БГ. Над светлой головой его потрескивает электрический нимб. – Пусть играет, кто должен играть, и молчит, кто должен молчать.

– Я не умею? Да это вы не умеете. Один блеет, второй мычит, – неожиданно борзеешь ты, – а я пою, как соловей.

– Докажи нам! Покажи нам! – требуют ангелы.

Ну это ты легко. Говно вопрос. Два раза просить не придётся. Ты начинаешь петь песню. Почему-то это «Старик Козлодоев», и ты думаешь в ужасе, что сейчас прилетит Митёк с красной карточкой. Но всё гораздо хуже. Вместо песни у тебя изо рта вылетают настоящие соловьиные трели. Ты просто заливаешься соловьём, как полный придурок, и не можешь остановиться. Цой с БГ тоже заливаются. Только смехом. Позор и западло! Ты пытаешься заткнуться, но дурацкие трели продолжаются и продолжаются. И ты уже отчётливо понимаешь, что это поёт твой дверной звонок. Ну и просыпаешься, конечно же. Как хорошо, что это был сон.

Гадский звонок не замолкает. Только одна сволочь может так настойчиво трезвонить в твою дверь. Откидываешь одеяло и с полузакрытыми глазами в одних трусах идёшь открывать. Стандартная трёхкомнатная квартира с ДСП-мебелью, серым линолеумом и старыми обоями. Но зато много книжных шкафов, полных собраний сочинений русских и зарубежных классиков. На стенах пузатые чеканки и портреты курящего трубку Есенина и Хемингуэя в свитере. Под ногами радостно болтается мелкий (бес) пёс. За дверями хмурый Дэн. Сегодня в джинсах, футболке и кедах, никаких тебе очков, значков, цепей. Протягивает тебе скрюченную ладонь с хищно загнутыми пальцами. Это ваш собственный битничковский способ здороваться. Вы сцепляетесь пальцами и упоительно рычите, откидывая головы вбок. Настоящие зверюги. Особо впечатлительные бабушки на улице обычно крестятся, увидев ваши приветствия. Что ж, вы не виноваты – таков этикет.

– Чё так рано-то? – Ты зеваешь, чуть не вывихнув челюсть.

Дэн игнорирует твой вопрос, проходит в кухню, открывает холодильник, но там ничего интересного. Вытаскивает оттуда сырую сосиску в целлофане, грубо раздевает её и сжирает, поглядывая в окно. Твоя квартира на первом этаже. Из окна видны густая рябинка и пустая заплёванная скамейка.

– Фигасе рано. – Дэн жуёт и говорит, рискуя подавиться. Рисковый чувак. – Уже девять! Меня маманя за картошкой отправила. Я ж вчера не донёс. (Маленький кусочек сосиски всё-таки достаётся замершему перед Дэном пёсику Кузе.) И пофиг ей, что я вообще не спал. Ну может, и спал. Часа два. Пришёл домой в семь. О! А это что тут у нас? У! Картофанчик! Уважаю. (Дэн находит на табуретке завёрнутую в одеяло эмалированную кастрюльку с варёной картошкой, разворачивает и начинает есть её руками, макая в солонку на столе.) Значит, это, чего я говорил-то? А, в семь я пришёл. Батя уже ушёл, а мать спала. Ну в девять-то встала и меня подняла.

– А ты меня за компанию…

– Да чё ты ноешь? Мы ж теперь и есть компания, группа КаЧе! Забыл? Нужно песни писать, музыкантов собирать. – Дэн приканчивает последнюю картофелину и нежно смотрит тебе в глаза. – Или ты на вчерашнее обиделся? Зря. Я же знаю, у тебя девушка. Объект. Понимаю. Хотя и не очень. Вот у меня улётная ночка была. Такой фак-сейшен получился. Пять раз за ночь, прикинь. Жаба ненасытная попалась. Засосов наставила.

Дэн демонстрирует Энди сиренево-жёлтые следы на шее. У тебя последний (и первый к тому же) засос был в пионерском лагере «Голубая стрела». И поставил его тебе лютый пионер по кличке Чебурек. Такой у него был метод воспитания товарищей по палате через устрашение и засосы. Не самые приятные воспоминания. Ты, хмыкнув, показываешь Дэну большой палец. Пусть думает, что ты в восторге от его ночных подвигов. Хотя немножко завидно, если честно. И даже не немножко. Из радиоточки поёт Кобзон. Просит не думать о мгновеньях свысока. Песня хорошая. Но Кобзон задолбал.

– Мне кажется, что Кобзон был всегда. Сколько себя помню, он из радио поёт, – говоришь ты. – Его же ещё наши родители слушали. Представляешь, мы постареем, станем, как они, а Кобзон всё ещё будет эту свою нудоту петь. Страшно тебе? Мне страшно.

– Не ссы, – успокаивает тебя Дэн, наливая в кружку кислый гриб из трёхлитровой банки, закрытой покоричневевшей марлей. – Может, наши песни будут на радио играть, когда мы постареем.

– Это что же, мы с тобой, что ли, Кобзонами станем? – ужасаешься ты. – Так это ещё страшнее. Когда идём репать на точку к «Тво степс»?

Дэн кривит физиономию. Гриб реально (или даже нереально) кислый.

– Не идём.

– Как это? – В твоих глазах непонимание.

Дэн вздыхает.

– Да Ника вчера менты на пятнадцать суток загребли. Мне просто повезло. Сидели на скамейке, песни орали. Потом мы на минуту с жабами в кустики отошли, а тут и бобик ментовский нарисовался. Ещё и дождь полил. Втроём эти собаки еле-еле Ника повязали. Здоровый он всё-таки кабан.

Дэн повествует-живописует, размахивая руками. Ты явственно видишь, как три усталых усатых милиционера под проливным дождём тщетно пытаются скрутить пьянющего Ника. Он борется, как цирковой медведь. То менты падают на него, то он падает на них. Вот они все вместе барахтаются в луже. У Юрия Никулина не вышло бы смешнее. Наконец все дружно выбиваются из сил. Менты устало висят на Нике. Из бобика выходит злой водитель, которому нестерпимо надоел этот цирк, и разбивает о голову Ника одну за другой обе гитары. Ник лежит в ауте. Кровь из разбитой головы ручейком бежит в лужу. Ника за руки и за ноги затаскивают в машину. А Дэн с жабами отчаянно мокнут в кустах пышной сирени не в силах ничем помочь бедолаге.

– Да-а-а уж.

Рассказ Дэна тебя, похоже, несильно порадовал. Отлично вы вчера погуляли. Сходили за картошкой. И за дисками. Гитары жалко, и Ника тоже. Хотя… Отгадайте, кто теперь поёт в «Каждом человеке». Вот новый поворот – вторит твоим мыслям радио усатым голосом Кутикова.

– А я потом с горя к жабам попёрся обсыхать в общагу у парка Победы. Они же твоими коллегами оказались. Тоже будущие училки. Извини, чувак. Энди – училка. Очень смешно. – Ещё и дразнится гад. – Кстати, подружка Иркина на тебя запала. Очень жалела, что ты с нами не пошёл. Чёлка у тебя, говорит, ништяковая.

Дэн как бы невзначай дотрагивается до своей цветущей шеи, чтобы напомнить тебе о своих трофеях.

– Ага. Точно. Надо было пойти с вами. Чтобы с Ником на «сутки» загреметь. Спасибо! Я один раз тоже видел, как его прямо у его же парадной вязали. Позапрошлой осенью. И тоже дождь шёл, лужи кругом. Так и не смогли его скрутить. Мокрые, злые. Плюнули и ушли. Мы тогда ещё и знакомы-то особо не были. Я, честно говоря, офигел от его борзоты.

– А прошлый раз Ника на «сутки» забрали за то, что он мужика в метро депутатом обозвал! – вспоминает Дэн.

– Обозвал депутатом?

– Именно так и было отражено в протоколе задержания. Страшное ругательство.

Вы смеётесь. А вот Нику в каталажке сейчас совсем не смешно. Машет где-то метлой. Или кирпич отгружает.

А Дэн машет на твоей тесной кухне ногами и руками, демонстрируя каты из карате и рискуя перебить всю твою посуду. Кузя неодобрительно лает на него из коридора. Ему давно пора на улицу, а эти болваны всё никак не наиграются.

– А нормально я вчера этого дембеля уделал? Ёко гери кекоме – это сила!

– Хоть поверьте, хоть проверьте, – поёт по радио Людмила Сенчина. Но тебе не очень хочется проверять.

– Ага. Крутой ты каратист. Только теперь ходи – озирайся, – не разделяешь ты оптимизм Дэна. – Думаешь, эти гопники тебе такое забудут? Против лома нет приёма.

– Не ссы. Они же болотные, с той стороны Славы. – У Дэна всё всегда продумано. – Наши гопари с ними воюют. Так что к нам они не сунутся. А мы к ним не полезем, пока всё не забудется. Ник их знает потому, что до третьего класса в школе Захара учился. Потом два года в третьем классе просидел, и его к нам перевели. Без Ника они нас не найдут. А он ещё только через две недели появится. За это время уже всё рассосётся.

– Ладно, – легко соглашаешься ты. – Пошли у Боба пласты купим. Послушаем и будем музыку на мои тексты класть.

– Не получится.

– А это ещё почему?

Дэн, согнувшись, жадно присасывается к крану с холодной водой. Ты терпеливо ждёшь.

Дэн вытирает рот рукой.

– Короче, мы вчера ещё водки на пьяном углу купили. А всё, что осталось, было у Ника. Прощайте, денежки.

– Зашибись.

– Ага. Полный улёт. Ни Ника, ни пластов. Мне Рецептор звонил, – Дэн веселеет. – Я ему, оказывается, вчера телефон дал. Говорит, мать его заперла и ключ на работу забрала. Ну вот, говорю, Рецептор, сорвал ты нам репетицию!

– Добряк ты.

– Да, вот такое я говно. – Ну это вообще любимая присказка Дэна на все случаи жизни. – Всё равно без гитары ничего не сделать. Так что я за картошкой. А ты давай пиши тексты и думай, где инструменты взять.

Ты потрясён простотой друга.

– То есть ты всё на свете просрал, а я думай?

– Именно так. А я пошёл, а то меня мать прибьёт, – говорит Дэн и уверенно идёт на выход. Кузя радостно бежит за ним.

– Стой, Дэн! – ловишь ты друга в коридоре. – Я ж тебе главную новость не сказал. Крокодил вернулся. Присягу не стал принимать. Типа пацифист и всё такое. Вены попилил, в дуре отвалялся месяц и дома теперь откисает.

– Чего ж ты молчал, осёл? Ништяк! Вот нам повезло. Он же всех реальных музыкантов в городе знает. И барабаны у него можно попросить на время. Ты его адрес помнишь? Где-то на Грибонале вроде бы. Я там всего пару раз был. И очень бухой.

Ты так надеялся на этого придурка. А он вечно везде бухой.

– Не-а. И телефона у меня его нет. Твоя же одноклассница Ленка с его сестрой дружила. Наверняка у неё всё есть.

– Точняк. – Дэн снова в деле. – Метнусь в магаз – и к Ленке. У её отца ещё электрогитара фирменная с комбиком была. Отец от них ушёл, а гитару ему не отдали из вредности. Она им ваще на хер не нужна. Ленка мне хвасталась, когда показывала её. И не только её.

– Это когда ты на Новый год жареным гусём у них на обоях пацифик нарисовал?

Дэн уже в дверях, отодвигает пёсика ногой.

– Блин, точно! Как ты всё помнишь? Короче, я в Пентагон. Потом к Ленке. А ты давай к Больному. Уговори его у нас на басу играть. Вечером песни пишем, а завтра к Крокодилу за барабасами.

Ты выходишь на площадку, всё ещё в одних трусах, и кричишь вдогонку Дэну.

– Где значочки-то?

Дэн оборачивается в дверях парадной, хмурится:

– Маманя весь фарш с утра отобрала. Родная мать, а шмонает хуже ментов.

Глава 10
Великие дела

Пентагон – это огромное красное здание на углу Славы и Бухарестской. Чего в нём только нет: и филателия, и мороженица – она же коктейль-бар, и книжный, и овощной с грязными овощами. Зато в овощном есть соковый отдел – лучшее место в мире для человека, измученного похмельем. Ничего так не оттягивает измученную душу, как холодненький солёный томатный сок. Любой вампир на передержке скажет вам, что нет лучшего заменителя для человеческой крови (не по медицинским, а по вкусовым качествам, естественно). Дэн не вампир, но похмелье нужно добить. И он завис перед прилавком. Прилип к нему, как муха к варенью на столе. Перед ним уже три пустых стакана в грязных красных разводах. Дэн отковыривает алюминием гнутой чайной ложки слипшуюся мокрую розовую соль из гранёного стакана, не спеша размешивает её в густом соке, выпивает свой стакан залпом и блаженно вздыхает. На него откровенно любуется дородная продавщица в синем халате (стыдливо и неумело скрывающем арбузные груди) и высоком колпаке на крашеной тыковке головы. А чего ж не любоваться? Дэн парень видный.

– Ещё? – улыбается продавщица вишнёвыми губами.

– Можно, – соглашается Дэн и улыбается ей в ответ, – последний. На ход ноги.

Ты в это время выгуливаешь пёсика в саду между домами. Десять лет назад, когда вы переехали сюда из коммуналки в центре, здесь был пустырь. Деревьям вокруг всем по десять лет. А тебе почти семнадцать. Между вами пропасть. На тебе отцовские штаны (велики на три размера, короткие, держатся исключительно на подтяжках) – джинсы почему-то оказались замоченными в ванне, надо у Дэна срочно забрать варёный комбез. Но это потом. Вечером. Голова твоя с крашеной чёлкой задрана к самым облакам. Она сейчас там. В этих курчавых облаках. Ты великан. Губы твои непрестанно шевелятся. Нет-нет, ты не сумасшедший. Если только слегка. Просто сочиняешь стихи. Мелкие пацаны носятся рядом, тычут в твою сторону пальцами, ухохатываются. Наверно, ты и правда выглядишь нелепо и смешно. Пофиг. Лишь бы не так уныло и скучно, как все. Ты сочиняешь тексты для «Каждого человека». Если не ты, то кто? Так что пусть мелкие засранцы ржут себе на здоровье. Они для тебя, как Кузя. И вообще, когда ты «пишешь» – ты никого не замечаешь. Кузя уже давно нагулялся – такое тоже бывает. Вы возвращаетесь домой. В твоё левое плечо метеором втыкается горящий хабарик. Из окна прилетел. Искры, боль, дыра на футболке с самодельным принтом «Goth save the Queen». Сверху слышится подленький смех. Кажется, даже девичий. Ты задираешь голову. Никого. Вот дуры! Ничего, ничего – скоро они будут кидать тебе на сцену свои лифчики и трусы.

Глава 11
Табу-бу-бу-бу

Дверь Дэну открывает тетя Таня, мама Ленки Петровой. Она ещё совсем не старая, небольшого роста и с хорошей фигурой. Я бы сказал сексуальной, но ни ты, ни Дэн меня бы не поддержали. Да вы, естественно, и за женщину её не принимаете. Это же мама Ленки. Ну-ну. Как скажете, чуваки. Как скажете. Тётя Таня стоит в проёме в спортивных штанах, в расстёгнутой на три пуговицы клетчатой, почти ковбойской, рубашке с закатанными рукавами и мокрыми руками. Симпатичное живое лицо её раскраснелось. Женщина в отпуске. Немножко выпила для настроения и стирает бельё. Смотрит на Дэна пристально своими чернющими глазами. Он в первый раз в жизни замечает, что у неё красивые глаза. Честнее было бы сказать, что он впервые замечает, что у неё есть глаза. И они чернее южной ночи. Как у Ленки. Ну да, она же её мать, мать её.

– О, Дениска! Сто лет тебя не видела. Смотри-ка, что за ботву ты на башке отрастил. Так, что ли, модно теперь?

Но у Дэна своя программа. И на тупые вопросы взрослых проще не отвечать.

– Ага. Здрасте, тётя Таня. Лена дома?

– В институт умчалась только что. Справки какие-то повезла. Вот же жалко-то как. Лена тебя вспоминала на днях. Ты ж тоже вроде поступил?

– В Лесгафта.

Тётя Таня продолжает пялиться на Дэна. Другому бы уже стало не по себе. Но нашему герою пофиг. А дальше начинается неприкрытое кокетство.

– Молодец, Дениска. Спортсмены нам нужны. Может, раз пришёл, поможешь пожилой женщине бельё отжать, спортсмен?

Ну в другой раз Дэн бы точно сказал – в другой раз. Но сегодня можно и отжать бельё. А заодно и гитару отжать.

– Легко, – говорит Дэн и смело заходит в чужую квартиру…

А ты в это время тусуешься в своей квартире. Ты сидишь на полу в родительской спальне и говоришь по смешному жёлтому дисковому телефону, стоящему на лакированном трюмо. Читаешь свои новые стихи Объекту. Это твой ежедневный ритуал. Уже почти год. С тех пор, как ты набрался храбрости и позвонил ей сентябрьским вечером в начале первой четверти последнего класса. И она тогда выслушала тебя до конца и даже смеялась твоим специфическим шуткам. Но главное, ей понравились твои стихи. Теперь она их слушает каждый день. Ну и мы послушаем, раз уж так вышло.

 
Телу свободно и весело,
хочется дрыгать ногами,
а день такой, как вчера.
Странно.
Хочется, чтобы весь мир
танцевал и забыл обо всём,
что печалит его.
Странно.
Силу просторную чувствую,
словно резиновой радостью
тело заполнено.
Странно.
И в голове всё настроено
ясно, спокойно и понято,
как на море в штиль.
Странно.
Может быть, это от воздуха
или от сна, где безумно я так тебя целовал.
Странно.
 

Стихи читать – не бельё отжимать. Дэн уже запарился выкручивать простыни в тесной душной ванной комнате. Но чего только не сделаешь, чтобы заполучить инструмент для своей группы. Дэну жарко. Он снимает футболку. Бледное мускулистое тело юного атлета покрыто капельками пота.

– Ого! – говорит тётя Таня и расстёгивает ещё одну пуговицу на рубашке. Чёрные зрачки её глаз поедают Дэна, но ему ещё неизвестен язык глаз. Он хочет спросить про гитару, но пока не придумал, как это сделать. А тётя Таня – сильная аж жуть, хоть и маленькая – всё крутит и крутит свои простынки. Сколько у них этих простыней в доме? А это что ещё такое? Это же сиськи. Она что, без лифчика? Совсем тётка охренела. Надо же какие маленькие. У Ленки больше. Скажу Энди – он не поверит. Дэн, красный как рак, ожесточённо крутит бельё, не в силах отвести взгляд от мячиков, скачущих под бесстыдно распахнувшейся рубашкой. Тётя Таня видит, куда он смотрит. Он видит, что она видит. И очень надеется, что она не видит, как на это бурно реагирует предатель в его штанах. Странная ситуация – страшно неудобная даже для Дэна. Мама Ленки затеяла с ним какую-то игру. Но он продолжает отжимать и смотреть. Ну не убегать же ему в самом деле. Вот Энди точно бы уже сбежал…

Ты закончил читать стихотворение и затаил дыхание. Объект, напротив, громко дышит в трубку с другой стороны провода. Дышит и молчит.

– Ну как? – решаешься ты прервать мучительно долгое молчание.

– Спасибо. – И это вроде даже без ноток сарказма.

Голос у неё такой странный, как будто она сейчас заплачет.

– Рад, что тебе понравилось.

– Понравилось. Но ты меня пугаешь. – Она снова замолкает. – А я в «Луна-парк» работать иду.

– Да? Забавно, – говоришь ты, хотя тебе совсем не забавно. – Дэн тоже.

– Ничего себе совпадение. Наконец-то увижу твоего таинственного друга, о котором ты мне все уши прожужжал. Он хоть симпатичный?

– Симпатичный? – задумываешься ты вслух. – Да он просто офигенный…

– Красивый ты парень, Дениска. И работящий. Вот же повезёт кому-то, – говорит тётя Таня, глядя Дэну прямо в глаза. – Спасибо! Помог слабой женщине.

– У-у-угу, – невразумительно отвечает бедный парень, продолжая одновременно изучать прекрасные излишества её женской анатомии и бороться с прекрасными порывами анатомии своей мужской.

Неправильно это всё как-то. Хорошо, что простыня была последняя. Пора смываться отсюда. Чёрт с ней, с этой гитарой.

– Эй, а куда это ты уставился, нахал! – тётя Таня быстренько запахивает рубашку, застёгивает пару пуговиц и отвешивает Дэну шутейный подзатыльник. Ну хоть так. Может, она и вправду не заметила, как они расстегнулись в пылу отчаянной работы над бельём. – А ты опасный тип, Дениска. За тобой глаз да глаз. Ладно, пошли. Кормить тебя буду. Не бойся – не грудью. Честно заработанным обедом…

– Офигенный Дэн! Я прямо заинтригована. Не боишься, что я паду жертвой его офигенности?

Объект даже не представляет, как сильно ты этого боишься. Боишься даже подумать об этом. Да и зачем об этом думать? Ведь такого просто не может быть. Никогда!